Однажды китайский философ Чжу Си спросил своего ученика: откуда пошел обычай называть года по двенадцати животным и что в книгах про то сказано? Ученик, однако, ответить не смог, хотя упоминания о системе летосчисления по животным в китайских источниках встречаются с начала нашей эры.
Не знал ученик и легенды, которую рассказывали в народе. По легенде этой, записанной в приморской провинции Чжэцзян, счет годов по животным установил сам верховный владыка — Нефритовый государь. Он собрал в своем дворце зверей и выбрал двенадцать из них. Но жаркий спор разгорелся, лишь, когда надо было расставить их по порядку. Всех обманула хитрая мышь, сумев доказать, что она самая большая среди зверей, даже больше вола. Сказкой «О том, как по животным счет годам вести стали» и открывается наш сборник.
Найти объяснение, почему счет годам начинается с мыши, пытались не только китайцы. Еще в XI веке, за сто лет до Чжу Си, знаменитый составитель первого словаря тюркских наречий Махмуд Кашгарский записал тюркскую легенду о том, как некий царь повелел согнать к реке зверей и посмотреть, кто из них быстрее переплывет на другой берег. Первой оказалась мышь. Вслед за ней приплыли вол, барс, заяц, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, курица, собака и свинья. В таком порядке-де и дали названия годам двенадцатилетнего цикла, чтобы легче было их запомнить.
В тюрко-монгольской легенде, известной бурятам и киргизам и более близкой к китайской, мышь тоже перехитрила всех зверей. Очень возможно, что весь животный цикл китайцы заимствовали у древних тюрко-монгольских племен. Только, в отличие от них, у китайцев исчисление времени по животным никогда не носило официального характера. Им пользовались гадатели, вычисляя, например, по специальным таблицам, будет ли счастливым брак, если жених родился в год обезьяны, а невеста — в год овцы. С животным циклом связаны и некоторые китайские поверья и обычаи: рожденный в год петуха не должен был есть курятину.
Предположить, что весь животный цикл китайцы заимствовали у своих соседей, можно также, сопоставив древнекитайские представления о животных со средневековыми.
На обложке книги художник Л. П. Сычев изобразил китайское зеркало, в орнаментовке которого использованы и древние изображения животных, расположенные в соответствии с принятой символикой по сторонам прямоугольника, и более поздний цикл из двенадцати животных в круге — тоже в соответствии с принятой ориентацией по сторонам света. Легко заметить, что символика животных в этих двух рядах не совпадает: петух, который у древних китайцев был символом востока (как провозвестник рассвета), оказался в более позднем животном цикле вдруг на западе, а тигр, который у китайцев обозначал запад и осень, в этой системе оказался на северо-востоке и соответствует весне.
Как и легенда о животном цикле, другие сказки о животных, записанные у китайцев, построены на объяснении особенностей животных, происхождения их повадок или внешнего вида. В них рассказывается, почему враждуют собаки и кошки, почему краб сплющенный или отчего гуси не едят свинины.
На смену такого рода сказкам, именуемым в науке этиологическими, приходят забавные истории о проделках зверей, хитрости и находчивости зверя малого перед зверем большим, который по сказочной логике непременно оказывается в дураках. Вспомните хотя бы нашу знаменитую Лису Патрикеевну, которая одурачивает волка, медведя и льва, или хитрого зайца — фольклорного героя африканцев и жителей Юго-Восточной Азии. У китайцев, однако, циклы сказок о хитроумных проделках зверей не сложились, поскольку развитие сказок о животных у них приостановилось, видимо, еще в древности. Во всяком случае, в каталоге китайских сказок, составленном немецким ученым В. Эберхардом в 1937 году, значится только семь сюжетов о животных. Сейчас, благодаря записям последних лет, эту цифру можно увеличить в три-четыре раза. Малочисленность сказок о животных в Китае, пожалуй, связана с чрезвычайно ранним переходом китайцев к земледелию и забвением охотничьего промысла, а также с бедностью фауны в Китае, где в густонаселенных районах нет невозделанных земель, а уж лесов и подавно.
Немногие сохранившиеся у китайцев сказки о животных дошли до нас в сильно измененном виде. Как ветер веками выветривает песчаники и наносит по крупинке новую землю, так и время разрушало и меняло древнюю основу многих сюжетов. Фантастическое заменялось привычным, на смену чудесному приходило обыденное. Как изменялся сюжет, проследим хотя бы на сказке про собаку и кошку. Китайский вариант этой сказки («Как собака с кошкой враждовать стали»), помещенный в данном сборнике, уже осовременен: у бедняков пропало сокровище, его украл торговец. Собака и кошка решили помочь хозяевам и отправились на поиски. Жил торговец за рекой, а поскольку кошки не умеют плавать, собаке не только пришлось тащить кошку па себе, но и нырять за ларчиком, который та уронила в реку на обратном пути. По возвращении кошка приписала все заслуги себе. С тех пор и пошла между ними вражда.
Древнюю основу сюжета можно восстановить, если сопоставить разные его версии. Наиболее архаичный вариант записан у монголов. В монгольской сказке кот и пес похищают сокровище у самого владыки подземного царства, куда добираются через море. В древние времена считалось, что подземное царство отделено от мира людей водой. В более современном варианте, записанном у родственного китайцам народа мяо, живущего на юго-западе Китая, вместо владыки подземного царства фигурирует какой-то царь, чьи владения расположены за рекой. Китайский вариант сохраняет как бы ту же самую схему сюжета: звери переправляются за реку, где живет похититель (или владелец) сокровища. Но здесь он уже не владыка подземного царства, а простой торговец.
Широко распространены в Китае сказки о тиграх — похитителях девушек. Тигр почитался китайцами как царь зверей. К празднику начала лета в Китае специально шили обереги — мешочки или подушечки для ароматных и лекарственных трав, чаще всего им придавали форму тигра. Считалось, что тигр оберегает детей от гадов и ядоносов, которые во множестве появляются в начале лета. Причем па лбу у игрушечного тигра непременно рисовали тушью знак «ван» — «царь». Согласно древним воззрениям, тигр как тотемный зверь имел право на брачные отношения с людьми «своего племени». На бронзовом сосуде конца второго тысячелетия до нашей эры, например, изображен человек в могучих объятиях тигрицы. Сюжет о тигре, который взял в жены женщину, был популярен также и в средневековой сказочной новелле. В сказках, записанных в наше время, сюжет этот уже видоизменен. Например, в сказке «Как тигр невесту украл» тигр похищает невесту из свадебного паланкина, но так и не ясно, стала ли она его женой.
Наибольшее место в сказочном репертуаре китайцев и соответственно в данном сборнике занимают волшебные сказки. Они распадаются на отдельные циклы: повествования о похищении невесты и о вызволении ее из иного мира, о женитьбе на чудесной жене и сказки о том, как обездоленный герой берет верх над злыми родичами.
В древнейший из этих циклов входят повествования о поисках исчезнувшей невесты[1]: «Как юноша любимую искал», где героиню похищает злой оборотень, и «Сказка про хитрого У-гэна и верного Ши-е», где возлюбленную дровосека уносит Черный орел. Вспомним, что и в русских сказках невесту или жену героя часто похищают Змей, Кощей или Вихрь, которые в представлении древнего человека были связаны с потусторонним миром и похищение ими девушки воспринималось как нарушение обычая брать жену только из своего рода или племени. Прекрасную героиню следовало отнять у похитителя, пришельца из иного мира, и возвратить «своему» герою из мира людей. Поэтому еще в древности волшебные сказки такого типа сложились в основном как повествования о хождении героя в подземное царство, где с помощью волшебства он вызволяет свою невесту и благополучно возвращается с ней домой. В поздних вариантах сюжет этот значительно изменен. Путешествие героя в подземное царство замещено в сказке «Как юноша любимую искал» хождением на далекий остров посреди моря. В сказке про братьев У-гэна и Ши-е орел уносит девушку к себе в логово, в глубокую темную пещеру на высокой горе. А ведь в средние века китайцы как раз и представляли себе ад расположенным в глубокой пещере на вершине горы. Похититель в облике орла тоже едва ли случаен. У соседних с китайцами тунгусо-маньчжурских и тюрко-монгольских народов сохранился культ орла — родоначальника шаманов, который, по народному поверью, мог вступать в связь с женщинами и был непременным сопроводителем шаманов в их странствиях по подземному миру. Сами китайцы эту могучую птицу до сих пор именуют «лаоин» — «почтенный орел».
Герою, отправившемуся на поиски невесты в подземное царство, предстоит пройти длинную цепь испытаний: встретиться с охранительницей входа в подземное царство (в русской сказке Это Баба Яга), у нее вкусить ритуальной еды, переправиться через водную преграду и лишь после этого вернуться в мир людей.
Путешествие в подземное царство обычно начинается с переправы через водную преграду, которую охраняет водный змей, огромная рыбина или другое чудище. Герой добывает волшебное средство, убивает чудище, затем переправляется через море или реку, причем преодолевает он водную преграду с помощью тех предметов или животных, которые связаны с погребальными обрядами, отражающими древнейшие представления о пути умершего в иной мир. Чжан Шуаню из сказки «Как юноша любимую искал» также предстоит переправиться через море на остров, где томится его возлюбленная. Но море стережет черная рыбина. Чтобы убить ее, Чжан Шуаню надо добыть волшебный меч. А чтобы добыть меч, ему предстоит пройти сквозь огонь. (В первобытные времена одним из основных видов обряда посвящения юноши во взрослого мужчину было реальное или символическое испытание огнем. Причем сам обряд этот мыслился как временное нисхождение в потусторонний мир.) С волшебным мечом в руках юноше уже нетрудно убить похитителя — рыбу-оборотня и, отведав магический персик, переправиться через море. Персик, по поверьям китайцев, дарует бессмертие. Согласно мифическим сказаниям, персики росли в саду Си Ван-му — Хозяйки Запада, то есть владычицы иного мира. Еще и сейчас, если вы зайдете в китайский храм, то увидите перед табличками с именами умерших предков жертвенные плоды — сделанные из плотной бумаги персики.
В мир людей герой возвращается с помощью чудесного помощника, друга, которого он обретает в подземном царстве, оказав ему немаловажную услугу. Так, в сказке про братьев У-гэна и Ши-е герой возвращается в мир людей с помощью карпа. Случайно ли, что в китайской сказке помощником оказывается карп? Чудесный помощник, как образ сказки, сложился, видимо, на основе представлений первобытного человека о помощнике — тотеме рода, повелевающем стихиями. Одним из наиболее распространенных тотемов у племен, населявших территорию современного Китая и близлежащих стран, был дракон. Карп считался царем рыб, и его почитали наравне с драконом. Позднее, в IV–VI веках нашей эры, когда у китайцев сложился образ царя драконов, карп стал считаться его сыном.
В древний сюжет о похищении невесты постепенно добавлялись новые элементы. В сказке про У-гэна и Ши-е, например, эти поздние черты проявляются главным образом в зачине (известно, что именно зачины сказки легче всего поддаются переделкам и видоизменениям). Здесь древний сюжет — похищение девушки — как бы обрамлен историей двух братьев — ленивого У-гэна и трудолюбивого Ши-е. А сцена знакомства героя с красавицей, дочерью богача — горожанина Чжана, которому он носит на продажу хворост, — это типичная картинка жизни уже феодального Китая.
Очень распространены у китайцев сказки о чудесной жене. В сказке «Волшебная картина» герой женится на деве, сошедшей с картины, в другой сказке женой оказывается дева-пион, в третьей — Нефритовая фея — дух персикового дерева, в четвертой — девушка-лотос, в пятой — девица-карп. Древнейшая основа всех этих сказок — брак с тотемной женой. Женитьба на деве-тотеме мыслилась в глубочайшей древности как способ овладеть природными богатствами, которыми она якобы распоряжалась. Яснее всего эта древняя основа проглядывает в сказе «Жэньшэнь-оборотень», героиня которого — чудесная дева указывает любимому место, где растет целебный корень.
Брак с тотемной девой в сказках часто и легко расторгается из-за нарушения каких-либо брачных запретов. Так, кстати, происходит в сказе о жэньшэневой деве. Следует сказать, что сюжет. Этот дошел до нас в сильно измененном виде. Здесь уже появляется феодальный город, харчевня, присутственное место, — уездная управа. Весь этот фон удивительно напоминает средневековую городскую повесть. Именно под ее влиянием, видимо, и изменился архаический сказочный сюжет.
Еще большие изменения под влиянием социальных условий претерпел сюжет сказки «Сад Нефритовой девы». Ее герой, бедный каменотес, встречает деву — дух персикового дерева. Она не дарит ему реально никакого особого «производственного могущества», лишь помогает каменотесу избавиться от тяжелой повинности и наказывает стражника, поднявшего на него руку. В древности китайцы наделяли персиковое дерево свойством отгонять нечистую силу. В поздней сказке фея-дух персикового дерева тоже отвращает от юноши злую силу, но теперь уже вполне реальную — чиновников и стражников.
Во всех сказках, записанных в наше время, тотемная дева превратилась в деву-оборотня. Произошло это, видимо, под влиянием очень распространенной в странах Дальнего Востока веры в оборотней: всякий старый предмет или долго проживший зверь может принять человеческий облик: забытый за шкафом веник через много лет может-де превратиться в веник-оборотень, зверь, проживший тысячу лет, становится белым, а проживший десять тысяч лет — черным, — оба обладают магической способностью к превращениям. Вера в животных-оборотней в народе была настолько живуча, что даже в энциклопедии ремесел и сельского хозяйства в XV веке с полной серьезностью говорилось о способах изгнания лисиц-оборотней: достаточно ударить оборотня куском старого, высохшего дерева, как он тотчас примет свой изначальный вид.
Вера в оборотней сохранилась в Китае во многом благодаря религиозному даосизму, сложившемуся в первых веках нашей эры. Даосы включили в свой культ образы так называемой низшей мифологии (духи стихий, оборотни, неприкаянные души умерших). Даосские монахи заступили место древних шаманов. Их приглашали к больным для изгнания духа болезни или для очищения дома от наваждения. Но в сказках оборотни далеко не всегда персонажи отрицательные. Жэньшэневая дева, например, говорит, своему возлюбленному, что никогда не причиняла людям зла, хоть она и оборотень. Такая двойственность сказочного образа родилась из сочетания древнейших представлений о тотемной жене, помогающей тому, кто вступает с ней в связь, с более поздними повериями об оборотнях-цзин, завлекающих людей и вредящих им.
Сравнивая развитие сказок о чудесной жене на Дальнем Востоке с такими же сказками других народов, скажем европейских, следует отметить, что тут эволюция сюжета пошла несколько иным путем. В Европе эти сказки превратились в повествования о женитьбе героя на обычно заколдованной прекрасной царевне, которая дает герою уже не магическую власть над природой, а право на престол, то есть власть над людьми. Разные пути развития одного исходного сюжета определили и принципиальные различия всего антуража сказки. В сказках китайцев нет пышности, красочного описания царской жизни, герои и героини живут не во дворцах, а в бедных крестьянских хижинах.
Есть среди волшебных сказок сказки об испытаниях зятя в царстве тестя. В сказке «Небесный барабан» герой женится на небесной фее, но союз этот быстро расторгается, так как отец уводит фею на небо и запирает в небесной тюрьме. Чтобы вернуть жену, юноша должен пройти в царстве тестя длинную цепь брачных испытаний, которые не прошел до женитьбы, нарушив тем самым брачный ритуал. Лишь выполнив все задачи, которые ему задает тесть, юноша может вновь соединиться со своей небесной супругой.
Хорошо знакомы читателю сказки о победе обездоленного героя над своим противником, обычно злым и жадным старшим братом и его женой, над отчимом или мачехой. В китайской «Сказке про младшего брата» ярко выражена характерная для фольклора многих народов идеализация младшего члена семьи как хранителя семейного очага и родовых традиций. Младший брат оказывается удачливее старшего потому, что ему достается хотя и малая, но чрезвычайно важная часть родительского наследства. В нашем варианте сказки, записанном на полуострове Шаньдун, младший брат получает кусок тощей землицы, петуха да собаку, на которой пашет. Пахота па собаке — это, видимо, переосмысленное древнейшее представление о тотемном предке (известно, что у многих родственных китайцам народов, живших к югу от Янцзы, тотемом была именно собака, и потому их первопредок изображался в облике пса), от которого зависит плодородие. Злой старший брат убивает и собаку и петуха, младший закапывает их, и не где-нибудь, а перед своим жилищем, то есть на родовой земле. Из их костей вырастает чудесный вяз с листьями-монетами. На популярных еще недавно народных лубках часто можно было видеть изображение яоцяньшу — «дерева, отряхающего монеты». Вспомним, что и в русской сказке о падчерице чудесный сад вырастает из костей коровы, покровительницы обездоленной героини. В основе этого известного у всех народов мотива лежат, видимо, древние поверья о ритуальном умерщвлении животных, из которых вырастают различные полезные растения. Разумеется, китайский сказочник нашего времени не имеет представления об архаической основе сюжета. Для него эти древнейшие мотивы лишь привычные поэтические образы сказочного мира.
Кроме сложной архаической основы китайских волшебных сказок, следует также сказать о других древнейших их чертах. Речь идет о числовой и цветовой символике, а также о национальной системе ориентации во времени и пространстве. Девяносто девять рек облетел Тянь-тай — герой сказки «Портрет девушки из дворца», тысячу раз по девятьсот девяносто девять верст промчался он, прежде чем нашел волшебную уховертку. Производные от цифры девять постоянно встречаются и в других сказках. По древним представлениям девятка была основным нечетным (или как называли китайцы — мужским) числом. В китайских сказках вообще преобладают нечетные числа. Например, в обозначении количества героев — пять сестер, семеро братьев.
Наиболее часто встречаются в китайских сказках зеленый и красный цвета; зеленый — цвет растительности и соответственно весны, красный — цвет огня, созревающих плодов, а значит и лета. Оба эти цвета символизировали в сознании китайцев течение жизни, недаром, видимо, когда в сказке о собаке и кошке звери приходят в дом торговца, они видят там людей в красном и в зеленом — в доме готовятся к свадьбе. Известно, что в некоторых южных провинциях Китая жениха несут в зеленом паланкине, а невесту в красном.
Темный и черный цвета, напротив, ассоциировались, по всей вероятности, с загробным миром, хотя у китайцев были и другие ассоциации, связанные с черным цветом, положительные.
В сказках мы постоянно сталкиваемся с обозначениями сторон света. Спустившийся с небес бессмертный старец советует героям сказки «Жены в зеркале» обратить зеркала на юго-запад, чтобы увидеть суженых им невест; в сказке «Женщина-лисица» девушка-оборотень, прощаясь, наказывает своему возлюбленному, чтобы он шел искать ее на юго-запад. Юго-запад упомянут тут явно не случайно. В древнекитайской гадательной «Книге перемен» (VIII–VII вв. до н. э.) говорится: «Благоприятен юго-запад, там свидишься с добрым человеком». Представление о юго-западе как о стороне, где должна состояться приятная герою встреча, сохранилось в народе и поныне. «Неблагоприятен северо-восток», — читаем мы в той же книге и понимаем, что также не случайно злой дракон в сказке «Лис-оборотень» прилетает с северо-востока. Особо следует сказать о западе. Там находилось по древним представлениям царство мертвых. «Вернуться на запад» означало по-китайски «умереть», и, когда старуха в сказке «Отворитесь, ворота каменные!» указывает героям путь на запад, они и попадают в иной мир, находящийся в горной пещере. Когда героиня сказки «Волшебная картина», которую унес злой оборотень, наказывает передать любимому, чтобы искал ее в Западной стране, — это значит, что он должен отправиться в страну мертвых.
События в китайских сказках часто связаны с какими-либо датами — обычно праздниками старого сельскохозяйственного календаря. Удивительные приключения происходят с героями или в Новый год, или в праздник фонарей, или в особые дни поминовения усопших предков (об этих праздниках подробно рассказано в комментариях к книге). По этим праздникам ведется в сказке счет течению времени в мире людей. В ином мире и время другое — это четко осознается сказочниками. Вроде бы совсем недолго пробыли в другом мире муж и жена из сказки «Отворитесь, ворота каменные!», а на земле «не век и не два минуло».
Волшебные сказки китайцев, как и некоторых других дальневосточных народов, отличаются особой «приземленностью» сказочной фантастики. Действие в них никогда не происходит в некотором царстве — тридесятом государстве, все необычное, наоборот, случается с героем рядом, в родных и знакомых сказочнику местах. Большую часть вошедших в сборник волшебных повествований записали фольклористы Дун Цзюнь-лунь и Цзян Юань в глухом уезде Ишань провинции Шаньдун. Здесь же, в Ишаньских горах, случаются с героями сказок всякие чудеса. Но дело не только в более или менее точной локализации места действия сказки, а и в чрезвычайно характерном сочетании в них сложного вымысла с реальным бытом героев. Самое невероятное часто выписывается с такими подробностями, чисто бытовыми, а подчас и натуралистическими, что перестает казаться таким уж невероятным. Именно в ртом, как представляется нам, принципиальное отличие сказочной фантастики китайцев от безудержной и совсем не приземленной фантастики индийских или, например, арабских сказок.
Раздел волшебных сказок завершается в сборнике повествованием об удивительных приключениях мастеров. Здесь использованы отдельные сказочные мотивы (путешествие героя в брюхе рыбы, встреча с великаном и другие), но сюжета, характерного для сказки, в нем нет. Ближе всего это повествование к авантюрным сказкам, но, в отличие от них, оно изобилует волшебными приключениями. Эта удивительная история, явно сложившаяся в позднее время (недаром в ней упоминаются даже пароходы!), интересна как рассказ о забавных приключениях мастеровых людей в разных мирах и странах, приключениях, чем-то напоминающих путешествие Гулливера или удивительные похождения героев романа китайского прозаика XIX века Ли Жу-чжэня «Цветы в зеркале».
Раздел бытовых сказок, среди которых есть и сатирические, открывается сказками «Волшебный чан» и «Красивая жена»; они построены по законам сказки сатирической, хотя главную роль пока еще играют волшебные предметы. В других сказках бытовые элементы вытеснили все волшебное. Среди них есть немало сюжетов, известных во всем мире. Где только не рассказывают сказку о глупце, который делает все невпопад! На похоронах он кричит: «Таскать вам не перетаскать», а на свадьбе — «Канун да ладан». Его китайский «собрат» («Глупый муж») поступает почти так же: набрасывается с руганью на похоронную процессию, а носильщикам расписного свадебного паланкина предлагает помочь гроб донести. Кончаются такие сказки всегда одинаково: в русской сказке дурак оказывается избитым, а в китайской — его поддевает на рога разъяренный бык.
В китайских сатирических сказках читатель найдет еще один чрезвычайно популярный в разных литературах сюжет: спрятанный в сундуке любовник. Едва ли не впервые он встречается в знаменитом «Океане сказаний» индийского писателя XI века Сома-девы; мы находим его потом в новелле десятой дня четвертого «Декамерона» Боккаччо и во многих произведениях русской литературы XVIII–XIX веков, начиная с анонимной «Повести о Карпе Сутулове». Жена купца Сутулова так же, как и героиня китайской сказки, ловко обманывает домогавшегося ее архиепископа, сталкивая его с другими притязателями и запирая в сундук. Характерно, что и в китайской сказке в сундуке оказывается настоятель монастыря, то есть лицо духовное.
В отличие от русских сатирических сказок, где судья — персонаж отрицательный, в китайском фольклоре существует цикл сказок о мудром судье Бао-гуне, правителе столичного города Кайфэна в начале XI века, который прославился своей неподкупностью и справедливостью. Впоследствии многочисленные легенды о мудром расследовании запутанных преступлений или о справедливом решении сложных тяжб народ связывал с его именем, которое стало нарицательным. Образ реального правителя в фольклоре, конечно, сильно идеализирован. Популярности его во многом способствовали пьесы о судье Бао, шедшие на китайской сцене с ХШ века. Среди этих драм были произведения, в которых рассказывалось, как судья Бао чинил суд над императорским зятем, любимой наложницей государя, князьями и несправедливыми правителями областей и уездов. Бао казнит даже одного из судей ада, для чего ему приходится спуститься в подземное царство. Сказки о мудрых решениях судьи Бао в отличие от драматических произведений весьма просты. И дела здесь мельче, и расследование проще.
В течение веков феодальный Китай был известен как империя чиновников. Их глупость, самонадеянность и корыстолюбие выступают перед нами и в народных сказках. Крестьяне, создатели сказки, имели непосредственно дело только с чиновниками уездного масштаба. Действие всех этих сказок обычно происходит в уездном управлении — ямыне. Бытовая сказка должна показать алогизм обычного, вывернуть наизнанку привычные жизненные нормы, поэтому победителем в ней неизменно оказывается человек из народа, простолюдин, а уездный начальник либо остается в дураках, либо становится посмешищем.
Очень характерны для старого Китая сказки о посрамлении ученых-сюцаев. Чтобы получить низшую ученую степень сюцая, надо было выдержать экзамены в уездном городе, и только тогда ложно было занять чиновничью должность. Единственное, что требовалось на экзаменах, — это знание конфуцианских классических книг. В делах практических сюцаи мало что смыслили. Спесивость и глупость подобного рода ученых мужей — извечная тема насмешливых сатирических сказок, одна из которых («Как три зятя тестя поздравляли») помещена в данном сборнике.
В последний раздел книги вошли сказы мастеровых и искателей жэньшэня, а также старинные легенды. Сказы мастеровых — малоизвестная часть китайского фольклора. Многие из них связаны с именами обожествленных героев, научивших своему удивительному искусству других людей или пожертвовавших собой ради того, чтобы помочь мастеровым людям выполнить какую-либо трудную задачу. Жертвуя собой, спасает отца-кузнеца и его товарищей, девушка Чжэнь-чжу в сказе «Богиня печи». Подобное же предание рассказывают в Пекине про дочь мастера Дэна, которая бросилась в горн, чтобы помочь отцу и его подручным отлить по приказу императора огромный колокол. Подобно Чжэнь-чжу эта девушка была обожествлена как покровительница литейщиков колоколов, и в ее честь воздвигли храм. В основу этих повествований легли древние представления о необходимости принести в жертву человека, дабы умилостивить духов.
Сказ «Чжаочжоуский мост» повествует о Лу Бане, обожествленном покровителе строителей и плотников. Он жил в период между VIII и V веком до нашей эры и прославился как искусный мастер. Впоследствии вокруг его имени стали циклизоваться многочисленные рассказы о чудесном умении изготовлять вещи из дерева и строить затейливые здания. В сочинении VIII века рассказывалось, например, о том, как Лу Бань смастерил деревянную птицу, сел на нее и улетел на небо. В сказах Лу Бань выступает как герой, научивший людей применять пилу, навешивать в домах двери и многому другому. Его образ напоминает древних мифических героев-первопредков, которым приписывалось добывание различных «культурных» благ и изобретение таких жизненно необходимых вещей, как очаг или письменные знаки. Лу Бань — герой уже более позднего, не мифологического времени, приписанные ему открытия не носят такого первостепенного характера, часто это просто сказочное объяснение происхождения какого-либо архитектурного памятника.
После сказов мастеровых в книге помещены легенды искателей жэньшэня. Жэньшэнь был известен китайцам давно. Самым ценным считался дикий корень, который изредка находят в Маньчжурии, в окрестностях гор Чанбайшань. Спасаясь от голода, в частые неурожайные годы крестьяне-шаньдунцы уходили в глухие тогда северо-восточные земли, мечтая найти драгоценное растение и выгодно продать его. Ходили целыми артелями, иногда месяцами блуждали в горах, не находя подчас ничего. По вечерам или в ненастную погоду, сидя в шалаше, искатели предавались мечтам о чудесных тысячелетних корнях. Тогда же, видимо, и складывались поэтические легенды. В основе их лежали многочисленные поверья, связанные с этим удивительным растением, корень которого напоминает фигуру человека. Китайцы, например, считали, что большие старые корни стерегут тигры, змеи или красные волки. Они приписывали птичке банчуйняо чудесное свойство — указывать людям, где растет «человек-корень». Старые корни наделялись способностью исчезать, как только их находили и хотели выкопать люди. Они, как считали искатели, не просто исчезали, а превращались то в торговца, то в женщину, то в корову, и уходили, чтобы потом опять возвратиться в землю на старое место. В одной легенде даже рассказывается, будто корешки жэньшэня превратились в артистов и давали представление в уездном городке в Маньчжурии. Эта вера в способность растений к перевоплощению восходит к древним анимистическим представлениям и вере в оборотней.
В поверьях искателей целебного корня было много архаических черт, в частности, табу на название самого растения. Считалось, что нельзя называть корень его настоящим именем, иначе деискателю не будет удачи и найденное растение уйдет от него. Вместо слова «жэньшэнь» полагалось говорить «банчуй», что значит «палка», «батог». Также нельзя было произносить названия диких зверей. Тигра звали «шаньшэнье» — «господин горный дух», а волка почему-то Чжан Сань — Чжан Третий. С этими же архаическими чертами мы сталкиваемся и в легендах («Жэньшэнь-оборотень» и «Царь-удав»).
В сказке-легенде о царе-удаве отразились очень древние в своей основе представления об очищении земли от страшных чудовищ. Такие рассказы у китайцев некогда связывались с образом мифического стрелка. И, который избавил людей от злого людоеда-быка яоюя, страшного кабана фэнсы, удава дафэна и клыка-бурава цзочи. Подобно ему, герой легенды «Царь-удав» убивает страшных змеев, стерегущих жэньшэнь. Использованы в легенде и многие мотивы волшебной сказки — юноша совершает подвиг лишь благодаря чудесным помощникам: вороне, птичке банчуйняо, мальчику-жэньшэню, духу березы.
Архаичность сказов о жэньшэне объясняется, видимо, тем, что сказы эти бытуют в основном среди самих искателей, а возможно и тем, что искатели целебного корня часто встречались в горах и лесах с представителями других, уже тунгусо-маньчжурских народов (нанайцев, удэгейцев, маньчжур), устное творчество у которых гораздо архаичнее, чем у китайцев.
Завершают сборник три чрезвычайно распространенные в Китае легенды. Самая древняя из них — повествование о Волопасе и Ткачихе. Впервые мы находим этот сюжет в китайской поэзии начала нашей эры. В варианте, вошедшем в данный сборник, соединились многие сказочные мотивы: и история о разделе имущества между братьями, и эпизод с кражей одежды у спустившейся с неба девицы-голубки, и испытания молодого зятя у злого тестя. Древнему преданию о звездах Пастуха из созвездия Орла и Ткачихи из созвездия Лиры, разделенных Млечным Путем, здесь придан облик привычной волшебной сказки.
Аналогичные изменения заметны и в «Сказании о Мэн Цзян-нюй». Старинное предание о женщине, разрушившей своими слезами Великую Китайскую стену, известное нам уже по обработкам VIII–IX веков, получает в поздних прозаических вариантах чисто сказочное оформление (прибавляется начало, описывающее чудесное рождение героини из тыквы, предание о волшебном кнуте императора Ши-хуана).
Третье из этих сказаний («О Лян Шань-бо и Чжу Ин-тай») сложилось, видимо, к VIII–X векам. Оно явно более позднее и, за исключением концовки, совсем бытовое. В нем рассказывается о любви девушки, переодетой юношей, к своему школьному товарищу. Тема эта тысячекратно перелагалась в драмах разных веков и местностей. Пьесу о разрушенной, вопреки воле молодых людей, трогательной любви показывал в нашей стране в 1955 году театр шаосинской музыкальной драмы. В этой легенде с особой художественной силой выражен протест против жестокости родителей, насильно выдававших дочерей замуж. Трагически разрушенная любовь — постоянная тема многих очень поэтичных китайских легенд.
Все эти легенды давно вошли в народное сознание. У Шаньхай-гуаня, небольшого городка, где начинается Великая стена, вам покажут в море огромные камни. По преданию, именно здесь и утопилась верная памяти мужа Мэн Цзян-нюй. В провинции Шэньси есть развалины храма, где сохранились статуи Мэн Цзян-нюй и ее мужа. На протяжении веков в народе отмечали седьмое число седьмой луны как день встречи Волопаса и Ткачихи. В окрестностях Шанхая народ давно уже зовет желтых бабочек Лян Шань-бо, а черных — Чжу Ин-тай. Храмы в честь этих героев можно увидеть в разных концах страны. И, конечно же, эти сюжеты были излюбленными на красочных новогодних лубках.
Легенды, так же как и сказки различных жанров, являют нам своеобразие устного народного творчества китайцев и вместе с тем свидетельствуют, что китайский сказочный эпос не есть явление уникальное. Напротив, китайские сказки — национальный вариант общемирового сказочного творчества, развившегося на базе весьма сходных для большинства народов первобытных представлений и верований. Едва ли случайно, что наиболее популярны во всех провинциях Китая те сюжеты, которые с детства хорошо знакомы и нашему читателю. Такова история про лису и трех девочек, удивительно похожая на сказку «Волк и семеро козлят», сказки об испытаниях зятя в царстве тестя, напоминающие историю про царевну-лебедь; «Жених-змей» — вариант «Аленького цветочка», и многие другие.
Китайские сказки на протяжении, по крайней мере, полутора тысяч лет питали своими образами и сюжетами литературную новеллу. Уже в сборниках коротких рассказов о чудесах, созданных в III–VI веках, мы найдем немало сказочных мотивов. Именно там впервые встречается рассказ о чудесной жене-улитке, которая готовит бедному крестьянину вкусную еду. Сказку использовали и некоторые романисты. Так, сюжет о благодарном карпе вошел в ткань фантастического романа. У Чэн-эня (XVI в.) «Путешествие на Запад». Сюжет о мыши, упавшей в чан («Горная мышь и городская мышь»), изложенный в виде анекдота, включил в свое собрание забавных историй известный литератор XVII века Фэн Мэн-лун. Сказки о чудесных женах в самых причудливых вариантах переработал знаменитый писатель XVII века Пу Суп-лин, автор «Удивительных историй Ляо-чжая», известных у нас под названием «Лисьи чары». Письменная литература оказывала, в свою очередь, влияние и на неграмотных сказочников. Из пересказов романов они заимствовали описания героев и некоторые сравнения, под влиянием старых повестей отдельные сказки (например, «Лис-оборотень») завершаются рифмованными четверостишиями. В народе эту сказку и подобные ей повествования об оборотнях, близкие к новелле, называют «Ляо-чжай чацзы» — «Ветви Ляо-чжая», подчеркивая тем самым влияние удивительных историй Пу Сун-лина. Название это встретилось собирателям, правда, только в Шаньдуне, на родине писателя.
Хотя китайские сказочные сюжеты довольно рано попали в литературу письменную, сами сказки стали собирать и записывать совсем недавно. Только в 1918 году при Пекинском университете образовалось Общество изучения китайской народной песни, вслед за ним различные общества, ставившие себе целью сбор, публикацию и изучение фольклорного наследия страны, начали возникать в других городах Китая. Китайские фольклористы в 20-30-е годы собрали и опубликовали множество вариантов различных сказок. По по-настоящему грандиозную собирательскую работу в стране развернуло только Общество изучения фольклора Китая, созданное в 1950 году, уже после победы народной власти. Не было, наверное, ни одного провинциального издательства в Китае, которое не издало бы в 1950–1963 годах нескольких сборников легенд и сказок. Однако ни ранее, ни в эти годы в Китае не было составлено ни одного сколько-нибудь полного и представительного собрания народных сказок. Не было и точных, научных публикаций записанных текстов. Если в 20-30-е годы собиратели, видимо, не случайно проходили мимо остросоциальных сатирических сказок, то в 50- 60-е годы произошло обратное, фольклор обрабатывался порой весьма произвольно и тенденциозно, прежде чем записи появлялись на страницах печатных изданий. Злые братья в таких обработанных вариантах превращались нередко в жестоких помещиков, сюжет искажался, и сказка часто теряла облик, присущий ей с древних времен. Обработка касалась и языка сказок: если в журналах сорокалетней давности сказки нередко излагались архаическим литературным языком, на котором много веков уже никто не говорил, то в поздних сборниках язык всюду приглажен и за ним трудно различить живую народную речь. Почти ничего не сообщают китайские фольклористы и о самих сказочниках, особенностях их репертуара, манеры. Мы знаем разве что только о Цинь Ди-нюй — старой крестьянке из Внутренней Монголии, от которой фольклористы записали помещенные в этом сборнике прекрасные варианты сказок «Жених-змей» и «Волопас и Ткачиха». В 1954 году, когда в ее родную деревню приехали ученые, ей было шестьдесят семь лет. Свои сказки она слышала в детстве от матери, а та переняла их от своей матери.
Книга под названием «Китайские народные сказки» выходит в издательстве «Художественная литература» в третий раз. При подготовке данного издания большая часть сказок, входивших в предыдущие сборники, была заменена новыми, взятыми из публикаций, сделанных китайскими фольклористами в конце 20-х — начале 60-х годов.
Китайские сказки доносят до нас дыхание жизни китайского парода, рисуют его тяжелое прошлое и показывают, как богат и неисчерпаем старинный китайский фольклор.
Б. Рифтин
Рассказывают, будто в старину не знали, как по животным счет годам вести. Этому научил людей сам Юй-ди, Нефритовый владыка. Вот для чего он однажды и призвал в свой Небесный дворец всех зверей и птиц. В те времена кошка с мышью в большой дружбе были и жили вместе, словно сестры. Обрадовались они, что приглашение в Небесный дворец получили, и сговорились идти вместе.
Всем известно, что кошки поспать любят. Знала за собой эту слабость и наша кошка, а потому решила загодя с мышью договориться.
— Ты ведь знаешь, сестрица мышь, как я люблю поспать, — вежливо начала она. — Разбуди меня, пожалуйста, завтра, когда придет время во дворец отправляться.
Ударила себя мышь лапкой в грудь и пообещала:
— Я непременно разбужу тебя! Спи, ни о чем не тревожься!
— Благодарю! — сказала кошка, почистила усы и, ни о чем, не тревожась, уснула.
На другое утро мышь поднялась чуть свет. Она и не подумала разбудить кошку. Поела и одна отправилась в Небесный дворец.
А теперь расскажем о драконе, который жил в пучине. Он тоже получил приглашение во дворец.
«Уж кого-кого, а меня непременно выберут», — решил дракон. И верно. Вид у него и впрямь был воинственный: панцирь на теле так и сверкает, под носом усы торчком торчат. Один только был у него недостаток — голова голая, ничего на ней не растет. «Вот бы мне рога раздобыть, тогда ни кто бы со мной в красоте сравниться не смог!» Подумал так дракон и решил занять у кого-нибудь на неделю рога.
Только высунул он голову из воды, глядь — на берегу петух. Грудь выпятил и важно так расхаживает. В те времена у петухов огромные рога были. Обрадовался дракон, подплыл к берегу и говорит петуху:
— Дядюшка петух, а дядюшка петух, одолжи мне свои рога, я завтра с ними в Небесный дворец пойду.
— Ай-я! Братец дракон! — ответил петух. — Уж ты меня извини, но я тоже завтра в Небесный дворец пойду.
— Тебе, дядюшка петух, такие большие рога совсем не идут, голова у тебя чересчур мала, отдай их лучше мне. Взгляни-ка! Мне они в самый раз!
Случилось так, что в это время из расщелины сороконожка выползла. А сороконожки любят нос в чужие дела совать. Услышала сороконожка слова дракона и говорит:
— Дядюшка петух, а дядюшка петух! Одолжи братцу дракону рога, ну хоть на разок. А если боишься, я готова за него поручиться. Ну что, одолжишь?
Петух согласился. Ведь сороконожка поручилась за дракона. А он, петух, и без рогов собой хорош.
Пожаловали на следующий день все звери да птицы в Небесный дворец. Собралось их великое множество. Вышел к ним Нефритовый владыка и говорит:
— Отныне счет годам вести будем по зверям и птицам. А по каким — вы сами назовите.
И назвали звери вола, лошадь, барана, собаку, свинью, зайца, тигра, дракона, змею, обезьяну, петуха и мышь.
Почему именно их выбрали тогда звери — никто не знает. Почему петуха, а не утку? Тигра, а не льва?
Итак, выбрали всего двенадцать зверей. Выбрать-то выбрали. А как их по порядку расставить? Тут-то и пошли споры да пересуды.
— Самый большой из вас вол, пусть он и будет первым, — сказал Нефритовый владыка.
Все согласились, даже тигр. Но тут вдруг мышка-малышка подняла лапу и говорит:
— А я разве не больше вола? Отчего же тогда, завидев меня, все кричат: «Ай-я! Какая громадная мышь!»? Но никто никогда не сказал: «Ай-я! Какой громадный вол!» Выходит, люди считают, что я больше вола!
Удивился Нефритовый владыка:
— А ты правду говоришь? Что-то я не верю!
Тут обезьяна и лошадь в один голос закричали, что мышь просто-напросто врет. Однако мышь как ни в чем не бывало отвечала:
— Не верите? Давайте проверим!
Петух, баран, собака и заяц согласились.
— Давайте проверим, — сказал и Нефритовый владыка.
Отправились звери к людям.
И что бы вы думали? Все случилось точь-в-точь, как говорила мышь.
Когда мимо людей вол проходил, все наперебой хвалили его: «Какой хороший, какой тучный!» Только никто не сказал: «Какой громадный!» А хитрая мышь тем временем взобралась волу на спину, встала на задние лапки. Увидали ее люди и как закричат:
— Ай-я! Какая громадная мышь!
Услыхал это Нефритовый владыка собственными ушами, нахмурил брови и говорит:
— Ладно! Раз люди считают, что мышь больше вола, пусть вол уступит ей первое место. А сам пусть будет вторым.
На том и порешили. Вот отчего и поныне счет ведут с года — мыши, а уж потом идет год вола.
Воротилась мышь домой рада-радехонька, что первая среди зверей оказалась, гордится да важничает. А кошка только-только глаза продрала, увидела она мышь и спрашивает:
— Что же ты молчишь, сестрица мышь? Разве не велено нам сегодня во дворец пожаловать?
— Ты все еще почиваешь? А я уж из дворца воротилась. Двенадцать зверей выбрали, чтобы по ним счет годам вести, и я среди них первая!
Удивилась кошка, раскрыла широко глаза и спрашивает:
— Отчего же ты меня не разбудила?
— Забыла! — как ни в чем не бывало ответила мышь.
Разозлилась кошка, усы у нее торчком, да как закричит:
— Дрянь паршивая! А я еще тебе поверила, уснула, ни о чем не тревожась! Не ты ли обещала меня разбудить? Я знаю! Ты хотела навредить мне. Ну, погоди! Я с тобой рассчитаюсь!
Мышь вины за собой не признала и говорит:
— Что зря шуметь! Не разбудила — значит, не захотела. Это уж дело мое. Я тебе не служанка!
Кошка так и вскипела: задышала тяжело, оскалила зубы, бросилась на мышь и перегрызла ей горло — мышка только пискнуть успела да дернуть задними лапками.
Так и остались с тех пор кошка да мышь лютыми врагами.
А теперь расскажем о петухе. Вернулся он домой грустный-прегрустный и думает: «Нефритовый владыка потому дракона впереди меня поставил, что рога у него на голове были мои». И решил петух непременно отобрать у дракона свои рога.
Подошел он к пучине, смотрит — дракон весело резвится в воде. И сказал тогда петух дракону очень вежливо:
— Братец дракон! Верни мне, пожалуйста, мои рога!
Дракон удивился, но ответил с достоинством, не горячась:
— А, это ты, дядюшка петух? Да зачем тебе рога? По правде говоря, ты без них куда красивее. А мне твои рога уж очень кстати!
— Кстати они тебе или некстати — дело не мое, — невесело ответил петух. — Раз взял — надо отдать.
Дракон ничего не ответил. Подумал немного, потом вдруг почтительно поклонился петуху и говорит:
— Ты уж не взыщи, дядюшка петух! Время позднее, пора и отдохнуть. А об этом мы с тобой в другой раз поговорим.
Не успел петух и рта раскрыть, как дракон под водой скрылся. Разъярился тут петух, захлопал крыльями и как закричит во все петушиное горло:
— Братец дракон, отдай мне рога! Братец дракон, отдай мне рога!
Но дракон о ту пору уже крепко спал на самом дне пучины и ничего не слышал.
Долго кричал петух, охрип и совсем из сил выбился. Делать нечего. Решил он отыскать сороконожку. Ведь она тогда за дракона поручилась.
Отыскал петух сороконожку на груде камней, рассказал ей все по порядку и говорит:
— Госпожа сороконожка, вы поручились за дракона и не можете так оставить это дело.
Подняла сороконожка голову, помолчала и наконец, медленно проговорила:
— Вернет тебе братец дракон рога. А не вернет — так и будет! Сам посуди! Не могу же я найти его на дне пучины!
Петух от злости даже покраснел.
— Какой же ты поручитель! Нечего тогда соваться в чужие дела. Беда случилась, а тебе хоть бы что!
— Не возводи, дядюшка петух, на меня напраслину, — стала оправдываться сороконожка. — Ты сам отдал дракону рога. А я просто так за него поручилась. Кто бы мог подумать, что братцу дракону доверять нельзя? Знай я это раньше, не стала бы за него ручаться.
— Что же теперь делать? — спросил петух, смиряя гнев.
— Я ведь сказала, что делать. Признать, что тебе не повезло, если дракон так и не отдаст рогов. Сам виноват. Прежде чем отдавать, надо было хорошенько подумать.
— По-твоему, я сам виноват? — Петух выпучил глаза, выпятил грудь и стал наступать на сороконожку.
— Сам виноват, сам виноват, надо было хорошенько подумать, — ни жива ни мертва твердила сороконожка.
Еще пуще покраснел петух, вытянул шею, клюнул сороконожку в голову. Раз-Другой мотнул головой, сороконожку живьем проглотил.
С тех пор петухи каждое лето клюют во дворе сороконожек. А по утрам, только начнет светать, кричат во все горло:
— Лун-гэгэ, цзяо хуань во! Братец дракон, отдай мне рога!
В незапамятные времена в неведомом краю высилась громадная гора, а на той горе причудливые камни друг на дружку громоздились. На вершине горы в черной-пречерной пещере жил огромный тигр: шкура пятнистая, глаза выпуклые, на лбу белая мета, а силищи такой, что никто сравниться с ним не мог. Зарычит тигр сердито — земля задрожит, горы закачаются. У подножья горы в бездонной зеленой пучине громадная черепаха жила. Рассердится черепаха, ударит панцирем по воде — забегают, закружатся волны. Вытянет она шею — еще больше станет, в целый чжан[2] с лишком. А на самой середине горы росла сосна в несколько десятков чжанов высотой. Вся искривилась, изогнулась — тысяча лет ей. Изо всех сил старалась старая сосна пошире раскинуть свои ветви — боялась, как бы молодые деревья рядом с ней не выросли.
Хотя тигр жил на самой вершине горы, а черепаха — в глубоком омуте, были они неразлучными друзьями. Не увидятся день, другой — печалятся, трех дней не пройдет — бегут навестить друг дружку. То тигр спустится с горы, то черепаха на вершину поднимется. И всякий раз проходили они мимо старой сосны, частенько о ее здоровье справлялись.
— У-y, э-э — шумела в ответ сосна, а сама втайне завидовала друзьям.
Не по нутру было ей могущество тигра, не по нраву сила черепахи, но пуще всего досаждала сосне их крепкая дружба. Давным-давно замыслила сосна разлучить неразлучных друзей, вражду посеять между ними, да все прикидывала, как это сделать. И придумала наконец. Только, пока она думала, засохла наполовину и почернела, а иглы ее желтыми стали.
Как раз в ту пору черепаха отправилась на гору проведать своего друга тигра. Добралась она до сосны и только было хотела поздороваться, как вдруг слышит — сосна ее спрашивает:
— Куда путь держишь, сестрица черепаха?
— Иду навестить старшего брата тигра, — отвечает черепаха.
Вздохнула тут сосна, да так тяжко. Подивилась черепаха и спрашивает:
— Ты что это вздыхаешь, сестрица сосна?
А сосна опять тяжко вздохнула и говорит:
— Не советовала бы я тебе ходить к тигру.
Пуще прежнего удивилась черепаха и снова спрашивает:
— Отчего же это ты не советуешь мне идти к тигру?
— Знала бы ты, — тихонько промолвила сосна, — как вчера на вершине горы он тебя поносил, уши бы мои не слушали.
— Как же он меня поносил? — стала допытываться черепаха.
— Могу сказать, а ты не рассердишься? — еще тише, чтобы никто не услышал, спросила сосна. — Так вот, обозвал он тебя головастиком, грозился, как придешь ты к нему, изгрызть твой панцирь и выпить твою желчь.
Услыхала это черепаха, высунула голову и в дикой ярости поползла обратно в свой омут.
А тигр ждал ее, ждал в пещере, да и говорит сам себе:
— Что это сестрица черепаха не идет?
Вышел тигр из своего логова, огляделся вокруг: нигде не видать черепахи. «Пойду-ка сам проведаю ее». Решил так тигр и помчался вниз с горы.
Вдруг слышит — сосна его спрашивает:
— Куда путь держишь, братец тигр?
Отвечает ей тигр:
— Да вот, не дождался я черепаху и сам решил ее проведать.
Вздохнула тут сосна, да так тяжко.
— Ты что это вздыхаешь, сестрица сосна? — подивился тигр.
А сосна опять тяжко вздохнула и говорит:
— Не советовала бы я тебе ходить к черепахе.
Пуще прежнего подивился тигр и снова спрашивает:
— Отчего же это ты не советуешь мне идти к черепахе?
— Знал бы ты, — тихо промолвила сосна, — как она тебя только что здесь поносила, уши бы мои не слушали.
— Как же она поносила меня? — стал допытываться тигр.
Тогда сосна еще тише, чтобы никто не услышал, ответила:
— Обозвала она тебя поганым тигренком. Грозилась, как придешь ты к ней, вгрызться зубами в твои когти, стащить тебя за лапы в воду и утопить.
Услыхал это тигр, рассердился, хвостом махнул и обратно побежал.
Много воды с тех пор утекло, а тигр с черепахой так и не встретились больше. Да только горячий был у тигра нрав. Как вспомнит про черепаху, так злость его разбирает. Не стерпел он однажды, выскочил из пещеры и побежал к омуту.
А сосна рада-радехонька, чуть не смеется. Бежит тигр к омуту и ругается:
— Вот я тебе покажу, черепашье отродье, ты когти мне грозилась изгрызть да за ноги меня в омут стащить?
Высунулась тут черепаха из воды и тоже давай ругаться:
— Вот я тебе покажу, поганый тигренок, ты панцирь мой грозился изгрызть да желчь мою выпить?
Ругались они ругались, да так распалились, что принялись драться. Только ни одному на ум не пришло правду от неправды отличить. Вцепилась черепаха зубами в тигриную лапу и в омут его стащила. А тигр вонзил клыки в черепаший панцирь, и хоть умрет — не отпустит. Немного времени прошло, испустила дух черепаха, тигр водой захлебнулся.
На другое утро шел мимо омута юноша. Видит — на поверхности тигр с черепахой дохлые плавают. Позвал юноша людей, и решили они тигра с черепахой в деревню к себе отнести. Стали судить да рядить — откуда столько дров раздобыть, чтобы тигра с черепахой сварить. Услыхал это юноша и повел людей с топорами и пилами на гору.
Дошли они до середины горы, где старая сосна стояла, посмотрел на нее юноша и говорит:
— Сосне этой, почитай, тысяча лет. Она уже наполовину высохла. Сама не растет и молодым деревьям расти не дает. Что ее жалеть? Срубим — на костер дров хватит.
Принялись тут все дружно за работу и повалили старую сосну.
Вот какую рассказывают историю.
Вышла однажды горная мышь прогуляться и повстречала на дороге городскую мышь. Разговорились мыши и очень понравились друг к дружке. С того дня стали они закадычными подругами.
Говорит как-то раз горная мышь городской:
— Сестрица, дорогая, ты, наверно, сыта по горло городскими яствами. Пойдем ко мне, я угощу тебя на славу! Отведаешь свежих, сочных плодов!
Обрадовалась городская мышь и, не раздумывая, согласилась. Привела горная мышь подругу в свою норку, достала из кладовой земляные орехи, сладкий картофель, разные ягоды, стала потчевать гостью. И так ублажила городскую мышь, что та тотчас же позвала горную мышь к себе отведать сала, сахару да печенья. А горная мышь рада-радехонька, что случай ей выдался поесть дорогих лакомств.
На другой день пустилась горная мышь в путь. Ее подруга жила в подполе лавки, и у нее всегда было вдоволь всякой вкусной еды. Мыши поболтали о том, о сем, вылезли из подпола, закусили сальцем, сахарку погрызли. Наелась-натешилась горная мышь. Вдруг видит: стоит в углу большой глиняный чан.
— Сестрица, а сестрица, — окликнула она подружку, — а там что, в чане?
— В чане? Масло. Вкусное, жирное, только много его не выпьешь. Отведай, коли охота!
Уж так насытилась горная мышь, что дальше некуда, да как не отведать масла? Попросила она подружку крепко-прекрепко держать ее зубами за хвост, сама в чан полезла. Масло желтое, прозрачное, все дно как на ладони видно.
Висит мышь на собственном хвосте, будто на веревке, масло пьет. Напилась и опять просит подружку:
— Вытащи меня наверх! Не могу я больше масло пить!
Вытащила ее городская мышь и говорит:
— Давай-ка, сестрица, уберемся отсюда подобру-поздорову, а то как бы беды не стряслось — черный кот тут неподалеку гуляет!
— Не бойся, — отвечает горная мышь, — уж очень хочется мне еще масла попить! По вкусу оно мне пришлось!
Передохнула и опять в чан полезла. А городская мышь на краю чана сидит, подружку за хвост держит.
Вдруг открылась дверь, и на пороге показался огромный черный кот.
Городская мышь как закричит:
— Ой, сестрица, вылезай скорее! — и выпустила из зубов подружкин хвост.
«Путун!» Это горная мышь в масло плюхнулась. И выплыть не смогла — очень уж отяжелела. Так и утонула.
Жил в старину бедный старик со своей слепой старухой. Детей у них не было, только собака да кошка. Дружно жили звери, так и ходили друг за дружкой, как тень за человеком, и хозяевам верно служили. Уйдет старик из дому, они со старухой дом стерегут, чужого близко не подпускают. Пуще сокровища берегли старики своих любимцев, не били, не ругали. С собакой и кошкой жилось им, горемыкам, не так тоскливо.
Пошел как-то старик в горы травы накосить. Идет обратно, смотрит — лежит на земле черная змейка, видать, оголодала, с места двинуться не может. Пожалел старик змейку, спрятал за пазуху, пошел своей дорогой. Пришел домой, выходил змейку, откормил. Но вот однажды говорит ей старик:
— Иди-ка ты из нашего дома, змейка. Рис у нас перевелся, травы больше нет — нечем нам тебя кормить!
Кивнула змейка головой и говорит:
— Добрый дедушка, если б не ты, умерла бы я с голоду. Да вот не знаю, как отблагодарить тебя. Только и есть у меня, что собственный хвост. Возьми его, положи в деревянную шкатулку и схорони подальше, чтобы никто чужой не увидел. А как понадобятся деньги, потряси — посыплются из хвоста монеты.
Согласился старик. И только отрубил у змейки хвост, как она исчезла. Положил старик змеиный хвост в деревянную шкатулку, шкатулку закопал за кухней, куда никто чужой не заглядывал.
Только переведутся у стариков деньги, выкопают они заветную шкатулку, достанут змеиный хвост, потрясут, на пол медные монеты со звоном посыплются. Соберет старик монеты, отправится на базар, купит масла, соли, риса, хвороста. Вернется домой, еду варит. Сварит и разделит на четыре части: одну — старухе, другую — собаке, третью — кошке, а четвертую — себе. Так и жили они, не ведая нужды.
Но вот однажды постучался к старикам бродячий торговец. Боязно ему было одному темной ночью по дороге идти, вот и попросился заночевать. Впустил его старик.
А на другой день, еще до рассвета, прошел старик тихонько за кухню, достал из шкатулки змеиный хвост, потряс его. И на землю медяки посыпались. Только и слышно: цзян-цзян-хуа-лан. Торговец все это через окно видел. Только ушел старик из дому, как он тотчас же вскочил, откопал драгоценную шкатулку, сунул в корзину, поднял коромысло и ходу.
Вернулся старик домой, а старуха плачет, да так жалобно. Спрашивает старик:
— Какая беда приключилась?
А старуха отвечает:
— Шкатулку нашу драгоценную бродячий торговец унес!
Не поверил старик:
— Ты что это плетешь, старая? Схоронил я ее далеко да глубоко. Как же мог он ее найти? Видать, не там ты искала, где надо.
Сказал так старик и сам за кухню пошел. Искал-искал — ничего не нашел.
Пригорюнились старик со старухой. Старик тяжко вздыхает, а старуха слезами заливается. Тут как раз кошка с собакой со двора воротились завтракать вместе с хозяевами. А у хозяев лица печальные, брови хмурые, чуют кошка с собакой, что беда приключилась, а что за беда — не знают. Поглядел на них старик, вздохнул и говорит:
— Унес злодей-торговец нашу шкатулку. Бегите скорее! Догнать его надо!
— Бежим, может, поймаем его, — сказала собака кошке, — видишь, как убиваются наши благодетели!
Выскочили они из дому и в путь отправились. Идут, вынюхивают все, высматривают — нигде нет драгоценной шкатулки. И решили они идти к торговцу. А дом его за рекой стоял.
Подошли они к реке, река бурлит, волны на ней пенятся. Кошка в комок съежилась от страха.
— Не бойся, — подбадривает ее собака, — как-нибудь переберемся на тот берег, я ведь умею плавать. А без шкатулки нам лучше домой не возвращаться.
Увидела кошка, что собака такая храбрая, сама расхрабрилась и вскочила ей на спину. Переплыли они реку и очутились в маленькой деревушке. Идут по деревушке, в каждый двор заглядывают, ни одного не пропускают. Вдруг видят — стоит во дворе большой дом, народу видимо-невидимо, кто в красном, кто в зеленом, — к свадьбе готовятся. И признали они в женихе того самого торговца, который у старика ночевал.
— Иди в дом, — говорит собака кошке на ухо, — разузнай, где схоронил торговец заветную шкатулку. Я бы сама пошла, да боюсь, приметят меня. А как узнаешь, сразу беги за околицу, я буду ждать тебя под ивой.
Кивнула кошка головой, мяукнула, взобралась на крышу, с крыши прямехонько во двор прыгнула, а со двора, через маленькое оконце, пролезла в спальню. Ищет кошка заветную шкатулку, все углы обшарила, нигде нет. Уселась кошка под кровать и думает, как же ей быть. Вдруг видит, — из сундука, который в спальне стоял, мышка вылезла. Бросилась на нее кошка, а мышь дрожит в кошачьих лапах, отпустить просит. Говорит ей кошка с безразличным видом:
— Поможешь мне в одном деле, отпущу.
— Все сделаю, царица кошка, только прикажи, — пропищала мышка.
— Полезай в хозяйский сундук, посмотри, нет ли там деревянной шкатулки. Если найдешь, быстрее тащи сюда.
Залезла мышь в сундук, вмиг вытащила заветную шкатулку и с низким поклоном передала ее кошке. Кошка схватила шкатулку и пустилась наутек.
Увидел торговец кошку и как закричит:
— Держите кошку! Она украла сокровище! Держите ее!
Бросились люди за кошкой вдогонку, а она через стену шмыг, только ее и видели. Прибежала на околицу, а там ее собака под ивой дожидается, и двинулись они в обратный путь. Идут не нарадуются. Когда подошли к реке, собака строго-настрого приказала кошке:
— Увидишь рыбу или рака, смотри, рта не разевай, не то уронишь шкатулку в воду.
Теперь кошка больше не боялась через реку плыть. Она с важностью сидела на спине у собаки и воображала, как станут ее благодарить хозяева. Доплыли они до середины реки, вдруг видят — рыбешки в воде резвятся. У кошки даже слюнки потекли, не выдержала она и как закричит:
— Ой, сколько рыбы!
Хуа-ла — это шкатулка упала в воду и пошла ко дну.
— Говорил я тебе, чтоб ты рта не разевала да помалкивала. Как же теперь быть?
Приплыла собака с кошкой к берегу, кошку оставила, а сама на середину реки воротилась. Насилу вытащила из воды драгоценную шкатулку.
Устала собака, присела отдохнуть, глаза закрыла и не заметила, как задремала. А кошка тем временем схватила шкатулку и побежала домой.
Увидел старик, что кошка шкатулку принесла, обрадовался, бросился к старухе, чтоб добрую весть ей сообщить. И стали они наперебой расхваливать кошку, какая она ловкая да проворная. Открыл старик шкатулку, достал змеиный хвост, тряхнул — на пол медные монеты посыпались, звенят. Накупил старик всякой всячины, приготовил разные вкусные кушанья, стал кошку потчевать. Уселась кошка поудобнее, но не успела за еду приняться, как видит — бежит собака.
— Ах ты, дармоедка! Только и знаешь, что брюхо набивать! — накинулся на нее хозяин.
А кошка знай уплетает. Хоть бы словечко вымолвила. Так хотелось собаке попить да поесть, но ничего вкусного ей не досталось, пришлось довольствоваться остатками супа и риса.
С тех пор возненавидела собака кошку. Как увидит, сразу норовит схватить за горло.
Так и пошла у них вражда.
Как-то отправился дровосек в горы хворост рубить. Вдруг слышит — внизу, в лощине, кто-то стонет, да так жалобно: у-у. Пошел дровосек на голос, пришел к скале, в скале пещера, в пещере тигрица лежит — никак окотиться не может. Кишки у нее из чрева вылезли, за колючий терновник зацепились.
Невмоготу ей, вот она и стонет. Увидала тигрица дровосека, посмотрела на него печально-печально, будто сказать хотела: «Спаси меня, дровосек!», и еще жалобнее застонала. Поглядел дровосек на тигрицу, послушал, как она стонет. Жалко ему горемыку. Прибежал он домой и говорит матери:
— Я сейчас тигрицу видел, лежит в пещере, никак окотиться не может, кишки из нее повылезли. Смотреть жалко! Одна ты спасти ее можешь; все знают, какая ты умелая повитуха! Пойдем же скорее!
А мать ему отвечает:
— Да, если кишки повылезли, тут и помереть недолго. Спасти тигрицу можно, только надобно таз с вином принести, плеснуть на кишки вином, а потом тихонечко да легонечко в чрево их вложить.
Отправились дровосек с матерью спасать тигрицу. И вправду полегчало ей, народила она четырех тигрят. А старуха повитуха, прежде чем домой воротиться, похлопала по спине тигрицу и говорит:
— Одолела нас нужда, сынок мой даже жену в дом привести не может, вот ты и принесла б ему невесту на спине, чтоб за добро нам отплатить.
Закивала тигрица головой, будто поняла, что старуха ей сказала.
И вот однажды ночью, когда выл-задувал северный ветер и хлопьями валил снег, мимо гор невесту в паланкине несли. Вдруг раздался оглушительный рев, будто гром грянул, и пятеро тигров ринулись вниз с горы. Кто паланкин нес, все врассыпную бросились. А тигрица и тигрята невесту похитили и к дому дровосека отнесли. Стали в ворота стучаться. На стук сам хозяин вышел. Увидел невесту и так обрадовался, что ни сказать, ни описать невозможно. Тут же и свадьбу сыграли. Дошел об этом слух до родителей жениха, у которого тигры невесту похитили, и пожаловались родители судье. Послал уездный начальник за дровосеком, допрос ему учинил. Рассказал ему дровосек все, как было. Не верит чиновник. И пошла тогда мать дровосека в горы тигров в свидетели звать. Не побоялись тигры, все впятером в присутствие явились. Судья от страха дрожит, а сам спрашивает:
— Правда это, что вы невесту в дом дровосека принесли?
Тигры все разом головой кивнули — правда, мол. Не стал больше судья допытываться — боязно ему, — так и отпустил дровосека.
А вскорости князь варваров на страну ту диких зверей наслал. Самые храбрые полководцы не отважились супротив них пойти. И попросил тогда государь дровосека с пятью тиграми вызволить страну из беды. Трех дней не прошло, как все Князевы звери исчезли, будто лепестки в бурном потоке, — тигры их загрызли. А князь тот едва ноги унес и не отваживался больше нападать. Возликовал тут государь, пожаловал дровосеку чин Полководца пяти тигров и велел ему стеречь границы. С той поры воцарились в стране мир да покой.
Однажды, когда уже завечерело, сидели в тростниковой хижине два крестьянина и разговор меж собой вели. Спрашивает один крестьянин другого:
— Не боязно тебе жить одному в таком глухом месте?
А тот отвечает:
— Никого не боюсь, ни тигра, ни черта, боюсь только, что кап-кап с крыши закапает.
О ту пору как раз тигр поблизости схоронился. Услыхал он эти слова и тихонечко говорит сам себе: «Ни тигра он не боится, ни черта, боится только кап-капа. Выходит, этот кап-кап страшней да грозней меня? Уберусь-ка я лучше отсюда подобру-поздорову». Сказал так тигр сам себе и побежал прочь от хижины. Бежал-бежал и не заметил, как прибежал в одну деревню. Жило в той деревне десятка два, ну, может, два с половиной семей.
И случилось так, что как раз в это время забрался в деревню вор. Пришел вор к воротам высокого дома, а в руках у него большой-пребольшой бумажный фонарь болтается. Увидал его тигр, остановился в страхе и думает: «Не иначе как это и есть тот самый кап-кап». Подумал он так, съежился и решил тихонько обойти тот дом. Обошел, хижину тростниковую нашел, спать в ней улегся.
Вскорости вор туда же прибежал — люди его спугнули. Лег вор с тигром рядышком и заснул. А тигр лежит, от страха дрожит, думает: это кап-кап с ним рядом спит. Голову поднять боится. А вор тигра за корову принял и радуется: «Вот счастье привалило! Вот удача! Всю ночь зря пробегал — люди спугнули, и вдруг на тебе — корова. Уведу-ка ее с собой». А тигр себя не помнит от страха, трясется, думает: «Пусть из хижины выводит, пусть за собой уводит — все равно не подниму головы».
Между тем уже светать стало. Решил вор корову разглядеть получше — велика ли она? Глянул, чует — сейчас у него сердце и желчный пузырь лопнут. Бросился вор из хижины вон, на самую макушку дерева залез. Вдруг откуда ни возьмись обезьяна явилась. Увидела, что тигр впросак попал, и давай хохотать:
— Чего это ты так испугался, братец тигр?
— А тебе и невдомек, сестрица обезьяна? Нынче ночью я с кап-капом повстречался. До самой росы ой меня на поводу вел. Беда, да и только!
— Что это еще за кап-кап?
— А ты сама погляди, а то я боюсь. Вон он, на дереве сидит.
— Померещилось тебе, что ли? Скажешь тоже: кап-кап! Ведь это человек на дереве сидит. Не веришь, вот я сейчас лозу вырву, одним концом привяжу ее к твоей лапе, а другим — к моей. Живо вниз его сброшу, полакомишься вволю. А коли кап-кап, я головой мотну. Ты тогда беги и меня за собой тащи подальше от беды. Ну как, согласен?
— Согласен, согласен! Лучше и не придумаешь!
Полезла обезьяна на дерево. Только добралась до середины, а вор со страху в штаны напустил. Закапало на обезьяну: кап-кап. Замотала обезьяна головой, отряхиваться стала. Увидел тигр, пустился бежать со всех ног и обезьяну за собой поволок. Убилась бедняга насмерть.
Пробежал тигр одним духом ли тридцать с лишком, запыхался, увидел высокий холм, присел отдохнуть. Хорошо бы, думает, оленем пообедать. Слыхал он, что в горах олени водятся, да отродясь их не видел. Вдруг смотрит — зверь какой-то вдалеке показался. Прямо на него бежит. А это как раз и был олень. Увидал олень тигра, задрожал от страха, остановился ни жив ни мертв. А тигр улыбнулся и очень вежливо говорит оленю:
— Будь добр, дружок! Скажи мне свою драгоценную фамилию и славное имя!
Услыхал это олень, сразу смекнул, что глупый тигр, расхрабрился и отвечает:
— Нет у меня фамилии, есть только ничтожное прозвище. И прозываюсь я Почтенным тигром.
Подивился тигр такому прозвищу и говорит:
— Братец, Почтенный тигр! Что попусту болтать! Скажи мне лучше, не встречал ли ты где оленя?
— Зачем он тебе?
— Проголодался я. Хочу полакомиться олениной.
— А я — тигриным мясом. Так, что сперва, скажи мне, не видал ли ты тигра.
— Не видал, не видал!
— А что у тебя под брюхом?
— Чайник для вина.
— Ты его с собой носишь?
— А как же! Вот закушу оленятиной, а потом вина выпью!
— А что это у тебя на голове?
— Бамбуковая телега.
— Ты ее с собой таскаешь?
— Ну да! Попадется тигр, его ведь сразу не съешь! Вот я и кладу остатки на телегу — удобно и красиво.
Оторопел тут тигр, чует — душа с телом сейчас расстанутся. И обмочился со страху. Увидел это олень да как закричит:
— Кап-кап пришел!
Тигр услыхал и пустился наутек, а олень только этого и ждал, повернулся и побежал прочь.
Давным-давно жила в деревне старая старуха. Одна-одинешенька в целом свете — не было у нее ни сына, ни дочки, только теленок-пестренок. И ходила старуха за теленком, словно за внучонком.
Встанет поутру, лепешек масленых напечет. Лепешки теленку на рожки повесит, к заду торбу ему привяжет. И пустит теленка в горы — пусть себе ест лепешки да хворост ломать не забывает. А к вечеру, не успеет солнышко сесть, теленок домой бежит, полную торбу хвороста несет.
Но как-то раз село солнышко за горы, а теленок-пестренок все не идет да не идет. Ждет не дождется его старая, не знает, что и думать. Вот уж небо черным стало, а теленка все нет да нет. Не дождаться, видно, старухе своего любимца. Взяла она клюку и пошла в горы искать. Вдруг заяц ей повстречался. Спрашивает его старуха:
— Скажи, добрый зайчик, не видал ли ты где моего теленка-пестренка?
— Твоего теленка-пестренка ведьма съела, а ночью придет тебя загрызет.
Испугалась тут старуха, закручинилась. Да делать нечего, заплакала, домой пошла. Села у ворот, слезы льет. Плачет старая, а тоска все сильней сердце гложет. Услыхали люди, как старуха убивается, того и гляди сами заплачут. Шел мимо братец шило и спрашивает:
— Бабушка, а бабушка, ты что пригорюнилась?
— Моего теленка-пестренка злая ведьма съела, а ночью придет, меня загрызет!
— Не бойся, бабушка! Я ночью прибегу, беду отведу!
Шла мимо сестрица колючка и спрашивает:
— Бабушка, а бабушка, ты что закручинилась?
— Моего теленка-пестренка злая ведьма съела, а ночью придет, меня загрызет!
— Не бойся, бабушка. Я ночью прибегу, беду отведу!
Катилась мимо тетушка куриное яичко, подкатилась и спрашивает:
— Бабушка, а бабушка, ты что плачешь?
— Моего теленка-пестренка злая ведьма съела, а ночью придет, меня загрызет.
— Не бойся, бабушка, я ночью прибегу, беду отведу!
Скакала мимо тетушка лягушка, прискакала, спрашивает:
— Бабушка, а бабушка ты, что так убиваешься?
— Моего теленка-пестренка злая ведьма съела, а ночью придет, меня загрызет!
— Не бойся, бабушка, я ночью прибегу, беду отведу!
Шлепал мимо братец коровий навоз, спрашивает:
— Бабушка, а бабушка, ты что пригорюнилась?
— Моего теленка-пестренка злая ведьма съела, а ночью придет, меня загрызет!
— Не бойся, бабушка, я ночью прибегу, беду отведу!
Катился мимо дядюшка каменный каток, подкатил и спрашивает:
— Бабушка, а бабушка, ты чего затужила?
— Моего теленка-пестренка злая ведьма съела, а ночью придет, меня загрызет!
— Не бойся, бабушка, я ночью прибегу, беду отведу!
А время между тем к ночи близилось, и стали они между собой совет держать. Братец шило к старухе за пояс спрятался, сестрица колючка за лампой схоронилась, тетушка куриное яичко в печку закатилась, тетушка лягушка в чан с водой прыгнула, дядюшка каток над притолокой притаился, а меньшому братцу коровьему навозу деваться некуда, так он прямо на землю плюхнулся.
Пришла злая ведьма, в дом ввалилась, говорит:
— Старуха, а старуха, сейчас я тебя съем, да вот с чего начать, не знаю.
Отвечает ей старуха:
— А ты с живота начинай!
Хотела ведьма за живот ухватиться, да не тут-то было! Братец шило как пырнет ее в бок!
— Ой, у тебя на животе шипы растут!
— Тогда с головы начинай!
— На голове волосы растут.
— А ты их вырви! Только прежде лампу зажги!
Хотела ведьма лампу зажечь, а сестрица колючка как вопьется ей в руку! Побежала ведьма к печке огня добыть да го светить, а тетушка куриное яичко глаза ей залепила. Добралась до чана воды зачерпнуть, а тетушка лягушка хвать ее за нос. Испугалась ведьма, хотела убежать, да поскользнулась па коровьем навозе. Тут дядюшка каток подоспел да и придавил злую ведьму. Пусть знает, как чужих телят есть!
Задумал как-то один человек жениться. Но когда свадебный паланкин с невестой мимо горы несли, вдруг на дорогу тигр выскочил.
Носильщики паланкина и вся невестина свита со страху разбежались кто куда. А тигр тем временем залез в паланкин, схватил невесту и унес к себе в пещеру. Берег он ее да ублажал, словно дочь родную, а она за его хозяйством присматривала. Каждое утро уходил тигр еду добывать. То петуха принесет, то барана или теленка. Девушка мясо варила и тигра кормила. А тигр, как стал есть вареное, так вскорости человечьему языку выучился.
Но вот однажды какой-то чиновник призвал к себе своих слуг и велел им петушиные яйца найти да воробьиные гребешки раздобыть, словом, то, чего и на свете не бывает. Делать нечего. Не стали слуги медлить, отправились в горы приказ чиновника выполнять. А тигр о ту пору как раз из дому ушел, девушку одну оставил. Услыхала она, что люди пришли, да как закричит: «Спасите!» Пошли люди на голос, подошли к пещере. Видят — девушка там сидит, и давай ее обо всем расспрашивать. А как узнали, что уже давно тигр ее в пещеру принес, уговаривать стали:
— Мы тебя вызволим, только обещай, что будешь нашему господину второй женой.
Девушка согласилась и отвечает:
— Буду я вашему господину второй женой, только уведите меня поскорее отсюда.
— А какой за тебя выкуп дать?
Отвечает девушка:
— Ничего мне не надо. Приготовьте только красный свадебный паланкин и еще корзину красных и зеленых палочек для еды.
— Когда велишь прийти за тобой?
— Завтра об эту же пору.
Стала девушка собираться в дорогу. А слуги чиновника воротились домой и обо всем доложили своему господину. На другой день приготовил чиновник все, что девушка просила, и послал людей* в горы за невестой. Села девушка в паланкин и приказала бросать палочки для еды по всей дороге, до самого чиновничьего дома. А когда вошла в ворота, тотчас велела тыкву-дунгуа для нее купить, сварить ее па пару, а потом облить холодной водой, чтоб корка еще тверже сделалась.
Воротился тигр в пещеру, видит — пропала девушка, сразу смекнул, что это люди ее похитили, и пошел искать ее той самой дорогой, где были разбросаны красные да зеленые палочки. Пришел он прямо в дом чиновника, задрал голову, огляделся, вдруг смотрит — девушка наверху у окна стоит. Увидела она тигра и как закричит:
— Меня люди украли, разинь поскорее пасть, я сейчас в нее прыгну, и ты обратно в пещеру меня унесешь.
Разинул тигр пасть, а девушка возьми да и брось тыкву. Прямехонько в глотку ему угодила. Подавился тигр и сдох, а девушке его шкура да кости достались.
Жила когда-то на свете злая-презлая старуха. Были у нее сын да дочь-невеста. Женился сын, вскорости после женитьбы за Великую Стену в восточные края ушел, и начала старуха всячески над невесткой измываться. Только дочку свою лелеяла да любила.
Скажет, бывало, старуха:
— Съешь-ка, доченька, еще белых лепешек, супу отведай, он из мелкого пшена сварен!
А дочка нет, нет да и сунет невестке несколько белых лепешек. Уставится старуха зло на невестку и ворчит:
— Ну и ешь ты, ну и пьешь! Да на тебя лепешек из отрубей и то не напасешься!
Ни еды хорошей, ни одежды не давала свекровь бедной невестке, только била ее да бранила с утра до вечера.
В тот год развела старуха видимо-невидимо шелковичных червей. Посмотришь — глазом всех не окинешь, считать станешь — не сочтешь. Каждый день до свету старуха невестку в горы гонит собирать тутовый лист. Собирает она день, собирает другой, солнце высоко, до вечера далеко, с тутовых деревьев почти все листья оборваны, того и гляди голыми останутся. А шелкопряды все крупнее, все жирнее делаются. В четвертом месяце стали светлеть личинки шелкопрядов. Набросаешь листьев, только и слышно, как они шуршат: ша-ла, ша-ла; оглянуться не успеешь — ни одного листочка нет, все подчистую личинки съели. Еще набросаешь — ша-ла, ша-ла, и опять ни листочка нет.
Собралась невестка в горы за листьями, а свекровь в нее пальцем ткнула да как закричит:
— Невестка в хозяйстве все равно, что лошадь. Захочу — верхом на ней ездить буду. Захочу — побью. Попробуй только вернись без тутовых листьев! Плеткой тебя отхлестаю, палку об тебя обломаю, три дня есть не дам, пять дней спать не велю!
Посмотрела зло старуха невестке вслед, обернулась, видит — родная дочь шелкопрядов с земли поднимает. Взяла старуху жалость, ну, прямо мочи нет, и говорит она:
— Славная ты моя доченька! Отдохни! Воротится невестка, все сделает. Может, попить тебе хочется? Или поесть? Я супу в котле припасла, на котел белую лепешку положила.
А дочка у старухи, надобно сказать, была писаной красавицей, да и нравом на мать ничуть не похожа, жаль ей жену старшего брата. Услыхала она материны слова, обернулась и говорит:
— Чем же я лучше невестки, чтоб работу ей оставлять?
Услыхала старуха, что дочь ей перечит, замахнулась — да не ударила, рот открыла — да не обругала: жаль ей дочь родную. Махнула с досады рукой и ушла.
А невестка между тем до гор добралась, стала тутовый лист искать. Солнце жаркое, горы крутые, пока с Южной горы вскарабкалась на Восточную, с Восточной па Северную, полдень настал, а в корзине у нее всего-навсего горсточка листьев. Притомилась бедная женщина, села у дороги и плачет.
А старухина дочь подняла шелкопрядов, корму им подбросила, сама все думает: «Как-то там невестушка в горах, нарвала листьев, или с пустыми руками воротится? Всегда-то я о ней пекусь, а сегодня сердце так и колотится, так и прыгает, изголодалась она там, в горах, бедная!» Подумала так девушка, взяла белую лепешку, которую ей мать припасла, в кастрюлю супу налила, из мелкого пшена сваренного, потихоньку в горы отправилась. Вдруг видит — сидит невестушка у дороги и горько плачет. Схватила она ее за руку и говорит:
— Не плачь, невестушка! Я тебе лепешку принесла, из белой муки испеченную, супу, из мелкого пшена сваренного. Утоли ты свой голод да жажду!
Отвечает ей невестка, слезами горькими обливается:
— Жажда меня замучает — я ключевой воды напьюсь, голод одолеет — горьких трав поем.
Опять спрашивает ее девушка:
— Что ты пригорюнилась, невестушка, не таись от меня, расскажи обо всем, я ведь знаю твое сердце!
Отвечает ей невестка, слезами горькими обливается:
— Я, сестрица, всю Южную гору исходила, всю Северную гору вдоль и поперек прошла, всего несколько тутовых листьев нашла. Только дубовых много попадается. Не знаю, как твоей матери на глаза покажусь!
Причесала девушка невестке волосы, вытерла ей слезы и говорит:
— Не бойся, невестушка, съешь лепешку, супу попей, и пойдем мы с тобой вместе тутовый лист собирать.
Насилу уговорила девушка невестку кусочек лепешки съесть да супу немного выпить. И отправились они вдвоем тутовые листья искать.
Идут, разговор меж собой ведут, то в глубокое ущелье забредут, то на самую вершину горы заберутся. Все горы обошли, все хребты облазили, одни дубы попадаются, тутов совсем не видать. Смотрит невестка — вот-вот солнце за горы спрячется, и говорит сквозь слезы:
— Скоро стемнеет, сестрица. Волки из логова выйдут, тигры пещеры покинут. Воротись-ка ты, милая сестрица, домой поскорее!
А та ей в ответ:
— Скоро стемнеет, невестушка! Волки из логова выйдут, тигры пещеры покинут, давай, милая невестушка, вместе домой воротимся!
Посмотрела невестка на пустую корзинку и говорит:
— Я, сестрица, еще подожду малость. Может, сжалится надо мной горный дух и превратит дубовые листья в тутовые.
Отвечает ей девушка:
— И я, невестушка, с тобой подожду. Может, надо мной сжалится дух горный и превратит дубовые листья в тутовые.
Взялись они за руки, прижались тесно друг к дружке, стали с горы спускаться. До горного родника дошли, еще одну гору обошли, все хребты обыскали — нет нигде тутовых листьев, только дубовые попадаются. Смотрит невестка — солнце за горой скрылось, спряталась она за девушкину спину, вытерла слезы и говорит:
— Видишь, сестрица, как небо потемнело, скоро луна взойдет. Слыхала я, будто на этой горе сам Князь гор живет, нос у него красный, глаза зеленые. Добрая сестрица! Ты ведь совсем молоденькая, иди-ка лучше домой поскорее!
Отвечает ей девушка:
— Видишь, невестушка, как небо потемнело, скоро луна взойдет. И я слыхала, что у Князя гор нос красный, а глаза зеленые. Давай вместе домой воротимся!
Поглядела невестка на чистый, прозрачный родник и говорит:
— Подожду-ка я здесь еще малость, может, сжалится надо мной дух воды и превратит дубовые листья в тутовые.
Отвечает ей девушка:
— И я с тобой подожду, может, надо мной сжалится дух воды и превратит дубовые листья в тутовые.
Взялись они за руки, тесно прижались друг к дружке и пошли прочь от родника. До опушки горного леса дошли. Все горы обошли, все хребты обыскали, не видно нигде тутовых деревьев, одни дубы попадаются.
Увидела невестка, что луна взошла, и опять тревога ее одолела. Принялась она девушку уговаривать, чтоб домой воротилась. А та и слушать не хочет. Заплакала невестка. Девушку тоже тревога одолела: луна взошла, а у невестки в корзинке совсем пусто. Тут задул-засвистел южный ветер: у-у. Зазвенела вода в ущелье: дин-дан. Подняла девушка голову и крикнула:
— Князь гор! Князь гор! Преврати дубовые листья в тутовые, я тогда за тебя замуж пойду!
Только она умолкла, зашелестели листья на дубах. Выпрямилась девушка и во второй раз крикнула:
— Князь гор! Князь гор! Преврати дубовые листья в тутовые, я тогда за тебя замуж пойду!
Только она умолкла, заколыхались, заметались ветви на дубах. Й В третий раз крикнула девушка:
— Князь гор! Князь гор! Преврати дубовые листья в тутовые, я тогда за тебя замуж пойду!
Только она умолкла, налетел на равнину ураган, небо и землю черной пеленой окутал, шумит все вокруг, гудит. Вдруг ветер стих, луна из-за туч выплыла. А на месте дубов сплошь туты стоят.
Смотрят девушка да невестка на диво дивное, не нарадуются. Руками взмахнули и принялись листья рвать. Листья зеленые, ну прямо изумруд, каждый величиной с ладонь будет. Только начали собирать, а уж корзинка доверху полна. Подняли они ее вдвоем и стали спускаться с горы.
А старуха дома мечется, не знает, куда дочь подевалась. И уж так обрадовалась, когда чадо свое увидела, будто клад бесценный нашла. А невестку увидела — показалось старухе, будто гвоздь ей прямехонько в глаз воткнули. На тутовые листья не глядит, знай ругается, зачем ее дочь с собой в горы увела. И в наказание не велела невестке спать ложиться, велела всю ночь шелковичных червей стеречь.
На другой день невестка опять пошла в горы за листьями, а девушка ей туда лепешку из белой муки отнесла. На горах, на хребтах ни одного дуба не видно, везде туты растут. Вскорости червяки нитку выплевывать стали, начали коконы из неё плести.
И вот однажды, когда невестка со старухиной дочкой дома сидели, коконы разматывали, приплыли с северо-запада черные тучи, а за ними вслед черный вихрь прилетел, одним концом в самое небо уперся, другим — по земле мести стал. Деревья раскачивает, с корнем из земли вырывает, крыши с домов уносит. Девушка и охнуть не успела, как вихрь закружил ее и с собой умчал. Заметалась невестка, даже заплакала. Бросилась вслед черному вихрю, а он ей под ноги деревья да ветки бросает, чтоб всю ее исцарапали, песок да камни кидает, чтоб руки ей изранили. А она все бежит. Упадет, встанет на ноги, снова бежит. Себя не помнит, вихрь догоняет, кричит:
— Князь гор, отдай мою сестрицу!
Умчался черный вихрь в горы, невестка — за ним. Здесь горемычной туты глаза застили, и не заметила она, куда черный вихрь вдруг исчез. Ищет она на Передней горе, бредет по Западной горе, толстые крепкие подошвы протерла. Ищет день, ищет ночь, колючий терновник платье ей в клочья изорвал. Ищет, ищет, никак не найдет свою сестричку. Даже на след ее напасть не может.
Прошла весна, миновало лето, осень пришла. Каждая травинка в горах знала, что бедная женщина свою сестрицу ищет, и под ноги ей стелилась, чтоб мягче было ходить. Знала про это и каждая яблоня в горах и протягивала бедной женщине свои ветки со спелыми плодами. И все птицы про это знали. И решили они от холодов ее спасти. Выщипали они у себя пух, вырвали перья и бросили их невестке. Закружились пух и перья снежинками, прикрыли бедную женщину.
На другой день подул северный ветер, и обернулась невестка красивой птичкой, на теле у нее пух и перья выросли. Летает она и кричит:
— Чжао гу, чжао гу! Ищу сестру, ищу сестру!
Прошли холода, опять весна наступила. À красивая птичка все летает среди изумрудных тутов и кричит:
— Чжао гу, чжао гу! Ищу сестру, ищу сестру!
Летает птичка над бескрайними полями, летает по синему небу с белыми облаками и кричит:
Чжао гу, чжао гу! Ищу сестру, ищу сестру!
Сколько месяцев прошло, сколько лет миновало, а она все летает и кричит. Жалко людям птичку, и прозвали они ее Чжао-гу — ищу сестру!
В давние времена жили в деревушке две семьи — Чжан и Ли. У Чжанов был сын Чжан Шуань. У Ли — дочь по прозванию Ли Хуа — Ли Цветок. Пригожими уродились юноша и девушка и прославились в тех краях своей красотой. Дружны они были с малолетства и друг дружке тайком поклялись не разлучаться и прожить вместе до седых волос. Отправил Чжан Шуань сваху в дом Ли Хуа. Но родители девушки отказали юноше из-за его бедности и решили отдать дочь за Вана-богача. Ваны выбрали счастливый день, наняли трубачей и отправились за невестой. Не хотела Ли Хуа садиться в свадебный паланкин, отец с матерью ее силой заставили. Заиграла труба, носильщики подняли паланкин и понесли. Сидит Ли Хуа в паланкине, головой о стенку бьется — плачет. И вот, когда уже полпути прошли, слышит она — засвистело что-то. Это оборотень с неба спрыгнул: лицо черное, глаза круглые. Схватил он невесту и умчал с собой.
Услыхал об ртом Чжан Шуань, пригорюнился и говорит отцу с матерью:
— Не жить мне без моей Ли Хуа. Пока не разыщу ее, не будет мне покоя.
Говорит юноше отец:
— Унес твою Ли Хуа злой оборотень, где же ты теперь ее искать будешь?
Говорит юноше мать:
— Унес твою Ли Хуа злой оборотень, не найдешь ты ее теперь нигде.
Не послушался Чжан Шуань отца с матерью, ушел из дому свою Ли Хуа искать.
Сколько дней искал, и не счесть, у кого не спрашивал, где не выведывал, никто Ли Хуа не видал, нигде про нее не слыхали. «Может, съел мою любимую злой оборотень?» Думал, думал юноша, и печаль его одолела. Сел он у дороги, заплакал. Вдруг откуда ни возьмись белобородый старец. Спрашивает старец юношу:
— Отчего ты плачешь, юноша? Кто тебя обидел? Отвечает юноша:
— Не стану я от тебя таиться, дедушка. Злой оборотень мою любимую унес. Много дней искал я Ли Хуа, только нет ее нигде.
— Пойдем со мной, — говорит старик, — я знаю, где живет злой оборотень.
Услыхал это Чжан Шуань, быстро на ноги вскочил и пошел за старцем.
Шли они, шли, вдруг повстречали юношу. Спрашивает его старец:
— Кто ты и куда путь держишь, юноша?
Отвечает юноша:
— Зовут меня Ван Лан, хожу я по свету, ищу свою невесту, выкрал ее на полпути из свадебного паланкина злой оборотень и унес неведомо куда.
Закивал головой белобородый старец и говорит:
— Идем с нами. Я знаю, где она.
И пошли они дальше втроем: Ван Лан, Чжан Шуань и белобородый старец. Целый день шли, рисинки в рот не брали. У Чжан Шуаня любимая из головы не идет, не до еды ему, не до питья. А Ван Лана с голоду даже в дрожь кинуло.
И говорит он старцу:
— Поесть бы надо. Подкрепимся и дальше пойдем.
Кивнул старик головой и говорит:
— Оглянись-ка, юноша, назад.
Оглянулся Ван Лаи, смотрит — дом большой стоит, крытый черепицей, крыльцо высокое, у крыльца каменный лев.
И опять говорит старик:
— Давайте войдем. Поесть чего-нибудь спросим.
Подвел старец юношей к крыльцу, в дверь постучался.
Вышла на стук старая старуха, спрашивает:
— Что вам надобно? Зачем стучитесь?
Отвечает ей старец:
— Пампушек мы не спросим и мяса нам не надобно. Дай нам чего-нибудь попроще. Проголодались мы в дороге.
Старуха отвечает:
— Ладно, идите за мной.
Вошли они вслед за ней в комнату, видят — сидит на кане красавица, годков восемнадцать ей. А старуха еды всякой настряпала, потчует гостей и так им говорит:
— Хочу я с вами об одном деле потолковать. Да не знаю, столкуемся ли? Муж мой давно умер, живу я вдвоем с доченькой. Вот и хочу в дом зятя принять, чтоб кормил меня на старости лет. Кто из вас двоих, юноши, здесь навсегда останется?
Принялся старец Чжан Шуаня уговаривать. Но тот и слушать не хочет, все про свою любимую думает. Принялся старик Ван Лана уговаривать. А Ван Лан и рад. Приглянулся ему дом под черепицей и молодая красавица.
Остался Ван Лан, а старец с Чжан Шуанем дальше пошли. Немного прошли, чуть побольше версты. Вдруг старик и говорит:
— Обронил я платок на крыльце, возле каменного льва. Воротись-ка да принеси его мне.
Побежал обратно Чжан Шуань, смотрит — дом под черепицей исчез, один лев остался. Сидит лев, Ван Лана на куски рвет, схватит кусок и в пасть отправляет. Испугался Чжан Шуань, прибежал к старику и говорит:
— Беда приключилась, Ван Лана лев сожрал.
А старик идет себе дальше, не останавливается.
— Знаешь, почему лев Ван Лана сожрал? — спрашивает.
— Не знаю, дедушка, — отвечает Чжан Шуань.
А старик ему говорит:
— Подумай. Тогда и узнаешь.
Идут Чжан Шуань со старцем день, идут ночь, и пришли они, наконец, к каменному дому. Говорит старец:
— Это и есть мое жилище.
Вошел Чжан Шуань, видит — кровать в доме каменная, и котел каменный, а чашки каменные, и тазы каменные. Все из камня выточено. Велел старец Чжан Шуаню набрать сосновых шишек, еду сготовить. Вот уже семь дней прошло. Видит старец, юноша не унывает, надежды не теряет, и спрашивает:
— Хочешь Ли Хуа вызволить?
— Хочу, — отвечает юноша.
— Ступай тогда к западному краю неба, на Огненную гору, добудь из пещеры Огненного тигра меч драгоценный. Дам я тебе платье, которое от огня спасет, надень его и смело иди вперед. Но помни, сделаешь шаг назад — сожрет тебя огонь.
Надел Чжан Шуань белое платье волшебное, так и искрится оно, так и сверкает, и зашагал к западному краю неба. Не счесть, сколько дней он до той горы добирался, как вдруг видит — впереди пламя полыхает, злобно шипят огненные языки, вот-вот небо лизнут. Не испугался юноша, прямо в огонь пошел. Но что за диво! Огонь его не берет. Вот и пещера Огненного тигра на самой вершине горы, сам хозяин ее стережет, глаза у тигра — два храмовых колокола, из пасти пламя вырывается. Вспомнил тут Чжан Шуань про свою Ли Хуа, еще храбрее стал. Бросился он в пещеру, видит — меч на стене драгоценный висит. Схватил юноша меч, тигра ударил, свалился замертво тигр, и в тот же миг пламя на горе погасло. Взял Чжан Шуань меч, к старцу воротился.
Говорит ему старец:
— А теперь иди вызволять свою Ли Хуа. Унесла ее рыба-оборотень из Восточного моря и поселила на острове. Только знай, если страх тебя одолеет или сомнение, не спасешь свою любимую.
Взял Чжан Шуань драгоценный меч и пошел к восточному краю неба. Не счесть, сколько дней добирался он до Восточного моря. А морю тому изумрудному ни конца нет, ни края. Волна на волну набегает, буруны на буруны находят. Поглядел он на все четыре стороны и думает: «Хоть бы лодчонка какая утлая попалась. Не боюсь я ветра буйного, пусть разгуляется по морю, не боюсь я высоких волн, пусть хоть до самого неба вздымаются. Ничего я не испугаюсь! Только бы мне до того острова добраться!»
Идет юноша по берегу, ветер ему песчинками лицо колет, море водой ноги мочит, голод его мучает, холод насквозь пробирает. А юноша идет да идет.
Но вот однажды увидал он, что по морю персиковое деревце плывет. То волной его захлестнет, то снова на поверхность вынесет. Смотрит юноша на деревце, вдруг видит — три персика на нем алеют ярко среди зеленых листочков. Плывет деревце прямо к юноше. Изловчился Чжан Шуань, ухватился за ветки, и так вдруг ему пить захотелось! Сорвал он персик с дерева, хотел его съесть, но тут раздался грозный рык и откуда ни возьмись тигр выскочил. С перепугу Чжан Шуань в воду плюхнулся. Тигр тем временем исчез, и персиковое дерево тоже куда-то подевалось. Чует юноша — тело его легким стало, ну, прямо персиковый листик, и ступил он на воду, будто на твердую землю. Стоит и не тонет. Персик тот, оказывается, волшебным был, мог от воды спасти. Держит Чжан Шуань во рту волшебный персик и прямо к острову идет. Лежит тот остров посреди моря, черной мглою окутанный, буйной травою поросший. Только ступил юноша ногой на остров, а навстречу ему из мглы рыба-оборотень вышла с солдатами-креветками да полководцами-крабами. У всех копья длинные да рогатины стальные. Сама рыба-оборотень черная, на голове шлем серебряный блестит, на теле панцирь из серебра сверкает. Закричала рыба, загудело в ответ ей море, окружили юношу креветки-воины да полководцы-крабы. Не испугался юноша, не стал назад пятиться. Поднял он свой меч драгоценный, повернулся к востоку — да как взмахнет, повернулся к западу — да как ударит! Побежала от меча белая дорожка огненная. В тот же миг мгла рассеялась, а воины да полководцы креветками да крабами обернулись, стали в разные стороны расползаться.
Рыба-оборотень как взглянула на сверкающий меч — глаза зажмурила. Тут юноша ее и зарубил. Потом нашел он свою любимую, и стали они мужем и женой.
Давным-давно жили два брата по фамилии Ван, отец с матерью у них умерли, жен еще не было. Собирали братья в горах хворост, тем и кормились.
Звали старшего брата У-гэн[3]. Говорили люди про таких, как он: «Есть — здоровый, работать — хворый». И еще говорили:
«Язык — сладкий мед, сердце — горький чеснок». Ленив был У-гэн без меры, и без меры хитер. Потому-то и прозвали его У-гэнь[4].
Младшего брата звали Ши-е[5]. Был он на редкость трудолюбивый, честный и правдивый юноша, всегда делал людям добро и никогда не забывал о долге. Никто на несколько десятков ли вокруг не мог сказать про него худого слова. И прозвали юношу Ши-и[6].
Соберет, бывало, Ши-и хворост и идет в город продавать его в дом богача Чжана. Отдаст хворост, сядет на заднем дворе на каменную скамейку и ждет, когда ему деньги вынесут. Сидит он однажды так на скамеечке, вдруг видит — окошко напротив, затянутое легким шелком, приоткрылось, из окошка девушка выглянула, годков ей восемнадцать от роду. Смотрит красавица на юношу, а глаза у нее большие, чистые, словно вода в роднике.
Так и звали ее Мин-чжу — Чистая жемчужина. Была она дочерью богача Чжана. Девушка, хоть и росла в довольстве, безделья не любила и всегда трудилась. Давно заприметила она юношу и сегодня нарочно окно открыла, чтоб, и он ее заприметил.
Ши-и никогда не видел таких красавиц и влюбился с одного взгляда. «Вот бы взять ее в жены, думает, только пустые это мечты. Она — дочь богача, а я — дровосек».
Взял юноша свои деньги и печальный домой воротился.
Через несколько дней опять понес Ши-и хворост в дом Чжана. Сел, как всегда, на скамейку, долго дожидался. Вдруг видит — окошко напротив, как и в тот раз, отворилось, выглянула из него красавица, улыбнулась, розовый платок юноше бросила. Обернулся юноша, платок за пазуху спрятал, улыбнулся девушке и веселый побежал домой.
С той поры, как только придет Ши-и к богачу Чжану, красавица тотчас окошко открывает. Переглядываются юноша с девушкой, а когда никого поблизости нет, словечком-другим перекинутся. Шли дни за днями. Крепко полюбили друг друга девушка и юноша и уговорились, что Ши-и будет приходить с хворостом каждые три дня, пока не выпадет ему случай увидеться с Мин-чжу.
И вот однажды, как раз, когда юноше надо было идти в город, он долго трудился в горах, устал и прилег отдохнуть под большой зеленой сосной. Вытащил он из-за пазухи платок, взглянул на него, и так сладко стало у него на сердце, будто сама Мин-чжу перед ним явилась. Размечтался юноша и не заметил, как прошло время свидания.
А Мин-чжу ждала, ждала юношу, и тревога ее одолела, открыла она окно и стала во двор смотреть.
Вдруг вихрем налетел ветер, засыпал людям глаза песком да пылью. Вслед за вихрем примчался Черный орел, схватил своими железными когтями Мин-чжу и умчался.
Долетел орел до гор, притомился и на сосну опустился. А как раз под той сосной Ши-и спал. Слышит он сквозь сон, будто плачет кто-то. Подивился, голову поднял. Смотрит — на ветвях черное чудище сидит в целый чжан длиной, птица не птица, не поймешь, а в когтях у чудища — девушка в красной одежде. Рассердился Ши-и, схватил коромысло, подпрыгнул и как стукнет орла — крыло и лапу ему перебил.
Взревел орел страшным голосом, еще крепче стиснул когтями девушку, захлопал перебитым крылом и прочь улетел. Бросился Ши-и его догонять.
Долго бежал юноша, а орел подлетел к пещере па вершине крутой горы, клювом отодвинул огромный камень — из-за высокой травы его и не видать, — вместе с девушкой скрылся в пещере, а вход камнем завалил.
Подбежал Ши-и к пещере, хотел камень поднять, где там — его и с места не сдвинешь.
А солнце вот-вот за гору спрячется. Воротился юноша к сосне, взял вязанки с хворостом и пошел домой. «Надо старшего брата позвать, думает, вдвоем, может, мы одолеем камень и вызволим девушку».
Вернулся Ши-и домой, а У-гэнь ему и говорит:
— Слыхал я сегодня в городе, когда ходил за покупками, что дочь богача Чжана орел унес. Никто не знает, где она. По всему городу висят объявления: «Кто укажет, где барышня Мин-чжу, тому пожалую в награду двести лян[7] серебра. А кто ее спасет и приведет домой, тому отдам ее в жены и дам двадцать тысяч лян золотом в придачу». Эх, жаль, не знаю я, где барышня.
Понял тут Ши-и, что девушка, которую унес орел, и есть Мин-чжу, рассказал брату обо всем, что с ним приключилось, и попросил помочь ему спасти любимую. Обрадовался У-гэнь, закивал головой и говорит:
— Хай! Поздравляю тебя, брат! Повезло нам на этот раз, богатство и счастье придут к нам в дом. Надо тотчас же пойти в город и обо всем рассказать ее отцу.
Отвечает брату Ши-и:
— Не нужны мне ни золото, ни серебро, зачем я пойду в город? Давай лучше подумаем, как спасти Мин-чжу.
Тут У-гэнь заговорил совсем по-другому:
— Пусть не надобно тебе золото, все равно надо успокоить бедных родителей, сказать, где их дочь. Не хочешь — я сам пойду. Сказал так У-гэнь и зажег фонарь.
Поспешил он в дом богача рассказать все, что узнал о его дочери.
У-гэня знали в доме Чжана, он тоже изредка приносил туда хворост. Сел У-гэнь на лавку и давай врать: увидел, дескать, он птицу, погнался за ней, но не догнал. Где пещера орла, не сказал, зато пообещал через несколько дней привести барышню домой.
Воротился У-гэнь из города на следующее утро. Взяли братья большую корзину из ивовых прутьев, веревку, бревно и отправились в горы. Добрались до вершины, подошли к пещере и как навалятся оба на камень! Одолели камень, с места сдвинули. Укрепили у входа в пещеру бревно, привязали к нему корзину. Сунул Ши-и за пояс топор, сел в корзину, и У-гэнь стал потихоньку опускать его вниз, пока не опустил на самое дно пещеры. Вылез Ши-и из корзины, топор крепко держит в руке, стал ощупью в темноте пробираться. Шел, шел, вдруг видит — впереди посветлело, и дорога показалась, щебнем мощенная. Лежат по обеим сторонам той дороги груды костей. Посмотрел на это Ши-и, и взяла его злость: «Сколько жизней сгубила птица проклятая. Не успокоюсь, пока ее не изничтожу!» Идет он дальше, смотрит — лес перед ним темный, мрачный, в лесу — черный дом, тихо вокруг, как в могиле, ни звука не слыхать. Схоронился Ши-и за высоким деревом, огляделся. Видит — изгородь, около изгороди — камень, на камне — девушка сидит, плачет. Подняла девушка голову. Пригляделся Ши-и — да ведь это Мин-чжу! Обрадовался юноша, вышел из-за дерева и позвал тихонько:
— Мин-чжу!
Увидела девушка Ши-и, кинулась к нему, плачет.
— Как ты пробрался сюда? — спрашивает.
Ши-и быстро рассказал ей все, как было. Потом про орла спросил.
— Кто-то перебил вчера орлу крыло да лапу. Лежит он теперь и стонет. Ночью вставал, зелье какое-то пил. «Погоди, говорит, выздоровлю — поженимся мы с тобой». Съест он меня, коли противиться стану. А людям будет мстить за это. На сто пятьдесят ли вокруг сожрет всех собак да кур…
Не успела девушка все до конца рассказать, стал юноша ей шептать на ухо:
— Это я орла изувечил. Он еще мстить грозится! Да я убью чудовище, чтоб не вредило больше людям. Придумал я, как это сделать, только ты должна мне помочь.
Мин-чжу кивнула головой и скрылась в доме. Взял Ши-и топор, подошел к окну, смотрит — лежит на кровати парень, лицо черное, вместо рта клюв острый. Нога перевязана, сам громко стонет. Смекнул тут Ши-и, что это и есть проклятый орел, заскрежетал зубами от злости и еще крепче сжал в руках топор.
Мин-чжу между тем подошла к орлу и говорит ему тихонько:
— Ляг на спину, я тебя зельем напою. А выздоровеешь — мы с тобой поженимся.
Обрадовался орел.
— Ладно, — говорит, — сейчас повернусь.
Лег он на спину. А Ши-и тем временем пробрался в дом, подкрался к орлу, занес топор, размахнулся и как ударит! Убил поганую тварь.
Стали они с Мин-чжу выбираться из пещеры. Подошли к выходу. Корзина, веревка — все на месте. Посадил юноша Мин-чжу в корзину, подал знак У-гэню. Тот стал тянуть веревку и вытащил корзину наверх. Приглянулась У-гэню красавица, и замыслил он недоброе. Избавлюсь, думает, от Ши-и, а девушку себе в жены возьму.
Опустил У-гэнь корзину вниз, подождал, пока Ши-и подаст ему знак, и потянул веревку. Больше чем наполовину корзину вытащил, потом отпустил нарочно веревку и как закричит:
— Ай-я! Веревка оборвалась, сбегаю-ка я домой, другую принесу.
Спускается с горы и Мин-чжу за собой ведет. Дошли они до середины горы, старший брат и говорит Мин-чжу:
— Ай-я! Потерял я у пещеры одну вещь, посиди здесь, я сбегаю и мигом ворочусь.
Прибежал У-гэнь к пещере, стал заваливать выход камнями.
Думал он, что брат разбился. А Ши-и жив остался. Вылез он из корзины, огляделся: яма глубокая, края отвесные. Стал он думать, как из ямы той выбраться. Вдруг сверху камни с грохотом посыпались. Понял тогда Ши-и, что старший брат недоброе против него замыслил. Теперь и думать нечего про то, чтобы наверх выбраться. И пошел Ши-и в глубь пещеры.
Бродит Ши-и по пещере, выход из нее ищет. Но перед ним только стены каменные. Вдруг слышит — кричит кто-то:
— Братец Ши-и! Спаси меня!
Подошел ближе, видит — огромный карп, больше трех чи длиной, тремя гвоздями к стене прибит.
Спрашивает Ши-и:
— Кто тебя гвоздями к стене прибил?
— Орел прибил. Я третий сын царя драконов Восточного моря. Резвился я как-то в воде, а орел схватил меня, унес и прибил гвоздями к стене. Он бы съел меня, да кто-то поранил ему ногу, когда он девушку одну похитил. Спаси же меня, юноша!
Пожалел Ши-и карпа, осторожно вытащил гвозди из его тела и вызволил беднягу. Карп трижды перекувырнулся, пригожим юношей обернулся. Стал юноша благодарить Ши-и.
Говорит Ши-и:
— Не благодари меня. Скажи лучше, как мне выбраться из пещеры? Ты ведь сын царя драконов и должен это знать.
— Выбраться отсюда совсем нетрудно! Закрой глаза и ложись мне на спину.
Ши-и так и сделал. Загудел, засвистел в ушах у юноши ветер: у-у-у. Не успел он опомниться, как вдруг слышит:
— Вэй! Открой глаза!
Открыл юноша глаза, видит — перед ним ровная дорога расстилается. По обеим сторонам дороги зеленая трава да яркие цветы. В изумрудном лесу дом золотом блестит. Никогда еще не видел юноша такой красоты и спрашивает:
— Куда это мы зашли?
Засмеялся царевич и говорит:
— Пещера орла теперь далеко-далеко осталась. А это дворец царя драконов. Будь же моим гостем, брат, зайди хоть ненадолго!
— Не могу я, — отвечает Ши-и, — надобно мне узнать, что сталось с девушкой, которую я спас. Прошу тебя, братец, отнеси меня скорее домой!
Отвечает сын царя драконов:
— Ты мой гость и должен сперва осмотреть дворец.
«Когда еще выпадет мне случай побывать во дворце царя драконов? — думает Ши-и. — Мин-чжу я вызволил, могу погулять здесь немного». Подумал так Ши-и и вслед за юношей вошел во дворец.
Пришли они в зал, в том зале каменья драгоценные сверкают — не счесть их. Посреди зала старец сидит, усы и борода белые-белые. Возле старца — красавица. И ведут они меж собой разговор.
Говорит юноша:
— Вот мой отец, а вот младшая сестра.
Поднялись царь драконов и царевна навстречу гостю. Юноша поведал им о том, как Ши-и спас его от гибели, и повелел царь слугам принести драгоценности Ши-и одарить.
Говорит Ши-и:
— Ничего мне не надо — ни золота, ни серебра. Не ради награды спас я вашего сына.
Услыхал его слова царь драконов и думает: «Славный юноша этот Ши-и, отдам ка я за него свою дочь».
Говорит царь драконов:
— Издавна известно: что желтое у царя драконов — то золото, что белое — то серебро; что круглое — то жемчуг, что блестящее — то драгоценные каменья; а кораллы да агаты хоть ведрами черпай. Одежды разной — не переносить, еды — не съесть, хоромы — просторные да богатые. Хочешь, сделаю тебя своим зятем? Будешь весь век счастливым.
Царь драконов и впрямь был богат, а царевна красоты такой, что Мин-чжу с ней и не сравниться. Но Ши-и даже думать не стал и говорит царю драконов:
— Спасибо вам на добром слове, только есть уже у меня жена. Очень вас прошу доставить меня поскорее домой. Век буду вам за это благодарен.
Вздохнул тут царь драконов и отвечает:
— Раз есть у тебя жена, ничего не поделаешь.
Повелел он сыну взять тыкву-горлянку и проводить гостя. Закрыл Ши-и глаза, лег на спину царскому сыну. Загудел, засвистел в ушах у юноши ветер, не успел он опомниться, как очутился на берегу моря.
Вынул царский сын тыкву-горлянку, тряхнул ее несколько раз и прошептал:
— Тыква-горлянка, тыква-горлянка! Обернись резвым красным конем!
И правда, выскочил тут из тыквы-горлянки резвый конь. Сел на него Ши-и, распрощался с царевичем и поскакал домой.
Вмиг домчал конь Ши-и до деревни. Слез Ши-и с коня, оглянуться не успел, а коня и след простыл.
Слыхал я после от людей, что не рад был У-гэнь, когда Мин-чжу к себе домой привел. Не успели прийти, а девушка уже торопит скорее в горы возвращаться — спасать Ши-и. Не пошел старший брат спасать младшего. А вскорости стал уговаривать Мин-чжу замуж за него пойти. Не согласилась Мин-чжу, а У-гэнь ей говорит:
— Напрасно ждешь. Нет Ши-и давно в живых. Он или убился, или с голоду умер.
Услыхала это Мин-чжу, и тяжесть камнем легла ей на сердце. Поняла девушка, что У-гэня корысть обуяла, и решила заманить его в город, уж там она придумает, как вызволить из беды Ши-и.
Говорит девушка У-гэню:
— Я согласна стать твоей женой, только сперва заручись согласием моего отца, пусть разукрасит дом разноцветными фонариками да флажками да свадьба чтоб пышная была. Одна я у отца с матерью, нет у меня ни братьев, пи сестер, все богатство тебе достанется. А не пойдешь к отцу, я лучше с собой покончу, а женой твоей не стану!
Как услыхал У-гэнь про богатство, так сразу в город заторопился.
На другое утро отправились У-гэнь с Мин-чжу в путь-дорогу. Не думали они, не гадали, что Ши-и вдруг повстречается им. Увидел У-гэнь брата — не знает, куда от стыда деваться, и давай улепетывать, словно заяц.
Слыхал я от людей, будто лентяй да бездельник У-гэнь ходил из деревни в деревню, милостыню просил, вскорости умер с голоду.
А Ши-и с Мин-чжу весь век жили счастливо. Они не помышляли о богатстве, не пошли в дом Чжана, а вернулись в деревню, вместе трудились и в радости проводили свои дни.
Жили на свете старик со старухой, и было у них семеро дочерей. У шестерых волосы длинные, красивые, а у седьмой — плешь.
Вот старуха и говорит старику:
— У змея золотые цветы цветут, возьми-ка топор да пойди сруби их. Старшей дочке да второй дашь по золотому цветку, а мне принесешь простой белый.
Взял муж топор, положил его на плечо, идет и поет:
— Дун-дун-дун-дун-дун — старшей дочке дам золотой цветок, дун-дун-дун-дун-дун — второй дочке дам золотой цветок…
Стал он рубить белый цветок, да уронил свой топор Золотое лезвие в нору к змею.
— Змей, змей, отдай мне топор Золотое лезвие!
— Погоди, сейчас встану.
— Змей, змей, отдай мне топор Золотое лезвие!
— Погоди, носки надену.
— Змей, змей, отдай мне топор Золотое лезвие!
— Погоди, огонь разожгу.
Рассердился тут старик да как крикнет:
— Эй, змей, живо подай мне мой топор Золотое лезвие!
— А что ты мне дашь за него?
— Хорошую кошку мышей ловить.
— Есть у меня кошка!
— Тогда собаку ворота сторожить.
— Есть у меня собака!
— Тогда курицу, чтоб яйца несла.
— Есть у меня курица!
— Тогда свинью с поросятами!
— Есть у меня свинья с поросятами!
— Отдам тебе хорошую девушку в жены!
— Веди ее скорее сюда! Приведешь — получишь свой топор Золотое лезвие.
Воротился отец домой, сел на старый жернов. Пришла старшая дочь, говорит:
— Отец, а отец! Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Хотел я вам по золотому цветку добыть, да уронил топор Золотое лезвие в нору к змею. А змей взамен топора одну из вас в жены требует. Пойдешь замуж за змея?
— Не пойду, вонючий он.
Пришла вторая дочь, говорит:
— Отец, а отец! Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Хотел я вам по золотому цветку добыть, да уронил топор 3олотое лезвие в нору к змею. А змей взамен топора одну из вас в жены требует. Пойдешь замуж за змея?
— Не пойду, вонючий он!
Пришла жена-старуха, говорит:
— Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Что проку тебе рассказывать? Ты ведь тоже не пойдешь замуж за змея! Рубил я белый цветок и уронил топор в нору к змею. А змей взамен топора одну из наших дочек в жены требует.
Подошла третья дочь, говорит:
— Отец, а отец! Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Хотел я вам по золотому цветку добыть, да уронил топор Золотое лезвие в нору к змею. А змей взамен топора одну из вас в жены требует. Пойдешь замуж за змея?
— Не пойду, вонючий он.
Подошла четвертая дочка, говорит:
— Отец, а отец! Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Хотел я вам по золотому цветку добыть, да уронил топор Золотое лезвие в нору к змею. А змей взамен топора одну из вас в жены требует. Пойдешь замуж за змея?
— Не пойду, вонючий он!
Подошла пятая дочь, говорит:
— Отец, а отец! Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Хотел я добыть вам по золотому цветку, да уронил топор 3°лотое лезвие в нору к змею. А змей взамен топора одну из вас в жены требует. Пойдешь замуж за змея?
— Не пойду, вонючий он!
Подошла шестая дочь, говорит:
— Отец, а отец! Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Хотел я добыть вам по золотому цветку, да уронил топор 3олотое лезвие в нору к змею. А змей взамен топора одну из вас в жены требует. Пойдешь замуж за змея?
— Не пойду, вонючий он!
Подошла седьмая дочь, говорит;
— Отец, а отец! Каждый день ты, как придешь, на теплый кан садишься. А сегодня пришел, на холодный жернов сел. Не таись, расскажи, что с тобой приключилось?
— Что проку рассказывать? Змею жена нужна красивая, а не плешивая. Даже и не знаю, возьмет он тебя или не возьмет?
— А я согласна замуж за змея пойти!
— Согласна, так и иди!
— Только пойди попроси сперва у змея большой гребень!
Пошел отец к змею:
— Змей, а змей, моя седьмая дочка согласна замуж за тебя пойти, только просит, чтобы сперва ты ей большой гребень дал.
Дал змей большой гребень. Взял его старик, воротился домой.
Встала седьмая дочка в воротах, чешет волосы да приговаривает:
Вмиг расчесала девушка волосы и отправилась в путь.
Привел старик дочку к змею, и отдал ему змей топор Золотое лезвие.
Вошла девушка к змею в нору и стала его женой.
Говорит однажды вторая дочь:
— Матушка, дозволь мне проведать меньшую сестру!
— Сходи проведай!
Пошла девушка. Идет, вдруг пастуха встречает.
— Скажи пастух, где моя меньшая сестра живет?
— А кто она, твоя меньшая сестра?
— Змеева жена.
— Перейдешь гору — пойдешь по склону. Разгребешь кучу навоза с дом высотой. Там и будет нора змея.
Принялась девушка ругать пастуха.
— И не стыдно тебе врать! Кто станет жить в навозной куче?
Пошла девушка дальше.
Вдруг свинопас ей навстречу попался.
— Скажи, свинопас, где моя меньшая сестра живет?
— А кто она, твоя меньшая сестра?
— Змеева жена.
— Перейдешь гору — пойдешь по склону. Разгребешь кучу навоза с дом высотой, там и будет нора змея.
— Дурень ты, дурень, кто это станет жить в куче навоза?
Сказала так девушка и пошла дальше.
Перешла гору, пошла по склону, разгребла кучу навоза с дом высотой, смотрит — и впрямь нора. Стала девушка звать:
— Сестренка, а сестренка!
— Это старшая сестра пожаловала?
— Вот и не угадала.
— Это вторая сестра пожаловала?
— А теперь угадала!
— Заходи в дом!
Зашла вторая сестра в дом, а младшая давай ее потчевать. Наелась вторая сестра, тогда младшая ей и говорит:
— Схоронись скорее. Вот-вот змей воротится.
Только она схоронилась, змей входит.
— Чем это тут пахнет, а?
— Я лицо мыла.
— Когда моешь лицо, мытым лицом и пахнет.
— Я волосы чесала.
— Когда волосы чешешь, чесаными волосами и пахнет.
— Я платье другое надела!
— Говори правду, не то побью!
— Вторая сестра пришла меня проведать!
— Где же она?
— Я ее под большим чаном спрятала, чтобы ты не убил.
— Вот глупая! Пойдем чан поднимем. Я хоть погляжу на нее!
Подняли они чан, вторая сестра вылезла из-под него и осталась у них жить. Ушел как-то змей из дома, а вторая сестра и говорит младшей:
— Дай-ка мне надеть твои носки, сестрица, посмотрим, похожи мы друг на дружку?
— Как же нам не быть похожими, раз одна мать нас родила?
— Дай-ка мне надеть твои штаны, сестрица, посмотрим, похожи мы друг на дружку?
— Как же нам не быть похожими, раз одна мать нас родила?
— Дай-ка мне поносить твои сережки, сестрица, пойдем к реке, поглядим, похожи мы друг на дружку?
— Как же нам не быть похожими, раз одна мать нас родила?
Пошли они на реку. Вторая сестра столкнула меньшую в воду, а сама назад воротилась.
Пришел змей домой, спрашивает:
— Куда же твоя вторая сестра подевалась?
— Домой воротилась.
— Отчего не пожила еще денек-другой?
— Дел у нее невпроворот!
— Что это у тебя лицо вдруг рябым стало?
— Лучше не спрашивай. Пошли мы играть на гороховое поле, сестра побежала, я — за ней вдогонку, упала прямо на горох — вот и остались на лице следы. До сих пор больно.
— А, что это у тебя вдруг ноги такими большими сделались?
— По дороге бежала, туфли потеряла, стали ноги расти и большими сделались…
Пошел змей рано утром на реку коня поить, а на берегу зеленый попугай с красным клювом сидит. Увидел он змея, и давай его ругать, да так складно:
— Бесстыжий змей, бесстыжий змей, не лезь свояченице за пазуху.
Ничего не ответил змей, домой воротился.
На другой день опять пошел змей коня поить, а попугай давай снова его ругать:
— Бесстыжий змей, бесстыжий змей, не лезь к свояченице за пазуху.
Привел змей коня домой и говорит:
— Ну и посмеялся я сейчас вволю. Сидит на берегу реки зеленый попугай с красным клювом и кричит: «Бесстыжий змей, бесстыжий змей, не лезь к свояченице за пазуху!»
— Поганая тварь! Ну и пусть себе кричит!
На третий день снова пошел змей коня поить, а попугай опять его ругает.
Думает змей: «Может, это моя жена попугаем обернулась», — и говорит:
Поднял он руку, и попугай прямехонько к нему в рукав залетел.
Принес змей попугая домой и говорит:
— Хорошенько корми этого попугая, береги, чтоб кошка не сожрала.
Ушел змей. Стала вторая сестра волосы чесать да лицо мыть. А попугай опять за свое:
Вторая сестра от злости губы кусает. На другой день собрался змей уходить, а она ему и говорит:
— Принеси-ка мне воды, да побольше!
Принес ей змей полнехонький чан. Стала она волосы чесать да лицо мыть, а попугай опять кричит:
Подскочила тут вторая сестра, схватила попугая и утопила в чане. А потом говорит:
— Посмотрим, как ты теперь ругаться будешь.
Воротился змей домой и спрашивает:
— Что-то не слышно моего попугая, куда это он задевался?
— Говорила я тебе, не таскай столько воды, а ты полнехонький чан налил, упал попугай в воду и захлебнулся.
Ничего не сказал змей, только заплакал горько.
Стала вторая сестра из попугая суп варить. Сварила, змею кости дала, а себе мяса положила. Не ест змей, а вторая сестра отведала, не заметила косточку и подавилась. Рассердилась она, взяла мясо, за дверь выбросила, после яму вырыла и закопала попугаево мясо. Не прошло и дня, как на том месте финиковое дерево выросло. Плоды кислые-прекислые. Вышла вторая сестра из дому, зацепилась за дерево, порвала носки и штаны. Хотела домой воротиться, а с дерева рой осиный поднялся и давай ее жалить.
Вышел муж из дому, смотрит — вместо рваных носков на нем новые, а на шапке золотой шарик появился. Пошел он обратно, смотрит — новые носки в атласные превратились, а на шапке серебряный шарик появился.
Рассердилась вторая сестра, срубила дерево, сделала из него скамейку и говорит змею:
— Ну-ка, сядь посиди.
Сел змей, удобно ему и покойно, села вторая сестра, а из скамейки колючка вылезла да так уколола, что хоть кричи. Изрубила вторая сестра со злости скамейку и в печь бросила.
В полночь слышит змей — стучит что-то, вроде бы ткацкий станок. Посмотрел он, а это седьмая сестрица шелк ткет. Ткет, а сама чуть не плачет. Обнял ее змей, а она и говорит ему:
— Змей, змей, не обнимай меня, у меня еще кости не выросли. Возьми снегу — сделай мне из него платье, возьми цветок дикой сливы — сделай мне из него лицо, возьми ветки — сделай мне из них кости. И стану я такой, как была прежде.
Так и сделал змей. Стала меньшая дочь еще краше. А злодейку вторую сестру змей выгнал, и стали они с женой снова счастливо жить.
Не знаю, в каком краю, не ведаю, в какие времена приключилась эта история. Да и не все ли равно? Может, далеко — там, где небо с землей сходятся. А может, близко — рукой подать. Жил некогда на свете юноша, пригожий да статный. Каждый день ходил на реку рыбу ловить. И всякий раз старика там встречал. Сидит старик на берегу и тихо так приговаривает:
— Ловись, ловись, ловись! Ловись, ловись, ловись! Уходи, малая рыбка, приходи, большая!
Стал за ним юноша следить тайком да подсматривать. Рыбы, что побольше, все к старику плывут. Не стерпел как-то юноша и говорит:
— Добрый дедушка! Научи меня рыбу ловить, как ты ловишь!
Поднял старик голову и отвечает:
— Не стану я тебя учить рыбу ловить. Парень ты, вижу, честный, иди лучше вдоль речки по берегу, ждет тебя удача.
Сказал так старик, тряхнул леской, только волны по воде забегали, а сам исчез.
Подивился парень и думает: «Не иначе, как старик этот — бессмертный шэньсянь. Послушаюсь-ка я его, пойду по берегу, может, и вправду удача меня там ждет». И пошел юноша по берегу. С полудня шел до вечера. Уже солнышко закатилось, звезды на небе загорелись, луна засияла. Вдруг видит юноша — заводь перед ним появилась большая, вся лотосами поросшая. И луна будто ярче стала. А может, не луна это, а лотосы так сверкают. Залюбовался юноша, загляделся, как вдруг видит — листья лотосов легонько зашевелились, цветы заколыхались. Сделал юноша шаг, да, видно, на зеленый лишайник наступил, поскользнулся и упал. А как поднялся на ноги и вокруг огляделся, места этого не признал. Звезды с неба на землю спустились, рассыпали свои огоньки по изумрудным тутам. Маленький домик в роще стоит, дверь приоткрыта чуть-чуть, в щель видно, как девица при лампе шелк ткет. На девице длинная юбка надета, будто темно-зеленый лотосовый лист в пламени лампы светится. В волосы, черные как воронье крыло, воткнут свежий бутон лотоса. Подошел юноша к домику и спрашивает:
— Куда это я зашел?
Перестала девушка ткать, подняла голову и говорит:
— Не стану тебя обманывать. Забрел ты в Деревню лотосов, а я — Дева-лотос. Коль устал в дороге, в дом иди, отдохни.
Девушка и впрямь была хороша, будто лотос под луной. Обрадовался юноша, в дом вошел, а девица вымолвила слово, другое, опустила голову и снова ткать принялась. Да так быстро, что и не разглядишь, как она челнок под основу пропускает. Только серебряный наперсток белой дорожкой блестит. Молчит девушка, собрался юноша уходить — не удерживает, молча до дверей провожает. Ступил юноша шаг, ступил другой, огляделся — все исчезло, только заводь большая сверкает. Стоит юноша и думает: «Никак это цветок лотоса феей оборотился. Вот бы мне такую бессмертную деву в жены взять».
Вернулся юноша домой, делать ничего не может, не лежит у него душа к работе. Не стемнело еще, а он уже к лотосовой бухте подался. Солнце никак не спрячется за горы, по воде золотые чешуйки рассыпало, залило багрянцем лотосы. С великим трудом дождался юноша темноты, смотрит — перед ним и впрямь Дева-лотос появилась. Ласковая такая, ласковее, чем вчера. Велела девушка юноше рваную куртку снять и давай ее чинить: стежок за стежком, стежок за стежком. Починила и юноше подала. А юноша поглядел на девушку и говорит:
— Я ведь один-одинешенек на свете!
Дева-лотос будто не слышит, голоса не подает, провожает. юношу до дверей.
Вернулся юноша домой уже за полночь. Никак места себе не найдет: сядет — не сидится ему. Встанет — опять неймется. И побежал он снова к речке. Над речкой белый туман стелется, туфли от росы мокнут. А юноша бежит что есть мочи. Примчался к лотосовой заводи, когда уже птицы на ивах запели. Солнце взошло, разогнало туман. Еще прозрачнее показалась юноше вода в заводи, еще чище листья лотосов, а по нежным лепесткам жемчужины-росинки перекатываются. Вокруг аромат лотосов разливается. Идет юноша вдоль заводи, смотрит — в середине цветок возвышается, самый большой, самый красивый. Стал юноша гадать: «Уж не этот ли цветок Девой-лотосом оборачивается?» Только подумал он так, смотрит — задвигался цветок и на воде откуда ни возьмись Дева-лотос появилась. Идет дева по волнам, только юбка длинная по ветру развевается. От радости забыл юноша, что перед ним фея, хотел удержать ее, чтоб под воду не ушла, но только было собрался протянуть руку, а дева уже на берегу стоит. И радуется она и печалится.
Говорит дева:
— Не хочет мой отец, чтобы я с простым смертным зналась. Никогда мы больше с тобой не увидимся.
Будто громом поразило юношу. Стоит он, с места не двинется, а потом заплакал, да так горько. Увидела девушка, как он горюет, как убивается, головой тряхнула и говорит:
— Если не ведаешь ты страха и нет у тебя, как говорится, «трех сердец и двух мыслей», давай убежим с тобой к самому краю неба на остров морской.
Еще слезы у юноши не просохли, а уже он заулыбался:
— С тобой везде мне радость — хоть в высоких горах, хоть в диких лесах.
Выдернула девушка из волос бутон лотоса, дунула на него — раскрылся цветок: на каждом лепестке жемчужина перекатывается, вокруг зеленого пестика тычинки-звездочки, как золото, блестят! Подняла девушка одной рукой цветок, словно зонтик раскрыла, другой рукой юношу за руку взяла, и полетели они в поднебесье. Белые облака их по спине гладят, орлы у них под ногами крыльями машут. Так высоко они летят да так быстро, что и описать невозможно. Ни с чем их не сравнишь, разве что с чудесной падающей звездой. Будто времени совсем мало прошло, а они уже на землю опустились, прямо в горное ущелье. Поглядел юноша под ноги — все травой поросло, а на траве камни разбросаны. Поглядел вокруг — высоченные горы друг на друга громоздятся. Загрустил юноша, а Дева-лотос радуется:
— Я ткать стану, а ты охотиться, вот и будет у нас еда да одежда.
— А жить где будем? — спрашивает юноша.
— Не твоя это забота. Сменю я шелковую юбку на холщовую, не хуже тебя смогу сосновые ветви ломать да туты сажать.
Так и сделала девушка: скинула длинную зеленую юбку, бросила под ноги, полетела юбка, закружилась и стала тихонько на землю опускаться. Подвела девушка юношу к тому месту, где юбка опустилась. Смотрит юноша — вместо юбки заводь большая, как изумруд блестит. Посреди заводи домик стоит. К дому мостик перекинут. Перешли юноша с девушкой мостик, вошли в дом — просторно там и чего только нет: котел, чашки, ковшики, тазы, циновки, одеяла, утварь разная, даже ткацкий станок у стены стоит.
Утром юноша на охоту собрался. Выбежала Дева-лотос за ворота, вытащила из волос бутон лотоса, отдала его юноше и говорит:
— Возьми этот цветок, он защитит тебя от всяких гадов, от волков и тигров, от кровожадных барсов. Увидят они его — сразу убегут. Только смотри береги его, никому не давай.
Взял юноша цветок и в путь отправился. Карабкается он на восточные горы, а там зайцы и вправду человека не боятся, не разбегаются, фазаны не улетают. Наловил он фазанов и зайцев великое множество, в обратный путь собрался. Идет и видит — на горном склоне тутовый лес зеленеет. Подошел поближе, а это, оказывается, Дева-лотос тутовые ветви ломает, меж камнями втыкает. Не успеет воткнуть, а ветка уже в огромное тутовое дерево превратилась. Ломает дева сосновые ветки, отдыху себе не дает, ломает, меж камнями втыкает. Руки в кровь изранены, солнце лицо опалило.
Жаль стало юноше девушку, окликнул он ее:
— Пойдем домой, передохнем малость.
А дева знай смеется:
— Мы дом здесь поставим, хозяйством обзаведемся, вот я и хочу, чтобы протока эта большим озером стала, а на горах чтобы тутовый лес вырос.
Охотится юноша день, охотится другой, на третий взобрался он на западные горы. Смотрит — дикие кони табуном пасутся, целые стада диких коз прямо к нему бегут. Схватил юноша козу, вскочил на коня, поскакал домой. А дома на кане зеленый шелк лежит. Берет Дева-лотос кусок шелка, на траве его расстилает, шелк тотчас в зеленую воду превращается.
Завечерело, а Дева-лотос все ткет да ткет свой шелк, ни рук, ни ног от усталости не чует. Пожалел ее юноша и говорит:
— Ночь скоро. Передохни малость.
А дева знай смеется:
— Мы дом здесь поставим, хозяйством обзаведемся, вот я и хочу, чтобы протока эта большим озером стала, а на горах чтобы тутовый лес вырос.
Прошел день, за ним другой, месяц кончился, другой начался. Неизвестно, сколько времени прошло. Наверно, много, потому что приметил юноша, что уже не так прекрасна Дева-лотос, как прежде. Не так блестят ее черные волосы. Розовое личико не так сияет. Спрашивает ее юноша:
— Не от работы ли да заботы состарилась ты рано?
Ничего не сказала Дева-лотос, только головой мотнула.
Отправился юноша однажды на охоту. С одной горы спустится, на другую взберется, из одного ущелья выйдет, в другое войдет. И добрался он до лощины по ту сторону горы. Поднял голову, огляделся — ни цветочка нигде, ни травинки, только пещера чернеет. Думал юноша, думал, смотрел, смотрел да и взобрался на гору. Взял лотос, который жена ему когда-то дала, и смело вошел в пещеру. Идет он, а в пещере все темнее становится, все мрачнее, да и кровью будто запахло. Вдруг откуда ни возьмись тигр выскочил, глаза — два фонаря, пасть разинута, того и гляди, бросится на юношу. Отпрянул в страхе юноша, цветок заветный тигру показал, из цветка того красный луч вырвался, тонкий и длинный, ну, прямо молния. Повернулся тигр, прочь побежал.
Пошел юноша дальше, идет, идет, вдруг навстречу ему стая волков. Хвосты длинные по земле волочатся, уши торчком. Окружили волки юношу. Отпрянул он в страхе, показал им заветный цветок. Вырвался из того цветка луч-молния. Опустили волки головы, повернули, наутек бросились. Пошел юноша дальше, идет, идет, вдруг видит — впереди светлее стало. Прошел еще немного, перед высокими воротами очутился. Распахнул ворота, смотрит — за воротами фонари яркие горят, свечи огнем полыхают. Кан стоит, на кане красавица. Лицо белое, губы алые, голос ласковый, вид приветливый. Заговорила красавица с юношей, вмиг с кана соскочила, навстречу кинулась. Вспомнил тут юноша Деву-лотос. Разве сравнишь ее с этой красавицей? Вошел во двор, сел на кан, поближе к красавице. А красавица щебечет, смехом звонким заливается, золотой бокал вином наполняет, па серебряных блюдцах закуски подносит. Отведал юноша закусок с серебряных блюдец, из золотого бокала вина выпил, красавица вокруг него так и вьется. И взял юноша ее себе в жены. В утехах да забавах не заметил, как три дня прошло, три ночи пролетело. А про доброту Девы-лотос совсем забыл. Сам радуется, а не думает, как тяжело сейчас на сердце у феи лотосов. Вот и четвертый день настал.
— Хочу я родных навестить, — говорит красавица, — да боюсь гадов ядовитых, тигров злых и кровожадных барсов.
Не стал тут юноша раздумывать. Да и зачем? Как говорится, трижды по семь — двадцать один. Отдал он красавице цветок заветный. Эх! Только вышла красавица из дома, ворота за ней с грохотом захлопнулись и стало темным-темно. Вытянул юноша руку — наткнулся на камень, вытянул другую — опять камень. И под ногами камень. А за дверьми тигры рычат, волки воют. Вдруг камень под ногами зашевелился, да и над головой камни вот-вот обрушатся. Стал юноша кричать — никто не откликается, стал на помощь звать — никто не отзывается. Страшно стало юноше. Сел он у камня, пригорюнился.
А Дева-лотос о ту пору в доме сидела, шелк усердно ткала. Потом подняла голову, смотрит — на дворе уж полдень, а мужа все нет да нет. Заныло у девы сердце. Погадала она на пальцах и сразу все поняла: на земле час проходит, а в пещере день ночью сменяется. Значит, целых три дня милуется юноша с женщиной-оборотнем. Разгневалась дева, обидно ей стало, не знает, что делать: спасать его или не спасать. Вздохнула она тихонько, уронила две слезинки и решила: «Пусть он не хорош, а плох, все равно спасу ему жизнь». С быстротой ветра перебиралась она с горы на гору, из ущелья в ущелье. И наконец, очутилась у северного склона той самой горы, где был заточен юноша. Хотела Дева-лотос в пещеру войти, смотрит — вход огромными камнями завален. Не стала она мешкать, забралась на самую вершину горы, сняла с пальца серебряный наперсток и бросила. Угодил наперсток прямо в камни, и раздвинулись они тихонько: ни искры не видать, ни грохота не слыхать; ни узкой щели, ни широкого пролома. А только пробуравил серебряный наперсток колодец, круглый-прекруглый, глубокий-преглубокий — дна не видно. Гору ту громадную прямо насквозь пробил.
А юноша тем временем сидит в пещере, никак ему из нее не выйти, темно вокруг. Сожмет пальцы — кулака не видит. Разожмет — ладони не разглядит. Страшно ему, тоска его грызет. «Как же выбраться отсюда?» — думает юноша. И только он так подумал, светло стало в пещере, не успел моргнуть, а Дева-лотос тут как тут. Взяла она его за руку, за собой повела. Не успел юноша спины разогнуть, а уже на вершине горы очутился.
Дева наклонилась, серебряный наперсток подобрала, опять на палец надела. И в тот же миг колодец исчез, будто его и не было.
Стыдно юноше и тревожно. Не разгневалась на него фея, только слезы у нее из глаз закапали, и говорит она юноше:
— Не думала я, не гадала, что ты меня так обидишь! Не утаила я от тебя, что есть у меня два сокровища: этот наперсток — ключ, открывающий горы, да лотос. Возьму лотос в руки — могу по синему небу летать, воткну его в волосы — молодой навсегда останусь.
Только Дева-лотос это сказала, налетел на пещеру грозный вихрь. Женщина-оборотень его наслала. Схватила дева юношу за руку, и побежали они прочь от этого места. Теперь заветным цветком владела злая колдунья, и не было у Девы-лотос силы такой, чтобы ее одолеть. Вот и решила Дева-лотос завлечь колдунью к себе в ущелье. Недаром говорят: «медленный челн быстрого коня обгонит». Мчится дева — по стремнине плывет, юноша земли под собой не чует. А колдунья между тем нагонять их стала. Приблизиться не смеет, боится Деву-лотос, а юношу зовет:
— Вернись!
— Смотри не оборачивайся, — наказывает Дева-лотос, — не то погибнешь!
А колдунья не унимается:
— Вспомни, юноша, как хорошо нам в пещере было! Как три дня мы миловались! Про мою красу вспомни!
Слушал юноша, слушал, и завертелось у него все в голове, закружилось. Не стерпел он, обернулся. А колдунья махнула платком, и ноги юноши сами к ней побежали. Призвала тут колдунья змею, села на нее верхом вместе с юношей и с ветром к пещере полетела.
Вздохнула Дева-лотос:
— Я ли не хотела тебя спасти! Я ли не старалась! Да все напрасно!
Спустя немного времени подошла Дева-лотос к пещере колдуньи. Смотрит — одежда валяется и кости возле пещеры разбросаны. Взяла Дева-лотос одежду юноши, подобрала его кости, закопала возле своей хижины.
Очень трудолюбивой была Дева-лотос. Днем шелкопрядов кормит, тутовые деревья сажает. А ночью при свете лампы шелк ткет. Прошел год, другой, третий. Из тех сосновых веток, которые Дева-лотос в горах понатыкала, большие сосны выросли, из тутовых ветвей темно-зеленые туты поднялись — все горы вокруг зелеными стали. Зеленый шелк, который дева ткала, в сверкающее хрустальное озеро превратился. В темно-зеленой роще разноцветные бабочки порхают, на нежно-зеленом озере лотосы распускаются. И вот однажды увидала Дева-лотос, что на могилке возле ее хижины травинка выросла. Дотронулась до нее дева, а травинка застыдилась, свернула листочки и поникла.
Через несколько дней пришел на озеро рыбачить тот самый старик, которого однажды повстречал юноша. Дева-лотос рассказала ему все без утайки про то, что с ней приключилось. Ушел куда-то старик и вскоре принес девушке заветный лотос, который он отнял у колдуньи. Воткнула девушка в свои черные волосы лотос, снова заблестели волосы, прежней красой засверкало личико. Собрал старик семена той зеленой травки и ушел в далекие горы. А на другой год весной зеленые травинки выросли повсюду: и в горных рощах, и у самого моря на прибрежных холмах, и даже в маленьких садиках у домов. И назвали люди эти травинки застыдись-травой, или мимозой. По сию пору стоит только дотронуться до мимозы, а она уже свернула свои листочки и поникла. По сию пору ходят по свету люди, похожие на того юношу. Увидят новое и сразу забывают о старом. И не стыдно им!
Есть в горах Ишань огромный водопад, издали посмотришь, кажется, будто вода прямо с синего неба падает. Сверкает серебром, искрится бурлящий поток, в долину катится. А из долины течет в большой залив. Вода в заливе — старая тушь, черно-зеленая, глубина в нем — дна не разглядишь. А за заливом глубокое ущелье, тянется ущелье на несколько десятков ли, змеей вьется. В том месте, где оно пошире, деревушка стоит. В той деревушке жил в старину бедный юноша по прозванию Вань-шоу.
Отец с матерью у него давно умерли, был один дядя, материн брат, да и тот в другой деревне жил. Юноша редко его навещал, только по праздникам. Нанялся Вань-шоу в чужую деревню пастухом коров пасти. Как уйдет в горы со стадом, так и живет там, только за едой с гор спускается. И не скучно ему без людей.
В полдень, только коровы наедятся досыта, бежит Вань-шоу на крутой горный склон. Прибежит, схоронится за куст рододендрона и ждет. Вскорости из черно-зеленой воды всплывает сцена. Звучат гонги, гремят барабаны, с гулом водопада спорят. А юноше из-за куста все хорошо видно. И как старик мелкими шажками по сцене семенит, и как военный герой перекувырнется через голову и выскочит на сцену. Но вот, наконец, появляется молодая женщина. Походка у нее — быстрое течение реки. Голос — звон золотых бокалов, переливы серебряных колокольчиков. Он звучит в сердце Вань-шоу. Поет женщина о печальном — юноше плакать хочется, поет о радостном — юноша смеяться готов.
И вот однажды женщина пела особенно хорошо, ее голос становился все звонче и звонче и вдруг весенним жаворонком взмыл в самую высь. Не стерпел тут Вань-шоу, выглянул из-за куста, хлопнул в ладоши и как закричит:
— Ай-я!
Вмиг смолкли гонги и барабаны, девушка исчезла, сцена ушла под воду. А по заливу волны пошли — словно буря на море разбушевалась. Юношу с ног до головы водой окатило, того и гляди, захлестнет. Уцепился он за куст, ухватился за дерево, залез на самую вершину горы. Обернулся — куда только волны подевались? Тишина да покой в заливе. Только с той поры не видел больше юноша того дива дивного.
Настала зима. На лугах высохли травы буйные, в небе закружились, заметались снежинки белые. Хозяева скотину всю домой угнали. И вот наступил третий день Нового года. Отправился Вань-шоу своего старого дядю проведать. Видит дядя — вырос племянник, радостно ему и печально.
— Пора бы, — говорит дядя, — и о невесте подумать, да кто тебе, бедняку, дочь в жены отдаст?
Сказал так дядя, слезу уронил. Тяжко стало Вань-шоу, камень ему на сердце лег, и думает юноша: нельзя дядюшке огорчаться, старый он. Да как его утешить? Вдруг мысль одна пришла в голову юноше. Прикинулся он, будто рад-радехонек, и говорит:
— Не печалься, дядюшка, жену я себе нашел, вчера в дом привел, вот и поспешил к тебе с радостной вестью.
Услыхал это старик, не стал спрашивать, правда это или неправда, хлопнул племянника по плечу и говорит:
— Оказывается, смекалки да ума тебе не занимать. Не зря я на тебя надеялся. Вот счастье-то! А как бы мать обрадовалась, коли б дожила!
Собрался юноша домой, дядя его за ворота провожает и говорит:
— Один ты у меня в целом свете, никакой родни больше нет, так что хочешь, не хочешь, а вскорости я к тебе в гости нагряну, племянникову жену поглядеть хочу.
Испугался Вань-шоу и отвечает дядюшке:
— Лучше не ходи! Лет тебе много, а дорога в горах трудная!
Не поддается старик на уговоры, на своем стоит:
— Легко, что ли, было тебе жену добыть? Пусть шаг мои в три пальца длиной будет, все одно приду!
Воротился юноша домой, тяжело у него на душе: скоро придет к нему его старый дядюшка, что он ему скажет, что покажет? В доме у него только ветер гуляет! Узнает дядюшка, что он неправду сказал, рассердится да опечалится. Как же быть? Думал он, думал и придумал. Взял коромысло, повесил на него две корзинки, пошел на реку. Набрал глины, наполнил корзинки и грустный такой говорит сам себе:
— Не ведаешь ты, дядюшка, что племянник твой тебя обманул. Не знаешь, что радость твоя пустая.
Говорит так Вань-шоу, а слезы сами из глаз капают. Принес он глину домой, вылепил куклу, лицо ей мукою посыпал, чтоб белым было, нарисовал брови, длинные, в разлет, маленький рот чуть приоткрытый, вот-вот, кажется, заговорит кукла, просверлил два глаза, — глядят, будто живые. Смотрит Вань-шоу на куклу, тяжко вздыхает. И ладная она и красивая, а все равно кукла, не человек.
Шестого дня первого месяца ровно в полдень постучался в ворота дядюшка. Аж пот прошиб юношу, на лбу испарина выступила. Но в спешке, как говорится, без смекалки пропадешь. Схватил юноша куклу, на кан положил, подушку ей под голову подложил, сверху одеялом прикрыл и побежал ворота отворять. Вошел дядюшка, веселый такой, по сторонам посматривает, ищет — нигде не видать племянниковой жены. Только хотел про нее спросить, а племянник скамейку ему пододвинул и говорит:
— После дальней дороги первым делом отдохнуть надобно.
Только уселся старик, а Вань-шоу опять суетится:
— Поди, жажда тебя одолела. Я пойду, мигом воды вскипячу. Не успел дядюшка и слова вымолвить, а Вань-шоу уже за хворостом убежал.
Воротился, вскипятил воду, напоил дядю и опять куда-то умчался. Уж очень хотелось ему чем-нибудь вкусным попотчевать дядюшку, да ничего у него не было, ни горстки лука, ни кореньев. Стыдно юноше, стоит он перед дядюшкой, не знает, что делать. А дядя отхлебнул кипятку и поставил чашку на место. Сразу приметил, что не в себе племянник, и говорит:
— Давненько я у тебя сижу, а жены твоей так и не видел. Ну-ка кликни ее, пусть потешит меня, старика!
Пуще всего боялся юноша этих слов. Отвечает он дяде:
— Хворает у меня жена. Уже который день с постели не встает!
Услыхал это дядюшка, опечалился, будто сам захворал, а может, сильнее, не стал кипяток пить, с места вскочил и говорит племяннику:
— Что ж ты раньше мне не сказал? Я пошел бы да проведал ее! Сказал он так и пошел в комнату, где кукла лежала. Вань-шоу вперед дядюшки забегает, подошел к кану и говорит:
— Дядюшка тебя проведать пришел, поднимись, коли сил достанет.
Смотрит старик: одеяло — будто мешок набитый, значит, есть под ним кто-то. Поверил он, что жена племянника и впрямь захворала, спрашивает:
— Полегчало тебе, доченька?
Кто бы мог подумать, что после этих слов чудо приключится. Одеяло зашевелилось и женским голосом отвечает:
— Полегчало, дядюшка, да ты садись, пожалуйста!
Испугался Вань-шоу, руку от одеяла отдернул. «Как же так? — думает. — Сам глиняную куклу под одеяло клал, а она возьми да и заговори!»
Женщина тем временем села в постели, откинула с ушей волосы и говорит юноше с укором:
— Что же ты за человек такой! В кои-то веки дядюшка старенький к нам пожаловал, а ты разбудить меня боишься, будто я и впрямь занемогла. А чем, скажи, будешь гостя потчевать?
Видит дядюшка — сидит на кане племянникова жена жива-здорова. Собою ладная, речи складные. Радостно старику, будто цветок у него в сердце расцвел.
И говорит дядюшка:
— Сыт я, невестушка, ничего мне не надо. Лежи да отдыхай.
А у юноши сердце скачет, колотится. Будто встречал он эту женщину где-то, только никак не припомнит где. А женщина опять ему говорит:
— Нелегкий да неближний путь прошел дядюшка, пока сюда добрался. Как же его не накормить? Ты здесь сиди, а я стряпать буду.
Женщина мигом соскочила с кана и пошла в соседнюю комнату. Старик рад, на кан забрался, а у племянника, как говорится, сердце семь раз вверх подпрыгнуло, восемь раз вниз упало. Ведет он с дядей разговор, а сам слушает, что делается в соседней комнате, ни звука не пропускает. Вот застучал по доске нож: тук-тук. Вот огонь в печи раздувать стали. Будто и времени совсем мало прошло, вносит женщина пельмени, пар от них так и валит, так и валит. Пуще прежнего дивится юноша: из чего же это она пельмени сделала?
Поел дядюшка и веселый домой пошел. Проводил его Вань-шоу, воротился, смотрит — женщина в доме сидит, его дожидается. Теперь-то уж он все у нее выведает.
Спрашивает юноша:
— Кто ты, скажи мне наконец!
Опечалилась женщина, подняла руку, показала пальцем под стол и говорит:
— Может, померещилось мне, что там глиняная кукла?
Заглянул юноша под стол, а там мешок валяется. Посмотрел в мешок, а в мешке и в самом деле кукла!
Вздохнула тут женщина, да так печально, и говорит:
— Прежде мы чуть не каждый день с тобой встречались. Неужели не признал меня?
Вспомнил тут Вань-шоу. Да ведь это та самая женщина, которая на сцене тогда пела. И чудно ему и радостно. А женщина поглядела на Вань-шоу и холодно так говорит:
— Не ломай ты себе головы, я всю правду тебе скажу. Знаешь, кто я? Карп-оборотень! Незавидная мне выпала доля. Живу одна-одинешенька, ни одного родного существа нет рядом, а хозяйка моя, черная черепаха, с малолетства заставляет меня пеньем ее ублажать. Не спросит, здорова ль я, больна ли, в любое ненастье на сцену гонит. Несколько дней назад отправилась куда-то черепаха поразвлечься. Дай, думаю, поплыву по течению. Поплыла и добралась до вашей деревушки. Слышу — горюешь ты да убиваешься, вот и решила тебе помочь, а за одно и дядюшку твоего утешить.
Понял наконец Вань-шоу, что приключилось, застыдился, покраснел и спрашивает:
— Уйдешь ты от меня или останешься?
Впервые счастье привалило юноше. Но настало утро, опустила женщина голову и горько заплакала.
Спрашивает юноша, да так ласково:
— Тебе бедность моя не по нраву?
Пуще прежнего заплакала женщина и говорит:
— Не вольна я над собой! Воротится домой черепаха, хватится меня, так и к тебе ненароком заявиться может. О себе я не пекусь — пусть бьет, пусть ругает. За тебя страшно. Не хочу я, чтоб ты из-за меня страдал.
Услыхал это Вань-шоу, потекли у него из глаз слезы. А женщина помолчала и говорит:
— Не горюй, Вань-шоу, не убивайся. Мы еще с тобой свидимся. Коли вспомнишь про меня, приходи к заливу, зайди за большой черный камень, трижды хлопни по тому камню легонько, я мигом выйду.
Сказала она так и тотчас же все слово в слово повторила, как бы Вань-шоу чего не пропустил. Потом тихонько к дверям пошла. Вышла за ворота, оглянулась, оборотилась струйкой голубого дыма и с ветром умчалась.
День прошел, другой пролетел. Отправился Вань-шоу к заливу. Спустился с крутого берега, смотрит — и впрямь черный камень в рост человека стоит. Сверху мох зеленый на нем, внизу цветы пестреют — мотыльки разноцветные. Юноша трижды легонько по камню хлопнул, как женщина его та научила. Исчез камень. А на его месте не то дверца, не то окошко, черным лаком крытое. Отворилось окошко, смотрит юноша — женщина из него вышла, рукой машет, велит Вань-шоу тишком да молчком в окошко лезть. Послушался Вань-шоу, влез в окошко. А там хоромы высокие да просторные. Провела женщина юношу в тесную темную каморку и тихо так говорит:
— Это мое жилище. А в тех хоромах черепахи живут. К хозяйке гости нынче пришли. Скоро меня петь позовут, так ты здесь обожди. Что бы ни приключилось, окон не отворяй, дверей не открывай, во двор не гляди.
Тут зазвенели гонги, загремели барабаны, женщина убежала и дверь за собой затворила. Немного спустя, слышит Вань-шоу, представление началось. Гонги да барабаны все небо сотрясают, потом хуцинь[8] заиграл, ему стали вторить медные пластины гонга, и наконец, раздалось нежное пение женщины. Не стерпел Вань-шоу, чуть окошко приоткрыл и думает: «Ничего не случится, коли я совсем его открою». Но только отворил он окошко, как послышалось: «Хуа-ла» — и голос, подобный грому, спросил:
— Что за чужак ко мне во двор забрался?
Вань-шоу аж подскочил с перепугу, бросился затворять окошко, да поздно. Стихли гонги, умолкли барабаны, только шум да крики слышатся. Подошла тут женщина, взяла Вань-шоу за руку и вывела наружу. Смотрит он — кругом одна вода, а за ним целая свора каких-то существ с длинными копьями да батогами гонится. Вдруг женщина как толкнет Вань-шоу. И почуял он под ногами твердую землю. А женщина ему кричит:
— Беги, Вань-шоу, быстрее беги!
Пробежал он немного и очутился у большого камня на самой вершине горы, посмотрел вниз, а долину чуть не всю водой затопило, волны по ней ходят. Вдруг приметил юноша — женщину какой-то черномордый зверь под воду утащил.
На другой день вода в долине начала убывать. А залив из черно-зеленого бирюзовым стал, солнышко своими лучами его осветило. Смотрит Вань-шоу — в волнах большой золотистый карп плавает, длиной эдак в пять чи с лишком. Сколько раз после этого ходил Вань-шоу к заветному черному камню, хлопал по нему легонько, никто не откликался. Так и не видел больше Вань-шоу той женщины.
Рассказывают люди, будто Вань-шоу отомстил за женщину-карпа, только истории этой я что-то не помню. Одно я вам скажу: черепахи в том заливе перевелись, в чистой прозрачной воде резвятся только большие золотистые карпы.
Лежит в неведомых краях степь, десять дней на добром скакуне скачи — не обскачешь. Земля там — конца не видать, небо — глазом не объять. Не синее над степью небо — пурпурное. Только на юго-западном его краю тенью горы вырисовываются. Стоят в степи деревни да деревушки.
В одной деревушке жила мать с двумя сыновьями. Вырастила добрая старушка сыновей на редкость умных да разумных. Одна у нее забота: как бы сыновей женить? Уж очень хотелось старухе внуков понянчить. А сыновьям будто и дела нет до материнской печали. И так мать уговаривает, и эдак — никак уговорить не может. Свахи не одну пару туфель стоптали, пока к женихам бегали, — все напрасно. Горюет старая, не спится ей, не лежится. И вот однажды ровно в полночь поднялась она с кана, дверь отворила, смотрит — небо все звездами усыпано, а вокруг тьма кромешная. Подняла старая голову, вздохнула и говорит:
— Детки вы мои, детки, где же вам жен по сердцу найти? Сказала так, а сама думает: «Наверно, звезды меня услышали, уж очень тихо вокруг». Не успела она это подумать, вдруг видит — в юго-западной стороне блестящий круг от земли отделился чуть не больше луны, прямо к ней летит. Прилетел и во двор опустился. Блестит круг, глазам больно. Зажмурилась старая. Только открыла глаза, смотрит — старец в том кругу стоит, лицо доброе, красивое, борода белая, в руке палица с головой дракона. А лучи вокруг старца ярче самого круга сверкают. Улыбнулся старец — заколыхалась борода — и говорит ясным голосом:
— Подыскал я для твоих сыновей жен.
Не разгладились морщинки меж материнскими бровями, развела она руками и отвечает:
— Боюсь, что пустые твои хлопоты, почтенный старец-небожитель! Никто не придется моим сыновьям по сердцу. Но коли дозволишь, я посмотрю на невест, потолкую со свахами.
Рассмеялся старец — борода по воздуху поплыла — и говорит:
— Не надобны свахи, не надобны приглашения на красной бумаге, и разукрашенные паланкины тоже не надобны. Дам я тебе два зеркальца, у каждого зеркальца на оборотной стороне цветы водяного ореха. Не думай только, что жены в зеркале — это обман. В третий день третьей луны ровно в полночь надо взять зеркальце, оборотить его к юго-западу, от зеркальца луч пойдет, и тотчас широкая дорога откроется. По этой дороге и надобно за невестой идти.
Пошарил старик за пазухой, достал два круглых зеркальца, отдал старухе. В тот же миг будто солнце на небе взошло — поднялся сверкающий круг ввысь, полетел-поплыл к юго-западу и пропал падучей звездой.
Воротилась старуха в дом, разбудила сыновей, старшему сыну дала зеркальце, меньшому тоже дала зеркальце. Глянул старший сын в зеркальце, видит — девушка, в красное наряженная, в руке красный пион держит. Улыбнулась девушка, опустила голову, красным пионом любуется. Забыл старший сын, что девушку он в зеркале видел, и как закричит:
— Матушка! Она улыбнулась мне, после голову опустила. А как мне про свою любовь ей сказать? Дозволь, матушка, нам пожениться?
Слушает мать, ушам своим не верит, с места двинуться не может. Глянул меньшой сын в зеркальце, видит — девушка сидит, в зеленое наряженная, в руке зеленый пион держит. Поглядела девушка ласково, опустила голову, зеленым пионом любуется. Забыл тут меньшой сын, что девицу ту он в зеркале увидел, и как закричит:
— Матушка! Девушка взглядом ласковым про любовь мне поведала. Дозволь же мне на ней жениться.
А старая мать и смеется и плачет. Говорит она сыновьям: — Детки вы мои, детки! Умом, что ли, вы тронулись? Красавиц-то вы в зеркале видели. Как же их в жены взять?
Выслушал мать старший сын — запечалился, головой поник. Выслушал мать меньшой сын — затосковал, брови нахмурил.
Время бежит, грустят сыновья, бровей не распрямляют. Делать нечего, пришлось матери рассказать все как есть.
Наступил третий день третьего месяца. Говорит тут мать сыновьям:
— Не отпущу я вас обоих, как ни просите. Кто знает, что вас там ждет — счастье или беда злая?
Говорит старший брат меньшому:
— Я первым пойду, а ты пока оставайся.
Согласилась мать отпустить старшего и говорит меньшому:
— Твой брат на годок-другой тебя старше, пусть и идет первым.
Ровно в полночь взял старший сын зеркальце, вышел во двор, оборотил зеркальце к юго-западу, и тотчас от зеркальца белый луч побежал, в тот же миг горы из тумана вышли, ближе придвинулись, и увидел юноша причудливые камни, глухие леса, отвесные скалы да железные вершины. А белый луч в горы убежал, рос, рос и в светлую широкую дорогу превратился. Простился юноша с матерью, простился с меньшим своим братом и в путь отправился.
Всю ночь шел, а на рассвете у высокой крутой горы очутился. Обошел он гору, смотрит — скала, в скале пещера светом дивным светится. В пещере старец сидит, ноги под себя поджал, а от старца сверкающие лучи во все стороны расходятся. Вспомнил тут юноша, что мать им с братом про старца рассказывала, и сразу все понял. Подошел он к старцу, вежливо поклонился и говорит:
— Почтенный старец! Я всю ночь шел, от конца до конца дорогу прошел. Где же мне теперь ту девицу искать?
Начал тут бессмертный старец юношу хвалить.
— Ты смелый юноша! Всю ночь шел, от конца до конца дорогу прошел. Только девица та на высокой горе живет. Пойдешь на запад, перейдешь Тигровую гору, переберешься через поток Водяных чудищ и увидишь дом злой волшебницы. Превратила волшебница ту девицу в красный пион, в саду позади дома ее держит. Проберись в сад да направь на пион волшебное зеркальце. В тот же миг пион красавицей обернется. А теперь сам решай, пойдешь ты дальше или не пойдешь?
Подумал юноша и говорит:
— Уж раз я сюда пришел, не ворочусь домой без девицы.
Говорит старик:
— Коль не ведаешь ты страха, я тебе помогу. Возьми кнут да ниток клубок, я научу, что с ними делать. Только помни: струсишь — кнут да нитки свою силу потеряют.
Вынул тут старик кнут и моток белых ниток, научил юношу, что с ними делать, дорогу показал, куда идти.
Пошел юноша той дорогой, кружил, кружил и на вершину горы взобрался. Поглядел вперед — еще гора стоит. Камней там, словно деревьев в лесу, один другого чуднее. За горой черный туман клубится. Постоял юноша и пошел на ту гору. Идет он, идет, все круче, все выше взбирается, того и гляди, в пропасть свалится. Притомился, весь потом изошел, а тут с горы на него два тигра ринулись, сами огромные, шкура пятнистая. Вмиг перед юношей очутились, пасти разинули. Взмахнул тут юноша кнутом, раз, другой, третий и крикнул:
— Эй, тигры! Стражи горные! Прочь с дороги! Я по свету хожу, невесту ищу.
Только он это сказал, разом закрыли тигры пасти, опустили головы и прочь убежали.
Поднялся юноша на вершину. Вниз посмотрел, а там ущелье, ни камня в нем, ни деревца — только бурный поток мчится. Спустился юноша с горы, к самой воде подошел. Вынул моток, оторвал нитку, в воду бросил и крикнул:
— Эй, чудища, стражи водяные! Живо мост перебросьте с берега на берег. Я по свету хожу, невесту ищу!
Только он это сказал — зашумела, забурлила вода, в тот же миг чудища на зеленую поверхность всплыли. Хвосты рыбьи, туловища да головы человечьи, в черепашьи панцири одеты. Стали чудища нитку тащить, на другой берег вытащили. А нитка та мостиком обернулась. Взмахнул юноша кнутом и пошел по мостику. Мостик узенький — одно-разъединое бревнышко. Глянул юноша вниз: там вода зеленая, в воде чудища, к самым ногам подбираются, красными глазами на юношу смотрят. Испугался юноша, думает: «Мостик узенький, того и гляди, в воду свалишься». Подумал он так, и тотчас ноги у него подкосились, в голове помутилось. Ай-я! Бревнышко вмиг тонкой ниткой обернулось. Свалился юноша в воду, и чудища его на дно утащили.
Ждет мать старшего сына, а он все не идет. Вот уже и год прошел. Утешает себя старая, успокаивает, а сердце тревога гложет. Вот и третий день третьего месяца наступил. Говорит меньшой сын матери:
— Матушка! Год прошел, как мой брат ушел. Нынче я пойду невесту для себя искать!
Отвечает ему мать:
— Да ведь брат твой до сей поры не воротился, как же ты, сынок, не боишься идти?
— Он не воротился, а я непременно ворочусь.
Болит у матери сердце о старшем сыне, и говорит она:
— Иди, да себя береги. Хоть найдешь ты невесту, хоть не найдешь — все равно домой возвращайся. Только смотри про старшего брата все разузнай — где он, да что с ним.
Пообещал сын сделать все, как мать велит. Ровно в полночь вышел он во двор, оборотил заветное зеркальце к юго-западу. Побежал от зеркальца белый луч, рос, рос и в широкую светлую дорогу превратился. До самых гор крутых протянулась та дорога. Простился меньшой сын с матерью и в путь отправился.
Всю, ночь шел. На рассвете до конца дороги дошел, увидел старца бессмертного, от старца блестящие лучи во все стороны расходятся. Дал старец юноше кнут, дал ниток клубок, научил, что с ними делать надобно, и говорит юноше:
— В том году об эту пору твой брат сюда приходил. Упал он после в воду, и чудища его на дно утащили. Вот и решай, пойдешь ты дальше или не пойдешь.
Услыхал юноша, что старший брат в пропасть свалился, покатились у него из глаз слезы, и говорит он старцу:
— Будь что будет, а я все равно пойду.
Выслушал старик юношу, дорогу показал к той девице. Идет юноша, кнутом помахивает, через Тигровую гору перебрался, к бурлящему потоку подошел. Достал клубок, оторвал нитку, в воду бросил и крикнул:
— Эй, чудища, стражи водяные! Живо мост с берега на берег перебросьте! Я по свету хожу, невесту ищу!
Только он это сказал — забурлила, зашумела вода, в тот же миг чудища на зеленую поверхность всплыли. Хвосты рыбьи, туловища да головы человечьи, в черепашьи панцири одеты. Стали чудища нитку тащить, на другой берег вытащили. А нитка та мостиком обернулась. Идет юноша по мостику, а мостик узенький — одно-разъединое бревнышко. Помахивает юноша кнутом, вниз не глядит, на чудищ внимания не обращает. Не дрожат у него колени, не мутится в голове. Перебрался он благополучно через поток на другой берег. Гору перешел, другую одолел, вдруг смотрит — меж изумрудных кипарисов и зеленых сосен домик стоит. Только юноша к домику тому приблизился, чует — аромат дивный вокруг разлился. Не пошел юноша к воротам, обошел дом, как ему старец наказывал. Подошел, смотрит — двор стеной обнесен, из-за стены сад с цветами виднеется. Не стал юноша цветы разглядывать, ударил кнутом по стене, в тот же миг кнут веревочной лестницей обернулся. Забрался юноша по лестнице в сад, дернул лестницу, она опять кнутом обернулась. Отыскал юноша в саду пионы — зеленый да красный. Один другого краше, один другого ароматней. Направил юноша на цветок зеркало и крикнул:
— Люй-мэй! Зеленая сестрица!
В тот же миг цветок девушкой обернулся. Ее-то и видел юноша в зеркале.
Говорит юноша:
— Зеленая сестрица! Я за тобой сюда пришел. Давай убежим!
Окинула его девица взглядом с головы до ног — улыбнулась. Повернула голову, на красный пион посмотрела — брови нахмурила, из глаз слезы-жемчужины покатились.
— Не могу я уйти, не могу старшую сестрицу бросить. Пусть мы вырвемся из рук злой волшебницы, все равно весь век буду сердцем печалиться.
Сказала она так, а на красном пионе росинки заблестели, на каждом лепестке по жемчужине.
Все понял юноша, пригорюнился. Не нашел старший брат красную сестрицу, загубили его водяные чудища. А что сделаешь без его зеркальца? Тут говорит ему зеленая сестрица:
— Пойдем быстрее в дом, злая волшебница воротилась.
Только вошли они в дом, а уж волшебница на переднем дворе. Поглядел юноша в дверную щелку, видит — одета волшебница в шелка да бархат, только лицо и руки у нее волосатые. Постояла волшебница во дворе, носом повела, ткнула пальцем в дверь и давай ругаться:
— Ах ты, тварь, смерти своей ищешь! Как ты посмела человеком обернуться? Кто тебе дозволил чужого мужчину в дом привести?
Пнула волшебница дверь ногой, в щепы ее разнесла. Юбкой взмахнула — загудел в доме ветер. Только с зеркальцем тем никакие чары не страшны. Не смогла волшебница зеленую сестрицу опять в цветок превратить. Видит старуха, плохо дело, улыбнулась и говорит:
— Взгляни-ка, доченька, какой пригожий юноша! Я тебя за него замуж отдам.
Молчат юноша с девушкой, словечка не вымолвят. А злая волшебница и говорит:
— Ты ведь не знаешь, что в доме у нас видимо-невидимо мулов, лошадей, коров да овец. А нынче ночью воры явятся.
Пусть юноша вместе со мной дом постережет, а завтра я тебя с ним отпущу.
Сказала так волшебница и прочь пошла. Опечалилась тут девушка и говорит:
— Изведет тебя старая колдунья. Ничего у нее нет — ни мулов, ни коней, ни коров, ни овец. Пошла она созывать волков, гадов ползучих, тигров да барсов.
Стал юноша девушку утешать:
— Есть у меня кнут волшебный, от волков, гадов ползучих, тигров да барсов спасает.
Успокоилась девушка. Отлегло у нее от сердца.
Привела злая колдунья юношу на пустынную гору, а сама исчезла. Вот и ночь настала. Смотрит юноша — ни мула, ни лошади, ни коровы, ни овцы, — ничего нет. Только терновник растет. Вдруг видит — волки, гады ползучие, тигры да барсы пришли, сверкают зелеными глазами, а приблизиться не смеют. Выбрал юноша место поровнее, лег и проспал до самого рассвета.
Видит старая колдунья — не извести ей юношу, прикинулась, будто плачет, и говорит:
— Уж так я люблю мою доченьку! Коли уйдет она, умру от тоски. Думала я, думала и надумала вместе с вами уйти.
Услыхала это девушка, недоброе почуяла. Наверняка замыслила старуха сгубить их в дороге. Смекалистой была Люй-мэй и говорит старухе:
— Согласна я, чтоб ты пошла с нами, только не угнаться тебе за молодыми. Усталость одолеет. Ты, коли хочешь, можешь большой сделаться, коли надобно — можешь маленькой стать. Вот и сделайся маленькой, полезай в медную вазу. Я тебя на спине понесу. Руки тебе не попорчу, ноги не сломаю. Хочешь — спи. Хочешь — сиди. Хорошо?
А колдунья злая только про то и думала, как сгубить юношу и девушку. Услыхала она девушкины слова, сжалась вся, величиной с крысу сделалась. Прыг-скок — в медную вазу влезла, а Люй-мэй только того и надо. Заткнула она быстро вазу. Потом велела юноше крышку принести, крышкой вазу крепко-накрепко закрыла. И пошли они с юношей. Подошли к ущелью Водяных чудищ, вазу в воду бросили. Села Люй-мэй на землю, заплакала. Плачет да приговаривает:
— Ах ты, проклятая колдунья! Извела ты нас с сестрой, измучила. В цветы себе на потеху превратила. Не могу я тебя бросить, сестрица! Когда-то мы теперь с тобою свидимся?
Плачет Люй-мэй, слезами обливается. Не выдержали тучи, заплакали. Дождинками-слезами землю полили. Не стерпели сосны — заплакали. Росинки-слезы на ветках засияли. Вспомнил тут юноша старшего брата, не стерпел и заплакал в голос. Заблестела тут мутная зеленая вода, рассеялись черные тучи. С небес бессмертный старец спустился в блестящем круге. Взмахнул старец своей палкой и крикнул:
— Эй, водяные твари, вынесите на берег юношу! Он по свету ходил, невесту искал!
Послушались чудища — рыбьи хвосты, человечьи головы, черепаший панцирь, вынесли на берег старшего брата. А он будто и не был на дне потока у страшных водяных чудищ. Это волшебное зеркало с цветами водяного ореха его от порчи уберегло. Взял старец юношу за руку, к себе потянул. Хэй! Юноша на ноги встал, глаза протер и говорит:
— Никак, сон мне привиделся?
Увидал он младшего брата, обнял, а бессмертный старец поднялся ввысь и исчез.
Воротились братья в дом колдуньи, в сад вошли. Взял старший брат зеркало, на красный пион наставил и позвал:
— Хун-цзе! Красная сестрица!
В тот же миг оборотился цветок девушкой. Ее-то и видел старший брат в зеркале. Поглядела девушка на юношу, улыбнулась.
Рассеялись в горах темные тучи, сладилась у людей свадьба. Дождалась мать старшего сына с женой, дождалась меньшего сына с женой. И стали они жить в радости да согласии.
Наперед знаю, спросишь ты: «Разве такое бывает?» Все в сказке бывает. Подумай, пораскинь мозгами и поймешь, какой в этой сказке смысл заложен.
Жил в старину юноша по прозванью Да-чжуан. Жил вдвоем с матерью в маленьком домике у самой горы. И в холод и в зной ходил он в горы хворост рубить, тем и кормился. Рос Да-чжуан в бедности, да вырос могучим, плечистым, высоким и на редкость простодушным. В былые времена все отец с матерью решали: за кого дочь замуж отдать, на ком сына женить, — не то свадьба, не то торги — не поймешь. Часто до смерти чадо свое доводили. И все едино им было — полюбят молодые друг дружку или не полюбят. Только бы в богатый дом чадо свое сбыть — и ладно. У богатого в доме три женских покоя, а то и четыре наложницы сразу; бедный весь век бобылем живет.
Заговорился я что-то, не про то речь пойдет. Так вот, вырос Да-чжуан, пора бы ему жениться, а он все один да один. Понимает он, что мать в том не виновата, худого слова ей не скажет, обиды своей не выскажет. Жара холод сменяет, осень — весну, год за годом проходит. Молчит Да-чжуан, а сам уже ни на что не надеется, опостылела ему жизнь.
Но вот однажды пригрело весеннее солнышко, цветы расцвели, всю гору пестрым ковром укрыли. Еще зеленей стали сосны, еще прозрачней вода в родниках. Зазвенели на все лады ручейки. Легкий ветерок подул, запели-защебетали птицы. Скоро полдень, а Да-чжуан знай хворост рубит, обо всем на свете забыл. Вдруг слышит — рассмеялся кто-то, звонко так да весело. Оглянулся — что за диво! Стоят под высокой каменной скалой две девушки — две птички, смехом заливаются. Чуть не рядом с юношей стоят. И все ему видно. Одна девушка в зеленое одета; лицо — овальное яйцо утиное, глаза узкие, брови тонкие. Красавица, да и только! Другая девушка в красное одета. Лицо круглое, глаза большие, щечки румяные, зубы белые.
Росла на вершине скалы слива дикая, красным цветом усыпанная. Подпрыгнула девушка в красном, за сосну ухватилась, легко на самую макушку вскарабкалась. Вмиг до середины отвесной скалы добралась, да так ловко, будто ветром ее туда занесло. Хоть и привык Да-чжуан по горам лазить, а подивился. Взобралась девушка на вершину скалы, наклонилась, полную охапку сливовых цветов нарвала. Распрямилась, видит — юноша с нее глаз не сводит, рассмеялась и бросила в юношу цветок. И вот диво: ни вправо не упал цветок, ни влево, ни вперед, ни назад — прямехонько в голову юноше угодил. Растерялся юноша, покраснел. А девушка так и покатывается со смеху.
Говорит ей сестрица:
— Не шутки у тебя, а зло одно. Пошли лучше домой. Увидит отец — не до шуток будет.
Повернулись девушки и за каменной скалой исчезли. Стал юноша думать, стал гадать. «Чьи же это дочери сюда ненароком забежали?» А потом решил: «Не мое это дело», и снова принялся хворост рубить.
На другой день Да-чжуан, как всегда, в горы отправился. Рубит он хворост, вдруг — шварк — камешек прямо перед ним упал. Обернулся юноша — меж сосен красное платье мелькнуло. Звонкий смех бусинками рассыпался. Заколотилось у юноши сердце, никак не успокоится.
На третий день девушка в красном с охапкой хвороста Да-чжуану навстречу вышла, смехом заливается. Глаза у нее еще яснее, щечки еще розовее.
Говорит юноша:
— Ты… — и ничего больше сказать не может.
Бросила девушка хворост, засмеялась и убежала. Взяла тут юношу досада. Ругает сам себя: «Рот деревянный, язык непослушный». Обо всем забыл юноша, только про девушку и думает. Насилу день прожил. Утром пришел, смотрит — девушка на травке у реки сидит. Расхрабрился юноша, дай, думает, подойду к красавице. А красавица рот рукой прикрыла, так и прыснула со смеху. Застеснялся юноша, остановился, дальше идти не решается. А девица головой кивает, зовет юношу. Подошел он. Как звать девицу, не знает и спрашивает:
— Ты откуда?
А девушка смеется и отвечает:
— Не все ли равно откуда? Давай лучше я тебе хворост помогу рубить. Посмотрим, кто больше нарубит!
Девушка то на дерево заберется, то вниз спрыгнет. Руки проворные, сама легкая. Ломает хворост, да никак ей за юношей не угнаться — чуть поменьше его наломала. Забралась девушка на сухое дерево, с треском верхушку обломила. Вдруг из лесу голос послышался:
— Эр-ни! Хватит тебе проказничать, не маленькая! Иди скорее, отец пришел!
Спрыгнула девушка с дерева, на одну кучу хвороста посмотрела, другую взглядом смерила, головой мотнула и говорит:
— Ты верх взял, больше меня хворосту наломал. А теперь мне пора. Старшая сестра кличет.
Повернулась девушка, к лесу побежала. Обернулась, засмеялась и исчезла.
С той поры девушка частенько прибегала из лесу. Шутки шутит, смехом заливается, юноше хворост собирать помогает. Сказала она, что прозывается Эр-ни — Вторая дочь, что она из семьи Ху, живет за высокой горой, а девушка в зеленом старшей сестрой ей доводится.
Уж так рад юноша, когда девушка к нему приходит, что небо вместе с ним радуется, земля веселится. Защебечут птицы — чудится юноше пенье дивное. Зашумят на ветру листья — слышится юноше звонкий смех. И цветы будто крашe стали и ручьи звонче. Вот бы взять такую девушку в жены. Думает так юноша, а красавице ничего не говорит, боится.
Приметила мать: уходит сын раньше, домой возвращается позднее. Хворосту еще больше приносит. Радуется старая — трудолюбивый у нее сын, и тревожно ей — неладное чует. То веселится юноша, то вдруг задумается, как потерянный ходит. Не стерпела мать, спрашивает:
— О чем печалишься, сынок?
И рассказал ей сын все, как есть, по порядку.
Говорит мать:
— Горы глухие да пустынные. Откуда там девушке взяться? Коли встретишь ее опять, приведи, я на нее погляжу.
Наутро пришел юноша в горы, а девушка на прежнем месте сидит — на самой верхушке скалы каменной. Голова вся цветами изукрашена. Взяла Эр-ни один цветок, в волосы юноше воткнула, а сама смеется-заливается.
Говорит юноша:
— Не будем мы нынче хворост рубить.
— Отчего же не будем? — спрашивает девушка.
Отвечает юноша:
— Моя матушка на тебя взглянуть хочет.
Обиделась девушка и говорит:
— Эх ты! Хочешь, чтоб мать тебе подходящую жену выбрала?
Сказала так девушка, плечами повела, повернулась и убежала.
Растерялся юноша, быстро догнал девушку, говорит, асам, запинается:
— Хочу я с тобой век вместе прожить, коли не брезгуешь, соглашайся.
Застеснялась девушка и говорит:
— Да это я так, шутки шучу. — Сказала и опять смехом залилась.
Посмотрел юноша на девушку и тоже рассмеялся, пот со лба вытер.
Привел юноша Эр-ни к себе в дом, стала она его женой. И до того трудолюбива была Эр-ни! За что ни возьмется — все у нее спорится. Нисколько не гнушалась девушка бедностью Да-чжуана. День-деньской щебечет да смеется. С нею и старуха-мать словоохотливей стала. Только вскорости закручинилась вдруг старуха, брови нахмурила. Стала ее Эр-ни спрашивать, что да как. А старуха ей и отвечает:
— Не хочу я тебя обманывать, доченька, все наши припасы кончились, нечего больше в котел класть.
Засмеялась молодая невестка и говорит:
— Не тревожьтесь, матушка!
Сказала она так и убежала куда-то. Немного времени прошло, смотрит мать; невестка с целой корзиной риса воротилась. Глазам своим не верит старуха. Радуется, а у самой сердце ноет. И спрашивает она невестку:
— Где ты рис раздобыла, доченька?
Ничего не сказала Эр-ни, рассмеялась и за стряпню принялась. Дни долгие, ночи длинные. Старуха-мать и думать про этот случай забыла.
Год прошел. Родила Эр-ни мальчика. Живут они вчетвером — не нарадуются. Оглянуться не успели — мальчик бегать научился. Но вот однажды, когда солнце уже за гору село, шел Да-чжуан домой с вязанкой хвороста, вдруг видит — Эр-ни с каким-то стариком разговаривает. Хотел он было подойти посмотреть, что за старик такой, опомниться не успел, как старик исчез. Эр-ни одна осталась. Подбежал к ней Да-чжуан, смотрит, а у Эр-ни из глаз слезы-жемчужинки катятся. Растревожился юноша, дрожит весь, ни разу не видел он, чтоб жена плакала. Не успел он и рта раскрыть, а Эр-ни ему и говорит:
— Должны мы с тобой, Да-чжуан, нынче расстаться.
Смотрит юноша на Эр-ни, глаза широко раскрыл. Ему и во сне такое привидеться не могло, думает: может, ослышался. А жена опять ему говорит, да тихо так:
— Искал меня отец, искал и нашел наконец. А теперь с собою увести хочет.
Понял тут Да-чжуан, что приключилось, заныло у него сердце, и спрашивает:
— Уйдешь ты, значит, от меня?
— Не моя на то воля, отец неволит. Забудь обо мне, будто и не было ничего промеж нас. Никогда мы больше с тобою не свидимся. — Сказала она так и заплакала горько-горько.
Не стерпел Да-чжуан, уронил слезу и говорит:
— Не можем мы с тобою расстаться!
Ничего на это не ответила Эр-ни. А потом говорит:
— Надумал мой отец в дальние края податься. Ты сейчас воротись домой. А после, если не забудешь меня, иди на юго-запад, пройдешь тысячу верст, увидишь старую акацию. Десять тысяч лет ей. Под той акацией пещера есть в сто верст длиной, там и найдешь меня.
Закивал Да-чжуан головой, согласен, мол. Вдруг Эр-ни наклонила голову, что-то выплюнула, красное и блестящее, вложила в кулак юноше и говорит:
— Нечего тебе будет есть, попроси у жемчужины, скажи: «Жемчужина, жемчужина, дай мне еды!»
Посмотрел Да-чжуан на жемчужину, а она величиной с боб. Поднял голову — Эр-ни и след простыл, сидит у его ног на задних лапах огненно-красная лиса, из глаз у нее слезы на землю капают. Присел Да-чжун на корточки и говорит:
— Возьми свое сокровище обратно, Эр-ни. Ты тварью оборотилась, а без тебя не видать мне счастья.
Замотала лисица головой. Хотел Да-чжуан ее на руки взять, вдруг слышит — за спиной у него кто-то кашлянул. Оглянулся — нет никого, а потом смотрит — и лисица исчезла. Чуть умом не тронулся юноша, ищет везде — ни следа лисьего нет нигде, ни тени. Тут ночь наступила. Делать нечего, пришлось домой воротиться.
День и ночь думает Да-чжуан про Эр-ни, кусок ему в горло не идет. Сын с утра до вечера плачет, мать ищет. Старуха по невестке тоскует, внучонка жалеет, смотрит, как плачет дитя малое, и сама слезами обливается. Слез тех на целую заводь хватило бы. Горе радость сменило. А время бежит. И вот решил Да-чжуан в путь отправиться Эр-ни искать. Наказала мать сыну взять жемчужину с собой. Все готова старая терпеть — голод, нужду, только бы сын Эр-ни нашел и домой с ней воротился. Собрала старая сына в дорогу, сухих лепешек ему положила, да не про то речь.
Отправился юноша в путь. Ветер его насквозь пробирает, иней, дождь да роса мочат, вёдро ненастье сменяет. Уж и не знаю, сколько дней, сколько ночей он шел, год целый, а то и больше прошел. И увидел он наконец ту акацию. Недаром десять тысяч лет ей — вдесятером не обхватишь. Под акацией пещера, глубокая-преглубокая, дна не видать. Радуется Да-чжуан, только страшно ему. Эх, думает, будь что будет. И начал вниз спускаться. А дорога — косогор крутой, и темным-темно. Пришлось юноше ощупью пробираться.
Идет он день, идет ночь, еще день, еще ночь, вдруг видит — светло стало. Еще немного прошел — вдалеке высокая арка и большие ворота показались. Ворота лаком черным крытые. Подошел юноша к воротам, подергал за кольцо — ворота распахнулись. И увидел юноша девицу в зеленом платье, ту самую, которую Эр-ни своей старшей сестрой назвала. Смотрит девушка на Да-чжуана, глазам своим не верит, одолела ее тревога, спрашивает:
— Ты как сюда попал? Вернется отец — не поздоровится тебе.
— Будь что будет, только надобно мне с Эр-ни повидаться.
Вздохнула девушка, ворота заперла и говорит:
— Иди за мной.
Двор просторный, во дворе дом стоит, в доме с каждой стороны по флигелю — все из одноцветного кирпича сложены, черепицей крыты. Привела девушка Да-чжуана в восточный флигель, пальцем на кан показала:
— Вот она, Эр-ни.
Смотрит Да-чжуан — там лиса лежит. Тяжко стало у него на сердце. Вмиг вытащил он из мешка волшебную жемчужину. А лиса, как увидела юношу, так и кинулась к нему.
Рот раскрыла, а сказать ничего не может. Положил тут юноша лисице в рот жемчужину, перекувырнулась лисица, смотрит юноша — опять Эр-ни перед ним стоит. Обрадовался сперва Да-чжуан, потом сердце у него заныло. Похудела Эр-ни, вроде бы старше стала. А Эр-ни взяла его за руку, смеется. Смеялась, смеялась и как заплачет вдруг! Тут у ворот чей-то голос послышался. Испугалась старшая сестра и говорит:
— Прячься скорей! Отец воротился.
Да-чжуан от злости даже глаза вытаращил. Рванулся вперед. А сестра Эр-ни его легонько рукой отталкивает. Потом ушла, а сама дверь заперла.
Говорит Эр-ни:
— Станет отец тебя потчевать, крошки в рот не бери.
Только она это сказала, входит во двор старый лис, носом шмыгает, принюхивается:
— Чую человечий дух. Чую человечий дух!
А старшая дочь ему отвечает:
— Откуда тут человечьему духу взяться? Это ты ходил-бродил, чужой земли на ногах принес.
Отвечает старый лис:
— Не я принес. Чужой пришел. Чую человечий дух! Чую человечий дух!
— Не чужой пришел, муж Эр-ни пожаловал.
А Да-чжуан уже все наперед прикинул. Не отдаст ему старый лис Эр-ни, он будет насмерть драться с ним. Тут как раз послышался во дворе хохот старого лиса. Расхохотался он и как закричит:
— Пусть муж Эр-ни живо ко мне выйдет! Поглядеть на него хочу!
Отперла старшая дочь дверь. Вышел Да-чжуан, смотрит — перед ним белолицый старец стоит, атласная куртка на нем. Увидал он юношу, стал рукой его манить да звать:
— Иди-ка быстрей наверх, в северную комнату. Небось проголодался? Попотчую тебя на славу!
Поднялся юноша вслед за старцем в комнату. В комнате стол стоит, лаком крытый, блестит. А на столе том яств видимо-невидимо: десять блюд да еще восемь чашек. II чего только нет. Курятина, рыба — ароматный дух прямо в нос бьет. У Да-чжуана в животе урчит, почитай, день целый не ел. Но крепко-накрепко запомнил он, что Эр-ни ему наказывала. И так его упрашивал белолицый старец, и эдак уговаривал — ни крошки юноша не взял.
Говорит старец:
— Не хочешь овощи — лапши отведай.
А юноша на своем стоит, к еде не притрагивается. Старец сам юноше отвар из лапши подает, говорит:
— Не хочешь лапши — выпей хоть отвару.
У юноши во рту пересохло, аж сердце от жажды горит, и думает он: «Эр-ни только есть не велела, а про питье вроде бы ничего не сказала. Выпью немного, авось обойдется». Взял юноша у старца чашку с отваром, стал пить. Пьет-пьет и не заметил, как лапшинка в рот проскочила.
Вернулся юноша во флигель и стал животом маяться.
Спрашивает Эр-ни:
— Ел ты у отца, когда он тебя потчевал?
— Не ел, только отвар из лапши пил, да вот не заметил, как лапшинка в рот проскочила.
Стала его Эр-ни укорять:
— Зачем же ты отвар пил? Не лапшинка тебе в рот проскочила, змея ядовитая. Изведет она тебя.
Аж подскочил юноша с перепугу, а Эр-ни ему и говорит: — Чтобы от змеиного яда уберечься, надобно белую жемчужину добыть. А старец ту жемчужину во рту держит. Дам я тебе жбан вина, возьми его и вместе пойдем к отцу.
Пришли они в северную комнату, а старец о ту пору как раз спать собрался.
Говорит ему Эр-ни:
— Отец, мой муж из дальних краев пришел, ничего он с собой не принес, только жбан отменного вина, чтоб уважение тебе выказать. Вино это на коричных цветах настояно.
Сказала так Эр-ни, сняла со жбана крышку. Такой аромат разлился по комнате, что и рассказать невозможно. А старец как увидел вино, обо всем забыл, схватил жбан двумя руками и давай пить.
Все до капельки выпил — захмелел, податливым стал, как глина. Тут Эр-ни и вытащила у него изо рта белую жемчужину. Старец не заметил, как лисом обернулся. Эр-ни взяла жемчужину, бросила ее в чашку с водой и велела Да-чжуану выпить. Забулькало у юноши в животе и болеть перестало.
Вытащила Эр-ни из чашки жемчужину, положила себе в рот, взяла Да-чжуана за руку, и побежали они. Бегут — земли под собой не чуют. Выскочили из пещеры. Дня не прошло, а они уж воротились. И стали они опять жить все вчетвером в радости и довольстве.
В глубокую старину, уж и не помню, какой император о ту пору правил Поднебесной, жил на свете сильный, умный и пригожий юноша по прозванью Чжу-цзы. Ему давно сровнялось двадцать, а он все еще не был женат. Никогда не жаловался Чжу-цзы на свою одинокую жизнь, хотя его частенько одолевала грусть. Говорит ему однажды мать:
— Ох, сынок, и без того в нужде да бедности мы с тобой живем. Так в нынешнем году нас еще императорские чиновники обобрали. Отняли все, что уродилось на клочке нашей тощей землицы. Кто же замуж за тебя пойдет, если мы сами себя прокормить не можем?
Прошло месяца три с лишком. Вот уже и Новый год скоро. Неплохо бы, думает мать, пельменями в праздник полакомиться. А то ничего они с сыном не едят, одни отруби да траву горькую. Только нет в доме белой муки на пельмени, откуда ей у бедняков взяться? Хорошо еще, что гаоляновой с пол меры осталось! Но из одной муки пельмени не сделаешь, начинка нужна, а овощи дорого стоят. Придется одной редьки купить.
Позвала мать сына и говорит:
— Осталось у нас, сынок, десять монеток, возьми их, сходи на базар да купи редьки. Я пельменей наделаю.
Взял Чжу-цзы деньги, отправился на базар. Только дошел до овощного ряда, вдруг видит — старик стоит, старинными картинами торгует. На одной картине девушка изображена, красоты такой, что и рассказать невозможно. Залюбовался юноша, глаз отвести не может. Смотрел, смотрел — и влюбился. Не стал Чжу-цзы раздумывать, отдал последние десять монет старику, взял картину и пошел домой.
Увидела мать, что сын вместо редьки картину принес, вздохнула и думает: «Не придется нам, видно, пельменей поесть», а сама молчит, слова сыну не скажет.
Отнес Чжу-цзы картину к себе в комнату и пошел заработка искать. Воротился он вечером домой, зажег свечку, вдруг слышит — зашелестело что-то: хуа-ла-ла. Что это? Не мог же ветер пробраться в дом. Поднял юноша голову, смотрит — картина на стене будто качается. В одну сторону качнулась, потом в другую. Что за диво? Красавица сошла с картины, села рядышком с Чжу-цзы. Рад юноша, и боязно ему. Тут дева улыбнулась, заговорила, и весь страх у юноши как рукой сняло. Ведут они меж собой разговор, а любовь их все жарче разгорается. Не заметили, как ночь прошла. Но только пропел петух, девушка на картину вернулась. Ждет не дождется юноша вечера — сойдет красавица с картины или не сойдет? Наступил вечер, и красавица снова пришла к юноше.
Так продолжалось около месяца. Но вот однажды дева сошла с картины печальная, с поникшей головой. Стал Чжу-цзы допытываться, что ее опечалило. Вздохнула девушка и говорит:
— Полюбила я тебя, и невмоготу мне смотреть, как ты с утра до ночи трудишься, а все равно в бедности живешь. Хочу я тебе помочь, да только боюсь на ваш дом беду накликать.
Тут юноша с жаром воскликнул:
— Как вспомню, что вечером увижу тебя, так радостно становится на сердце, что не боюсь я ни бедности, ни голода.
Не дала ему дева договорить и спрашивает:
— Разве справедливо, что ты в такой горькой нужде живешь? Вот тебе двадцать монеток, завтра сходи на базар, купи немного шелковых ниток. Только смотри, как бы кто про меня не узнал.
Все сделал Чжу-цзы, как ему велела красавица. А вечером сошла она с картины и говорит:
— Ложись-ка ты спать, а я поработаю.
Вот и первый петух прокричал. Рассвело. Открыл Чжу-цзы глаза и зажмурился: вся комната так и сверкает от шелка да атласа, — красавица за ночь их наткала. Смотрел на них юноша, смотрел, будто завороженный, потом к матери кинулся. Увидала мать, замерла, глазам своим не верит. Тут рассказал ей сын все по порядку: как каждый вечер спускалась к нему дева с картины, как они полюбили друг друга, как дала она ему двадцать монет и велела немного шелковых ниток купить, как, наконец, лег он спать, а утром проснулся и видит: вся комната так и сверкает от шелка и атласа.
Услышала мать, обрадовалась, а самой боязно: ведь неспроста все это. Подумала она так, а сыну ничего не сказала. Отнес Чжу-цзы шелка и атлас на базар и воротился домой с целой кучей денег. С той поры зажили мать и сын в довольстве.
Но вот однажды утром, когда Чжу-цзы ушел в поле, а мать хлопотала по хозяйству, явился монах-даос, который по деревням собирал подаяние. Посмотрел он на старую женщину, испуганно вскрикнул и говорит:
— Вижу я на твоем лице знак волшебства.
Вспомнила тут женщина, что рассказал ей сын о волшебной картине, задрожала от страха.
А монах опять говорит:
— Если не хочешь, чтоб горе и смерть пришли к тебе в дом, отдай мне немедля картину. Там красавица нарисована, она для вас шелка да атлас ткет.
Как услыхала женщина, что монах все про картину знает, еще больше испугалась. Бросилась в комнату, сорвала картину со стены, свернула ее и уже направилась к выходу, но тут услышала тяжелый вздох. Это красавица вздохнула и говорит чуть не плача:
— Скажи сыну, что я в дальних краях. Если он любит меня, пусть идет в страну Сию. Буду ждать Чжу-цзы весь век, пока не дождусь.
Ничего не ответила бедная мать. Поспешила она к воротам, отдала монаху картину, а сыну ничего не сказала: пусть лучше забудет Чжу-цзы свою красавицу.
Воротился юноша с поля домой, видит — нет на стене картины с прекрасной девой, один гвоздик остался. Бросился он к матери. И рассказала она сыну про монаха-даоса, который предсказал им горе да беду, если она не отдаст ему картины. Нечего и говорить, как закручинился юноша. Лег он на кан, пролежал до самого утра, захотел встать — не может — тяжелый недуг его одолел. Каких только лекарей не призывала мать! Каких только снадобий не давала сыну! Все напрасно. День ото дня слабел юноша, и мать видела, что смерть уже совсем близко. Села она к сыну на кан, заплакала и говорит:
— Чжу-цзы, Чжу-цзы, сыночек мой единственный, никогда я ничего не делала против твоей воли. Пусть будет так, как ты хочешь. Вижу я, ты умираешь от любви.
Отвечает ей сын:
— Не стану тебя обманывать. Мне бы только разочек на нее взглянуть, вся моя хворь мигом бы прошла.
Сказал так Чжу-цзы, и из глаз у него слезы закапали.
Говорит ему мать:
— Эх, Чжу-цзы, я и сама теперь поняла, что не надо было монаху картину отдавать. А сейчас послушай, что я тебе скажу. Сняла я тогда со стены картину, свернула ее и пошла отдавать даосу, вдруг слышу — будто кто-то тяжело вздохнул, а потом дева чуть не плача говорит мне: «Скажи сыну, что я в дальних краях. Если он любит меня, пусть идет в страну Сию. Буду ждать Чжу-цзы весь век, пока не дождусь». Не хотела я тебе про то сказывать, думала, забудешь ты ее, да, видно, не бывать тому. Только где рта страна Сию, никто не знает, да и болен ты сейчас.
Но в сердце Чжу-цзы уже загорелась надежда. С каждым днем ему становилось все лучше и лучше.
И вот однажды мать положила в холщовый мешочек все деньги, которые они выручили от продажи шелков и атласа. Чжу-цзы вывел за ворота коня, вскочил на него, взял мешочек с деньгами, махнул матери на прощанье рукой и поскакал на запад.
Много ли, мало ли дней прошло — трудно сказать, только все деньги, что были в полотняном мешочке, Чжу-цзы истратил: даже коня давно продал, чтоб за еду да за ночлег платить, а страну Сию все не видать да не видать. Пришлось Чжу-цзы на поденную работу наняться. Заработал он немного денег и снова в путь отправился.
Много дней шел юноша. Притомится, про деву вспомнит и опять идет, будто силы в нем прибавилось. Все реже попадались юноше деревни, часто приходилось ночевать в поле.
Однажды он за весь день так и не встретил ни одного селения. Во рту у него не было ни капли воды, ни одной рисинки. А ночевать снова пришлось под открытым небом. Проснулся он на следующее утро, вдруг видит — поблизости небольшой овражек. Обрадовался Чжу-цзы, побежал к овражку, смотрит — воды там нет, ручей давно пересох. Пошел юноша вдоль оврага, и вдруг заметил небольшую ямку, в ямке — вода. Спустился юноша вниз, присел на корточки и только хотел напиться, как вдруг откуда ни возьмись маленькая черная рыбка. Посмотрел на нее Чжу-цзы и говорит:
— Рыбка, рыбка! Выпью я эту воду — ты и часу не проживешь, не выпью — сам умру от жажды. Но двух дней не пройдет — ты все равно умрешь, потому что вода рта высохнет. Как же мне быть?
Думал, думал юноша и надумал. Взял платок, смочил водой, завернул в него рыбку, что осталось на дне, выпил и пошел дальше.
Много ли он прошел, мало ли, про то я не знаю, только солнце уже стало клониться к западу. Вдруг видит Чжу-цзы — река перед ним широкая с севера на юг течет. Глубины такой, что, сколько ни смотри, дна не увидишь. Пригорюнился Чжу-цзы, сел на берегу, не знает, что делать. Вдруг вспомнил о рыбке и говорит:
— Не знаю, что сам буду делать, а ты, рыбка, плыви себе на здоровье!
Сказал так юноша и выпустил рыбку на волю. Рыбка только чешуей блеснула на солнце и тотчас исчезла. Поглядел юноша направо, поглядел налево: нет реке конца, словно в небо она вливается. И лодки нигде не видно. Как же перебраться на другой берег? Неужели он никогда больше не увидит своей возлюбленной? Опустил юноша голову и пошел прочь.
Идет, идет, вдруг слышит — кто-то его окликнул:
— Чжу-цзы!
Оглянулся — нет никого. Померещилось, верно, думает юноша, кто это мог звать его здесь по имени?
И вдруг опять слышит:
— Чжу-цзы, Чжу-цзы, погоди!
Оглянулся Чжу-цзы и на этот раз увидел юношу высокого роста, одетого в черное.
Спрашивает юноша:
— Хочешь на тот берег перебраться?
Отвечает Чжу-цзы:
— Хочу, да не знаю как.
Говорит ему юноша:
— Твоей беде я могу помочь, мигом мост выстрою.
Сказал так юноша, обломил ивовый прутик, в реку бросил. В тот же миг прутик узеньким мосточком обернулся. Так обрадовался Чжу-цзы, что забыл поблагодарить юношу, побежал по мостику, а когда ступил на берег и оглянулся, ни моста, ни юноши уже не было. Только маленькая черная рыбка весело плескалась в воде.
Пошел Чжу-цзы дальше. Поднялся на гору, смотрит — внизу, в долине, небольшая деревушка. На северном ее краю двухэтажный дом высится, в воротах старый монах-даос стоит. Видит Чжу-цзы, что солнце совсем уже низко, и решил на ночлег попроситься. Долго хмурил брови старый даос, насилу согласился пустить юношу в дом, и отвел его в правый флигель. Пришли они в комнату, а там стены цветной бумагой оклеены. Кровать стоит да маленький столик.
Говорит монах:
— Ложись спать, только, смотри, ничего не трогай.
Сказал так и ушел.
Лег Чжу-цзы и думает: «Что здесь трогать, когда в комнате ничего нет». Думал он думал, и тревога его одолела. Ворочается юноша с боку на бок, никак не уснет. Вдруг ненароком рукой до стены дотронулся. Замерло у юноши сердце. Что это? Под бумагой маленькая дверка оказалась. Оборвал юноша с этого места бумагу, по комнате лунная дорожка побежала. Приоткрыл Чжу-цзы дверцу, смотрит — сад, в саду тропинка прямо к беседке ведет, в беседке огонек светится. Вдруг из беседки вышла женщина. Чжу-цзы тотчас захлопнул дверцу, но в серебристом свете луны успел разглядеть ее лицо. Это была его красавица, та самая, которая каждый вечер спускалась к нему с картины, его возлюбленная, которую он так долго искал. Юноша снова приоткрыл дверцу и крикнул:
— Неужели ты?
Женщина сделала ему знак, чтоб молчал, потом подошла и тихонько сказала:
— Вот и пришел ты в страну Сию. Я знала, что ты меня найдешь. А теперь давай убежим отсюда. Я похитила у старого даоса волшебный меч и убью его, если он будет гнаться за нами.
Сказала так женщина, оторвала полу своего халата, постелила на пол и велела Чжу-цзы встать на нее рядом с собой. Только он встал, как пола облаком обернулась и начала подниматься вверх, в самое небо. Летит Чжу-цзы на облаке — словно в паланкине его несут.
Вдруг красавица наклонилась к нему и говорит:
— Погнался все-таки старый монах за нами, но ты не бойся, закрой глаза и не оглядывайся, пока не скажу. Я и одна с ним справлюсь.
Сказала так красавица, вытащила волшебный меч. В тот же миг ударил гром, засвистел ветер, зашумел ливень. Страшный крик потряс все вокруг. Вслед за тем наступила тишина. Приказала тут женщина Чжу-цзы глаза открыть. Смотрит юноша — они с красавицей на твердой земле стоят. А у их ног лежит обезглавленный оборотень.
Жил в Небесном дворце шэньсянь — бессмертный старец, и было у него семь дочерей, все уже взрослые. Самой младшей восемнадцать сровнялось. Отец очень боялся, как бы девушки не стали думать о земной жизни, а пуще того боялся, как бы они не нашли себе женихов в мире людей. Потому-то держал их старик в строгости, не велел им гулять, не велел развлекаться, и сидели они, бедненькие, во дворце, смертной скукой мучились.
Звали младшую дочь Ци-цзе[9]. Уж очень хороша была собой девушка. И вот однажды, когда Ци-цзе отдыхала в своих покоях, ее слуха коснулись прекрасные звуки флейты, они доносились в Небесный дворец из мира людей. Флейта пела так сладко, что Ци-цзе невольно заслушалась. Ей не терпелось узнать, кто это играет, и вместе с пятнистым оленем, который прислуживал ей, она тихонько вышла из дворцовых покоев посмотреть сквозь облака на землю.
Стояла весна. В мире людей наливались пурпуром персики, зеленели ивы. Парами летали ласточки. Молодые супруги пропалывали поле зеленой пшеницы, пели песни. Зависть взяла Ци-цзе.
Повернулась Ци-цзе в ту сторону, откуда доносились звуки флейты, смотрит — молодой крепкий юноша сидит под развесистой ивой, на флейте играет. Глядит на него девушка, глаз отвести не может. Глядела, глядела и влюбилась.
Догадался олень, о чем его хозяйка думает, и говорит ей на ушко:
— Ты посмотри, Ци-цзе, как хорошо у людей! Вот бы спуститься к ним погулять!
Ци-цзе только головой кивнула.
А олень опять за свое:
— Видишь, юноша играет на флейте? Уж до того трудолюбив! С рассвета до темна косит в горах траву! По нраву он тебе?
Покраснела Ци-цзе от стыда, а сама кивнула оленю головой и говорит:
— По нраву-то по нраву, только неизвестно, хороший он человек или дурной?
— Я вмиг это узнаю, хочешь, вниз спущусь?
Согласилась девушка, и олень стал потихоньку спускаться на землю.
Юношу, который под ивой сидел и на флейте играл, звали Ван Сань. Был он круглым сиротой, косил траву, тем и жил.
Кончил Ван Сань играть, поднялся, взял косу и только хотел за работу приняться, как вдруг видит — олень к нему бежит по дороге. Подбежал олень к Ван Саню, подогнул передние ноги, поклонился и стал просить:
— Спаси меня, братец-косарь! Спрячь поскорее! За мною волк гонится!
Спрятал Ван Сань оленя в копну, а сам на дерево залез. В тот же миг волк появился. Подбежал волк к дереву, запыхался весь и спрашивает Ван Саня:
— Не видел ты, не пробегал олень по дороге?
Махнул Ван Сань рукой на запад и отвечает:
— Видел, он вон куда убежал.
Услышал это волк и помчался дальше, на запад.
Вылез тут олень из копны и давай благодарить Ван Саня.
Потом спросил, велика ли у юноши семья.
Вздохнул Ван Сань и отвечает:
— Эх, один я на белом свете. Один ложусь, один встаю.
Спрашивает его олень:
— Отчего же тогда не приведешь в дом жену?
Отвечает юноша:
— Беден я, кто же за меня пойдет?
Говорит олень:
— Не печалься, братец Ван Сань! При твоем трудолюбии да не найти себе жены?! Вот погоди, я тебя сосватаю!
Отвечает Ван Сань:
— Не знаю, как и благодарить тебя.
Говорит ему олень:
— Сейчас уже поздно, мне пора уходить, но мы с тобою вскорости свидимся. Понадобится моя помощь, оборотись па юго-восток, крикни три раза: «Брат олень! Брат олень! Брат олень!» Мигом явлюсь.
Сказал так олень и исчез. Собрал Ван Сань траву и домой воротился.
На другой день встал юноша чуть свет и снова в горы отправился. Подошел к реке, смотрит: девушка в розовом платье белье на берегу стирает. Глаза у нее большие, лучистые, руки умелые, быстрые. И собою хороша. Загляделся Ван Сань на девушку и про свою траву забыл.
А девушка стирала, стирала, да вдруг оступилась, в воду свалилась, Ван Сань и думать не стал, прыгнул за девушкой в воду, на берег ее вытащил.
Девушка промокла, дрожит вся и говорит Ван Саню:
Ты и впрямь добрый юноша! Если твой дом неподалеку, дозволь зайти к тебе обсушиться.
Отвечает ей Ван Сань:
— Зайди, обсушись!
И пошли они рядышком к дому. Пришли, а около дома олень стоит, их дожидается, две пары платья держит.
Удивился Ван Сань и спрашивает:
— Ты зачем пришел, брат олень?
А олень рассмеялся и отвечает:
— Говорил же я, что приду тебя сватать. Эту девушку зовут Ци-цзе. Ради тебя она покинула Небесный дворец и спустилась на землю. Пришлись ей по нраву твое трудолюбие и доброе сердце, и согласна она выйти за тебя замуж. Ну как, возьмешь ее в жены?
Выслушал Ван Сань оленя, взглянул на Ци-цзе, и в сердце у него словно цветок расцвел; покраснел юноша и попросил Ци-цзе стать его женой. Счастливо зажили Ван Сань и Ци-цзе, усердно трудились. А олень часто приходил им помогать.
Узнал бессмертный старец, что его дочь вышла замуж, страшно рассердился, так и горит весь от злости. И вот однажды дождался он, когда Ван Сань в поле уйдет, спустился на землю и увел Ци-цзе в Небесный дворец.
Воротился Ван Сань с поля, а Ци-цзе дома нет. Стал он ее искать. Добрых полдня искал, нигде не нашел. Пригорюнился юноша и вдруг про оленя вспомнил. Повернулся он лицом к юго-востоку и крикнул три раза:
— Брат олень! Брат олень! Брат олень!
Только он это крикнул, а олень уже перед ним.
Говорит олень юноше:
— Братец Ван Сань! Узнал бессмертный старец, что Ци-цзе за тебя замуж вышла, рассердился, увел ее в Небесный дворец и посадил в тюрьму. Велела Ци-цзе тебе передать, чтоб ты гаолян посеял и хорошенько за ним ухаживал, еще лучше, чем в прошлые годы. А когда гаолян созреет, не снимай его весь, оставь на поле один самый толстый стебель. Да ночь он вырастет до самых облаков. По этому стеблю доберешься ты до Небесного дворца и встретишься с Ци-цзе. И еще она просила, чтобы ты каждый день на флейте играл, ей тогда веселее будет. Крепко запомни, что я тебе сказал. А теперь мне пора. Ци-цзе ждет…
Не успел Ван Сань глазом моргнуть, как олень исчез.
Опечалился юноша. Поднял он голову, поглядел на небо, ничего не увидел, только черные тучи. Где-то сейчас его Ци-цзе? Взял юноша флейту и заиграл, чтобы жену развеселить. Никогда еще его флейта не пела так звонко. Нежные звуки неслись прямо к небесной тюрьме. Услышала Ци-цзе, как играет Ван Сань, и колодки на ногах будто легче стали.
Уж очень хотелось Ван Саню поскорее увидеться с Ци-цзе, и сделал он все, как она велела: посеял гаолян, ухаживал за ним старательно. И вырос гаолян высокий-превысокий. Смотрит на него Ван Сань — не нарадуется.
А гаолян день ото дня крепче становится. Вот и метелки появились. Сидит Ци-цзе в небесной тюрьме, ждет не дождется, когда гаолян созреет. День ей годом кажется.
Но вот, наконец, пришла осень, гаолян красным сделался. Висят на стебле метелки пушистые. Один стебель заметней всех, такого никто и не видывал — толстый, высокий, с целое дерево будет. Убрал юноша гаолян, домой отнес, а самый высокий, самый толстый стебель на поле оставил. Вырос он за ночь до самых облаков. Увидел его Ван Сань, обхватил руками, стал подниматься на небо.
Вот и Небесный дворец. Вышли навстречу Ван Саню шесть девушек, на всех платья одинаковые.
Спрашивает старшая:
— Кто такой и зачем пожаловал?
Отвечает Ван Сань:
— Я — муж Ци-цзе, ищу свою жену.
Обрадовались тут девушки, все разом воскликнули:
— Значит, ты и есть муж нашей младшей сестры?
Отвечает Ван Сань:
— Да, я ее муж!
Говорит старшая сестра:
— Увидали мы, что гаолян красным сделался, навстречу тебе вышли. Сестренка наша в небесной тюрьме томится. Да и оленя туда заперли за то, что он тебе весточку от нее передал. Сейчас ты все равно их не увидишь, так что спрячься пока…
Только она это сказала, как на дороге бессмертный старец появился. Идет, ковыляет, на посох опирается.
Показал старец посохом на юношу, спрашивает дочерей:
— Что за человек такой, откуда появился?
Отвечает старшая:
— Он прилетел с Земли на Небо!
«Видать, юноша этот умелый, раз сумел прилететь на Небо», — подумал так старец и спрашивает:
— Ты зачем пришел?
Отвечает Ван Сань:
— Я ваш зять, пришел выразить свое уважение и увести домой жену, вашу седьмую дочь.
Услыхал это старец, поник головой, потом улыбнулся ехидно и спрашивает:
— Хэй, хэй! Значит, ты и есть Ван Сань?
Отвечает юноша:
— Он самый!
А старец между тем надумал Ван Саню задачу задать, велел принести соху и говорит:
— Слыхал я, что ты мастер пахать! Видишь, на стене трава выросла? Ну-ка, перепаши ее! Сумеешь — отдам тебе дочь, не сумеешь — убирайся прочь!
Сказал так старик и заковылял по дороге.
Поле перепахать — лучшего пахаря, чем Ван Сань, и не сыщешь! Но как перепахать стену? Совсем было приуныл Ван Сань. Тут старшая из сестер и говорит:
— Не горюй, братец! Я помогу тебе.
Дунула она Ван Саню на ноги раз, дунула другой, встал юноша без труда на край стены, взялся за соху, вмиг перепахал всю стену.
Вскорости старец воротился, видит — на стене и травинки не осталось, про себя думает: «А парень и впрямь умелый». И решил старец еще одну задачу юноше задать. Велел он принести один доу[10] отрубей и говорит Ван Саню:
— Видишь эти отруби? Свей из них веревку. Сумеешь — отдам тебе дочь. Не сумеешь — убирайся прочь!
Сказал так старец и заковылял по дороге.
Из пеньки или из травы вить веревку — лучшего мастера, чем Ван Сань, и не сыщешь. Но как свить веревку из отрубей? Совсем было приуныл Ван Сань, но тут старшая сестра тихонечко ему говорит:
— Не горюй, братец! Я помогу тебе.
Дунула девушка на отруби, взяла горсть и начала веревку вить. Свила немного, Вfy Саню отдала. Стал юноша дальше вить, вмиг веревку свил.
Воротился старец, увидал веревку, а она гладкая да скользкая. Что тут скажешь? Не смирился старец, новую задачу задал юноше и говорит ему:
— Ладно! Нынче отдохни, а завтра пойдешь на Обезьянью гору, добудешь для меня небесный барабан. Сумеешь — отдам тебе дочь, не сумеешь — убирайся прочь!
Сказал так старик и заковылял по дороге.
Пуще прежнего приуныл Ван Сань и думает: «Как раздобыть небесный барабан?» Но тут подошли к нему все сестры разом: третья, четвертая, пятая, шестая, и говорят:
— Не горюй, зять. Мы тебе поможем.
Третья сестра дала юноше холщовый мешок, четвертая сестра — топорик, пятая сестра — кремень, шестая сестра — иголку. Рассказали они юноше, что делать да как быть, чтобы небесный барабан добыть, и как после поступить. Не велели болтать, велели молчать, чтобы беды избежать да живым остаться.
Услыхал это Ван Сань, испугался, да что поделаешь! Надо выручать Ци-цзе!
Только рассвело, собрался Ван Сань в путь-дорогу, простился со свояченицами и отправился на Обезьянью гору.
Подошел юноша к горе, руками за колючий терновник ухватился, ногами в камни уперся — полез наверх. Уже руки у него в кровь исцарапаны, ноги в кровь стерты, платье в клочья изорвалось, а он знай карабкается да карабкается. Вот наконец и вершина!
Схоронился юноша в зарослях, огляделся. Куда ни глянь — обезьяны резвятся да скачут. Небесный барабан па высоком дереве висит, обезьяны его стерегут. Вдруг заприметил юноша яму, спустился в нее, повалялся, весь в глине вылез, сел на камень, на солнышке сушится.
Об эту пору обезьяны с горы к горному потоку мыться бежали, увидели Ван Саня, за глиняного бодисатву его приняли, хватать его стали, каждая к себе тащит. Притащили к небесному барабану, рядом поставили и давай перед ним поклоны отбивать. Плоды с дерева сорвали, сложили у ног Ван Саня и — пэн-пэн-пэн, пэн-пэн-пэн — убежали. Одну старую обезьяну оставили стеречь небесный барабан.
Вытащил тут Ван Сань из-за пазухи холщовый мешок, рукой поманил обезьяну и крикнул:
— Живо в мешок полезай!
Обезьяна и думать не стала, прыгнула в мешок, а Ван Сань взял да и завязал его. Духом на дерево взобрался, снял барабан, взвалил на спину и побежал прочь. Обезьяны сразу пропажу заприметили, всполошились, загудели будто пчелы в улье, вдогонку за юношей пустились.
Дун-дун-дун — бежит Ван Сань; пэн-пэн-пэн — мчатся следом за ним обезьяны. Видит юноша, что обезьяны близко, бросил па землю топорик. Вмиг бурная река разлилась, дорогу обезьянам преградила.
Хуа-хуа-хуа — зашлепали обезьяны лапами по воде, вплавь пустились.
Дун-дун-дун — бежит что есть мочи Ван Сань; пэн-пэн-пэн — мчатся следом за ним обезьяны. Видит юноша, что обезьяны еще ближе, бросил на землю кремень, вмиг за его спиной высокая гора выросла, дорогу обезьянам преградила.
Ци-лю-лю, ци-лю-лю — карабкаются обезьяны на гору.
Дун-дун-дун — бежит Ван Сань; пэн-пэн-пэн — мчатся вслед за ним обезьяны. Видит юноша, что обезьяны его настигают, бросил на землю иглу. Вмиг выросли за его спиной сверкающие скалы — ножи острые, путь обезьянам преградили.
Сверкают скалы — ножи острые, не взобраться на них обезьянам.
Убежал Ван Сань от обезьян, пришел в Небесный дворец. Встретила его старшая сестра, достала из хлопковой коробочки вату, велела Ван Саню уши заткнуть да палку крепкую припасти. Ван Сань так и сделал,
А бессмертный старец ничего не знает, сидит да радуется: «Хэй, хэй! Не вернется Ван Сань живым, разорвут его обезьяны».
Только он так подумал, вдруг Ван Сань в комнату входит, барабан на спине несет. Увидел старец — зять живой вернулся и барабан принес, еще больше обозлился, решил насмерть оглушить юношу и говорит:
— Дай-ка я проверю, настоящий барабан ты принес или ненастоящий!
Поднял старец свой посох да как ударит по барабану. Дон! — прогремел барабан; ша-ша-ша — посыпались с деревьев листья. «Ну, — думает старец, — оглушил я Ван Саня до полусмерти!»
А Ван Сань говорит, как ни в чем не бывало:
— Ну-ка стукни сильнее! А то я не слышу!
Подивился старец, еще сильнее ударил:
Дон! — грохнул барабан; гэ-ча! гэ-ча! — задрожали стены. «Ну, — думает старец, — если и на этот раз он жив останется!..»
А Ван Сань опять, как ни в чем не бывало, говорит:
— Ну-ка стукни сильнее! А то я не слышу!
А старец как ударил два раза по барабану, так у него в голове помутилось. Где уж ему третий раз ударять?!
— Не можешь? — говорит Ван Сань. — Дай я попробую. — Поднял Ван Сань посох. Дон-дон-дон — забил в барабан. Закачалось небо, ходуном заходила земля, опрокинулся навзничь вредный старик и дух испустил.
Сломал Ван Сань железные ворота небесной тюрьмы, снял с Ци-цзе колодки, вынул свою флейту и радостный вместе с женой спустился к людям.
Шесть сестер вместе с ними спустились на землю и нашли себе трудолюбивых мужей. Пятнистый олень тоже спустился к людям, и все они на земле зажили радостно и счастливо.
Есть в горах Ишань два места. Одно зовется Цзюлункоу — ущелье Девяти драконов, другое — Цилункоу — ущелье Семи драконов. Так вот, около ущелья Девяти драконов стояла маленькая деревушка, и жила в той деревушке старуха со своим единственным сыном, по прозванию Тянь-тай. Девяти лет от роду уже умел Тянь-тай барсуков в горах ловить, двенадцати лет не страшился из волчьих нор волчат таскать. Пригожим да статным уродился юноша, никто с ним не сравнится. Лицо доброе, глядит весело, силен, смекалист, ростом высок. Уйдет спозаранку за хворостом в горы, вечером домой воротится. На высокие горы взбирается, с круч крутых спускается, через бурные реки переправляется, узкими тропинками-ниточками пробирается.
И вот однажды осенью в самый сезон дождей несколько дней кряду ливень лил, а у Тянь-тая в доме, как говорится, ни хворостинки не найдешь, ни зернышка риса не сыщешь. Ждали, ждали, пока дождь перестанет, вёдро настанет, да ждать устали. Взял юноша веревку, коромысло, топор прихватил и отправился в горы хворост рубить. А топор у юноши, сказать про то надобно, супротив обычного вчетверо тяжелее был, кузнец нарочно таким его выковал. Перешел Тянь-тай через горное ущелье, вода там бурлит — гром громыхает, взобрался на склон, дождевой водой умытый, прошел по тропинке-ниточке и наконец до лесистого места добрался. Только успел он немного хвороста нарубить, ветер дождь пригнал. Как хлынет дождь — аж камни с горы вниз посыпались, загудело вокруг, зашумело. Дождался юноша, пока дождь перейдет, залез на дерево, на самую макушку, огляделся — все ущелье водой наполнилось, реки из берегов вышли. Посмотрел юноша в ту сторону, где его деревушка стояла, и думает: «Мать, наверно, к воротам вышла, тревожится, может, унес меня бурный поток, ждет не дождется». Взяла юношу досада, так бы, кажется, и полетел сейчас домой! Только не управиться ему с горным потоком — свиреп очень! Думал юноша, думал и нечаянно топор из рук выронил. Дзинь! — упал топор на большой черный камень. Хотел юноша его поднять, наклонился. Ай-я! Камень шелохнулся, и вдруг откуда ни возьмись старуха появилась. Спрашивает старуха громким голосом:
— Кто ко мне в дверь стучался? Кто ко мне в дверь стучался? Кто ко мне в дверь стучался?
Два раза ничего не ответил юноша, а на третий расхрабрился, слез с дерева и отвечает:
— Я к тебе стучался!
А старуха опять его спрашивает:
— Что же тебе надобно, зачем стучался?
Решил юноша рассказать старухе все, как есть, и говорит:
— Ты, добрая женщина, видать, не знаешь, что я каждый день хожу за хворостом, каждый день с круч крутых спускаюсь, на горы высокие взбираюсь, тяяско мне, да не про то речь. Нынче все вокруг водой залило, как мне домой воротиться? Там меня мать дожидается одна-одинешенька. Надобно мне хворост продать да рису купить, а то нечего в котел положить.
Выслушала его старуха, поднялась с тростниковой циновки, дала ее Тянь-таю и говорит:
— Стоит сесть на эту циновку и подумать, где тебе сейчас хочется быть, мигом там очутишься.
Сказала так старуха и исчезла. А камень шелохнулся и на прежнее место встал.
Сел Тянь-тай на циновку и только подумал: «Хорошо бы сперва в воздух подняться», — как циновка медленно, плавно стала вверх подниматься. Захотел Тянь-тай на землю спуститься — циновка тихонько на землю спустилась.
Взвалил Тянь-тай на плечо коромысло с хворостом, сел на циновку и быстрее ветра помчался домой. Раньше, бывало, он за день всего раз принесет хворост, и то затемно воротится. А нынче летает себе и летает на циновке, раза четыре, а то и пять успевает с хворостом обернуться. Вскорости у него дома собралась целая куча хворосту, выменял он его на зерно — не на один день хватит. И сказал тогда Тянь-тай матери:
— Вырос я, матушка, взрослым стал, а дальше чем за сто ли от дому нигде не бывал. Есть у тебя теперь и еда и одежда, дозволь мне по свету побродить, миром полюбоваться.
— Куда же, сынок, хочешь ты отправиться?
Подумал Тянь-тай, подумал и говорит:
— Слыхал я, что в столице люду разного много да чудес всяких, вот и хочу туда отправиться поглядеть.
Говорит мать сыну:
— В столице сам император живет, смотри, сынок, будь осторожен, быстрее иди да поскорей возвращайся.
Пообещал Тянь-тай матери сделать все, как она велит, сел на циновку и взмыл в небо — ни ветром его не обдувает, ни пылью не засыпает. Не успел опомниться, как в столичном городе очутился. Глянул вниз — стены рядами высятся, к степам красивые восьмиугольные башни пристроены, на улицах да в переулках народу видимо-невидимо. А в Запретном городе каких только нет дворцов и павильонов, так и играют всеми цветами, так и переливаются. Деревья — изумруд зеленый, меж деревьев пагоды белеют, на голубой воде лодочки покачиваются. Поглядел на все это Тянь-тай, с неба вниз спустился. Походил по широким улицам, подивился на разные чудеса, которых отроду не видел, и захотелось ему в Запретный город пробраться, так захотелось, что не совладать ему с собой, — уж очень там красиво! Дождался Тянь-тай, пока лавки да харчевни закроют, а барабаны третью стражу отобьют, сел на волшебную циновку и прилетел в Запретный город. А там пейзажей дивных — рассказывать начнешь — не кончишь, сокровищ драгоценных — не сочтешь.
В пруду лотосы растут, под карнизами круглые красные фонари понавешаны, на нефритовых перилах драконы вырезаны — клыки страшные, когти острые. Стены все изукрашены не картиной, так рисунком, не рельефом, так резьбой или узором.
Прошел Тянь-тай тихонечко мимо львов — львы выше его ростом, из бронзы сделаны, пробрался через туннель — туннель в искусственной горе пробит, змеею вьется. Вдруг смотрит юноша: среди деревьев да цветов дворцовый павильон стоит. Крыша на два ската зеленой черепицей выложена, колонны красные, окна узорчатые. Огляделся Тянь-тай — вокруг ни души, — на нефритовое крыльцо поднялся. Уж очень ему хотелось получше разглядеть карниз, разрисованный цветами и травами, потрогать круглые колонны, лаком крытые. А пуще того хотелось внутрь заглянуть, в хоромы да покои. Налюбовался юноша цветами, на травы насмотрелся, потрогал круглые колонны. После подошел к резному оконцу, тихонько оторвал шелк, наклеенный на рамы, заглянул внутрь — темным-темно, хоть глаз выколи. Только хотел он назад податься, вдруг слышит: хуа-ла-ла — зашуршало что-то, вся комната разноцветными лучами заиграла, заискрилась. Увидел юноша в той комнате башенку, из слоновой кости вырезанную, бамбук, из золота сделанный, а рядом с бамбуком красавицу. У красавицы на запястьях золотые браслеты — от них золотые дорожки бегут, в волосах серебряные цветы, от них серебряные дорожки во все стороны расходятся. В ушах серьги из красного камня драгоценного, на плечах накидка разноцветная. Тонкая талия шелковым поясом перехвачена, юбка длинная чуть не до пят спускается, по нарумяненным щечкам слезы-жемчужинки катятся. Жалко стало Тянь-таю девицу. За что ее, такую нежную да слабую, наказали? За что темной ночью в доме пустом заперли? Ни кана здесь нет, чтобы лечь, ни циновки, чтоб сесть, ни одеяла, чтоб укрыться! Пока юноша думал, шелковый пояс вдруг поплыл в воздухе — стала девица к юноше приближаться. Вздрогнул юноша, хотел убежать, но тут раздался нежный девичий голос:
— Вэй, куда же ты уходишь? Погоди! Я должна тебе что-то сказать!
Тянь-тай невольно остановился и услышал, как девица промолвила:
— Давным-давно заперли меня во дворце и держат в неволе, с родным человеком свидеться не дают. Утро вечер сменяет, лето — зиму, а моя печаль не проходит. Вызволи меня, добрый юноша!
Не мог юноша зла такого стерпеть, согласился. Да вот беда — не знает он, как девушку спасти. Со всех четырех сторон стража да ночной караул, рамы на окне крепкие, двери толстые. Молчит юноша, а сам не уходит.
Говорит ему девушка:
— Стоит тебе только вынести отсюда картину, на которой дворцовая девица нарисована, и я спасена.
Хотел было юноша спросить, где та картина находится, только вдруг за спиной у него шаги послышались, в комнате опять темно стало, а девушка исчезла. Растревожился Тянь-тай, да делать нечего, сел он на свою циновку, поднялся на небо. Смотрит — скоро светать начнет. Пора домой возвращаться. Только подумал об этом юноша, как циновка его мигом домой отвезла.
Воротился Тянь-тай домой, обо всем матери рассказал, сел на циновку и отправился в горы Ишань. Залез на дерево, на самую макушку, уронил топор на черный камень. Шевельнулся камень, с места сдвинулся, и увидел юноша ту самую старую старуху:
Спрашивает старуха:
— Кто ко мне в дверь стучался?
Не стал Тянь-тай дожидаться, пока старуха его второй раз спросит, соскочил с дерева и отвечает:
— Я к тебе в дверь стучался.
— Волшебную циновку ты уже от меня получил. Чего же еще тебе надобно?
— Не гневайся, матушка-волшебница! Выслушай, что я скажу! Везде в Поднебесной зеленеет трава, алеют цветы, везде есть обездоленные, им неведомы ни покой, ни радость. Благодаря тебе я не страдаю от голода, избавился от непосильной работы. Сама подумай, могу ли я покинуть в беде несчастную девушку? Скажи, может, знаешь ты, где хранится картина, на которой нарисована девушка из дворца?
Выслушала его волшебница, перестала гневаться и говорит ласково:
— Сердце у тебя, юноша, доброе, речи твои справедливые. Везде в Поднебесной зеленеет трава, расцветают цветы, везде люди должны жить счастливо. Я согласна тебе помочь, сынок. А сейчас выслушай, что я скажу. Коли хочешь спасти ту девушку, отправляйся в горы Мэншань, отыщи Байдисяня — бессмертного духа Белой земли. Только помни: отыскать его нелегко. Как увидишь тростник высотой в три чжана, ухватись за него, дерни посильнее, сразу в ворота войдешь. Коли бессмертный спать будет, не жди, пока он проснется, он каждый раз сто двадцать лет спит. Кричи — не разбудишь, тряси — не проснется. Пойдешь к реке Красные пески, найдешь там матушку Черную рыбу, попроси у нее иглу волшебную.
Сказала так старуха и исчезла, а камень шелохнулся и на прежнее место встал.
Послушался Тянь-тай добрую волшебницу, сел на циновку, помчался к горе Мэншань. А возле той горы хребтов видимо-невидимо, вершин высоких да ущелий глубоких не счесть. На склонах каких только деревьев нет, вся земля цветами да травою заросла. Кручи крутые и те цветами усеяны, золотыми да серебряными, вокруг дивный аромат разливается. Идет Тянь-тай, согнулся в три погибели, по берегам рек да речушек ищет, идет, головы не поднимает, по рощам да лесам рыщет. Обошел он все горные вершины, на те вершины и не заберешься, облазил все горные ущелья, над теми ущельями деревья густо переплелись, неба сквозь них не видать.
И пришел, наконец, юноша к отвесной круче, баран и то на ней не устоит. Смотрит: на той круче тростник высотой в три чжана растет. Ухватился за него юноша, выдернул и в тот же миг увидал дорогу. Пошел юноша по той дороге в самую глубь горы. Шел, шел и пришел к каменному дому, просторному да высокому. Внутрь вошел, смотрит: кан стоит, из камня сделанный, стол каменный, подушки и те каменные. Лежит на кане каменном старец бессмертный, ростом, почитай, в целый чжан будет, под головой у него подушка каменная. Спит старец, храпит — гром в небе гремит. Подошел Тянь-тай поближе, смотрит: глаза у великана крепко-накрепко закрыты, по всему видать — сладко спит. Взял его юноша за руку, стал трясти. Рука, самое малое, тысячу цзиней весит, двумя руками и то не поднять. Ткнул юноша в бессмертного пальцем — плоть у него тверже камня. Постоял Тянь-тай, подумал, делать нечего, повернулся и ушел. Сел он на свою циновку и отправился искать реку Красные пески.
Летит по небу Тянь-тай — облако белое, четыре реки перелетел: одну кривую, другую прямую, третью желтую, четвертую зеленую, еще одну кривую, еще одну прямую. Мчится он над горными реками — вода мелкая, пена белая. Мчится он над бурными реками, ходят по ним волны — рыбьи чешуйки. Девяносто девять рек Тянь-тай облетел, тысячу раз по девятьсот девяносто девять верст пролетел и однажды утром увидел реку — вода в ней чистая, прозрачная, посмотришь — дно видно. Опустился юноша на берег, на берегу красный песок блестит, от него и вода красной сделалась. В реке видимо-невидимо черных рыб плавает взад-вперед, взад-вперед — челночки снуют. Думает юноша: «Не иначе как это и есть та самая река, которая «Красные пески» зовется. Но как тут отыскать матушку Черную рыбу?» Стал юноша ходить по берегу, думал, думал и наконец придумал. Пошел он в деревню сети просить рыбу ловить. Услышали это люди и давай его отговаривать:
— Не ищи ты, юноша, своей смерти, не ходи черных рыб ловить, у них матушка сама Черная рыба. Пусть лучше наши сети без дела сгниют.
Услыхал это Тянь-тай, и тревога его одолела. Стоял он, стоял, думал, думал, потом взял сети и пошел к реке. Встал Тянь-тай на волшебную циновку, забросил сети в реку и начал их потихоньку тянуть. Попалась в сети тьма-тьмущая черных рыбешек, бьются, друг через дружку перепрыгивают. Не успел юноша оглянуться, а река забурлила, закружилась. Ветер завыл: у-у, обрушил на Тянь-тая лавину воды. Видит юноша — плохо дело, да как закричит:
— Лети!
Вмиг циновка в воздух поднялась. А вода кружится и тоже поднимается выше да выше. Ухватился юноша за сети, крепко держит их обеими руками, а сам кричит:
— Лети, лети, на ветру свисти!
На сто чжанов вверх поднялась циновка, а вода ее догоняет, на девяносто девять чжанов в воздух столбом взметнулась. Выше самой высокой горы поднялся Тянь-тай, тут ветер стих, вода в берега опять вошла. Глядит Тянь-тай вниз, видит — черная рыба в золотом уборе на воде стоит, никак сама матушка, голову задрала и кричит:
— Эй, юноша! Взял ты надо мной верх! Отпусти моих деток и проси, чего хочешь!
Только подумал юноша, что надобно на землю спуститься, а циновка уже тихонько вниз полетела, до макушки дерева долетела, остановилась.
Говорит матушке Черной рыбе юноша:
— Не надобно мне золота, не надобно серебра, лучше дай мне иглу волшебную да скажи, как той иглой бессмертного с горы Мэншань разбудить.
Согласилась матушка и говорит:
— Коли хочешь разбудить бессмертного с горы Мэншань, возьми иглу, кольни его разок — мигом проснется. Только прежде отправляйся в верховье реки, в бухту Старого дракона к тетке Туаньданян. Она у меня нынче украла волшебную иглу, как раз, когда вода из берегов вышла. Но этой беде помочь можно. Дам я тебе ложку-уховертку, вычерпаешь из бухты всю воду, игла и отыщется.
Сказала так матушка Черная рыба, вытащила из уха белую блестящую ложку, бросила юноше. А Тянь-тай выпустил из сети ее деток — черных рыбешек. Забрала их матушка и вместе с ними под воду ушла. Пришел Тянь-тай в деревню, отдал хозяйку сети, сел на циновку и полетел. Летит и вниз смотрит, на реку. А река змеей вьется, то вправо повернет, то влево, то влево, то вправо. Вдруг смотрит юноша: гора перед ним невысокая появилась, вся красная, красными камнями усыпанная, а на той горе зеленые сосны растут. Красота такая, что и описать невозможно. «Так вот откуда река Красные пески течет». Подумал так юноша, приметил в ущелье заводь — изумруд зеленый, опустился на землю, сунул в воду ложку-уховертку, зачерпнул разок — воды в заводи сразу на половину убавилось. Тянь-тай опять ложкой зачерпнул — того и гляди, до самого дна заводь осушит. А на дне нет ничего, только огромные черепахи ползают. Самая большая несколько сот цзиней[11] почитай, весит. Втянула она голову в панцирь и женщиной с черным лицом обернулась.
Говорит ей юноша:
— Живо отдавай волшебную иглу, которую ты украла, не то я всю воду из твоей заводи вычерпаю.
Поглядела черепаха на Тянь-тая сердито, да делать нечего, отдала волшебную иглу. Взял юноша иглу в руки, она толщиною всего в два пальца, а тяжелая — насилу поднимешь.
Взял Тянь-тай волшебную иглу, сел на циновку и полетел к горе Мэншань. Прилетел, ухватился за тростник в три чжана высотой, дернул его с силой, в тот же миг дорога перед ним открылась. Пришел он той дорогой к бессмертному, а тот как спал на кане каменном, так и спит, храпит — гром в небе гремит. Вытащил юноша иглу, кольнул легонько бессмертного в руку, а старец повернулся, сел да как закричит:
— Кто это укусил меня?
Отвечает ему юноша:
— Не кусал я тебя, добрый старец, разбудил, чтобы ты в одном добром деле мне помог.
Расхохотался тут бессмертный и говорит:
— Не иначе как Ишаньская старуха про меня тебе сказала. Ладно! Что за дело у тебя? Выкладывай!
Отвечает ему юноша:
— Об одном прошу! Помоги мне из императорских покоев картину раздобыть, на которой дворцовая девица нарисована.
Хлопнул тут бессмертный рукой по камню и говорит:
— Ничего в том мудреного нет, охотно помогу тебе, но знай, ни одного дела я до конца не довожу. А сейчас мне пора, скоро ночь на дворе. Ложись на мою подушку да спи. Во сне и увидишь, что я делать буду.
Сказал так бессмертный да как толкнет юношу! Свалился Тянь-тай на кан каменный, на каменное изголовье голову уронил и захрапел.
Привиделись юноше во сне разные чудеса. Увидел он, как старец-великан из стороны в сторону качнулся, белой кошечкой обернулся. Помчалась-полетела кошечка в столичный город, перепрыгнула через красную стену. О ту пору уже вторую стражу отбили. Юркнула кошечка в императорские покои. Государь с государыней спят за царским пологом, расшитым золотыми драконами, а служанки возле полога стоят, ноги ломит, глаза закрываются, а они ни присесть, ни вздремнуть не смеют. Белая кошечка меж тем императрицин пояс стащила, нефритом отделанный, тихонечко так, без шума, как говорится: ни добрые духи про то не узнали, ни злые черти не проведали. Схватила кошечка пояс в зубы, перескочила через одну дворцовую стену, через другую перемахнула, побежала прочь из города, нашла высохший колодец и пояс нефритовый в него бросила. Растревожился тут Тянь-тай, закричал и проснулся. А старец-великан уже рядом стоит. Вскочил юноша, тут бессмертный зевнул во весь свой огромный рот и говорит:
— Ну вот, парень, чем мог, тем помог, а теперь сам соображай, что дальше делать, я сейчас спать лягу, а ты скорее в столицу ступай!
Соскочил Тянь-тай с каменного кана, а старец улегся, положил голову на каменную подушку и захрапел. Храпит — гром в небе гремит.
Только рассвело, сел Тянь-тай на волшебную циновку и полетел в столицу. Солнце уже на три шеста поднялось, когда государыня с постели изволила встать, начала причесываться, умываться да одеваться. Хочет платье надеть — нефритового пояса найти не может. У императрицы одним поясом меньше стало, а что тут поднялось, какой шум да крик! Как говорится, небо растревожили, землю с места сдвинули. Уж и не знаю, сколько народу снарядили тот пояс искать! Сколько пароду из-за него безвинно пострадало! Где только ни искали, никак найти не могли. Издал тогда государь указ, и немедля на всех больших улицах, в каждом малом переулке тот указ на досках развесили. На нем черной тушью написано: «Кто найдет нефритовый пояс императрицы, чин получит, коли пожелает чиновником стать. Потребует золото да серебро — золото да серебро получит».
Увидал Тянь-тай доску государеву, подошел и сорвал ее. Окружили юношу чиновники, которые за доской присматривали, отвели к императору. Набрался Тянь-тай храбрости и говорит:
— Издавна снятся мне сны вещие. Вот и вчера привиделось, будто какой-то человек нефритовый пояс государыни в высокий колодец за городом бросил.
Сказал так юноша и повел всех чиновников да полководцев за городскую стену к высохшему колодцу. Полез в колодец какой-то человек и сразу нашел пояс.
Спрашивает император юношу:
— Чин тебе пожаловать или денег хочешь?
Отвечает ему Тянь-тай:
— Ни чина мне не надобно, ни денег. Слыхал я, что во дворце есть картина, на которой дворцовая девица нарисована. Отдай ее мне!
Обрадовался государь: картина не сокровище, не из золота — из бумаги сделана.
Он тотчас же велел принести картину и отдал юноше, даже не поглядел.
Взял Тянь-тай картину, вышел из города, сел на циновку и вмиг дома очутился, в своей тростниковой хижине, на три части разгороженной. Развернул юноша картину, а на картине та самая девица нарисована, которую он тогда ночью во дворце видел. Глядит юноша на картину, о бедной девушке думает. Вдруг девушка сошла с картина, рядом села. На запястьях золотые браслеты, от них золотые дорожки бегут, в волосах серебряные цветы, от них во все стороны серебряные дорожки расходятся. Повеселела девушка, разрумянилась, еще краше стала. Не побрезговала она бедностью и, как была в золотых браслетах, стала помогать матери Тянь-тая стряпать. Вскорости девушка из дворца и Тянь-тай поженились и весь век в горах Ишань прожили.
Есть на свете гора — «Обитель бессмертных» зовется. Посреди горы сад, называют его садом Нефритовой феи. Ну, что тут скажешь, коли и не сад это вовсе, а так, склон пологий. Нету там дома, нет дворовой стены. Старые люди рассказывают, будто прежде на этой высокой горе, кроме камней, как говорится, одни камни были — ни деревца, ни кустика, а про Обитель бессмертных и говорить нечего. Поистине, бедная гора, тощий хребет. Плохо жили люди, что вокруг селились, хуже некуда. Ходили они на гору, рубили камни, продавали, тем и кормились. Ветер дует, солнце, печет, пот глаза заливает, во рту сухо да горько. Хоть бы два дерева на горе выросло! Пустые мечты. Разве вырастет что-нибудь на такой тощей земле? Но вот однажды на большом камне посреди горы персиковое дерево выросло. Дождем его хлещет, сердитый горный поток песок да камни вниз гонит, а деревце живехонько стоит, красными ветками да зелеными листьями убралось.
Жил о ту пору юноша. Каждый день ходил в горы камень рубить. Забрел он как-то в те места, там и остался. Никто не знал его прозванья. Ветер в горах сильный, солнце жаркое, потемнело у юноши лицо, залоснилось. И прозвали его люди Ван Черный — Ван Да-хрй. Лицо у Вана черное, а сердце доброе. Рослым да крепким уродился, руки золотые, а живет бобылем — ни жены, ни детей. Ему бы денег скопить, да где там! Последние штаны заложит, куртку продаст, только бы помочь человеку. Прославился он своей добротой на все деревни — и в южной стороне и в северной.
Идет Ван Черный в горы камень рубить, нет-нет да мимо персикового деревца пройдет. И вот однажды за ночь дерево из маленького в большое превратилось, розовыми цветами все усыпано, зелеными листочками укрыто. Идет Ван Черный утром мимо дерева, тихо вокруг, ветер не дует, ветви не колышет. Только росинки-жемчужины стучат по штанам да куртке — тук-тук-тук. Идет Ван Черный под вечер домой опять мимо дерева, солнце красное, Ван такого никогда и не видел, от цветов веет свежестью. Смотрит юноша: лепестки плавно-плавно летят прямо к нему. Подошел юноша к дереву, и — не знаю, по какой такой причине — почудилось ему, будто цветы улыбаются. Обрадовался юноша, куда только усталость подевалась. С той поры Ван Черный непременно отдыхал под деревом, когда возвращался.
Отправился как-то юноша в горы, идет мимо того дерева, смотрит: все дерево персиками усыпано, крупными, красными. Ветер вокруг дивный аромат разносит. Далеко ушел юноша, камень рубит, а в нос ему персиковый аромат бьет, дразнит. Время было как раз шестой месяц. Солнце жар разливает — яд ядовитый, камни — железо раскаленное, ноги жгут. А у Вана туфли дырявые, голову прикрыть нечем. Тростниковой шляпы и то нет. Скоро полдень. Все парни ушли тень искать, а Ван знай камень рубит, рукам отдыха не дает. Рубил, рубил, аж в голове помутилось, в глазах зарябило. Прислонился он к камню и не заметил, как уснул. Уж и не знаю, сколько времени он проспал, а как проснулся, такое блаженство почувствовал, словно в прохладной воде искупался. Открыл юноша глаза, смотрит — тень над ним. Не зонт его от солнца укрыл, ветви частые да листья густые. Персики румяные на ветках висят, не по одному — по два. Аромат дивный вокруг разливается. Листва колышется, прохладу навевает. Ван мигом вскочил, а сам думает: «Кто это ветку такую большую срубил да в землю воткнул?» Огляделся — парни все в сторонке спят. Ухватился Ван за ветку, хотел покачать, а это не ветка — настоящее дерево, корни прямо в скалу ушли, в расщелину глубокую. Вдруг росток появился, крупным персиком обернулся. Думает Ван: «Что за диво! Одно-единое дерево на горе росло, по самой середке, откуда же другое взялось?» Поглядел юноша на дерево, поглядел и соображать начал, чтобы это значить могло. Пошел он на горный склон. Быстро идет, ноги сами несут. Бежит, аж сердце колотится. Подбежал к тому дереву, что по самой середке росло. Ветки качаются, персики свежие, румяные. Под одной веткой девушка стоит, персики собирает.
Пуще прежнего подивился юноша. Что за девушка? Не из ближней деревни, не из дальней. Где только ни был юноша, а такой красавицы нигде не видел. Личико у нее — персиковый цвет весенний, волосы — листочки зеленые. Улыбнулась девушка — на щеках две ямочки. Рукой махнула, смотрит Ван — с того места, где он камень рубил, что-то по воздуху плывет. Пригляделся, а это ветка, на ветке два румяных персика. Схватила девушка ветку, к стволу приложила — приросла ветка, будто всегда здесь была. Не успел Ван опомниться, а девушка сорвала два крупных персика, в него бросила. Ван, будто и не хотел, а сам руку протянул, персики прямехонько на ладонь и опустились. Девушка смеется, заливается. Застыдился юноша, не знает, куда деваться. А девушка вдруг перестала смеяться, рукой махнула — ешь, мол, поскорее персики. Откусил Ван кусочек, персик сладкий — вода медовая. Взял и съел его целиком — прохладно стало юноше, будто он в реке искупался. Съел юноша один персик, съел другой. А девушка опять за ветку ухватилась, потрясла. Поплыли перед юношей лепестки, посыпались. Вдруг смотрит юноша — не стоит он больше под персиковым деревом, стоит в доме, вокруг все блестит, бирюзой сверкает, на потолке большой-пребольшой румяный персик нарисован.
Рассмеялась девушка и говорит:
— Звать меня Юй-сянь. Я Нефритовая фея, знаю я: на сто ли вокруг не сыщешь человека лучше тебя. Живешь ты один, трудно тебе. Пойдешь в горы камень рубить, мимо этого места иди, не сворачивай, коли что понадобится, меня разыщи.
Сказала так девушка, еще румяней стала, еще ясней глаза глядят — цветы персика под росой распускаются, лепестки на закате блестят.
Поглядел Ван Черный на ее светлое личико, послушал ее речи ласковые, уж так у него хорошо на душе, так отрадно, а как сказать про то девушке, не знает.
Опомниться не успел — исчезла девушка. Смотрит Ван — сейчас парни к нему подойдут. Близко они были, а ничего не приметили. Видно им только, как Ван под персиковым деревом стоит, на дереве плоды красные, листья зеленые.
Воротился Ван домой, а перед глазами у него Нефритовая фея. Спать лег, до полуночи так и не уснул. Может, это фея его персиками своими заворожила. Пошел он на другой день в горы. Быстро идет, быстрее прежнего. Только светать стало, а он уже у персикового дерева стоит. Моргнуть не успел, перед ним откуда ни возьмись Нефритовая фея, дом зеленый бирюзой сверкает. Смеется дева, на юношу лукаво поглядывает. Покраснел юноша и говорит:
— Хочу я, чтоб ты мне куртку залатала, за тем и пришел.
Обрадовалась Нефритовая фея, согласилась. Чует — не из-за куртки пришел юноша ее искать.
Говорит юноше фея:
— Знаю я, нынче ночью ты уснуть не мог. Иди в дом, там кан есть, поспи немного.
Недаром говорят: встретились чужие, стали как родные. Видит юноша — добра да ласкова с ним девушка, еще родней она ему сделалась. Послушался он ее, в дом вошел, будто в свой собственный, лег на кан и уснул. Взошло солнце, пришли парни к персиковому дереву, смотрят — Ван Черный крепко спит, рядом его куртка чиненая лежит.
С той поры Ван чуть не каждый день ходил к персиковому дереву на Нефритовую фею поглядеть. Дни длинные, дни долгие, чуют парни неладное и спрашивают как-то раз:
— Эй, Ван, ты зачем к персиковому дереву ходишь? Персиков-то на нем ни одного нет!
Никогда не врал Ван товарищам, всю правду им и выложил. Подивились тут парни, за Вана порадовались.
А надобно вам сказать, был в двадцати ли от того места уездный город, начальником там один чиновник, столичному сановнику родня. Наелся он как-то, напился, делать ему нечего, сидит и думает: «Все у меня есть, и власть и богатство, чего бы мне еще захотеть?»
Думал, думал и придумал:
«Надо мне еще сад разбить, чтоб горы в нем были искусственные, озера большие, павильоны, беседки, галереи, терема понастроены, тогда и желать больше нечего!»
Рассмеялся чиновник от радости: «Стоит мне слово сказать, все будет сделано».
Прежде и вправду так было; скажет чиновник слово — бедный люд кровь и пот льет. Стали парней гнать повинность отбывать, и Вана Черного тоже. С самого рассвета дотемна грузит он на тачку огромные камни, с горы в город их катит. Одежда на нем в клочья изорвалась, туфли до дыр протерлись. Докатил он как-то свой камень до середины горы, а туфля возьми да и разорвись совсем, никак на ноге не держится. Вот юноша и говорит парням:
— Вы меня здесь подождите, а я к Нефритовой фее сбегаю, попрошу туфлю зашить.
Согласились парни, смотрят: Ван к персиковому дереву пошел. Только он отошел, стражник на них налетел, не стал ни о чем спрашивать, давай всех без разбору лупить. Тут Ван Черный подоспел. Замахнулся на него стражник, а его вдруг кто-то возьми да и схвати за руку. Стал тут стражник самого себя по лицу хлестать: би-би, пай-пай! Больно ему, обе щеки уже вспухли, а он знай хлещет, руку остановить не может.
А парни — кто так на него глядит, кто со смеху покатывается, умора, да и только! Встал стражник на колени, хлещет себя по лицу, а сам о пощаде молит:
— Прости меня! Прости меня! Прости меня! Никогда больше никого бить не буду! Сказал он так три раза, вдруг слышит — женский голос ему говорит:
— На этот раз прощаю.
Тут только рука у стражника остановилась.
А сам он исчез — струйка дыма под ветром, — в уезд кинулся. Все подробно доложил чиновнику, как говорится, от одного до пяти, от пяти до десяти. Подивился чиновник, велел оборотня немедля схватить и доставить. Не успел Ван камни с тачки свалить, как его связали и в ямынь привезли. Дали сорок палок, в тюрьму бросили.
Узнали про то парни, растревожились, рассердились, а потом тужить стали. Потолковали про меж себя, посоветовались и решили Нефритовую фею найти. Стали они в горы подниматься за камнями и к персиковому дереву поспешили. Подошли к дереву — не знают что делать. Веткам да листьям про беду не расскажешь. Слышали они от Вана про Нефритовую фею, да не видел ее никто. Тут один из парней закричал громким голосом:
— Выйди к нам, Нефритовая фея! Дело есть! Поговорить с тобой хотим!
Только он это крикнул, как тотчас же раздался голос:
— Погодите, сейчас дверь отопру!
Зашевелились листочки на персиковом дереве, задвигались, в тот же миг увидели парни: дом чистый бирюзой сверкает, а сами они в том доме стоят. Только не стали они дом разглядывать, девушка их своей красотой покорила. Рядом с девушкой туфли лежат недошитые. Тут и думать нечего, сама Нефритовая фея им явилась.
Рассказали они ей все, как есть, по порядку.
Растревожилась фея и говорит:
— Не бойтесь, я его выручу.
Сказала она так, блеснула молнией и исчезла.
О ту пору уездный начальник как раз в большом зале сидел, властью своей тешился, приказы отдавал. Вдруг слышит голос с неба:
— Эй ты, продажный чиновник! За что в тюрьму бросил Вана Черного? Это я твоего стражника по лицу хлестала! Что ты со мной сделаешь!
Поднял начальник голову — никого нет. Глаза вытаращил. Помощники его от страха онемели — слова вымолвить не могут.
А тут опять голос с неба:
— Эй вы, волчья стая! Выпустите Вана из тюрьмы, да поживей!
Разобрал тут, наконец, чиновник, что это женский голос, набрался храбрости и отвечает:
— Эй, кто это кричит там, в небесах?
Рассмеялась фея зло и отвечает:
— Думаешь, побоюсь сказать тебе, кто я? Я Нефритовая фея.
Говорит чиновник:
— Один в уезде господин, один отец родной. Захочу — горой серебро насыпется, захочу — храмы друг подле дружки выстроятся. Ну-ка покажись, чтоб я на тебя поглядеть мог!
А фея знай потешается над начальником:
— Хэ! Не вижу я никакого чиновника.
— Я самый и есть.
— А мне почудилось — это куча навозная. Неохота мне с тобой разговаривать! Место свое ты не заслужил, за несколько тысяч серебряных слитков купил. Серебро хуже навоза воняет. Недостоин ты меня видеть.
Уж, кажется, про все ему фея сказала, все ему припомнила, так нет жe, ему и это нипочем. Бывают же такие люди толстокожие на свете. И говорит он фее:
— Меня сам император в седьмой ранг произвел, а Ван Черный простой каменотес…
Разгневалась фея, не дала чиновнику договорить, ругает его, поносит, ни в чем-де ему с Ваном не сравниться — у Вана сердце доброе, человечье, у чиновника — злое, волчье. Ругает его фея, да так распалилась, что толстокожего чиновника проняла. Не выдержал чиновник, покраснел, шея кровью налилась. А сделать ничего не может. Фея — она бесплотная, власти его не подвластна.
Усмехнулась фея зло и говорит:
— Ты на меня поглядеть хотел, так погляди лучше на мою силу волшебную!
Сказала так фея, и тотчас в дверь веточка персиковая влетела. В самой середине зала опустилась. На кирпичный пол корни пустила, вмиг в высокое дерево превратилась. Ствол толстый — ни рассказать, ни описать невозможно. Уперлось дерево макушкой в крышу — зашаталась, заходила крыша. Видят стражники да посыльные — плохо дело. Кто кричит, кто о помощи просит, кто прячется, кто хоронится. Сам начальник пуще всех испугался, не до важности ему сейчас, выскочил из зала — мышь трусливая. А караульные все врассыпную. Упал один из них на землю — встать нет мочи. Стал молить жалобно:
— Отпусти меня, фея!
И слышит в ответ:
— Отпустить я тебя отпущу, только ворота тюремные отопри поскорее!
Караульный и думать не стал, согласился.
Слышит Ван крики да шум снаружи, а что приключилось, понять не может. Распахнулись тут ворота тюремные. Обрадовались узники, толпой на волю ринулись, вместе с ними Ван Черный за городскую стену выбежал, домой воротился. На другое утро только собрался он в горы, во двор вышел, смотрит: Нефритовая фея вбегает. Запыхалась, волосы нечесаны, платье мокрое, на бровях росинки-жемчужинки. Подивился Ван Черный, не успел рта раскрыть, а фея ему и говорит:
— Не будет тебе житья от уездного начальника! Бежала я всю ночь, десять тысяч верст одолела, раздобыла для тебя долото волшебное. Возьми его…
Не успела девушка договорить, за воротами крики послышались. Это уездный начальник солдат пеших и конных прислал Вана схватить. Взяла фея юношу за руку и говорит:
— Бежим скорей!
Выбрались они за околицу, а солдаты за ними кинулись, догонять стали. Вот уже и вершина горы близко — солдаты не отстают, того и гляди, настигнут беглецов. Остановилась тут фея, указала пальцем на высокий утес каменный и говорит:
— Ван Черный, Ван Черный, возьми-ка молот да рубани разок вот здесь!
Послушался Ван фею, взмахнул железным молотом, по долоту ударил, удара не слыхать, только загрохотало, загудело вокруг, смотрит Ван: в каменной скале отверстие круглое величиной с ворота. Прыгнул Ван в то отверстие. Заглянули в него солдаты — Вана Черного и след простыл. Воины, что похрабрее, внутрь вошли, искать его пошли. Шли, шли, уж и не знаю, на какую глубину зашли, вдруг слышат — вода журчит. Река путь им преградила, широкая да глубокая — дна не разглядеть. Вода в ней быстрая, на лодке поплывешь — лодку в щепы разнесет. А на другом берегу сверкает что-то, аж глазам больно. Постояли воины, поглядели, делать нечего, повернулись, назад пошли.
С той поры никто больше не видал Вана Черного. Слух прошел, будто он бессмертным сделался. И стали называть пещеру в той каменной стене и саму гору Обителью бессмертных. Из пещеры частенько туман белый выплывает, всю гору укрывает. Если прислушаться хорошенько, слышно, как по горам разносится: дин-дин, дан-дан, дин-дин, дан-дан, вроде бы кто-то камень бьет. Говорят, будто Ван Черный и в пещере не сидит без дела. Оно и правда. Камень, который на той горе добывают, гладкий, блестящий, словно шлифованный. Куда исчезла Нефритовая фея, никто не знает. Только гора та вся поросла персиковыми деревьями. С той поры самую середку горы, где росло большое персиковое дерево, стали называть садом Нефритовой феи. Как пойдешь от сада Нефритовой феи к пещере, деревья все гуще, все пышнее становятся. Это чтобы Вана Черного солнце не пекло, когда он к фее наведывается. Бывает, что туман подолгу над верхушками деревьев плавает, — это значит, Ван Черный с Нефритовой феей повстречались.
Жили в старину в маленькой деревушке на склоне горы отец, два сына да невестка. Когда младший сын на свет народился, отцу под пятьдесят было. Назвали мальчика Эр-сяо. Вырос он смекалистым, охочим до работы, и все его любили. А отец просто души в нем не чаял.
Когда Эр-сяо минуло тринадцать лет, отец захворал и умер. И стал Эр-сяо жить со старшим братом и невесткой. Брат — лентяй, а невестка злая да вредная. Была у них старая корова буренка. С утра до вечера пасет ее Эр-сяо. Разъелась буренка, толстая да жирная стала. Вот как-то раз и говорит злая жена своему ленивому мужу:
— Надо зелье добыть, Эр-сяо сгубить — не придется тогда делить хозяйство!
Ленивый брат о ту пору на кане дремал. Отвечает он жене, еле языком ворочает:
— Ладно!
Настряпала злая невестка пельменей, из белой муки и из черной. В белые отравы положила, младшего брата потчевать собралась. А черные себе да мужу оставила.
Пасет Эр-сяо буренку на берегу реки, уж полдень наступил. Наелась буренка, живот раздулся. Да еще Эр-сяо полную корзину травы нарезал, домой снести.
И говорит мальчик буренке:
— Пойдем, буренушка, домой. Полдень на дворе, солнце огнем жжет.
Стоит буренка, не шелохнется, а у самой слезы из глаз капают.
Подивился мальчик, спрашивает:
— Ты что, буренушка, не наелась, не напилась?
Открыла буренка рот и заговорила человечьим голосом:
— Добрый мальчик! Воротишься домой, ешь пельмени черные, не ешь белые.
Не понял Эр-сяо толком, в чем дело. Воротился домой, а злая невестка улыбается, говорит ласково:
— Ты, братец, корову пас, траву косил — видать, притомился. Я для тебя белых пельменей настряпала. Ешь поскорее!
Отвечает ей Эр-сяо:
— Оставь-ка, невестка, белые пельмени себе да старшему брату, а мне и черные хороши!
Сказал так, придвинул к себе пельмени из черной муки и давай есть. Невестка рядом стоит, глаза выпучила. Дождалась, пока Эр-Сяо уйдет, взяла белые пельмени, выбросила и опять недоброе замыслила. «Ладно! — думает. — Хочешь черные пельмени есть, так я тебе и в черные отравы наложу». Так она и сделала. Наделала на другой день черных пельменей, отравы в них положила, а белые себе да мужу оставила полакомиться.
Пасет Эр-сяо буренку на склоне горы, уже полдень наступил. Наелась буренка, аж живот раздулся, да еще Эр-сяо полную корзину травы нарезал, домой снести.
Говорит мальчик буренке:
— Пойдем, буренушка, домой! Полдень на дворе, солнце огнем жжет.
Стоит буренка, не шелохнется, а у самой слезы из глаз капают.
Подивился мальчик, спрашивает:
— Ты что, буренушка, не наелась, не напилась?
Открыла тут буренушка рот и заговорила человечьим голосом:
— Добрый мальчик! Воротишься домой — ешь пельмени белые, не ешь черные.
На сей раз смекнул Эр-сяо, в чем дело. Воротился домой, а злая невестка улыбается, говорит ласково:
— Ты, братец, корову пас, притомился. Говорил ты вчера, что по вкусу тебе черные пельмени, вот я для тебя черненьких и настряпала. Ешь поскорее!
А Эр-сяо бровью не повел, глазом не моргнул, отвечает:
— Невестушка, как отец умер, вы с братцем все белые пельмени едите, дай-ка нынче мне полакомиться!
Сказал так и принялся белые пельмени есть. Невестка рядом стоит, злость ее разбирает. Вчера хотела мальчика загубить, нынче пробовала — никак не выходит. Задумала она тогда по-другому извести Эр-сяо и говорит своему ленивому мужу:
— Скоро зима, снег выпадет, негде корову пасти, чего зря Эр-сяо кормить? Давай делиться. Эр-сяо дадим ток с маленьким амбаром да два му тощей землицы. Нам — корова, на которой пахать можно, ему — большой рыжий пес. Нам — курица-несушка, ему — большой петух. Нам — целый плуг да крепкий хомут, ему — сломанный плуг да негодный хомут.
Зевнул ленивый старший брат, согласился: «Ладно, мол!» Так и разделились, младшего брата даже слушать не стали. Пришла зима. Эр-сяо в горы ходит, траву да хворост собирает, петух ему помогает, зернышки подбирает, пес ветки носит. Раскормил Эр-сяо петуха, раскормил собаку. А ленивый старший брат до самого вечера коровий хлев не запрет, сена не подбавит. Холодно буренушке, голодно, отощала она — сухая хворостина тонкая. Глянет на нее Эр-сяо — сердце защемит от жалости.
Пришла весна, самое время пахать. Закручинился мальчик. Увидал рыжий пес, что хозяин его печальный ходит, залаял:
— Ван-ван-ван! Меня запряги — за корову сойду! Ван-ван-ван! Меня запряги — за корову сойду!
Увидал большой петух, что хозяин его печальный ходит, Закричал:
— Гуа-гу-гу, я пахать могу! Запряги меня! Гуа-гу-гу, я пахать могу! Запряги меня!
Запряг Эр-сяо рыжего пса, запряг большого петуха, пошел поле пахать. Машет петух крыльями, тащит плуг, старается. Машет пес хвостом, тащит плуг, надрывается. Эр-сяо сзади идет, плуг держит. Так и режет плуг сырую глину, так и режет.
Вскорости Эр-сяо всю землю перепахал. Узнала про то злая невестка, опять недоброе замыслила, говорит своему ленивому мужу:
— Совсем немощной стала наша корова, телегу тащить не может. Сходи-ка к Эр-сяо, возьми рыжего пса да большого петуха, может, на них возить будем?
Обрадовался старший брат и думает: «Старую корову впряжешь, не подтолкнешь — не поедешь! Рыжего пса да большого петуха займешь, в телегу впряжешь, они повезут, а сам отдохнешь!» Чуть не бегом помчался старший брат к младшему. Прибежал и говорит:
— Немощной стала наша корова, телегу тащить не может, одолжи-ка мне твоего пса да петуха, может, они потащут?
Молчит Эр-сяо, будто и не видит старшего брата. Распрямился тогда старший брат, разогнул свою ленивую спину и говорит:
— Не дашь, ворочусь домой, уморю старую корову до смерти.
Пожалел Эр-сяо буренку, дал старшему брату пса да петуха. Запряг их лентяй, полнехоньку телегу навоза навалил, стегнул кнутом и приговаривает:
— Ну-ка приналягте, старшему брату послужите!
Сам телегу не толкает, только вид делает, того и гляди, на спину опрокинется, досадно ему, что петух да пес его самого не везут. Немного прошло времени, уморились петух да пес, потом изошли, еле тащатся, а лентяй знай кнутом их стегает. Рассердились горемыки, остановились, идти не хотят. Бил их лентяй, бил, так и забил до смерти. Сам устал, воротился домой, залез на кан и заснул.
Пришел младший брат с поля, про обед и не думает, сразу к старшему брату подался.
Увидел во дворе злую невестку и спрашивает:
— Где мой рыжий пес да большой петух? Я их домой уведу покормить!
Махнула невестка рукой и говорит:
— Ох, и не вспоминай лучше, забил пса да петуха твой старший брат, лежат они на дороге.
Услыхал это Эр-сяо, зашлось у него сердце, к дороге побежал. Смотрит — лежит на дороге большой рыжий пес, рядом петух валяется. И злость взяла Эр-сяо, и горько ему. Плакал, плакал, после взял на руки петуха и пса, к себе прижал, понес домой. Закопал он их на току перед хижиной. Как воротится с поля, тотчас бежит на могилку поглядеть. Прошло несколько дней, и вырос на могилке вяз, листочки нежные, светло-зелененькие, блестят — каменья драгоценные сверкают. Каждый день его Эр-сяо поливает. Вырос за год вяз выше самого Эр-сяо. Макушка густая, лист к листу, ну, прямо зонт зеленый. Пришла весна, на вязе почки появились — круглые монетки. Поднимет юноша голову, любуется. Вдруг ненароком ствол рукой тряхнул. Ша-ша-ша — зашелестело, зашумело, почки с дерева дождем посыпались. Нагнулся Эр-сяо, поднять хотел, смотрит — глазам своим не верит: и не почки это вовсе — монеты золотые да серебряные так и сверкают, так и переливаются. Собрал их Эр-сяо, купил бурую корову. С той поры еще прилежней трудиться стал.
Узнала про это злая братова жена. И вот однажды, когда Эр-сяо в поле ушел, перелезла через стену к нему во двор, ухватилась за ствол вяза и давай его трясти. Хуа-ла-ла — с дерева почки дождем посыпались. Пэн-пэн-пэн — злую невестку по голове бьют. Отпустила она ствол, двумя руками голову ухватила.
— Ай-я-яй! — кричит.
Нагнулась, смотрит — никаких монет на земле нет, ни золотых, ни серебряных, одни каменные кругляши валяются. Пощупала невестка голову — голова вся в шишках. Рассвирепела, топор отыскала. Хан-ха — срубила вяз. Тут как раз Эр-сяо с поля воротился. Увидал: и досадно ему и горько. Спрашивает он злую невестку:
— Ты зачем мой вяз срубила?
А та глаза закатила, говорит с обидой:
— И не вспоминай ты лучше про свое дерево, всю голову мне изранило.
Сказала она так, рукой махнула и ушла.
Закручинился Эр-сяо, дерево рукой погладил, после ножик достал, веток нарезал, корзиночку сплел, под стрехой подвесил. Прилетели птицы с юга, прилетели с севера, яйца в корзиночку снесли. Прилетели ласточки с юга, прилетели с севера, яйца в корзиночку положили. К вечеру корзина до краев наполнилась.
Узнала про это злая невестка и говорит своему ленивому мужу:
— Видать, не любишь ты яйца есть! Гляди-ка, сколько их у младшего брата в корзинке под стрехой!
Услышал это старший брат, глаза вытаращил, на ноги вскочил.
— Сбегаю, попрошу несколько штук.
А жена отвечает:
— Не яйца проси, а корзиночку. Пусть ласточки да другие птицы сами нам яиц нанесут, вон сколько их будет, не то что в доме, во дворе не поместятся.
Отправился старший брат к младшему. Идет, а про себя думает: вдруг не даст ему Эр-сяо корзинку волшебную? Вошел, лицо жалостливое, и говорит, чуть не плачет:
— Дай, братец, твоей корзинкой попользоваться, а то я с голоду скоро помру. Последний раз это, потом сам буду прилежно трудиться.
Сердце у Эр-сяо доброе, услыхал он, что старший брат с голоду помирает, дал ему взаймы корзинку. Увидела это злая невестка, аж рот от радости разинула. Подвесила корзинку под стрехой, сама у ворот села, покрикивает:
— Птицы, с востока летите, птицы, с запада летите, в мою корзинку скорее яйца кладите! Ласточки, с севера летите, ласточки, с юга летите, скорее в мою корзинку яйца кладите!
Прилетели птицы с юга, помет в корзине оставили, прилетели птицы с севера, помет в корзинке оставили. Прилетели ласточки с юга, прилетели ласточки с севера, тоже помет в корзинке оставили и дальше полетели. Рассердилась злая невестка, схватила палку да как ударит по корзине!
Малые птахи чирикают:
— Чир-чир-чир! Невестка злая, сердце злое, печень злая, Чир-раз! Клюнем в глаз! Клюнем в глаз! Чир-раз!
А ласточки им вторят:
— Фьюить, фьюить, фьюить! Невестка злая, сердце злое, печень злая. Фыоить-раз! Клюнем в глаз, клюнем в глаз!
Кинулись тут разом на злую невестку птахи малые да ласточки, завертелась-закружилась злая невестка, больно ей, орет, кричит, а ленивый муж на кане лежит, сквозь сон бормочет:
— Ты чего орешь, мне спать не даешь?
Выклевали птицы злой невестке глаза, и померла она через несколько дней с досады. Ленивый брат вскорости с голоду умер. А трудолюбивый Эр-сяо жил в счастье и довольстве.
Было у матери пять дочерей. Старшую прозвали Дин-чжэр — Неперсток, вторую Шоу-чжор-Браслет, третью Цзе-чжир-Колечко, четвертую Эр-чжур — Сережка, пятую Хэ-бор — Кошелечек. Мать рано овдовела и во второй раз вышла замуж за торговца-разносчика. Недобрым был он человеком, а пуще того несправедливым. Да к тому же скряга. Не велел он падчерицам платья из новой материи шить, не велел хорошей едой кормить. Чуть что ему не по нраву, кричит да ругается:
— Хэй! Зря я белый рис перевожу, зря первосортную муку порчу, кормлю пятерых девок — товар дешевый!
Отправился как-то разносчик спозаранку по деревням, а перед уходом наказал жене:
— Возьми полшэпа лучшей муки, налей полцзиня лучшего масла, напеки блинов масленых многослойных, ворочусь вечером, наемся досыта.
Сказал так разносчик, взвалил на плечо коромысло с товаром и ушел. Жена всех пятерых дочек на ток зерно сушить отослала, заперлась в кухне, собралась блины печь. Взяла самой лучшей муки, тесто замесила, огонь в очаге развела, стала блины в котле печь. Не успела первый блин испечь, слышит — старшая дочь пришла. Бан-бан-бан — стучится в дверь, кричит:
— Мама, мама! Отопри!
Отвечает мать:
— Ты зачем пришла, отчего зерно на току не сушишь? — Я за ситом пришла.
Отперла мать дверь, впустила дочку. А в очаге огонь полыхает, из котла пар валит.
Спрашивает дочка:
— Мама! Ты что делаешь?
— Отцу масленые блины пеку.
— Пахнет вкусно! Дай один отведать.
Сказала так Дин-чжэр, сняла крышку с котла, смотрит — блин подрумянился, жаром пышет, схватила его и есть принялась.
Говорит ей мать:
— Ты, доченька, так и быть, ешь, только смотри, па ток воротишься, сестрам ничего не рассказывай.
Согласилась Дин-чжэр, съела блин, сито взяла и ушла. Заперла мать дверь и второй блин печь принялась. Только стал он подрумяниваться, вторая дочь прибежала. Бан-бан-бан — стучится в дверь, кричит:
— Мама, мама! Отопри!
— Ты зачем пришла? Отчего зерно на току не сушишь?
— Я за решетом пришла.
Отперла мать дверь, впустила дочку. А в очаге огонь полыхает, из котла пар валит.
Спрашивает дочка:
— Мама! Ты что делаешь?
— Отцу масленые блины пеку.
— Пахнет вкусно! Дай один отведать!
Сказала так дочка, сняла крышку с котла, взяла блин и есть принялась.
Говорит ей мать:
— Ты, доченька, так и быть, ешь, только смотри, на ток воротишься, сестрам ничего не рассказывай.
Засмеялась дочка, доела блин, взяла решето и ушла. Закрыла мать дверь, третий блин печь принялась. Только стал он подрумяниваться, третья дочка прибежала. Бан-бан-бан — в дверь стучится, кричит:
— Мама, мама! Отопри!
— Ты зачем пришла! Отчего зерно на току не веешь?
— Я за веником пришла.
Отперла мать дверь, впустила дочку. В очаге пламя полыхает, из котла пар валит.
Спрашивает дочка:
— Мама! Ты что делаешь?
— Отцу масленые блины пеку.
— Пахнет вкусно! Дай один отведать!
Сняла дочка крышку с котла, взяла блин, есть принялась.
Говорит ей мать:
— Ты, доченька, так и быть, ешь. Только помни, на ток воротишься, сестрам ничего не рассказывай.
Закивала головой дочка, доела блин, взяла веник и ушла. Заперла мать дверь, четвертый блин на стенку котла налепила. Только стал он подрумяниваться, четвертая дочка пришла. Бан-бан-бан — в дверь стучится, кричит:
— Мама, мама! Отопри!
— Ты зачем пришла? Отчего зерно на току не метешь?
— Я за мешком пришла.
Отперла мать, впустила дочку. В очаге огонь полыхает, из котла пар валит.
Спрашивает дочка:
— Мама! Ты что делаешь?
— Отцу масленые блины пеку.
— Пахнет вкусно! Дай один отведать!
Открыла Эр-чжур котел, достала блин, есть принялась.
Говорит ей мать:
— Ты, доченька, так и быть, ешь, только смотри, на ток воротишься, сестрам ничего не рассказывай.
Засмеялась Эр-чжур, доела блин, взяла мешок и ушла. Заперла мать дверь, последний блин на стенку котла налепила, хворосту подбросила, испеку, думает, блин и спрячу подальше. Вдруг слышит: бан-бан бан — в дверь застучали. Это пятая дочь прибежала, кричит:
— Мама, мама! Отопри!
Говорит мать:
— Ты зачем пришла? Отчего зерно на току в мешки не насыпаешь?
— Я за коромыслом пришла.
Отперла мать дверь, впустила дочь, дала ей коромысло и говорит:
— Темно уже, быстрее беги к сестрам, подсоби им зерно таскать!
А дочь отвечает:
— Дай мне блина отведать!
— Нет у меня блинов, рисовой кашки жиденькой поешь!
— Сестрам дала блинов отведать, а мне не даешь! Выходит, их любишь, а меня нет!
Сказала так Хэ-бор, слезами горючими залилась.
Вздохнула мать, вытащила из котла последний блин, отдала младшей дочери и говорит:
— Только один и остался, ешь, доченька.
Взяла Хэ-бор блин, улыбнулась весело и есть принялась. Увидала пестрая собачка, что Хэ-бор блин масленый ест, подняла голову, глядит. Отломила Хэ-бор кусочек, собачке бросила:
— Отведай и ты, собачка, узнаешь, какие вкусные блины масленые.
Доела девушка блин, а тут и солнышко за горы спряталось. Разносчик домой воротился, снял с плеча коромысло и говорит:
— Исходил я вдоль и поперек четыре деревни да восемь поселков, прошел хутора восточные, в западных селеньях побывал. Притомился, есть захотел. Скорей подавай мне блины масленые.
Отвечает жена:
— Блины масленые дочки съели.
Услыхал это торговец, закипела в нем злость — вода забурлила. Ничего не сказал, а сам план хитроумный придумал. На другой день утром припас он топор хворост рубить, закинул за спину веревку крепкую, взял палку толстую, сухую шкуру баранью, рассмеялся и говорит:
— Ну, доченьки, пойду я нынче в горы за хворостом, в горах цветы распустились, мотыльки порхают. И вы со мной идите, за день нагуляетесь.
Девушки доверчивые, услышали, что в горы пойдут играть да резвиться, обрадовались. Взяла старшая, Дин-чжэр, корзиночку, яблочки-дички, говорит, собирать буду. Захватила вторая — Шоу-чжор-лопатку, говорит: выкапывать буду целебные коренья гортензии. Припасла третья — Цзе-чжир — маленькую цапку, травы душистые, говорит, добывать буду. Четвертая — Эр-чжур — лукошко на спину повесила, грибы, говорит, собирать стану. Пятая — Хэ-бор — малый серп взяла, ветки туи, говорит, срезать буду. Прихватили они еще дружка — пеструю собачку, чтоб в пути не скучно было. Вышел за ворота разносчик, вслед за ним пятеро сестер весело выбежали.
Девяносто девять отмелей прошли, девяносто девять излучин обогнули и пришли на Медвежью гору.
Говорит разносчик:
— Доченьки, я под горой хворост рубить буду, а вы на гору подымитесь, поиграйте да порезвитесь. Как умолкнет мой топор, так вниз спускайтесь.
Поднялись сестры на гору, а там красота такая, что и не расскажешь. Небо разноцветное, деревья зеленые, травы сочные, а цветов каких только нет, да птиц разноперых! Персиков горных да яблок диких тьма-тьмущая, аж ветки гнутся. В озерах мальки зеленые, красные, желтые, синие. Взялись сестры за руки, пошли цветы рвать, яблоки собирать, мотыльков ловить, на траве кататься. Вырвались они на волю — птички из клетки вылетели, — не нарадуются. Набрала старшая сестра полную корзину яблок и говорит:
— Давайте к отцу воротимся.
Отвечают ей сестры:
— Погоди! Слышишь, отец еще хворост рубит?
Идут они дальше. Накопала вторая сестра корней гортензии и говорит:
— Хватит играть, давайте к отцу воротимся,
А три младшие сестры ей в ответ:
— Не бойся! Слышишь, отец еще хворост рубит?
Идут они дальше. Нарубила третья сестра целую охапку душистого рогоза и говорит:
— Далеко мы зашли, давайте назад воротимся!
А две младшие сестренки ей отвечают:
— Не далеко — близко, не далеко — близко! Слышишь, отец еще хворост рубит?
Идут они дальше. Набрала Эр-чжур полно лукошко грибов и говорит:
— Скоро солнышко спрячется, домой пора!
Услыхала это Хэ-бор, губы надула и говорит:
— У вас у всех корзинки полные, у меня одной ничего нет!
Увидали сестры: невесела Хэ-бор, потолковали меж собой и говорят:
— Раз так, пройдем еще немного. Отцов топор пока не умолк..
Хотят они дальше идти, а собачка им поперек дороги встала, лает: ван-ван-ван!
— Не кусай нас, дружок, мы поиграем малость и назад воротимся.
Пошли они дальше и забрели в самую чащу лесную. Срезает Хэ-бор нежные ветки туи, сестры ей помогают, целую вязанку нарезали. Солнышко за горы село, птицы в гнездах попрятались, темно стало. Пошли сестры назад, боязно им, дороги не разбирают, — и заблудились. Вперед идут — горы крутые, назад — лес густой. В траве светлячки сверкают, в ущельях звери ревут. Птицы ночные по лесу летают, ветер в деревьях свистит да воет, в траве шелестит. Страшно в горах темной ночью, аж сердце замирает. Плутали, плутали сестры по Медвежьей горе, совсем с дороги сбились. Говорит тут старшая, Дин-чжэр:
— Не надо бояться, не надо из стороны в сторону метаться. Слышите? Отец все еще хворост рубит!
Прислушались сестры, взялись за руки и вместе с собачкой медленно пошли на звук топора. Перешли гору, миновали два ущелья, вдруг смотрят — дорога горная. Слышно, как топор дерево рубит:
Бан-бан-бан-бан! Обрадовались сестры, закричали разом: — Отец, отец, мы пришли.
Только эхо им ответило, а голоса отчима не слыхать. Смотрели они, смотрели при свете звезд, видят — висит на высоком дереве сухая баранья шкура, рядом палка толстая привязана. Палка от ветра качается, по шкуре бьет: бан-бан-бан-бан! А топора никакого нет.
Отец, отец, злое у тебя сердце, не пожалел ты дочерей, темной ночью в глухих горах на съедение волкам да тиграм бросил. Домой бы воротиться — ночь темная, горы крутые, дороги не видать. Куда же деваться? Где голову приклонить?
Вдруг далеко-далеко, в самой чаще горного леса, огонек блеснул. Раз лампа горит — значит, люди есть.
Обрадовались сестры, все разом заговорили:
— Пойдем поглядим, нас только бы на ночь кто приютил, а завтра чуть свет дорогу найдем, домой воротимся.
Одолели они страх, стали в гору подниматься. Вертится собачонка под ногами, идти не дает, лает что есть мочи.
Говорят ей сестры:
— Не лай, дружок, не злись, сейчас в дом придем, еды найдем, тебя досыта накормим!
Взялись сестры за руки, вместе с собачкой на дальний огонек пошли. А это и не лампа вовсе — фонарь у входа в пещеру светится. Поднялись сестры на каменные ступеньки, смотрят — двери каменные двустворчатые, одна половинка открыта. Заглянули — а там старая старуха сидит. Посмотрела она на сестер, — что за диво дивное? — и спрашивает:
— Как это вы, детушки, темной ночью сюда забрели?
Отвечают девушки:
— Пошли мы в горы хворост собирать, да заблудились Дозволь, добрая бабушка, на ночь у тебя остаться.
Вздохнула тут старушка и говорит:
— Видать, не знаете вы, в какое место забрели. Гора эта Медвежьей зовется и пещера тоже, потому как живет в ней медведь-оборотень. Не ест он вареной пищи, людей жрет. Кто здесь пройдет — тот в лапы к нему попадет. Видите, белые косточки в пещере горой громоздятся?
— А ты, бабушка, кто же будешь? Отчего медведь тебя не съел, пощадил?
Отвечает старуха:
— Он и меня сожрать хотел, в лапах сюда приволок. Только старая я да тощая. Кости да кожа. Вот и не стал он меня есть, велел за домом присматривать.
— А где он сейчас, медведь? Почему мы его не видели?
— Глупенькие вы, мои детушки! Хорошо, что не видели. Смотрите, как бы он вас не приметил.
Вышла старуха из пещеры, поглядела на небо и говорит:
— Пошел медведь на охоту людей ловить, скоро назад воротится. Уходите-ка вы отсюда подобру-поздорову!
Ночь темная, горы глухие, где девушкам голову приклонить?
Спрашивают они:
— Бабушка, а бабушка, медведь воротится, где спать ляжет?
Отвечает старуха:
— Коли жарко — на холодный кан ляжет, коли холодно — на теплый кан залезет.
— А где у него теплый кан?
— В глубоком котле.
— А где у него холодный кан?
— На плоском камне.
Посоветовались меж собой сестры, потолковали тихонечко и говорят старухе:
— Не бойся, бабушка! Спрячь нас в пять больших корчаг, воротится медведь — уложи его спать на теплый кан. Придумали мы, как от него избавиться.
Только они это сказали — снаружи ветер засвистел, медведь на горе появился, тут уж не до разговоров. Открыла бабушка поскорее пять больших корчаг, из глины сделанных, велела сестрам спрятаться. А пеструю собачку в топке схоронила, больше негде. Только они попрятались, медведь-оборотень заявился.
Вошел, носом водит, принюхивается:
— Пых-пых, что за дух?
Отвечает ему старуха:
— Может, это у меня ноги так пахнут?
— Пых-пых, не ноги.
— Может, это от тебя кровью свежей пахнет?
— Пых-пых, не кровью!
Бегает медведь по пещере, по углам шарит. Подошел к глиняным корчагам, хотел открыть да заглянуть. Испугалась старая, сердце запрыгало, удержать его — силенки не хватит, дорогу загородить — смелости недостает: «Плохо дело! Загубит он бедных девушек». Вдруг из топки собачка выскочила, вперед кинулась, тявкнула, хвать медведя за ногу. Обернулся медведь, пнул собачонку и говорит:
— Чую я дух чужой, а это паршивой собачонкой пахнет!
Говорит ему тут старуха:
— Уж и не знаю, что за собачка такая приблудная, гнала я ее, гнала, не уходит.
— А ты привяжи ее, коли человека завтра не задеру, собачку съем.
— И то верно. А сейчас спать ложись. Время позднее.
— Жарко, пойду на холодный кан лягу.
— А ты посмотри, какой ветер дует, с полуночи холодать начнет, ложись-ка лучше на теплый кан.
Послушался медведь старуху, залез в котел, захрапел. Открыла тут старуха тихонько корчаги глиняные, выпустила девушек. Дин-чжэр с Шоу-чжор валуны тяжелые притащили, на крышку котла положили, не сдвинешь теперь крышку с места. Цзе-чжир с Эр-чжур сухого хворосту натаскали, стали в печи огонь разводить. А Хэ-бор что есть мочи кузнечный мех растягивает: пай-да! Пай-да! Мех пыхтит, пламя котел лижет — жарче, горячее, жарче, горячее!
Проснулся медведь да как заревет:
— Жа-жа-жарко! Гр-гр-горячо!
Отвечают ему сестры:
— А ты не реви! Теплее — спать слаще!
— Ай-я! Жарко! Всю шерсть мне спалили!
— А ты не кричи! Шерсть медвежья что шуба. Старую скинешь — новую наденешь!
— Ай-я! Жарко! Всю кожу мне сожгли!
— А ты не реви! Кожа медвежья что платье! Старое скинешь — новое наденешь!
Так злого медведя-оборотня живьем в котле и зажарили.
Наступило утро. Тревожатся сестры. Сердце у них — море бурное. Домой воротиться — там отчим злой, весь век маяться будешь. Не воротиться — тоска по матушке родной изведет.
Видит старая — загрустили, закручинились девушки, и говорит:
— Чего только па этой горе нет — и тыквы, и яблоки, и овощи разные, и травы целебные, и зерно — все тут растет. Мне, старой, тоже голову приклонить негде. Может, останетесь? Вместе жить будем.
И остались пятеро сестер на горе жить. Как изжарили они медведя-оборотня — спокойно на горе стало. В любви да согласии живут девушки со старухой, друг дружке во всем помогают.
Наловили они диких уток, фазанов да зайцев, коров диких пригнали, овец да кабанов, откормили их, стали звери смирными, домашними. Всю землю на склоне сестры тяпками да мотыгами перекопали, пшеницу посеяли, просо. На целине Земля тучная, жирная; выкопали девушки канавки, с вершины вода по ним течет родниковая, чистая. Течет и течет, льется и льется. Навозу вдоволь, сорняки выполоты. Пшеница ростки пустила, зеленые, блестящие, на просе метелочки появились. Уродилось все на славу!
Стали сестры тутовый лист собирать, шелкопрядов кормить. Собрали хлопок дикий, принялись материю ткать. На яблоках вино настояли вкусное, ароматное, коноплю посеяли, масла надавили пахучего. Бамбук тонкий нарезали, корзины сплели. Толстые деревья срубили — дом построили. Все у них есть — и еда, и одежда, и жилье, и утварь разная — всего вдоволь.
Зима лето сменяет, жара — холод, незаметно три года прошло. Опять усыпали красные листья землю, опять у ворот персиковое дерево расцвело. Вспомнили сестры о родной матушке, решили весточку ей подать. Сняла старшая сестра наперсток медный, сняла вторая сестра браслет серебряный, сняла третья сестра кольцо позолоченное, сняла четвертая сестра нефритовые сережки зеленые. А младшей что снять? Отвязала она от пояса кошелечек, из атласа сшитый, парчой расшитый. Сложили в него сестры все свои украшения, сверху прикрыли лоскутами шелковыми да атласными, горсточку Зерна всыпали. Крепко-накрепко завязали мешочек, кликнули собачку пеструю, в родной дом ее отправили.
Долгих три года сестры дома не были. Долгих три года засуха за горами стояла, нет и нет дождя. Торговля у разносчика совсем захирела, какой был у него товар, весь продал, а деньги проел. Да и коромысла с товарами нет сил таскать. В ларе — ни зернышка, в ящике — ни горсти муки. Печь холодная, из трубы дым не идет. Сидят муж с женой, вздыхают да охают. Вдруг смотрят — собачка пестрая бежит, хвостом виляет, в зубах — узелок. Взяла жена узелок, развязала, а там наперсток медный, браслет серебряный, кольцо позолоченное, серьги нефритовые да еще кошелечек, из атласа сшитый, парчою расшитый. Заплакала мать от радости и говорит:
— Живы мои доченьки, все пятеро. Про то мне шпильки да заколки в мешочке атласном сказали. Есть у них еда, есть одежда. Про то мне лоскутки да зернышки сказали! Скорей беги вперед, собачка пестрая, приведи меня к моим детушкам!
Услыхал это злой отчим и не знает, верить ему или не верить. Только дома все едино с голоду помрешь. И решил он вместе с женой идти. Собачка впереди бежит, муж с женой следом за нею. Прошли девяносто девять отмелей, обогнули девяносто девять излучин, к горе подошли — Десять тысяч сокровищ зовется. Стали вверх подниматься. По склонам да по кручам поля зеленые, ухоженные; коровы мычат, козы скачут, куры, утки, свиньи, зайцы по горе бегают. Посреди горы — дом высокий, двор просторный. Тявкнула пестрая собачка три раза: ван-ван-ван!
Пять девушек, пять сестер к воротам вышли. Радуются, дивятся, слова вымолвить не могут. Кинулись они к своей бедной матушке и давай ее обнимать. Три года не видались, нынче вдруг встретились.
Отчим в сторонке стоит, покраснел весь, стыдно ему, совестно. Вздохнул он тихонько и думает: «Виноват я перед дочерьми, повиниться надобно».
Повинился, прощенья испросил, на том и сказке конец. А коли спросите, чем пять сестер мать с отчимом потчевали, отвечу вам: вином да мясом, да еще блинами маслеными многослойными, целыми блюдами их подавали.
Рос в старину в неведомом краю лес, густой, дремучий. Уж и не знаю, сколько дней, сколько ночей надобно идти, чтоб от конца до конца пройти. Каких только деревьев в том лесу нет! Сосны да кипарисы все четыре времени года зелены стоят. Дикие орехи да утуны весной цветами убираются, клены и дубы осенью красными листьями укрываются, боярышник и груши плоды дарят. Хэй! Всех и не перечтешь! Трех ночей, трех дней не хватит. Росла в том лесу акация старая-престарая. Ветки на макушке кривые, изогнутые, не то ветки, не то дракон, в стволе дупло — целый дом. Жил в том дупле дух дерева. Мудрый был, все знал. Постель у него — громадные листья сухие, дверная занавеска — золотые да серебряные лианы, что вокруг дерева обвились. Расскажу я вам, какая с тем духом однажды история приключилась. Да вначале не про то речь пойдет.
Далеко-далеко от леса стояла маленькая деревушка. Рос в той деревушке большой вяз. На вязе резвилась да щебетала птаха малая, перья золотистые. Стояли возле вяза два дома крыша в крышу, меж домами стена глинобитная, тонкая. К западу от стены жил бедняк по прозванью Лю Чунь-тянь. Земли у него, как говорится, пальцем ткнуть не во что. Вставали они с женой чуть свет, в пятую стражу, и принимались жернова крутить, соевый сыр делать. Сами шелуху бобовую едят, пену с соевого сыра подбирают, а денег заработают — старую мать накормят, без малого восемьдесят годов ей. К востоку от стены богач жил — и мулы у него, и лошади. Ван Юй-фэн прозывался — Ван Нефритовый пик. Богачи своим детям всегда имена красивые дают. Была у Ван Юй-фэна мать-старуха, лет эдак восемьдесят с лишком ей. На ухо туговата, глазами подслеповата. Слаба да немощна — с кана слезть не может. А Ван Юй-фэн только и знает, что односельчан зерном да деньгами ссужать, проценты и арендную плату взыскивать. И жена ему под стать: откроет рот — про деньги речь ведет. Закроет рот — про деньги думает. Не то чтобы о старухе позаботиться, так еще ворчит: что она-де под ногами у них путается, зря хлеб ест, никак не помрет.
Есть такая присказка: заморозил иней траву в лощине. В тот год в самом конце весны — огромный вяз уже нежно-зелеными листьями весь покрылся — занемогла мать Лю Чунь-тяня. Горюют Лю с женой, печалятся. Им бы денег взаймы взять, только бедняку, как говорится, везде от ворот поворот. Снял с себя Лю Чунь-тянь ветхую одежонку, жена бронзовые шпильки из волос вытащила — продали, едва наскребли денег на лекарство. Только не помогло оно старухе. Умерла горемыка. Вспомнил тут Лю Чунь-тянь, сколько мук приняла мать, пока его растила, а он так и не дал ей дня счастливо пожить. Болит у него сердце, будто кто его из груди рвет. Заплакали горько муж с женой.
Вдруг ветер стих, с неба дождь полил, поникли ветки вяза. Увидела золотая птичка, как убиваются бедняги, плач услыхала. Раскрыла клюв, снова закрыла, не щебечет — грустно ей. В черных глазах светлые слезинки блестят, улетела она по дождю, по серому, по мелкому. А птице лес покинуть — все равно что человеку родную деревню. Летела птичка, летела, нежданно-негаданно в тот самый лес залетела, огромный, густой, туманом скрытый, на старую акацию опустилась. Подул ветер, дождь перестал, на листьях капли засверкали, на тополях сквозь белую кору свежая кожица проглянула нежно-зеленая. Кричат кукушки, летают фазаны, а у золотой птички в черных глазах светлые слезинки блестят. Рассеялись тучи, солнышко выглянуло, трава заблестела — жемчуг драгоценный. Обвили старую акацию лианы, на лианах цветы расцвели — мотыльки золотые да серебряные. Росинки на землю падают, дивный аромат во все стороны разносится, над цветами пчелы гудят, бабочки порхают. Только золотой птичке грустно. Не удержалась она, стала клевать нежные блестящие цветочки. Клюнет — слезинку уронит, еще клюнет — еще слезинку уронит.
Задвигались, заходили по всему дереву золотые, серебряные цветочки, раздвинулись на обе стороны, открылось дупло, вышел из него добрый старик: волосы длинные, по самые плечи, блестят, как перья белые птицы аиста; лицо румяное, свежее, глаза живые, ясные, как у младенца. Не раз, не два летала птичка по лесу, сразу смекнула — сам дух дерева перед ней. Не успела клюв раскрыть, а дух ей и говорит:
— Тысячу раз по тысяче лет живу я в лесу, а никогда не видел слез птичьих. Говорят люди, не умеют птицы плакать. Отчего же ты, золотая птичка, нынче заплакала, стариковское сердце слезами разбередила?
Зачирикала тут птаха малая, да так печально:
— Добрый дедушка! Вот что я нынче видела, вот отчего опечалилась.
Понимал лесной старец язык птичий, и рассказала ему золотая птичка все по порядку. Как Лю Чунь-тянь бедно жил, как за своей старой матерью ходил, как лекарство ей добывал, как вместе с женой убивался, когда мать умерла. Выслушал птичку старец, ничего не сказал. Стоит, молчит, думу думает. А птичка знай твердит:
— Верь, добрый дедушка! Хорошие они люди, Лю Чунь-тянь да его жена, справедливые!
Замотал старик головой и говорит:
— Вот что я тебе скажу, птаха малая! Чтоб узнать, хорош ли человек, плох ли, видеть еще надобно, как он к чужим людям относится.
Покачала птаха головой и отвечает:
— Да ты сам пойди погляди, тогда и узнаешь, какие оба они справедливые да хорошие.
Старец шелохнулся, тощей старухой обернулся — платье латаное-перелатаное, живого места нет.
Говорит старуха:
— Птаха золотые перья! Я и впрямь схожу, на них погляжу!
А Лю Чунь-тянь с женой, как схоронили мать, в доме сидят, горюют, кусок в горло не идет. Вдруг смотрят — старуха в воротах стоит, тощая-претощая, ветер дунет — с йог свалит. Жалко им старуху — мочи нет.
А старуха им и говорит:
— Люди добрые, дайте хоть сухой лепешки поесть!
Вскочил Лю Чунь-тянь, поскорее лепешку выбрал самую лучшую, старухе отдал. Пуще прежнего жена печалится и говорит старухе:
— Матушка! В твои ли годы через овраги перебираться да через кручи! Небось и ноги не ходят!
Отвечает ей старуха:
— Одна я в целом свете, ни сына, ни дочки, негде голову приклонить, где упаду, там и смерть заберет.
Глядит Лю Чунь-тянь на старуху, матушку — покойницу вспоминает, и у этой горемыки, видать, ни одного счастливого дня в жизни не было. Слыханое ли дело, в такие-то годы побираться — у одного рису горсточку выпросить, у другого лепешки кусок.
И говорит Лю Чунь-тянь старухе:
— Оставайся жить у нас, матушка, коли не брезгуешь нашей бедностью!
А жена ему вторит:
— Наша матушка умерла, будешь в доме за старшую.
Согласилась старуха, стала жить с Лю Чунь-тянем и его женой. Уж так они за ней ухаживали, так ее обхаживали, что и рассказать трудно.
Лю нет-нет да и скажет жене:
— Смотри не давай ничего матушке делать. Старый что малый, слаб да немощен.
Сами они с женой ни днем, ни ночью отдыха себе не дают. Видит это старуха, как ей на кане усидеть? Вот и старается помочь: то огонь разведет, то соевый сыр через сито процедит. А они как настряпают еды, так первым делом старухе отведать дадут.
Жена нет-нет да и скажет потихоньку мужу:
— Старому человеку рис силы прибавляет. А у молодого и так сила есть, поголодать может.
Сказать по правде, трудно им жилось. Но все трое друг дружке помогали, в согласии жили.
Верно говорят: много дней проживешь — человека поймешь. Прошел год, после еще год. Крепко полюбили Лю Чунь-тянь и его жена добрую женщину. Вот и третий год к концу подходит. Но как-то раз кликнула их обоих старуха и говорит:
— Пришла мне пора уйти от вас, детушки!
Не ждали, не гадали муж с женой, что такое приключится может. Говорит печально Лю Чунь-тянь:
— Чем не потрафили мы тебе, матушка? Или опостылела наша жизнь горькая?
Спрашивает жена:
— Уж не я ли ненароком слово тебе какое худое сказала или чем другим сердце твое поранила?
Покачала женщина головой и отвечает:
— Не мучайте вы себя напрасными думами. С вами и горькие дни сладкими покажутся, рана на сердце заживет. Только не могу я больше оставаться здесь, надобно мне уходить.
Не отпускает Лю Чунь-тянь старуху, и так уговаривает, и эдак увещевает. Жалость его одолела. Кто накормит горемыку, кто напоит?
Говорит ей Лю Чунь-тянь:
— Уйдешь, пусто в доме станет. В неведомые края подашься, где тебя искать будем?
Плачет жена, слезами заливается:
— Жили мы вместе — корни горькой лианы перевитые. Ветер да иней три года вместе терпели. Покинешь ты нас — не видать нам покоя.
Подумала старая, подумала и отвечает:
— Не надо меня уговаривать, не надо упрашивать, должна я уйти. Сходите лучше к дереву, у самых корней глины накопайте. Вылеплю я вам человечка, на меня похожего. Затоскуете, на человечка поглядите.
Видят муж с женой: никак не уговорить старуху. Пошли к дереву, накопали глины, домой принесли. Взяла старуха глину, давай ее мять. Мнет да приговаривает:
Сказала так старуха, а человечек уже готов, точь-в-точь старуха. Рот раскроет — изо рта серебряные монеты сыплются. Засмотрелись муж с женой, не заметили, как старуха исчезла. Тут только смекнули они, что старуха эта бессмертной была. Живут муж с женой — горя не знают. Прознали про то соседи, которые к востоку от стены жили, Ван Юй-фэн да его жена, подивились. Прежде, когда Лю Чунь-тянь с женой в бедности жили, соседи к ним ни ногой, А сейчас вдруг проведать их надумали. Вошел Ван Юй-фэн в дом, нет чтобы разговор завести, слово доброе сказать, рыщет по всем углам своими крысиными глазами, то на восток кинет взгляд, то на запад, смотрел, смотрел и высмотрел глиняного человечка. Стоит человечек на столике, изо рта у него серебряные монеты сыплются, звенят. До разговоров ли тут? Увидел Ван Юй-фэн человечка и спрашивает:
— Откуда у вас это сокровище?
Не умеют Лю Чунь-тянь с женой врать, всю правду и выложили. Побежал Ван Юй-фэн домой, все жене рассказал. Взяли они веревку и мать задушили. Теперь, думают, в доме ртом меньше да еще глиняного человечка можно будет заполучить. Выгодное дельце обтяпали! Сели они во дворе, заголосили, а слез нет — слушать тошно. Прилетел ветер, зашумел, загудел, только бы не слышать этих злодеев. Солнце от злости еще желтее стало. Сердито закачалась ветка на вязе. Увидала лиходеев золотая птичка, услыхала их вопли истошные, разгневалась, острый клюв раскрыла, круглыми глазами на них зло смотрит. Опротивело ей слушать их притворный плач. Отряхнула птаха перышки, крылья расправила, вместе с песком да ветром улетела.
В беде друга ищут. И отправилась птаха малая искать доброго духа, того, что в дупле живет. Крыльями машет — летит, хвостом вертит — спешит. Летела-летела, в дремучий лес прилетела, на старую акацию села. Только не удержаться ей на ветке, сдуло ее ветром. Все крепчает ветер, листья с деревьев срывает, по небу их гонит. Старается птаха малая, совсем из сил выбилась, никак не сесть ей на большую акацию. Все перышки ее блестящие ветер растрепал, все коготки ей поломал. Как теперь за ветки цепляться? Налетел ветер на лиану, все ветки ее перемешал, серебряные и золотые цветочки в кучу сбил. Хотела птаха за лиану уцепиться, ветер ее в сторону отбросил. Ударилась птаха о ствол сухой, ей бы разбиться, а она и не чует. Это дух из дупла руку высунул, птаху взял. Жалко доброму старцу птаху, и досада его разбирает.
Говорит старец:
— Птаха малая, перья золотые! Ветер дует, а ты подсвету летаешь! Или беда какая тебя привела? Или неведомо тебе, что добрые супруги давно живут в довольстве, нужды не знают?
Отвечает золотая птаха:
— Добрый дедушка! Злость во мне аж кипит. Не знаешь ты, какие нынче дела творятся! А как узнаешь — поймешь, отчего я летела, ветра не побоялась, не будешь меня винить.
И поведала птаха малая все, как есть, по порядку, как Ван Юй-фэн богато жил, мать не почитал да обижал, как на глиняного человечка позарился, как мать веревкой удавил. Как после со своей женой во дворе голосил, слез не лил. Про все рассказала старцу птаха малая, а потом говорит:
— Верь, добрый дедушка! Злые они люди, Ван Юй-фэн и его жена! Несправедливые!
Покачал старик головой и говорит:
— Птаха малая, перья золотые, не верю я, что есть такие лиходеи на свете! Слыханое ли дело, родную мать извести, до смерти ее довести!
Замотала птичка головой и отвечает:
— Да ты сам пойди погляди, тогда и узнаешь, какие жадные они да зловредные!
Старец шелохнулся, тощей старухой обернулся — платье латаное-перелатаное, живого места нет.
Говорит старуха:
— Птаха малая, перья золотые! Я и впрямь схожу, на них погляжу!
А Ван Юй-фэн с женой, как схоронили матушку, только и думают, как бы бессмертная скорее пришла. Заголосят — глаза сухие, — за ворота выглянут, опять заголосят — опять за ворота поглядят. Уж и не знаю, сколько часов они так просидели. Вдруг смотрят — ветер налетел, песок закружился, у ворот старая старуха появилась, до ворот кое-как добралась, остановилась. Хотела жена прогнать горемыку, муж не дал, старуха точь-в-точь глиняный человечек, которого он у Лю Чунь-тяня видел. Побежал он к воротам да как закричит:
— Добрая матушка, бессмертная! Заходи в дом поскорей. Мы тебя на славу попотчуем! Не то, что Лю Чунь-тянь!
Замотала старуха головой и говорит:
— Никакая я не бессмертная, простая старуха бедная. Пожалейте меня, дайте сухой лепешки поесть!
Пошла жена Ван Юй-фэна в дом за лепешкой, а сама ворчит:
— С какой стати старуху бедную потчевать как бессмертную?
Поискала жена, поискала, нашла сухую лепешку, которую собаке припасла, старухе бросила.
Говорит Ван Юй-фэн старухе:
— Матушка! В твои ли годы через овраги перебираться да через кручи? Небось и ноги не ходят!
— Одна я в целом свете, ни сына, ни дочки, негде голову приклонить. Где упаду, там и смерть заберет.
Услыхал это Ван Юй-фэн, обрадовался. Старуха рта наверняка бессмертная. Точь-в-точь такие слова она и Лю Чунь-тяню говорила.
А Ван Юй-фэну только этого и надо. Говорит он старухе:
— Оставайся с нами жить. В доме комната свободная есть.
Услыхала это жена, растревожилась, не стерпела и говорит громким голосом:
— Не успели от одного рта избавиться, ты дыру нашел, куда пищу сваливать.
Ничего старуха не сказала, за Ван Юй-фэном в дом пошла. Тут как раз и обед подоспел. Еды у Ван Юй-фэна всегда вдоволь, как на праздник. Отвели муж с женой старуху в пустую комнату, а сами ушли, наелись, напились, остатки старухе отнесли — немного овощей да холодного рису. На ужин то же самое подали.
Спать легли, в третью стражу проснулись — заныло у скряг сердце от жадности.
Жена бормочет:
— Бедняк — он и есть бедняк. Зря еду переводим.
Взяло Ван Юй-фэна сомнение: «Вдруг, думает, старуха и впрямь не бессмертная, тогда это прямой убыток». Думал он, думал и как хватит кулаком по столу:
— Ладно, — говорит, — придумал я один способ!
Выслушала жена мужа, обрадовалась и говорит:
— Лучше и не придумаешь! Коли она и вправду бессмертная, будет у нас глиняный человечек, который серебряными монетами сыплет, коли просто старуха бедная, выгоним ее, и делу конец.
Видят они, что не уснуть им больше, встали, к старухе пошли. Спит старуха крепким сном. Разбудили ее муж с женой, силой подняли. Говорит ей Ван Юй-фэн:
— Коли ты и вправду бессмертная, а только обернулась старухой, слепи нам глиняного человечка, у которого серебряные монеты изо рта сыплются. Слепишь — я тебя три года кормить буду.
Смотрит на них старуха, молчит, никак не поймет, в чем дело. Обозлилась жена, не стерпела да как закричит:
— Так я и знала, никакая она не бессмертная, просто нищая да бедная!
Не испугалась старуха, не рассердилась, улыбнулась и говорит:
— Пора мне от вас уходить. Идите к дереву, из-под самых корней глины накопайте. Слеплю вам человечка, не зря я к вам приходила!
Услыхали это муж с женой, себя не помнят от радости, пошли глину копать, накопали, в дом воротились. Взяла старуха глину, стала лепить. Лепит да приговаривает:
Сказала так старуха, а человечек уже готов. Не то на Ван Юй-фэна похож, не то на его жену. Раскрыл человечек рот, стали изо рта оводы вылетать, огромные, один другого больше, в три пальца толщиной. Кинулись оводы к лампе, жужжат. А старуха вдруг исчезла. Облепили твари поганые Ван Юй-фэна да его жену. Одного прихлопнут — второй жалит, второго отгонят — третий кусается. Вскорости лица у обоих распухли — глаз не открыть. Стали муж с женой от боли по земле кататься.
В глубокую старину на берегу Восточного моря жил рыбак по прозванью Ху Сы. Десять годков ему с лишним было, когда стал он рыбачить. Двадцать лет прорыбачил. Рыбы поймал с целую гору. А жил бедно, беднее некуда. Хоть бы лодчонкой утлой обзавелся или сетями — где там! Зернышка в доме нету. Возьмет в аренду у богатого соседа лодку да сети, круглый год по морю плавает, море бурное, ветер по нему волны гоняет, не ровен час водой захлестнет. Наловит горемыка рыбы, продаст, а деньги соседу отдает в уплату за лодку да сети. Обидно рыбаку, и злость его разбирает.
И вот однажды вышел Ху Сы в море рыбу ловить. Вода голубая блестит, ни ветра не слыхать, ни волны не видать. Только забросил он сети, птица-рыболов прилетела: перья черные с зеленым отливом сверкают. Кинулась птица в море, мигом выскочила, рыбу в клюве держит.
Говорит ей Ху Сы:
— Птица, птица! Ты рыбу ловишь — клюв у тебя кривой, крылья есть. Я рыбу ловлю — ни лодки у меня своей, ни сетей.
Будто поняла птица-рыболов слова человечьи. Жалостливо так на Ху Сы поглядела, крылья расправила, к корме подлетела. Раскрыла клюв, из клюва золотая рыбка прямо в трюм упала, мечется, хвостом по веслу бьет. Только и слышно: дун-дун-дун. Подошел Ху Сы, посмотрел, а у рыбы слезы из глаз текут. Пожалел рыбак рыбку, отпустил в море. Перевернулась рыбка, хвостом вильнула, к Ху Сы оборотилась, трижды ему головой кивнула и уплыла в море.
Три раза кряду закидывал рыбак сети. Не идет в сети крупная рыба, одна мелкая попадается. Растревожился рыбак: чем хозяину лодки платить? Дома старуха ждет, рису надо купить в котел положить. Задумался рыбак над горькой своей долей, пуще прежнего опечалился, аж заплакал. Хотел слезы вытереть, вдруг слышит, говорит кто-то:
— Не плачь, добрый человек.
Поднял Ху Сы голову, смотрит: старик перед ним, борода белая, в руке гаоляновый стебелек зеленый.
Говорит старик:
— Ты сына моего спас, за это я дам тебе все, что пожелаешь, только попроси.
Подумал Ху Сы, подумал и говорит:
— Ничего мне не надо, почтенный старец, только лодку хорошую да сети крепкие, чтоб я с легким сердцем ходил в море рыбу ловил, а как домой ворочусь, об еде да об одежде чтоб не печалился!
Закивал головой белобородый старец, видать, по нраву ему пришлись речи рыбака, и говорит:
— Есть в горах Ишань утес в сто чжанов высотой. Бери-ка ты свою старуху да переселяйся на тот утес.
Спрашивает рыбак:
— А как нам туда добраться, добрый старец?
Отвечает старик:
— Не печалься, я знаю, как помочь тебе.
Сказал так старик, рыбаку зеленый стебелек отдал. Взял Ху Сы стебелек, а он тяжелый-претяжелый, холодный-прехолодный. Посмотрел на него рыбак — блестит, аж глазам больно. Подивился и думает: «На что он мне нужен?»
А старик опять говорит:
— Возьмешь стебелек, махнешь в сторону утеса и скажешь: «Отворитесь, ворота каменные, отворитесь, ворота каменные! Бедные люди пришли!» Только помни, как войдешь, ни в чем не сомневайся, смело вперед иди. И никогда не расставайся со стебельком.
Пуще прежнего подивился Ху Сы, только рот раскрыл, чтобы еще порасспросить старика, а старик вдруг исчез. Взял рыбак стебелек, домой пошел. Увидала старуха стебелек, рассердилась:
— Лучше б рису принес или муки, а этим стебельком и не наешься и не напьешься!
Отвечает рыбак:
— Что шумишь понапрасну? Весь век у тебя одна мечта была: лодкой да сетями обзавестись, чтобы о еде да одежде не печалиться.
Сказал так рыбак и рассказал старухе про все, что с ним приключилось, ничего не забыл.
Выслушала старуха, жадность ее обуяла, и говорит:
— Попросил бы чего-нибудь побольше да получше! А то лодка да сети!
Ничего не ответил Ху Сы, не стал с женой спорить. Одна она у него на свете, никого больше нет, весь век бедная в заботах да хлопотах. Сложил Ху Сы рыбу, положил ее в две корзины, корзины на коромысло повесил и отправился с женою в путь. Ровно два дня и две ночи шли, к деревушке подошли у подножья Ишаньских гор. Было в той деревушке ну, самое большее, десять дворов. Идут рыбак с женою, смотрят — старуха у ворот сидит. Подошел к ней Ху Сы и спрашивает:
— Скажи, добрая женщина, далече отсюда до утеса в сто чжанов высотой?
Показала старуха пальцем на запад и отвечает:
— Пройдете прямехонько на запад пять ли, там и будет этот утес. Только никто там не живет, кому же ты собираешься рыбу продавать?
Подумал Ху Сы: а ведь правду говорит старуха, и стал ее просить:
— Оставь пока, добрая женщина, эти корзины у себя, а мы тем временем к утесу сходим, дело у нас там есть.
Старуха и впрямь доброй была. Отвечает она рыбаку:
— Ладно! Оставь здесь свои корзины и не тревожься, сколько пролежит рыба, столько пролежит, никто чешуйки не тронет. А тащить на себе тяжело.
Оставил Ху Сы рыбу у старухи, а сам с женой отправился к тому утесу. Только вышли из деревни, сразу утес приметили. Хэй! Что за скала огромная! В самое небо упирается. Подошли они ближе, головы вверх задрали, смотрят — белые облака вершину всю укрыли. Птицы разные летают. Махнул Ху Сы гаоляновым стеблем зеленым, крикнул:
— Отворитесь, ворота каменные! Отворитесь, ворота каменные! Бедные люди пришли!
Долго сказывать, да быстро делается. Только крикнул это Ху Сы — закачались горы, заходила ходуном земля, загремело, загрохотало вокруг, раздвинулся утес на две половины — и впрямь ворота каменные.
Дивятся Ху Сы с женой, и боязно им. Моргнуть не успели, из скалы женщина вышла: брови — серп луны, глаза — звезды блестящие, как ни гляди — хороша собой, пригожа да прекрасна — солнышко ясное поутру, так и сверкает.
Говорит красавица:
— Вижу я, люди вы добрые, до работы охочие, может, войти хотите?
Отвечают рыбак с женой:
— Хотим.
Сказали так и внутрь вошли. Выставила женщина вперед палец, заскрипели ворота, мигом захлопнулись.
Спрашивает красавица:
— Что тебе надобно, добрый человек?
Отвечает ей рыбак:
— Ничего мне не надо, только лодку хорошую да сети крепкие, чтоб я с легким сердцем ходил в море рыбу ловить, а как домой ворочусь, об еде да об одежде чтоб не печалился.
Засмеялась красавица и говорит:
— Не печалься, добрый рыбак, все у тебя будет!
Сказала она так, пальцем на восток показала. Смотрит Ху Сы: море перед ним, ни конца ему, ни края, вода зеленая — нефрит драгоценный, ровная да спокойная — зеркало шлифованное. Из-за моря огромное солнце выплыло, море от него вмиг красным стало. По берегу люди ходят. Показала женщина пальцем на дом под черепицей и говорит:
— Вон твой дом, добрый человек!
После на новую лодку пальцем показала да на крепкие сети, и опять говорит:
— Вот твоя лодка, добрый человек, вот твои сети.
Глядит Ху Сы на рыбацкую лодку, глядит на сети, радуется. Захотела жена еще всякой всячины у красавицы попросить, только исчезла вдруг красавица.
Живет рыбак со своей женой в высоком доме под черепицей, ни холод ему не страшен, ни зной. Есть чем сверху укрыться, есть что вниз постелить, есть во что одеться, а утвари всякой — девать некуда. Только еды нет ни крошки. Взял Ху Сы крепкие сети, взял новую лодку, собрался в море рыбу ловить. Поднялся тут западный ветер, подхватил рыбацкую лодку, качает ее, бросает, на самую середину моря пригнал. Пригнал и дуть перестал.
Блестит зеленая вода, ниточками тонкими, прозрачными струится. Рыб в воде — не перечесть. Вот рыба-сабля — пояс серебряный; вот карп — красная чешуя блестящая; вот рыба-хризантема — желтое брюшко золотистое; вот осетр — зеленая спина переливчатая. Забросил Ху Сы сети, вытащил, еще раз забросил, опять вытащил, рыбы наловил — в трюме не встать, в лодке не сесть. Только подумал рыбак: «Пора назад плыть», — ветер восточный задул, скользит лодка по воде, будто живая, вмиг к берегу пристала. Вышел рыбак на берег, рыбу на рис да на муку обменял.
Утром уйдет Ху Сы в море, к вечеру с полной лодкой рыбы воротится. Уж и не знаю, сколько времени прошло — солнце в тех местах никогда не садится, — только листья на старой акации желтыми стали, потом зелеными, опять желтыми, снова зелеными. Живут Ху Сы с женой, ни в чем нужды не знают — ни в еде, ни в одежде.
А все не унимается старуха, ворчит да ворчит:
— Сходи к красавице, попроси золота да серебра. Сыта я, одета да обута, хочу теперь богатой стать.
Обуяла старуху жадность, золото ей подавай, аж глаза горят, зля-презлая сделалась. Раскричалась, расшумелась. Не стал Ху Сы жене перечить, никого у него на свете больше нет, и говорит:
— Давай вместе пойдем, отыщем красавицу, ты и попросишь, чего тебе надобно.
Взял Ху Сы гаоляновый стебелек зеленый, старуха два больших мешка припасла, и отправились они искать добрую красавицу. Уж и не знаю, сколько дней проискали, солнце в тех местах никогда не заходит, только листья на тополях у дороги зазеленеть успели, потом засохли, опять зазеленели, опять пожелтели. Отыскали наконец Ху Сы с женой ворота каменные. Увидели добрую красавицу.
Спрашивает красавица:
— Что тебе надобно, добрый человек, до работы охочий? Молчит рыбак, слова вымолвить не может.
Тут старуха и говорит:
— Серебра мне надобно и золота, да побольше!
Ничего не ответила женщина, только пальцем на запад показала. Вмиг заблестело все вокруг, засверкало. Что белое — то все серебро, что желтое — то все золото. Взглянешь, кажется, будто не золото это — солнце красное блестит.
Довольна старуха, не знает, что и делать от радости. Хватает пригоршнями золото да серебро, на мужа покрикивает, чтоб скорей собирал да в мешки клал. Целых два мешка набрали, тут и солнышко село. Темнеть стало. Опечалился рыбак и говорит жене:
— Кто знает, когда теперь солнышко взойдет? Как же мы в темноте свой дом найдем, рыбацкую лодку да сети?
Отвечает ему старуха:
— Не найдем — тоже не беда. Да и незачем нам здесь оставаться. Хочу я госпожой быть, а люди тут в достатке живут, прислуживать нам не станут. С золотом да серебром не пропадешь, богатым везде хорошо. Есть захочешь — рот пошире разевай, пить пожелаешь, руку протяни — вода тут как тут. Не придется тебе больше рыбу ловить.
Не по нраву рыбаку такие речи. Вспомнил он безбрежное море зеленое-зеленое — нефрит драгоценный, вспомнил лодку новую, сети крепкие. А старуха не унимается, на своем стоит. Думает рыбак, как ему быть, ведь жена она ему, и решил сделать все, как старуха хочет. Взвалили они на спину каждый по мешку, идут, кряхтят, насилу до каменных ворот добрались. Махнул рыбак гаоляновым стеблем зеленым и говорит: «Отворитесь, ворота каменные! Отворитесь, ворота каменные!..»
Не успел договорить, задрожала земля, закачались горы, Загрохотало, загремело вокруг, ворота каменные на две стороны распахнулись. Вышли рыбак с женой, опять земля задрожала, закачались горы, загрохотало, загремело вокруг, каменные ворота захлопнулись. А утес высотой в сто чжанов как стоял, так и стоит. Поглядел на солнце рыбак, поглядела старуха, только за полдень перевалило. Пошли они со своими мешками дальше, к той деревушке, где рыбу оставили.
Серебро да золото на спину давит — дышать не дает. Идут старик со старухой, потом обливаются. Держит рыбак в руке гаоляновый стебелек зеленый, а он, уж и не знаю отчего, все тяжелей да тяжелей становится. Не бросает Ху Сы стебелек, помнит слова старца белобородого. Стал со старухой совет держать, не выбросить ли из мешков немного серебра да золота.
Старуха не соглашается, говорит:
— Лучше гаоляновый стебель выбрось, на что он нам теперь?
Опять послушался ее рыбак, выбросил гаоляновый стебель зеленый. Загремело, загрохотало вокруг. Обернулся стебелек зеленым драконом, на небо улетел.
Идут старик со старухой, серебро да золото на спине тащат, в ту деревню идут, где рыбу оставили. Смотрят — дорога будто другой стала, на прежнюю не похожа. Прошли они пять ли, деревню увидели, только та маленькой была, а эта уж и не знаю во сколько раз больше. Самое малое несколько тысяч домов в ней. Человека повстречали, спросили, что за деревня.
Отвечает человек:
— Селенье это Тухлой рыбой зовется.
Спрашивает рыбак:
— Отчего же это оно так зовется?
Отвечает человек:
— Не век, не два минуло с той поры, как было в нашей деревне десять домов. Проходили тут муж с женой, коромысло с рыбой оставили, сами к утесу в сто чжанов высотой ушли. Так и не вернулись. Рыба протухла, вонь по всей деревне пошла. С той поры и прозвали наше селенье Тухлой рыбой.
Поглядели старик со старухой друг на дружку, подивились, ничуть они старше не стали, а ведь несколько веков минуло. Прошли они еще немного, смотрят — харчевня. Притомились старик со старухой, ног, рук не чуют, голод их мучит, жажда донимает.
Говорит старик:
— Давай передохнем, еды купим!
Опустила жена на землю мешок, хотела слиток серебра достать, глядь — а это камень белый. Стала золото вынимать, смотрит — опять камень, только желтый. Роется она в мешке, а там одни камни. Аж позеленела старуха, руки трясутся. Вытряхнула она на землю мешок, думала — хоть на дне золото осталось, где там! Белые да желтые камни с грохотом по земле покатились. Вытряхнул на землю свой мешок Ху Сы, тоже камни с грохотом по земле покатились, ни горсти золота, ни крошки серебра.
Вылупили старик со старухой глаза, руками развели. Побежали к утесу в сто чжанов высотой. Может, отворятся ворота каменные? Не тут-то было! Где гаоляновый стебелек Зеленый? Показал рыбак пальцем на утес, крикнул:
— Отворитесь, ворота каменные! Отворитесь, ворота каменные! Бедные люди пришли!
Кричал Ху Сы, кричал, аж охрип, а утес стоит себе как ни в чем не бывало, не шелохнется. Вспомнил рыбак свою жизнь прежнюю, нужду горькую, похолодел весь, Вздохнул он и говорит:
— Хотел других накормить полынью, да самому пришлось отведать. Не поешь полыни, не узнаешь горечь.
Думал, думал рыбак, и взяла его досада. Стал он головой о. скалу биться, бился, бился, насмерть разбился. Завыла старуха, заревела в голос, не она ли сама себе лиходейка? Не видать ей больше своего дома. Разобрала ее досада, одной мало, к той досаде еще досада прибавилась, стукнулась старуха об утес, тоже насмерть разбилась.
На другой день, только солнышко взошло, стали над утесом малые птахи летать. Это рыбак да его жена ночью парой темно-серых птичек обернулись. Летают птахи, крыльями машут, кричат:
— Кэ ао хэн сыла! Кэ ао хэн сыла! Умерли с досады! Умерли с досады!
Месяц за месяцем идут, год за годом проходят, зима лето сменяет, зной — холод, а птахи малые летают да кричат:
— Кэ ао хэи сыла! Кэ ао хэн сыла! Умерли с досады! Умерли с досады!
Шло время, и прозвали люди серых птичек «аохэнняо» — «птички грусть-досада». По сию пору в горах Ишань летают птички грусть-досада над утесом в сто чжанов высотой, летают и кричат:
— Кэ ао хэн сыла! Кэ ао хэн сыла! Умерли с досады! Умерли с досады!
Некогда в маленькой деревушке Уцзячжуан жил старик Лао Ли со своей старухой. Не богато жили и не бедно. Даже рис изредка ели. Одна у них беда — нет да нет детей, а очень им хотелось чадо свое иметь.
Говорит как-то вечером Лао Ли жене:
— Эх, старуха, нам бы с тобой сынишку, пусть маленького, с финик величиной.
И что бы вы думали! Послало им в скорости Небо мальчика, и впрямь маленького, не больше финика. Не нарадуются старик со старухой и прозвали сына Цзао-хэ — Финиковая Косточка.
Идут годы, а Цзао-хэ хоть бы чуточку вырос. Так и остался величиной с финиковую косточку.
Поглядел однажды Лао Ли на сына, вздохнул тяжко и говорит:
— Цзао-хэ, Цзао-хэ! Что проку растить тебя! Не будешь ты мне помощником! Зря я радовался, когда ты на свет народился.
Мать отцу вторит:
— Вот и я, посмотрю на тебя, только расстраиваюсь.
Отвечает им Цзао-хэ весело:
— Не печалься, матушка, не грусти, батюшка! Маленький я, да удаленький! Возьми меня, отец, в поле.
Смышленым да усердным был Цзао-хэ. Быстро научился за плугом ходить, мулов погонять, а про хворост и говорить нечего, всегда больше всех собирал. Маленький он — везде проберется, куда другой и сунуться не смеет. А подпрыгнет — сразу на крышу запрыгнет.
Хвалят соседи Цзао-хэ, не нахвалятся. Собственным детям его в пример ставят:
— Поглядите на Цзао-хэ, маленький, да спорый! А вы! Лентяи, хоть и большие выросли.
Уж так счастливы Лао Ли с женой, что и сказать трудно! Да и что в том дивного! Не только усердный да ловкий у них сын, еще и умный на редкость.
Вот что однажды с ним приключилось.
Была в один из годов засуха, ни зернышка крестьяне не собрали со своих полей. Самим есть нечего, а тут еще ямынь подать требует. Нечем крестьянам платить, и приказал тогда уездный начальник своим стражникам увести из деревни всех коров да мулов.
Увели стражники скот, плач да крик по всей деревне стоит. Посмотрел Цзао-хэ, послушал и говорит:
— Не печальтесь, люди, придумал я, как воротить коров да мулов.
Не поверили ему люди и отвечают:
— Сам маленький, а обещания большие!
Не стал Цзао-хэ спорить, а вечером прибежал ко двору уездного начальника, где коровы да мулы были привязаны, перепрыгнул через стену, дождался, пока стражники заснут, и залез в ухо к ослу:
Осел как закричит: э-хэ… э-хэ!..
Стражники мигом вскочили, прибежали — нет никого. Им и невдомек, что в ухо к ослу кто-то забрался.
Не успели лечь, осел опять закричал. Говорит тогда один стражник:
— Не обращайте внимания! Мало ли отчего осел кричит! Давайте лучше спать.
А Цзао-хэ только этого и надо. Дождался он, пока стражники уснут, отворил ворота и погнал скот в деревню.
Увидели крестьяне своих мулов да коров, обрадовались. Наутро узнал про все начальник уезда и до того рассердился, что рассказать трудно. Собрал он стражников и вместе с ними отправился в деревню проучить крестьян.
Увидел их Цзао-хэ, навстречу побежал и говорит начальнику:
— Это я коров да мулов вчера угнал. Делай со мной, что хочешь!
Тут как закричит начальник уезда:
— Скорей вяжите его!
Схватили стражники железную цепь, кинулись Цзао-хэ вязать, да где там! Проскочил Цзао-хэ через колечко, глядит, как стражники стараются, хохочет. Думал, думал начальник, как быть, и наконец придумал: велел он посадить Цзао-хэ в кошель и отнести в ямынь на суд. Принесли стражники мальчишку в просторный зал.
Приказал тут начальник развязать кошель, показал стражникам на Цзао-хэ и говорит:
— Бейте, да сил не жалейте!
Взяли стражники каждый по палке, бьют, а никак в Цзао-хэ не попадут. Только стукнут — он уже с этого места на другое прыгнул. Они — туда, Цзао-хэ — обратно. Никак им с Финиковой Косточкой не совладать!
Начальник от злости аж позеленел, ногами затопал, орет:
— Еще людей да палок надо, черепашьи дети!
Опять Цзао-хэ прыгнул, и не куда-нибудь, а прямо на уездного начальника, ухватился за его ус и давай раскачиваться, будто на качелях.
Забыл начальник обо всем на свете и как заорет:
— Вот он, вот он, держите его, бейте!
Хотел стражник палкой Цзао-хэ огреть, да в начальника угодил, зубы ему выбил, на пол повалил. Все, кто в зале был, кинулись к начальнику, поднимают его, утешают. Суматоха поднялась, тут Цзао-хэ в окно выпрыгнул, на крышу залез, хохочет и приговаривает:
— Так тебе и надо, так тебе и надо, будешь знать, как у бедных крестьян скот отбирать!
В глубоком овраге за стеной старинного уездного города текла небольшая река, через реку мост переброшен из чистого белого камня. Камень тот с горы носили, не одну сотню ли проехали. На перилах львы искусно вырезаны, люди, цветы, травы разные — много сил да труда положено.
Давным-давно на месте глубокого оврага ручеек узенький был, через него не то что мост, бревна никто не перекинул. Ручей неглубокий, воды на самом донышке, а все равно не перескочишь. С поклажей ли кто идет, пустой ли, разувается, через ручей перебирается — морока, да и только. А зимой того хуже, от ледяной воды кости ломит. Лежал у того ручья дивный камень, назвали его люди камень бессмертного. Поглядишь на камень издали — будто старик лежит, ближе подойдешь — глаза, ресницы да бороду рассмотришь. Говорят, камень этот в бессмертного два раза превращался. О ту пору и приключились там две удивительные истории.
Жил в те времена юноша, одинокий да бедный, ни земли у него, ни поля. Каждый день ходил в горы хворост рубить, каждый день перебирался через ручей, каждый день видел, сколько хлопот от него прохожим. Нарубил юноша как-то хвороста вязанку, притащил к ручью, глядит на воду и думает: «Каждый день здесь столько народу проходит, хоть бы кто догадался мосток перебросить! Дай-ка я это сделаю, хворост у меня есть, пусть ненадолго, а на день-другой мостика хватит». Жалко ему хворост, только снял он его с плеча, в воду положил. Вода как текла, так и течет, идут люди, туфель не снимают, не боятся ноги промочить. Кто ни пройдет, каждый хвалит:
— Что за добрый человек мостик сделал? Хорошо то как!
Ни хлопот, ни забот!
Ходит юноша каждый день по своему мостику, вскорости и думать про него забыл. Только идет он как-то в полдень, смотрит — камень шелохнулся, старцем обернулся. Подошел старец к юноше и ласково так говорит:
— Жду я тебя, юноша, целую тысячу лет. Насилу дождался. Дал я зарок: кого похвалят при мне сто раз, дать тому богатство и славу.
Сказал так старик, рукой махнул, смотрит юноша — широкая дорога вдали, на дороге паланкин богатый сверкает, восемь носильщиков его несут, в паланкине — уездный начальник, шелковая шапка на нем.
— Видишь? Так вот, вскорости ты сам будешь в таком паланкине ездить.
Сказал так старик, рукой махнул, все исчезло — и дорога и паланкин. Увидел юноша паланкин, зависть его взяла, только не поверил он старику и говорит:
— Не знаю я ни одного иероглифа, какой же из меня уездный начальник?
Похлопал его старик по плечу и отвечает:
— Не печалься, юноша, иди, держи экзамены. Денег на дорогу я тебе дам. Есть у меня несколько лянов серебра, возьми!
Дал старик юноше деньги, лег у ручья, опять камнем оборотился. Взял юноша серебро, одежду себе новую справил, собрал вещи и отправился на экзаменационный двор. Только взял в руки кисть, а она сама по бумаге заходила, глядь — и сочинение готово. Пожаловали юноше степень сюцая. Обрадовался он, в столицу отправился. Выдержал экзамен, пожаловали ему степень цзюйжэня. Еще экзамен сдал, получил степень цзиньши. Тут и государев указ вышел назначить его начальником родного уезда. Уселся юноша в большой паланкин, паланкин восемь носильщиков несут. Так со славой и воротился в родные края. Уж такое ему счастье привалило, такой почет, что и рассказать невозможно. Чего только у него нет! Свежей рыбы да мяса ешь — не хочу, шелков да атласов — носить не переносить. Думает начальник: «Весь-то мост — хворосту вязанка, а сколько счастья да богатства принес! Построю-ка я настоящий мост, большой да широкий, посмотрю, что будет». И велел он людей со всего уезда пригнать, каждого, кто работать может. Одни белый камень чистый с горы таскают издалека, другие землю роют, ручей шире делают. А было это весной, о ту пору, когда зерно сеять надобно. Стражников там видимо-невидимо, у каждого кнут длинный-предлинный. Только не зря говорят: «Велика ладонь, да не закроет неба, один тысяче рот не заткнет». Ропщут люди, стонут, душит их гнев да злость, и говорят: «Нет на уездного начальника погибели! Мост ему строим, а сеять когда будем? Придется, видно, осенью голодать!»
Много дней строили люди мост, построили, потом да слезами полили. Сел уездный начальник в большой паланкин, подняли его восемь носильщиков, к мосту понесли. Принесли. Слез начальник с носилок, на мост поглядел, отогнал всех, кто близко стоял, подошел к камню и говорит:
— Бессмертный, а бессмертный! Посмотри, какой мост я выстроил! Что ж на этот раз ты мне в награду дашь?
Камень шелохнулся, старцем обернулся. Подумал старец и говорит:
— Дал я зарок, коли один человек тысячу прогневит, должен я превратить того человека в черного осла ушастого!
Сказал так старик, рукой махнул, смотрит начальник — дорога узкая впереди появилась, неровная, по дороге черный осел идет, поклажи на нем — аж уши у бедняги отвисли. Бредет осел по дороге, поклажу тащит. Тут старик рукой махнул, и осел и дорога исчезли.
Испугался начальник и спрашивает:
— Разве этот большой мост хуже того, маленького? Этот из белого камня сделан, белый камень с нефритом поспорить может, тот — из вязанки хвороста.
Отвечает старик сердито:
— Ничего я тебе не скажу! Сам подумай! Только превратишься ты сейчас в осла волосатого.
Не успел старик договорить, а у юноши уже длинные уши выросли, рот вперед вытянулся. Хотел он закричать, а заревел по-ослиному. Кто был с начальником, все к мосту побежали. Смотрят — нет начальника, возле камня черный осел.
Давным-давно жила в деревне старуха с сыном, один он у нее был, и звали его Чжан Цай. Совсем от нужды извелись горемыки — утром поедят, вечером голодные сидят. И вот однажды, когда в доме и рисинки не осталось, говорит Чжан Цай матери:
— И в Хуанхэ вода прозрачной бывает, не верю я, что бедняку счастья не видать.
Сказал так юноша, в горы за хворостом отправился. Пришел он в горы, хвороста вязанку нарубил. Видит — полдень скоро, голод да усталость его одолели, лег он прямо на землю и уснул сладко-сладко. Привиделся ему во сне старец, борода белая, в руке посох.
Говорит старец:
— Извела вас с матерью нужда, приходи, Чжан Цай, ко мне, за южную гору, я тебе денег дам.
Проснулся юноша, думает: «Разве можно снам верить?» Повернулся на другой бок, снова заснул. А старик возьми да опять явись ему во сне. Три раза засыпал юноша, три раза старец ему во сне являлся. И решил юноша: «Схожу-ка я туда, погляжу, верить снам или не верить».
Отправился юноша в путь. Какой дорогой велел ему старец, той и пошел. Миновал одну гору, потом другую, на третью залез, четвертую одолел. До Южной горы дошел. Высокая она да крутая, целый день на нее взбирался, проголодается — дикие плоды да коренья ест, только к вечеру до вершины добрался, когда солнце за гору село. Глянул вниз — ай-я! Сколько там домов! И все новые! Обрадовался юноша, со всех ног вниз помчался. Подошел к деревне, смотрит — старик белобородый навстречу выходит, тот самый, которого он во сне видел.
Говорит старик:
— Давно я тебя жду. Заходи в дом поскорее.
Вошел Чжан Цай вслед за стариком в ворота, а там красота такая, что и не рассказать: трава свежая, деревья молодые. Усадил старик юношу в зале, где гостей потчуют, велел домочадцам вина да закусок принести. Наелся Чжан Цай досыта. Повел его старик спать. Подстилка новая, одеяло новое, мягко, тепло. Заснул Чжан Цай, только белым днем проснулся. Уходить собрался. Не держит его старик, шляпу соломенную вытащил, мотыжку маленькую юноше подарил, пошел его провожать. Только они за ворота вышли, двор и дома, деревня — все исчезло. Взял Чжан Цай подарки, пошел дорогу искать, по которой сюда пришел. Добрался до того места, где хворост рубил хотел еще наломать, в деревне продать. Взял мотыжку, размахнулся, в землю всадил. Смотрит — диво дивное! В том месте, где мотыжка в землю вошла, серебро блестит. Запрятал он под халат серебра, сколько — влезло, да еще под куртку, радостный домой воротился. Старую мать увидал, распахнул халат и говорит:
— Погляди-ка, мать, сколько серебра!
Сказал так и стал белое блестящее серебро выкладывать.
Осерчала старая и говорит:
— Скажи правду, сынок, где ты взял это серебро — украл или на дороге нашел? Пусть мы бедные, но должны быть честными.
Услыхал это Чжан Цай, быстро из-за пояса мотыжку вытащил и говорит:
— Видишь эту мотыжку? Ей цены нет! Копнешь — из земли серебро покажется!
Рассказал юноша матери все по порядку, от корешка, как говорится, до самой макушки. Обрадовалась старая. И зажили они счастливо. День ото дня все лучше да лучше. Сердце у матери и у сына доброе, делятся они серебром с соседями, а те и не знают, как их благодарить.
Жил в той деревне помещик по прозвищу Шэн Лай-цзи — Вынь-Да-Отдай. Услыхал он однажды про волшебную мотыжку да про серебро, глаза разгорелись, сердце стучит. Решил он ту мотыжку обманом заполучить, недоброе замыслил.
Собрался как-то Чжан Цай на базар за покупками, взял тележку и пошел. Шел, шел, вдруг видит — девушка на дороге. Лицо круглое, брови изогнутые. Посмотрела она на Чжан Цая и говорит:
— Притомилась я. Подвези, сделай милость!
Согласился юноша. Села девушка в тележку, болтает без умолку. Увидела, что у Чжан Цая на лбу пот выступил, платок ему свой бросила. Пришли они на базар, прощаться стали. Девушка его долгим взглядом подарила и улыбкой.
Воротился Чжан Цай домой, все о девушке думает. Идет он как-то мимо помещичьих ворот, вдруг слышит — калитка скрипнула, со двора девушка вышла. Глянул на нее Чжан Цай — так ведь эта та самая девушка, которую он на тележке вез. Смекнул он тут, что это дочь помещика, и материны слова вспомнил: «Только свяжись с помещиком, он и после смерти две шкуры сдерет!» Вся любовь у юноши мигом прошла, поспешил он убраться, а девушка калитку прикрыла, так и сияет улыбкой, за юношей следом идет, приговаривает:
— Я не тигр, я не волк, не беги от меня!
Подошла она к юноше, улыбнулась и говорит:
— С той поры как мы встретились, дня не проходит, чтоб я о тебе не думала. Коли хочешь, давай мужем и женой станем.
Глядит Чжан Цай на девушку, она будто еще краше стала, и спрашивает ее простодушно:
— А любишь ты меня?
Засмеялась девушка и говорит:
— Как увидела я тебя тогда на дороге, так полюбился ты мне, а то разве стала б я тебе свой платок давать!
Говорит девушка и так и эдак уговаривает, закружилась у юноши голова. Приметила девушка, что в сердце ему запала, и говорит:
— Вижу я, человек ты небогатый. Подожди меня здесь, я мигом вещи соберу да серебра немного прихвачу, чтоб нужды нам с тобой не знать.
Услыхал эти слова Чжан Цай, поверил, что и впрямь полюбила его девушка, и отвечает:
— Не стану тебя обманывать, есть у меня мотыжка волшебная. Копнешь ею землю, из земли серебро появляется.
Покачала девушка головой и говорит:
— Не бывает таких мотыжек.
Засмеялся Чжан Цай, вытащил мотыжку из-за пояса, протянул девушке:
— Не веришь, так погляди!
Не успела девушка в руки мотыжку взять, заскрипела калитка, распахнулась, из калитки сам помещик выскочил, дочь во двор втолкнул, а Чжан Цая смерил взглядом и заорал:
— Подлец ты эдакий, хотел мою дочь украсть!
Захлопнул он калитку, засов задвинул.
Остался Чжан Цай без своей мотыжки. Грустно ему и обидно. Отправился он на Южную гору белобородого старца искать. Шел, шел, притомился, у дороги под деревом отдохнуть сел, закрыл глаза, задремал и опять белобородого старца во сне увидел.
Говорит ему старец:
— Не печалься, Чжан Цай, помнишь, я тебе шляпу дал? Той шляпой небо пробуравить можно, куда пожелаешь, туда и отнесет. Да еще от людских глаз скроет.
Воротился юноша домой, взял шляпу-невидимку, поглядел, обрадовался. Поднял ее над головой и говорит:
— Шляпа, шляпа, отнеси меня в терем, в тот, что у помещика на заднем дворе стоит.
Сказал так юноша, надел шляпу, чует — подхватило его, в небо подняло. А дочь помещика о ту пору как раз у окошка сидела, на деревья да на цветы любовалась. Вдруг слышит — что-то об пол стукнулось. Это Чжан Цай прямехонько перед ней опустился и говорит:
— Отдай мне мою мотыжку!
Слышит девушка — говорит кто-то, а кто — не видит.
Испугалась и спрашивает:
— Ты кто — злой дух или оборотень?
— Не злой дух я и не оборотень, Чжан Цай я.
Услыхала девушка, что это Чжан Цай, за голову схватилась, плачет и говорит:
— Наконец-то ты пришел, а я день-деньской у окна сижу, про тебя думаю.
Видит юноша, как девушка плачет да убивается, пожалел ее и говорит:
— Закрой глаза и бежим отсюда!
Посадил Чжан Цай девушку на спину, загудел, засвистел ветер. Не успела девушка опомниться, а они уже на землю опустились. Открыла она глаза, смотрит — вода кругом бурлит. Не сказал Чжан Цай шляпе, куда лететь надобно, отнесла она их на остров посреди моря. Ни дома здесь, ни хижины, одни горы. Снял Чжай Цай шляпу, перед девушкой предстал и спрашивает:
— Ты куда мою мотыжку девала?
Отвечает ему девица сладко так да ласково:
— Мотыжку твою я в надежном месте схоронила. Только никак не могла с тобою свидеться. С того дня отец с меня глаз не спускал, караулил. Нынче никто не помешает нам стать мужем и женой. Ну, а теперь скажи мне правду, как это нас сюда ветер принес?
Поглядел Чжан Цай на девушку и спрашивает:
— А ты впрямь любишь меня, не обманываешь?
— Не обманываю. А то б закричала, когда ты в дом ко мне забрался.
Поверил ей юноша, все рассказал по порядку, шляпу дал поглядеть. Выслушала его девушка, повертела в руках шляпу, ничего не сказала, на голод пожаловалась. Поглядел Чжан Цай по сторонам и говорит:
— Не печалься, видишь, сколько на той горе яблонь? Потерпи малость, я яблок нарву.
Сказал так юноша, к горе побежал.
Подождала девушка, пока Чжан Цай уйдет подальше, надела шляпу и крикнула:
— Шляпа, шляпа, отнеси меня домой поскорей!
Только сказала она так, тотчас в небо поднялась.
Принесла ее шляпа ни дальше, ни ближе, прямехонько в дом. Юноша меж тем яблок нарвал, воротился. Смотрит — и девица, и шляпа исчезли. Понял он тут, что на обман попался. А уже темнеть стало. На горах звери лютые завыли, заревели. Страшно Чжан Цаю, и залез он на высокое дерево. Вскорости луна вышла. Сидит Чжан Цай на дереве, смотрит — обезьяна с лисом мимо идут, разговаривают:
Говорит обезьяна:
— Братец лис! Видал? Нам по дороге два дерева попались: одно персиковое, другое сливовое. Так вот знай: кто персиков отведает — уродиной станет, вроде нас с тобой, а слив поест — человеком обернется, статным да пригожим.
Чжан Цай все слышал от первого до последнего слова.
Наконец светать стало, волки, тигры, барсы — все попрятались. Слез Чжан Цай с дерева, к горе пошел. Вдруг чует — персиками пахнет, вкусно так! Повел он носом и говорит:
— До чего же вкусно пахнет! До чего же сладко пахнет!
Чует юноша, откуда аромат доносится, и пошел в ту сторону. К дереву подошел, а оно все персиками увешано, румяными, сочными, каждый — величиной с кулак. Вспомнил тут юноша слова обезьяны, сразу смекнул, что за дерево. Отломил юноша ветку, на ней два персика, дальше пошел. Вдруг чует — сливой запахло. Отыскал он сливовое дерево, сливы на нем синие, блестящие. Сразу смекнул, что за дерево. Протянул руку, ягоду сорвал, дай, думает, проверю, правду сказала обезьяна или неправду. Вытер он рукой персик, откусил кусочек, соку — не проглотишь! Три раза откусил — нет персика. Стал рот рукой вытирать, смотрит — на руке волосы выросли, на другую поглядел — тоже волосы, щеки потрогал — мохнатые. Противно стало юноше, взял он сливу, давай скорее есть. Посмотрел на руку — волосы все пропали. Вдруг с лица не пропали? Помчался юноша к морю, в чистую воду глянул — хэй! Будто и не он там, а кто-то другой. Уж очень хорош да пригож!
Ночь прошла, схоронился Чжан Цай на дереве, вдруг смотрит — подходит к нему белобородый старец и говорит:
— Хочешь домой? Закрой глаза да ухватись за полу моего халата, только крепко!
Зажмурил Чжан Цай глаза, ухватился за полу халата. Загудел, засвистел ветер. Мига не прошло, а юноша уже дома. Хотел Чжан Цай поблагодарить старика, опомниться не успел, как тот исчез. На пороге мать сидит, плачет горько.
Подошел Чжан Цай к матери, позвал:
— Мама!
На другой день отправился Чжан Цай в сад к помещику. Перемахнул через стену, ветви раздвинул, смотрит — помещичья дочь со своей служанкой цветами любуются. Сунул он ветку с персиками промеж других ветвей, тихонько прочь пошел. А девица играла, играла, вдруг чует — запах дивный в нос ей ударил.
Спрашивает она у служанки:
— Откуда это так вкусно пахнет?
Пошла служанка искать, смотрит — персик, подивилась служанка, аж вскрикнула, взяла его, хозяйке принесла. Смотрит девица — дивится. Откуда весной спелому персику взяться? А персик ароматный, свежий. Потекли у девушки слюнки. Не стала она вытирать его, раз, другой, третий откусила — вкусно! Целый персик съела. Вмиг на лице волосы выросли, и на теле тоже, рот вперед вытянулся, глаза, того и гляди, наружу вылезут. Испугалась служанка да как закричит:
— Оборотень, оборотень!
На крик помещик с женой выскочили, смотрят — дочка исчезла куда-то. Шуточное ли дело! Грохнулись они наземь, насмерть убились.
Услыхал про то Чжан Цай, побежал к помещику, шкафы пооткрывал, лари расписные поотпирал, забрал мотыжку, которая серебро копала, да шляпу, которая по небу летала.
Рос в старину в окрестностях горы Ишань густой лес, если и селился здесь кто, так все больше жители равнины. Пришел в те края юноша по прозванию Ян V — Ян Пятый.
В бровях и глазах — смешинка, лицо открытое, сразу видно — сердце у юноши честное, доброе. Прежде жили они с матерью у Желтой реки, дом у самой воды стоял, да случилось наводнение. Едва спаслись Ян V с матерью, с одним коромыслом в Ишань добрели. Сложили домик из ветвей да палок. Плох ли, хорош ли, а несколько комнат в нем. Так и остались здесь жить.
Сменил Ян V весла на топор, вместо рыболовных сетей стал на спине хворост таскать. Каждый день ходил в лес рубить хворост, да никак не мог весь лес исходить. Осень настала, жара спала. Иглы на соснах зеленые, листья на пробковых дубах уже покраснели, тополя в золотистый наряд оделись. Идет Ян по лесу, хворост рубит, не заметил, как в места забрел, где человека редко встретишь. Смотрит — целый лес из хурмы растет. Время за полдень, а солнце ясное, светлое, словно ранним утром. И не от солнца листья красные, а солнце от листьев красное. Меж красными листьями спелые плоды парами висят, так и сверкают. Ловким был Ян V, мигом на дерево залез, сладких плодов нарвал, домой воротился.
Только в ворота вошел, давай кричать:
— Матушка! Радуйся! Будет у нас на Новый год вино. Увидела мать, что сын веселый пришел, заулыбалась. В тот год Ян V и вправду на хурме вино настоял, густое, ароматное. Снимешь крышку с чана — винный дух далеко разносится. В новогоднюю ночь мать и говорит сыну:
— Овощей у нас мало, сынок, масла совсем нет, а другой еды и подавно. Притащи-ка корчагу с вином, подогреем и выпьем.
Сложил Ян V ветки, огонь развел, поднялись из чайника струи белого ароматного пара, стали во все стороны расползаться. Только налил юноша рюмки, как дверь чуть-чуть приоткрылась, юноша вошел; лицо темно-красное, глаза сверкают, собой пригож да принаряжен. Уставились на него мать с сыном, будто встречали его где-то, а где — не помнят. Сел юноша за стол, смеется, сразу видно, вина выпить хочет. Думают мать с сыном: «Новый год лучше с гостями встречать».
Мать и говорит:
— Коли не брезгуешь, оставайся, вместе встретим Новый год.
Поднес Ян V гостю чарку.
Стал юноша хвалить вино:
— Как пахнет! Что за аромат!
Обрадовался Ян V и говорит:
— Запах хорош, а вкус еще лучше.
Взял юноша обеими руками чарку, поднес к губам, выпил и опять нахваливает:
— Доброе вино, крепкое вино!
Услыхал это Ян V, пуще прежнего обрадовался. Выпил гость рюмку, Ян V ему вторую налил; выпил гость вторую, Ян V третью налил. За вином, весельем да разговорами не заметили, как заря занялась. Спохватился тут юноша и говорит:
— Завтра в полночь, брат, фонарь зажги, я мигом приду.
Сказал он так и быстрее ветра за ворота выскочил.
Запомнили мать с сыном слова юноши, и на следующий день, как только время к полуночи подошло, Ян V говорит матери:
— Матушка! Давай фонарь зажжем!
— Масла нет, ночью все выгорело, зажги-ка сосновую ветку.
Зажег Ян V сосновую ветку, вышел за ворота. Недаром говорится: огня с вершок на сто шагов видно. Светло стало на дороге за воротами. Смотрит Ян V, глазам своим не верит, уж не от огня ли ему померещилось: перед воротами еда всякая, зерно, материи ворох. Тут на свет вчерашний гость выскочил, рукой машет, Ян V привечает. Ян V и радуется и дивится.
— Братец, — говорит, — не знаю, откуда это столько добра у моих ворот вдруг появилось.
Тут мать из дома выбежала, спрашивает:
— Что за диво такое, сынок?
— Матушка, — отвечает ей юноша-гость, — это я вам все принес. А еще есть у меня подарок для моего младшего брата. — Сказал он так, вытащил из-за пояса золотую пластину величиной с коровий язык, а то и больше, отдал Ян V и говорит:
— Бери, братец. Это золото с Горы злого дракона, она вся золотая, эта гора. Стережет гору злой дракон. К ней и не подступишься.
Поглядел Ян V на золото, сверкает оно при огне, аж глазам больно. Говорит тут юноша-гость:
— Пойду я, дел у меня — не переделать, уж как-нибудь в другой раз повеселимся.
Очень не хотелось Ян V расставаться с этим необыкновенным добрым юношей, да что поделаешь! И говорит Ян V:
— Раз у тебя дела — иди, только как нам с тобою опять свидеться?
Отвечает юноша:
— Ничего нет проще: пойдешь в лес, пройдешь сто шагов, обернешься к западу и крикнешь три раза: «Гэгэ — старший брат!» Я мигом явлюсь.
Проводили мать с сыном юношу, а вскорости и пятнадцатый день Нового года наступил. Наварила мать рису отборного, разных овощей наготовила. Сделал Ян V два красных бумажных фонарика, а сам думает: «Праздник сегодня, а в праздник делами не занимаются. Пойду позову его. Вдвоем веселее праздник встречать».
Взял Ян V коромысло, повесил на него фонарики, в лес пошел. Впереди деревья, от деревьев тень на землю ложится, под ногами снег скрипит. Идет Ян V, шаги считает, ни много ни мало — ровно сто шагов прошел. Остановился, повернулся к западу, громко крикнул три раза. Только утихло эхо, а юноша уже перед Ян V стоит. Увидели они друг друга да так обрадовались, что и рассказать трудно.
Вместе домой воротились, мать к тому времени из соевой муки фонариков налепила, так по обычаю положено, зажгла их, и в тот же миг по ларю с зерном, по глиняным чанам, по каменным плитам, по воротам — везде огоньки забегали, засверкали. Поели они втроем, вина напились. Тут мать и говорит:
— Слыхала я, будто в Янчжоу каждый год пятнадцатого числа первого месяца люди с разноцветными фонариками гулять выходят. Может, правду говорят, может врут.
Отвечает матери Ян V:
— Ни капельки не врут, слыхал я, будто лучше, чем в Янчжоу, разноцветных фонарей и не бывает.
Тут в разговор гость встрял:
— Значит, говоришь, в Янчжоу фонари красивые. Что ж, поглядеть надобно. Дел у нас вроде бы нет никаких, сегодня же вечером и отправимся.
Говорит мать:
— Будь до того города всего несколько сот ли, за один вечер туда не добраться, а до него уж и не знаю, сколько тысяч ли.
Засмеялся гость и отвечает:
— Мы мигом до Янчжоу долетим. Садись-ка, брат, ко мне на спину. Побыстрей отправимся, пораньше воротимся, еще выспаться успеем.
‘Посадил гость Ян V на спину, отошел на несколько шагов от дома, из виду исчез. Пока мать за ворота вышла, оба юноши уже далеко были, за несколько сот ли. На земле белый снег лежит, в небе луна светит, на снежно-белой земле огоньки фонарей красной ленточкой вьются, в темном небе звезды сверкают-переливаются.
Мигом очутились юноши в Янчжоу. Увидели реку — гладкое чистое зеркало, дома старинные увидели, высокие да красивые. На больших улицах, на мостах и вправду узорчатые фонари горят разноцветные. От фонарей да от луны светлее, чем белым днем. Луна и фонари в воде отражаются, красные лучи с серебряными спорят. Повсюду фонари раскачиваются, сверкают, повсюду золото переливается, блестит. А людей на фонари глазеет столько, что, как говорится, можно гору сложить да море запрудить. Есть тут на что поглядеть, полюбоваться. Один фонарь — грозный лев, другой — нежный лотос, третий — красная слива; золотые цикады, золотые рыбки, бабочки, гранаты — на любой вкус найдется. Поглядели юноши на восток, на запад оборотились, не заметили, как до моста из белого нефрита дошли. А там народ толпится, друг дружку отталкивают, видать, диковинку какую-то разглядывают. Протиснулись юноши поближе, смотрят: два фонаря висят — две утки-неразлучницы, на фонарях цветы вышиты — просто загляденье, рисунки — глаз не отведешь. Все радуется, все оживает под красным светом их лучей.
Глядит Ян V на фонари, а сам думает: «Ловкими руками сделаны».
Про то же и народ вокруг толкует. Послушал Ян V, что люди говорят, узнал, что фонари эти барышня Цуй-цуй сделала, дочка господина Ли, давнего жителя Янчжоу. «Раз уж руки у девушки такие ловкие, — думает Ян V, — значит, ума да смекалки ей не занимать». Долго любовался Ян V фонарями, пока друг не взял его за руку и они оба выбрались из толпы.
Юноша впереди идет, Ян V следом за ним. Подошли они к месту, где людей мало было, тут юноша и говорит тихонько:
— Сведу я тебя барышню поглядеть, ту, что уточек на фонарях вышивала.
Ян V даже остановился, головой замотал:
— Разве можно? Нас в дом не пустят, да и перед барышней стыдно, мы ведь ей чужие, незнакомые!
Отвечает юноша:
— Слушайся меня и ничего не бойся.
Взял он Ян V за руку, к большим воротам повел, после дал ему ветку с двумя зелеными листочками и говорит:
— Это ветка-невидимка, держи ее — никто тебя не увидит.
Вошли они в большие ворота, потом в маленькие, никто их не приметил — ни привратник, ни девица, которая чай несла. Не пошли они в парадные комнаты, не пошли в большую залу, а отыскали на большом дворе дом в укромном месте, маленький да ладный. Поднялись по лестнице, внутрь вошли, смотрят — большие да малые зеркала понавешаны, большие да малые ящички расставлены. На кровати барышня сидит. Цуй-цуй, конечно. Кому ж еще здесь быть? Увидал ее Ян V, чуть не вскрикнул, до того она собою хороша.
А Цуй-цуй и впрямь пригожа. Сидит девушка, плачет, в больших глазах слезинки блестят, по щекам катятся, маленький рот плотно сжат, а все равно она прекрасной кажется. Повернула девушка медленно голову, поглядела на оконную бумагу, в которой отсвечивало красное пламя свечи, приоткрыла легонько рот и говорит:
— Ах, отец, твердишь ты без конца: подходящая пара, приличный дом, а ничего не ведаешь про дочерины думы, не Знаешь, за кого дочь отдать хочешь.
Тут юноша и говорит:
— Не печалься, сестрица, не горюй, я тебя сватать пришел.
Всю комнату Цуй-цуй обыскала, что за диво, думает, голос слыхать, а человека не видать! Не испугалась девушка и спокойно так спрашивает:
— Кто ты: злой дух или бессмертный святой?
Отвечает юноша:
— Не злого духа, не бессмертного святого — пригожего юношу я к тебе привел.
Сказал он так, взял из рук Ян V ветку-невидимку, смотрит барышня: и впрямь молодец перед ней. «Хорошо бы, думает, замуж за него пойти, сердце успокоить. Приглянулся он мне. Да разве согласятся отец с матерью и старший брат с невесткой отдать меня за этого юношу?» И радуется девушка, и печалится, и боязно ей, и грустно. Спрашивает она Яна:
— Ты как сюда вошел? Где твой дом и как тебя звать?
Рассказал ей Ян V все, как есть, ничего не утаил, девушка еще о чем-то спросить хотела, да услыхала шаги на лестнице. Испугался Ян V, к юноше обернулся, а тот невесть куда исчез. Хорошо, на столике ветка-невидимка осталась, только схватил ее Ян V, а служанка уже дверь открыла, в комнату вошла. Смотрит — барышня одна, никого больше нет.
Так и остался в ту ночь Ян V у Цуй-цуй.
На другой день принесла служанка Цуй-цуй завтрак. Ян V ветку в руке держит, сел за стол, вместе с барышней поел да попил. Только не наелись они — завтрак-то для одной барышни приготовлен был.
Говорит Цуй-цуй служанке:
— По вкусу мне нынче еда пришлась, в следующий раз принеси побольше.
Кивнула служанка головой, в обед тройную порцию принесла. Цуй-цуй и Ян V все прикончили без остатка — утром ведь не наелись. Дивится служанка: «Барышня всегда самую малость ест, что ж это с ней нынче приключилось?» В ужин тоже все было съедено.
Так продолжалось несколько дней кряду. Теперь уже не только служанка — и старая госпожа дивится. Стала она думать: «Отчего это не успеет дочка поесть, как сразу двери запирает? За три дня ни разу вниз не спустилась». Поднялась старая госпожа тихонько по лестнице, стала у двери, вдруг слышит — мужчина в комнате разговаривает. Как закричит она, велела тотчас дверь отворить. Вошла, смотрит — никого нет, только дочь. Рассердилась госпожа, дочери допрос учинила. А Цуй-цуй отвечает:
— Никого здесь нет, матушка, померещилось тебе.
Не поверила мать, искать стала, все обыскала, никого не нашла. Опять не поверила. Вниз спустилась, давай служанку со всей строгостью допрашивать. Та что знала, про то и рассказала. Вечером поведала старая госпожа обо. всем мужу. Услыхал это господин Ли, аж подскочил, как говорится, огнем высотой в три чжана пылает, кричит, орет, живьем, мол, Цуй-цуй в землю закопаю. А мать не соглашается, жалко ей дочку. Заспорили муж с женой, кричат, шумят, дальше — больше. Услыхал старший сын, что мать с отцом бранятся, стал у дверей, все и узнал, что ему надобно было, воротился, жене рассказал и говорит, да зло так:
— Убить ее надо, и все!
Скривила невестка губы, тычет в мужа пальцем и отвечает:
— Что это твои родители задумали? Не зря говорят: сор за ворота не выносят. Живьем человека закапывать — только небо удивлять да землю сотрясать. Рот разевать да языком трепать — и подавно нечего. Проберемся-ка лучше к ней в дом, подожжем его, а сами скажем, что ее небесный огонь спалил. Похороним — и все шито-крыто.
Послушался старший брат жены, стал темной ночи дожидаться, чтоб злодейство сотворить.
Почуяли среди ночи Ян V и Цуй-цуй едкий дым, проснулись, дверь приоткрыли, смотрят — лестница вся сгорела, огонь, того и гляди, в комнату перебросится. Вспомнил тут Ян V про друга своего юношу и как закричит:
— Братец, братец, спаси нас скорее!
Только он крикнул, огромная птица откуда ни возьмись появилась, длиной в несколько чжанов будет, крылья сложила, в дверь вошла, не стали они думать да рассуждать, сели к ней на спину, взмахнула птица крыльями, поднялась в небо.
Тут из окон дым с огнем повалил.
Принесла их птица прямо к горе Ишань, опустилась у ворот дома Ян V. Только слезли они на землю, птица крыльями хлоп — юношей оборотилась.
Подивился Ян V и говорит:
— Братец, это ты?
Отвечает юноша:
— Много дней провел я ради тебя в Янчжоу, а мне домой пора, поглядеть, что там да как.
Сказал он так и в густом лесу исчез.
А матушка дома ждет не дождется сына, увидела, что он воротился да еще жену с собой привел — заплакала от радости. Вот и второе число второго месяца наступило. В этот день все насекомые от зимней спячки пробуждаются. Скоро весенний гром прогрохочет, дождь польет, снег стает, лед растопится. Только дождь прошел, рассеялись тучи, отправился Ян V в лес за дровами. Тополя дождем омыты, зеленые листочки на ветках проглядывают, а у абрикосов ветки красно-розовые. Залез Ян V на дуб сухие ветки рубить, ни одной не срубил, налетел ветер, сорвал сухие листья, те, что всю зиму на дереве висели, наземь их бросил. Ухватился Ян V покрепче за толстые ветки, чтоб ураган его не унес. Только ураган пролетел, с северо-востока черные тучи налетели, черный дракон из них на землю упал, хвостом махнул. Загремел гром, засверкала молния. Увидел тут юноша, как дракон под большую сосну метнулся. Заглянул юноша под сосну, лучше бы не глядел, аж потом его прошибло — увидел он под сосной того самого юношу. Скинул юноша одежду, раз взмахнул, другой, как взмахнет — так молния гаснет. Засверкал черный дракон, на юношу бросился. То погаснет молния, то засверкает, то погаснет, то засверкает — и так десять раз самое малое, все ближе к юноше подбирается. Подобралась наконец, так и прыгает, так и скачет. Увидал это Ян V, да как швырнет изо всех сил топор в черного дракона, так пополам его и рассек. Забился тут черный дракон, заметался, а юноша тем временем взмахнул одеждой, прижал голову дракона к земле, хвост вверх поднял, как кинет его об землю — и убил.
Соскочил Ян V с дерева, подбежал к юноше, а тот и говорит:
— Это был злой дракон с горы Эрлуншань, помог ты мне, братец, жизнь мне спас. Понял я, что еще не научился как следует драться. Прощай, братец, пойду бродить средь четырех морей, науки постигать.
Очень уж не хотелось Ян V с юношей расставаться, и говорит он ему напоследок:
— Давно я тебя знаю, старший брат, а так и не понял, кто ты: человек или бессмертный святой? Скажи мне на прощанье!
Всего четыре фразы произнес юноша в ответ:
В старину стояла у подножья высоких гор на берегу бескрайнего моря деревушка. Жил там старик с семью сыновьями. Статными да крепкими уродились сыновья и росту высокого. Старшего звали Чжуан-ши — Недюжинная Сила, второго Гуа-фэн — Задуй Ветер, третьего Те-хань — Железный Детина, четвертого Бу Па-жэ — Нипочем Жара, пятого Гао-туй — Длинная Нога, шестого Да-цзяо — Большая Ступня, седьмого Да-коу — Большой Рот.
Говорит однажды старик сыновьям:
— В несподручном месте стоит наша деревня. Пойдешь на запад — высокие горы, свернешь на восток — бескрайнее море. Хоть из ворот не выходи! Отодвинули б вы чуток и горы и море.
Согласились сыновья, в разные стороны разошлись: одни — на запад, другие — на восток. Подождал старик немного, вышел за ворота, смотрит: ни гор, ни моря, на все четыре стороны равнина простирается, черная земля блестит — не рыхлая, не вязкая, не влажная, не сухая.
Говорит тогда старик сыновьям:
— Негоже такую хорошую землю пустой оставлять, надобно на ней злаки разные посеять.
Согласились сыновья, пахать да сеять принялись. Вскорости на той равнине хлеба выросли — глазом не окинешь. Пшеница — желтое золото — вот-вот поспеет, просо к небу тянется, золотом сверкает. Смотрят старик с сыновьями — не нарадуются. Им и невдомек, что добро это для них злом обернется.
Дошла весть про этот благодатный край до самого императора в столице. Послал он сановников с указом зерно все дочиста в казну забрать.
Запечалился старик, вздохнул и говорит сыновьям:
— Не видать нам теперь, детушки, хороших денечков, у государя брюхо, что бездонный колодец, сколько ни сыпь земли — не засыплешь. Только покорись — всю жизнь будешь как вол на него работать, как кляча воз возить.
Рассердились тут все семеро сыновей и говорят разом:
— Не бойся, отец, мы правду найдем, к самому государю в столичный город пойдем.
Только стали братья к городской стене приближаться, увидали их полководцы, те, что ворота стерегли. Испугались, давай скорее ворота накрепко запирать, железные засовы задвигать, огромные замки со скрипом да с лязгом, закрывать, сами в башнях попрятались.
Подошли братья к воротам, тут старший, Недюжинная Сила, как закричит:
— Отворяйте ворота, мы в столицу идем к государю правду искать!
Затряслись от страха полководцы, выглянули и говорят:
— Где это видано, чтоб простые мужики с государем рассуждали!
Рассердился тут старший брат, как толкнет ворота, только грохот раздался, попадали ворота да башни, пыль в небо столбом поднялась, посыпались кирпичи да камни — один в одну сторону катится, другой — в другую, придавили всех полководцев.
Вошли семеро братьев в город, подошли к дворцовым воротам. А они тоже крепко-накрепко заперты: ни щели, ни щелочки. Тут и говорит второй брат, Задуй Ветер, старшему:
— Отдохни малость, а я покричу.
Вытянул он шею и как закричит:
— Отворяйте ворота! Мы в столицу пришли к государю правду искать!
Кричал, кричал Задуй Ветер, да никто не ответил. Рассердился он, в рот набрал воздуха побольше и как дунет! Ну, прямо ураган налетел; не закачались ворота, не зашатались каменные столбы с драконами — вмиг все на землю попадали. Испугались придворные да военачальники, выглянуть не смеют. Подошли семеро братьев к государевым покоям — никто им не помешал. Тут третий брат, Железный Детина, и говорит второму:
— Отдохни, братец, а я пойду с императором потолкую.
Сказал и в государевы покои направился. А государь с перепугу пожелтел и быстро так говорит:
— Где это видано, чтоб мужик с государем разговаривал, гоните его поскорее да голову ему рубите.
Услыхал его слова Железный Детина, рассмеялся и отвечает:
— Ты, государь, сперва посмотри, какие у меня руки!
Хотел он руку одному из военачальников показать, прямехонько на сверкающий меч наткнулся, на самое острие. Раздался звон, искры во все стороны посыпались, разлетелся меч, как говорится, на четыре части, на пять кусочков. Государь со страху аж с трона скатился. Кинулись сановники его поднимать, насилу во внутренние покои увели. Видит император — не убить ему братьев, приказал он тогда огнем их спалить.
Вмиг огненные шары загорелись. Столько их, что и не счесть. Дым густой валит, к братьям подбирается.
Говорит тут четвертый брат, нипочем жара:
— Отойдите в сторону, передохните, я один справлюсь!
Наступил он ногой на огненный шар, усмехнулся и говорит:
— Холодно что-то, огоньку бы подбавили!
Подскочил тут император от страха, приказал тотчас огромное войско собрать, всех семерых братьев разом в море столкнуть.
Говорит тут пятый брат, Длинная Нога:
— Не тревожьтесь, давно пора мне в море искупаться!
Сделал он шаг, сделал другой, прямо в синее море вошел. А вода ему и до щиколоток не достала.
Покачал юноша головой и говорит:
— До чего же мелко, и не искупаешься! Рыбки, что ли, половить?
Согнулся он в три погибели, стал двумя руками рыбу из моря хватать, хватает и на берег бросает. Рыбы черные, рыбы белые, в чжан длиной, в десять чжанов, огромные рыбины в сто чжанов — всех повытаскивал. Целая куча из рыб на берегу выросла, с малую гору будет.
Ждут братья Длинную Ногу, никак не дождутся. Тут и говорит шестой брат, Большая Ступня:
— Схожу-ка я, позову его.
Ступил он шаг и на морском берегу очутился. Говорит он пятому брату:
— Видать, забыл ты, зачем мы к государю пришли, раз стал рыбу ловить!
Не дал седьмой брат, Большой Рот, шестому все до конца сказать и говорит:
— Не станет государь о правде толковать. А коли станет — государем быть перестанет.
Не спросил Большой Рот у братьев совета, всю воду морскую одним духом выпил. Повернулся, рот разинул, как хлынет у него изо рта вода, так и хлещет. Устремились волны морские ко дворцу, грохочут грозно, опрокинули стены высокие, так и утонул в волнах император со своими сановниками да полководцами.
Жили в старину два каменотеса. Из года в год от зари до зари камень в горах рубили. В ту осень как раз девятая луна миновала, десятая наступила, в горах листья с деревьев опали, хризантемы завяли. Грызут мастера сухие сухари, студеной родниковой водой запивают.
Вздохнул каменотес по прозванью Чжан Эр — Чжан Второй — и говорит:
— Только и жизнь беднякам, что в шестой луне, а зимой, в холода одно мученье.
Ничего сперва не сказал Ван Сань — Ван Третий, только брови нахмурил, думал-думал, потом поглядел на своего напарника и говорит:
— Хочу я, брат, в дальние края податься, а то маешься здесь год целый, а все едино нищ да гол.
Чжан Второй и раздумывать не стал, сразу согласился:
— Дело говоришь, давай сегодня же и отправимся!
Нет у каменотесов ни землицы, ни дома, а уж сокровищ или каких-нибудь там драгоценностей — и подавно. Как говорится: на поводу тащить некого, на коромысло вешать нечего. Сказано — сделано. Сборы недолгие. Решили и в путь отправились.
Повстречались им на дороге сапожники, спрашивают:
— Куда спешите, братья каменотесы?
Отвечает Чжан Второй:
— Да вот, говорит Ван Третий, надобно в дальние края податься, может, там на еду да на одежонку заработаем.
Услыхали это сапожники, обрадовались и говорят?
— День-деньской мы спину гнем, туфли шьем, а самим обуть нечего. Пойдем-ка и мы с вами.
Пошли они дальше, шли, шли, вдруг повстречали двух женщин, которые на богачей шили да вышивали.
Спрашивают женщины:
— Куда спешите, братья?
Отвечает им сапожник:
— Да вот, каменотесы говорят, надобно в дальние края податься, может, там на еду да на одежонку заработаем.
Услыхали это женщины, обрадовались и говорят:
— День-деньской мы спину гнем, платья шьем, а у самих одежонка старая да ветхая. Пойдем и мы с вами.
Пошли они дальше. Идут и каждый раз мастеров всяких встречают. Чем дальше от родных мест уходят, тем больше с ними народу идет: и плотники и кузнецы, всех ремесел мастера есть. Самое малое десять раз по сто. Одних каменотесов несколько сот будет!
Идут мастера — могучая лавина — все вперед и вперед. Уж и не знаю, в какие места забрели. За день хоть бы деревню встретили или на человека набрели. А тут стемнеет скоро. Увидели они в стороне от дороги дерево огромное да сухое. Остановился Ван Сань и говорит:
— Уж лучше нам в дупле заночевать, чем в поле под открытым небом.
По нраву всем пришлись его слова. Залезли они в дупло. Хэй! Ну и дерево толстенное! Ну и дупло здоровенное! Народу в нем спать улеглось — и не счесть! Не тысяча — больше тысячи. А коли надобно, еще полтысячи влезет. Что в брюхе пусто — про то никто и не думает. Спят себе, храпят, сопят да свистят.
А надобно сказать, что от того места, где мастера спали, самое малое за несколько тысяч ли, жила одна семья. Хозяйка о ту пору как раз ужин стряпала. Ей бы еще чуток пампушки над паром подержать, а тут дрова того и гляди кончатся.
Вот и говорит она сыну:
— Сбегай побыстрее за дом, охапку травы принеси, да посуше!
Послушался мальчик, вышел за ворота. Вмиг очутился в том месте, где мастеровые спали. Поглядел на дерево и думает: «Вот оно и сгодится нынче на растопку. С каких пор сухое стоит!» Подумал он так, поднатужился, сломал дерево. Такой треск раздался, что мастера все разом проснулись — думали, это из катапульты стреляют, — и из дупла на землю посыпались. Увидал мальчик маленьких человечков, так обрадовался, что и не расскажешь. Присел на корточки, давай их разглядывать. Он и подумать не мог, что в Поднебесной такие чудеса творятся.
А тут светлячок появился, взад-вперед летает, светит, да так ярко, ярче десяти тысяч свечей, вместе взятых. От этого света лицо у мальчика красным стало, черные волосы на лбу будто масленые блестят. Огромного он росту, а с виду добрый. Глядят на него мастера, дивятся, слова вымолвить не могут, только Ван Сань-каменотес помнит, что надобно товарищам помочь. Задрал он вверх голову, как закричит:
— Эй, мальчик-великан! Вижу я, сердце у тебя доброе. У нас нынче и рисинки во рту не было. Не найдется ли у тебя чего поесть?
Услыхал мальчик, что каменотес крикнул, и говорит:
— Погодите! Я мигом домой сбегаю! Мать пампушки на пару печет, а меня за хворостом послала.
Вскочил мальчик с земли, одним махом выдернул толстого тростника охапку, домой побежал. Прибежал, смотрит — огонь в очаге еще не погас.
Вот и готовы пампушки. Не забыл мальчик свое обещание, попросил у матери одну, мастерам отнес. Только после домой воротился, сам принялся есть.
Обрадовались мастера. Да и как не обрадоваться! Пампушка огромная, с холм величиной! А белая, — ну, прямо снег! Да будь тут мастеров еще сто раз по тысяче, им за три года да шесть лун не съесть этой пампушки. Даже не знают, с какого конца к ней подступиться. Стали наконец есть. Много дней ели — маленькую дыру проели. Смотрят — в середине овощная начинка. Как же начинку по отведать? Стали они друг дружку толкать да отпихивать, в середину лезть, влезли наконец, принялись начинкой лакомиться. Овощи ароматные, свежие! Ни разу не довелось мастерам такую вкусную пампушку есть.
Живут они себе, поживают, тишина вокруг да покой. Много дней прожили. Но вот однажды, как раз, когда они обедали своей пампушкой, раздался грохот — никак небо обвалилось. Земля под пампушкой ходуном заходила. Кликнул Ван Сань парней, пошли они поглядеть, что приключилось. Выглянули потихоньку. Ай-я! Что за диво! Дождь изо всех сил хлещет, только не капли с неба падают — струи льют, и не сотнями — тысячами — серебряный водопад с неба падает, сверкает. 3емли будто и не было — море-океан вокруг разлился. Посредине пампушка плавает и горы из хрусталя прозрачные — много их. И впрямь диво дивное! Глядят мастера, глядят, вдруг видят — еще горы из воды поднимаются, огромные, высокие. Одна гора прямо к ним плывет, того и гляди, с пампушкой столкнется. Закричали мастера со страху. В тот же миг гора на пампушку налетела. Хэй! Ни грохота, ни шума, пампушка как была, так и осталась целехонька, зато гора об нее на кусочки разбилась. Обрадовались Ван Сань и его товарищи, куда печаль подевалась! Поняли, что никакая это не гора, пузырь простой, который па воде бывает.
Вот и дождь устал, лить перестал, вынесло пампушку в большую реку. Ходят по реке огромные волны, воротят воду водовороты, качается пампушка из стороны в сторону, аж голова у мастеров кругом идет, перед глазами круги плывут. Поднатужились они, подтянули листок, который по воде плавал, заткнули тем листком дыру в пампушке, чтоб волны внутрь не врывались.
Плывут мастера по реке, а где — не знают, не видно им. Даже Baн Сань, уж на что бывалый, и то не может толком сказать, сколько времени прошло — нечем время мерить.
И вот в один прекрасный день чуют мастера — не качает больше пампушку, прислушались — тишина вокруг. Куда ж это они приплыли? Обрадовались мастера так, что и не расскажешь, все разом за лист ухватились, потянули. И тогда скользнул в дырку теплый солнечный луч. Небо синее так и сверкает, по небу легкие белые облака плывут — слитки серебряные. Опять загрустили, закручинились мастера: не к берегу, не к твердой земле пампушка пристала — снова по морю плывет. А море — небо голубое, только шире, больше, глаже да чище.
Глядят мастера на море — и большое оно, и красивое, а все едино тяжело у них на душе — нельзя же вечно по морю плавать. Уж и не знаю, сколько прошло времени, вдруг налетел откуда ни возьмись сильный ветер, волны поднял высокие, не ровен час наскочит их пампушка на подводную скалу. Встревожился Ван Сань, а духом не пал, не повесил голову и говорит спокойно так, не быстро и не медленно:
— Что пользы печалиться? Море хоть и велико, а берег есть. Тут где-то ветка была, ее волною занесло в пампушку. Давайте сделаем из нее весла. Нас тысяча! Чего ж бояться? Неужто не догребем до берега?
Повеселели мастера, заулыбались. Пошли плотники ветку глядеть. Хороша! Самые тонкие веточки на ней толще обыкновенного ствола. Принялись плотники пилить да рубить. Вскорости весел смастерили — и не счесть.
Взяли мастера в руки весла, грести стали. Гребут — не передохнут.
И на заре гребут, когда небо алым цветом загорается, и ночью, когда звезды над морской водой блестят.
И вот однажды ночь пришла, луна взошла, море спокойное — ну прямо зеркало гладкое. Увидали тут мастера длинную черную тень — не то берег, не то остров. Обрадовались! Ведь столько дней их по морю носило! И хоть устали они, еще усердней грести принялись, а тень чем ближе становится, тем выше кажется. Подумали мастера, что это морской берег. Да, видать, шибко крутой. Как на него залезешь? А с самого верху блестит что-то! Уже самую малость плыть осталось, сейчас к берегу тому пристанут. Э-ва! Что за диво!
Задвигался вдруг берег. Пригляделись мастера: и не берег Это вовсе — рыбина большущая. Не успели мастера спастись: разинула рыба пасть, проглотила пампушку вместе с мастерами. Словно финик, проскочила пампушка в рыбье брюхо. Не насытилась рыбина, хвостом вильнула, целый пароход проглотила, доверху шерстью груженный, опять не наелась, два парохода с полотном проглотила — наполовину голод утолила.
Страшно у рыбы в брюхе, темно; глухой ночью, когда небо все в тучах, и то светлее. Сидят мастера лицом к лицу, а друг дружку не видят. Вздохнул тут Чжан Эр. Ни разу, как из дома ушел, не вздыхал так. Уж очень он растревожился. Встал, прошел несколько шагов, на Ван Саня наткнулся и говорит печально:
— Уж лучше десять лет по морю носиться, которое под луной блестит, чем день в рыбьем брюхе просидеть.
Рассмеялся тут Ван Сань и спрашивает:
— Что это вы, ребятки, головы повесили? Забыли, что в пампушку свиной жир положен? Сейчас зажжем его, и светло станет.
Чтоб в рыбьем брюхе огонь горел, такого отродясь никто не видал. А мастеровые зажгли свиной жир, и светло стало, будто белым днем. Обрадовались мастера: только что как слепые были, а сейчас опять зрячими сделались. Глядят друг на дружку, смеются, разговаривают. Немного времени прошло, еще радость им привалила. Увидели они возле пампушки два больших парохода с холстом. И впрямь радость!
И так одежонка у них у всех ветхая, а кока в пути были, совсем износилась. Каждому в новое обрядиться охота. Хоть никого промеж мастеров смекалистей Ван Саня не было, а и он не мог сказать, сколько платьев сшить можно из той материи, что на кораблях была. Коли и вспомнил кто из мастеров дом родной, чистую речушку, красные цветы, только запечалился: нечего было им в ту пору поесть, не во что одеться. И принялись они со спокойным сердцем за дело.
Пока мастеровые в рыбьем брюхе хлопотали, много всяких дел приключилось. Рыбину к морскому берегу волнами пригнало, тут ее коршун увидал, к самой воде спустился, клюв разинул, проглотил рыбину. Крыльями взмахнул, взмыл в небо, потом к какой-то крыше прилетел. Ну и красиво здесь! Захочешь рассказать, да не сумеешь. Солнышко ласково светит, в самые укромные уголки розовые лучи посылает. Отряхнул коршун перья и как закричит. А во дворе девица с вышиванием сидела. Подняла она голову, увидала коршуна, взяла узорчатую туфельку, в коршуна бросила. А коршун расправил крылья, как раз взлететь собрался. Попала ему туфелька носком прямехонько в крыло и застряла. Не может коршун взлететь.
Смотрит девица — жирный коршун, и думает: «Приготовлю-ка я его для отца, пусть полакомится». Собрала девица свои нитки да иголки, взяла птицу, в дом пошла.
А мастера к тому времени во все новое оделись, довольны, улыбаются. Как говорится, радость на все небо, веселье на всю землю. Бегают, прыгают, поют, словно в праздник. Вытащила девица из брюха коршуна рыбину, слышит — смеется кто-то внутри. Подивилась девица: откуда голоса человечьи? Ей-то рыбина маленькой рыбешкой кажется. Вспорола она осторожно рыбье брюхо, а там три парохода да пампушка, в пампушке тысяча человек. А мастера таких чудес за это время насмотрелись, что ни капельки девицы той не испугались. Ван Сань даже вежливо поблагодарил девицу, рассказал, зачем они родные места покинули, про беды, которые с ними в пути приключились, поведал. Пожалела их девушка, сказала, чтоб они навсегда здесь поселились.
Кинулись мастера все разом во двор, уж очень им хоте-лось поглядеть на голубое небо, на ясное солнышко. А пуще того хотелось послушать, как птицы поют да ветер в деревьях шумит. Бегают мастера, суетятся, полдня пробегали, а никак до дверей не дойдут. Вдруг смотрят — две горы друг к дружке прилепились, рядышком стоят. Ковырнули мастера разок гору, на вкус попробовали — сладкая, ну, прямо тесто из рисовой муки. Оказывается, это девушка два зернышка рисовых обронила.
Лезут мастера на горы-зернышки, карабкаются, уж и не знаю, сколько времени прошло, пока их одолели. А тут стемнело, так и не увидели мастера, какие здесь места, пришлось назад идти. Полночи шли, пока к девушке той опять пришли.
К тому времени отец ее домой воротился. Борода белая, смеется весело, сразу видать — добрый. Рассказала ему дочь все, как было, не стал старик есть, стал мастеров ждать, с ними ужинать. Принялись мастера с хозяином за коршунятину. Вкусная, нежная! Девица в сторонке сидит, красную шерсть прядет и говорит:
— Отец, красные шарики у тебя на шапке совсем истрепались. Я нынче из рыбьего брюха немного шерсти достала, давай новые сделаю!
Взяла девица всю шерсть, которая на пароходе была, сделала из нее два большущих красивых шарика, к отцовой шапке приделала.
В это время мастера как раз ужинать кончили. Поглядел старик на красные шарики, надел шапку, пообещал завтра мастеров с собой взять, по разным местам поводить, пусть посмотрят. На другой день кликнул старик Ван Саня, кликнул всю тысячу мастеров, велел им к себе на плечи залезть. Надел шапку с новыми шариками, сделал несколько шагов, у ворот очутился. Понес старик мастеров в сад. Издалека услыхали мастера, как славно дикая слива поет. А в сад пришли, поняли — это пчелы жужжат. На темно-зеленой траве, на светло-зеленых листьях, на красных цветах, на тонких ивах — везде росинки-жемчужинки. Самые маленькие — больше и круглее луны в небе. Так и сверкают росинки, так и переливаются, то красными станут, то фиолетовыми. Сидят мастера на плечах у старика, вниз глядят, и кажется им, будто не росинки это, а тысяча раз по тысяче, десять тысяч раз по десять тысяч лун сверкает среди разноцветных облаков.
Подошел старик с мастерами к фруктовому саду. Чуют люди — яблоками вкусно запахло, аж слюнки потекли, захотелось им тех яблок отведать, уж старик непременно их попотчует. Но тут вдруг откуда ни возьмись черный орел прилетел. Уж очень ему понравились шарики на шапке у старика, отродясь он таких не видал. Расправил орел крылья, схватил шарики в клюв, к югу полетел. Всполошился тут старик, вдогонку за ним пустился. А мастера тоже растревожились, боятся, как бы старик их не уронил ненароком. В складках его одежды схоронились, только головы высунули, по сторонам глядят.
Летит орел все быстрее да шибче, старик за ним. Бежит, бежит, никак не догонит. Потом вдруг нагнулся, поднял с земли большую гору — три дня на нее лезть, три ночи взбираться, чтоб до вершины добраться, — и запустил той горою в орла. Не угодила гора в орла, упала на южный склон другой горы — еще выше и больше. Тут вдруг голос раздался, да такой, что небо испугалось, земля задрожала:
— Кто это в мою чашку песчинку бросил?
Услыхал старик голос, перешагнул через большущую да высоченную гору, а там старик на земле сидит, раза в три больше этого, круто сваренный рис ест. Взял тот старец палочками гору, выбросил из чашки, опять за еду принялся. А старик, который мастеров на плечах нес, извиняться стал и говорит:
— Ты уж прости меня, старший брат, это я за орлом гнался, хотел камнем в него угодить, а попал в твою чашку. Не сердись!
Старец не только не рассердился, наоборот, пригласил старика поесть вместе с пим. Просто это голос у пего такой громкий.
Только не стал старик тут рассиживаться да угощаться, ничего больше не сказал, дальше помчался, за орлом вдогонку. Совсем уж было его догнал, но тут перед стариком гора выросла, для него и то большущая да высоченная. Белая, гладкая, ни травинки на ней, ни деревца! С трудом одолел ее старик, едва до вершины дошел. Смотрят мастера: по лицу старика пот так и катится. Не зря говорят: «Идти в гору легко, с горы — трудно». Стал старик вниз идти, не удержался, в ущелье скатился. Смотрит — кругом стены каменные, отвесные. Никак не взобраться на них старику — все скатывается. Смотрят мастера — не выбраться им отсюда, разве что крылья вырастут. Поглядели они на Ван Саня, он тоже брови нахмурил, не распрямляет, не знает, как быть.
Ай-я! Что за диво дивное приключилось! Задвигались каменные стены, заходило ходуном ущелье, перевернулось дном к небу, ну, прямо как таз. Вывалился из ущелья старик, хорошо, мастера крепко держались, а то бы на землю попадали. Глядят они, приглядываются, смотрят — парень перед ними, ростом выше ихнего старика в несколько сот раз будет. Приподнялся парень. Хэ! Никакое это не ущелье. В пупок великана, вот куда старик угодил.
Сел великан, глаза протер, видать, только что проснулся.
Говорит ему старик:
— Очень тебя прошу, старший брат, погляди, куда черный орел полетел, а то мне не видно!
Вскочил великан, домиком руки сложил, поглядел на юг и закричал:
— Опоздал ты, старик, опоздал! Орел уже в Южные ворота неба влетел! Ну, и хитрец! Боялся, что ты его догонишь, снес яйцо и привалил им Южные ворота неба!
Услыхал это старик, с досады ногами затопал, стал в грудь себя кулаками бить. Жалко его мастерам. А великан подумал, подумал и говорит:
— Встань-ка на мою ладонь, я тебя к небу подниму, к самым Южным воротам, может, отодвинешь то яйцо в сторону?
Так и сделал старик, залез великану на ладонь, а тот поднял руку, и в тот же миг старик с мастерами оказались на десять тысяч верст выше земли. Задрали они головы, смотрят — в пурпурных облаках дверца круглая, крепко-накрепко орлиным яйцом привалена, от дверцы во все стороны золотые лучи расходятся. Толкнул старик яйцо, а оно и не шелохнулось. Закручинился старик, аж слезы из глаз закапали. Потолковал Ван Сань с мастерами и говорит:
— Не печалься, почтенный! Сейчас пробуравим это яйцо, на небо взойдем, черного орла найдем!
Принялись тут мастера за работу. Молотками по зубилам стучат: чэн-чэн. Только твердая у орлиного яйца скорлупа, тверже камня. Ударят — искры во все четыре стороны разлетаются, еще ударят — опять искры летят. Но не отступились Ван Сань да его друзья-мастера. Зубила затупились, кузнецы горны поставили, давай зубила отбивать. Ручки у молотков обломались, взяли плотники топоры да пилы, новые ручки сделали. Пробили наконец орлиное яйцо. Белок и желток по земле растеклись. Из белка озеро Цинхай получилось, чистое-пречистое. Из желтка — река Хуанхэ, желтая да быстрая. За тысячу лет не высохнут, за десять тысяч лет не пересохнут. Тысячу лет текли, шесть тысяч лет будут течь. А трудолюбивые да умелые мастера вместе со стариком на небо ушли.
Давным-давно жил юноша по прозванью Ван Лао-да — Ван Старший.
И вот однажды попросил Ван Лао-да соседей помочь ему стену из глины сложить. Стал глину копать. Копал, копал, вдруг смотрит — большой чан, весь плесенью покрытый. Чан как чан, ничего особенного, только стал с него Ван землю сбивать, чан зазвенел, да дивно так: «ва-ва». Дивятся соседи, друг дружку отпихивают, ближе подошли. Тут с головы Вана соломенная шляпа слетела — и прямо в чан. Не стал юноша раздумывать, запустил в чан руку, вытащил шляпу. Хотел надеть, глядь: в чане точь-в-точь такая же. Вынул он ее, а там еще одна. Так вытащил Ван кряду девяносто девять шляп, а с той, что на голове у него была, сто шляп — целая куча.
Дивятся все да радуются. А вместе со всеми Ван Лао-да. После взяли они чан, взяли шляпы, в дом отнесли. О ту пору как раз самая жара стояла, а в жару кому не надобна соломенная шляпа? Потолковал юноша с соседями, и порешили они односельчан позвать, каждому шляпу подарить. Так и сделали. Очень довольные разошлись крестьяне по домам.
Надобно теперь сказать, что жил в той деревне помещик по прозвищу «Ненасытный». Узнал он о волшебном чане, стал думать, как бы завладеть им и говорит однажды:
— Этим волшебным чаном еще деды мои и прадеды владели. А Ван Лао-да взял да и выкрал его из моего дома, не знаю только, кто ему помог.
Сказал так помещик, послал слуг к юноше чан взять. Ну, а юноша, конечно, не отдал сокровище. Пришлось Ненасытному раскошелиться и с жалобой в уезд отправиться.
Рассказал он уездному начальнику по прозвищу «Большой Клоп» про волшебный чан. Разгорелись у Клопа от жадности глаза. В тот же день после обеда заготовил начальник бумагу, велел схватить Ван Лао-да и с соседями привести в ямынь, а заодно прихватить волшебный чан.
Узнали в городе про чан, разволновались, растревожились, любопытных в ямыне — струйка воды не просочится. Кто в зале не уместился — внизу толпится. Даже отец уездного начальника, больной старик, и тот приковылял. Пробрался сквозь толпу, подошел к чану, неловко повернулся, зацепился за кирпич, пол в зале кирпичом был выложен, в чан опрокинулся — луковица, перьями вниз посаженная. Не стал начальник слушать жалобу, бросился к чану отца вытаскивать. Вытащил, смотрит — в чане еще старик — точь-в-точь отец, вытащил старика, а там еще один. Так вытащил он кряду девяносто девять одинаковых стариков. Смотрит — из чана еще один выглядывает. Стало теперь у Большого Клопа ровно сто отцов. Стоят они в зале, спины сгорбили. Который из них настоящий, сам начальник разобрать не может.
Смеются стражники, весь народ со смеху покатывается!
— Ха-ха! У нашего начальника отцов не перечесть.
А Большой Клоп, который только и думал, как бы завладеть волшебным чаном, поглядел на старцев, услышал, как народ над ним потешается, чуть со стыда не умер, разозлился, аж позеленел и как закричит:
— Подлецы! Вон отсюда! Вон! Вон! Вон!
Приказал начальник в барабан бить, дело прекратить.
Куда теперь помещику со своей жалобой податься? Заморгал он глазами, съежился весь и, словно заяц, наутек пустился.
Толпу любопытных слуги разогнали.
Взял уездный начальник сто стариков, взял чан, пошел в другой зал.
Вечером все чада и домочадцы Большого Клопа, все сто новоявленных отцов собрались вокруг чана, глаза раскрыли, ждут, когда из чана сокровища посыплются.
Взял Большой Клоп слиток золота, положил в чан, после руку в чан запустил. Что за диво! Пусто в чане, слитка как не бывало.
Растревожился Клоп, велел жене свечу принести посветить. Не думал он, не гадал, что жена нечаянно свечу в чан уронит. В тот же миг загудело в чане, густой черный дым из него повалил. Вслед за дымом пламя вверх взмыло. От страха начальник и его родня глаза выпучили да рты разинули. А огонь так и полыхает, весь дом охватил.
Только никто не пошел пожар тушить — уж очень не любили люди Большого Клопа. Увидели, что ямынь горит, в ладоши захлопали, кричат от радости.
А огонь все злее, лижет дом со всех сторон, так и сожрал дотла, один пепел остался. Уездный начальник со своей родней тоже сгорел. Только волшебному чану ничего не сделалось. Вокруг обломки да черепки валяются, а чан целехонький стоит.
После свадьбы Чжан совсем перестал работать. В поле не идет, целый день дома сидит, молодой красавицей женой любуется. Чем больше смотрит на нее, тем меньше хочется ему из дому уходить. Не только работу забросил — из-за жены обо всем на свете забыл.
Прошло полгода, потом год… К концу второго года приданое жены: столы, да стулья, да белье — все было заложено или продано, в доме не осталось ни монетки.
Жена Чжана и впрямь была прекрасна. Сидит она и думу невеселую думает: как сыграли свадьбу, муж ни разу из дому не отлучался. И днем и ночью стережет меня, ничего не делает, только ест. Скоро жить не на что будет.
Стала она корить мужа:
— Все люди работают, один ты целыми днями дома сидишь.
Посмотрел Чжан на ее нежное личико, растревожился: «Уйду, а она с другими любезничать станет».
Ее послушался Чжан жену, опять дома остался. Лучше, думает, буду самую простую пищу есть, только бы с женой ничего не приключилось.
Но в один прекрасный день Чжан понял, что они с голоду умрут, если завтра же он не заработает на хлеб.
Рано утром распрощался Чжан с женой и пошел в соседнюю деревню искать работу.
Повстречался ему мужчина лет пятидесяти и спрашивает: — Как пройти в ближайшую деревню?
— Пойдем вместе, — отвечает Чжан, — я тоже туда иду.
По дороге Чжан пожаловался незнакомцу:
— Несчастный я человек, оставил дома красавицу жену, а сам иду на заработки, чтобы с голоду не умереть.
— А ты посади жену в бутылку, уж чего проще!
— Что?!
— Говорю тебе, что это совсем просто. Я дам тебе бутылку. Как станешь уходить, погляди на жену, дунь в бутылку, в тот же миг жена в бутылке окажется. Вот и не будешь с ней никогда разлучаться. На, возьми!
Мужчина протянул Чжану бутылочку в полтора вершка и пропал. Чжан спрятал бутылочку в мешок, повторил про себя все, что сказал ему незнакомец, и, весело напевая, поспешил домой.
На следующий день решил он испытать волшебную бутылочку. Жена как раз перед зеркалом прическу делала. Поглядел на нее Чжан, дунул в бутылочку. Жене в зеркало все видно, но только хотела она спросить мужа, что это он делает, в тот же миг память потеряла, а когда очнулась, уже была в бутылке.
Успокоился Чжан, теперь никто его жену не увидит. Воротился вечером домой, опрокинул бутылочку, красавица жена снова перед ним.
Но как-то раз пришлось все же Чжану оставить жену дома. Собрался он в баню, велел жене никуда не отлучаться, взял мыло, полотенце и ушел.
А жена только проводила мужа, побежала на речку стирать. Взяла мужнину рубаху, что-то твердое в кармане нащупала, сразу смекнула:
«Э, так ведь это та самая бутылочка, в которую муж каждое утро меня прячет. Он никогда не расстается с ней, отчего же это вдруг сегодня оставил ее дома?»
Тут женщина приметила, что на другом берегу красивый юноша стоит, на нее смотрит. Поглядела на пего красавица, застыдилась, голову опустила. Нечаянно дунула в бутылочку, глядь — молодой человек пропал.
Выстирала женщина белье, положила бутылочку на место, не торопясь домой пошла.
Утром Чжан в поле собрался, взял бутылочку, дунул в нее, жена опять в бутылочке оказалась.
Как идет Чжан в поле, так каждый раз незнакомца вспоминает с благодарностью, того, что ему бутылочку заветную подарил. Теперь никто его жену не увидит. Воротился Чжан домой, опрокинул бутылочку, так и застыл на месте, рядом с женой прекрасный юноша стоит.
Что за диво! Как мог юноша в закрытую бутылку влезть?
А ведь правда, как ни стереги, не убережешь молодую красивую жену!
Как-то раз приглянулась одному монаху жена крестьянина. И вот весной, когда крестьянин в поле рассаду высаживал, подошел к нему монах, постоял, помолчал, а потом говорит:
— Сын мой, тяжело небось целых три, а то и четыре месяца кряду в поле работать, мозоли натирать. Куда вольготней нам, монахам, живется: читай себе молитвы, бей в колокол да странствуй, где хочешь. Благодать! Живем в высоком храме, к небу ближе, от земли дальше, не то что вы, смертные!
Выслушал крестьянин монаха и думает: «И впрямь житье у монахов вольготное», — и решил тоже в монахи податься. Воротился домой, все, как есть, жене рассказал. Услыхала жена, что вздумалось мужу монахом сделаться, давай его ругать:
— Дурень ты старый! Ведь настрадаешься, целыми днями будешь сидеть взаперти в монастыре. Да разве усидишь ты без дела?! Воистину, увидел ты, как монахи лепешки едят, да не приметил, как они постриг принимают. Выбрось из головы эту блажь!
Думает крестьянин: «А жена-то ведь права», — и расхотелось ему в монахи идти.
На другой день опять пошел крестьянин в поле работать. Скоро полдень. Собрала жена обед — чашку рисового супа с клецками, — мужу в поле отнесла. Сели они на меже, клецку за клецкой палочками из супа вытаскивают, едят.
А монах тут как тут. Смотрит, как милуются крестьянин с женой, зависть его разбирает. Пуще прежнего взыграла в нем кровь! Прошел он раз, прошел другой, а женщина и головы не повернула. Приметил крестьянин, что монах на его красивую жену поглядывает, сразу смекнул, в чем дело, и решил его проучить.
Поели они. Собрала жена чашки и палочки в корзину, к дому пошла. Подошел тут монах к крестьянину, спрашивает:
— Ну, как? Пойдешь в монахи? Вчера у нас с тобой про это разговор был.
Отвечает крестьянин:
— Я-то не прочь, жена не соглашается. Вот если бы торговцем стать, тогда другое дело.
Обрадовался монах и говорит:
— Что же, займись торговлей!
— А деньги где взять?
— Я тебе в долг дам, даже процентов не возьму. Из первой выручки вернешь. Лучше всего открыть мелочную лавку. Очень прибыльное дело. Так что отправляйся поскорее за товарами.
Обрадовался крестьянин и говорит:
— Коли и вправду денег дашь, спасибо! А принесешь когда?
Видит монах, что его заветное желание того и гляди исполнится, решил не мешкать и говорит:
— Дело срочное. Я тотчас за деньгами сбегаю!
Высадил крестьянин еще несколько кустиков рассады, домой воротился.
Только поел, входит монах, двести серебряных юаней[12] несет. Пригласил его крестьянин сесть, велел жене чай приготовить. Жена сразу смекнула, в чем тут дело, решила помочь мужу. Заваривает чай, сама на монаха поглядывает лукаво, а у того аж сердце замирает.
Говорит крестьянин:
— Потолковал я с женой, она согласна. Завтра же в путь отправлюсь, через месяц ворочусь, за все тебя отблагодарю.
Отвечает монах:
— Какая еще благодарность! Что за церемонии!.. Ведь мы друзья!
Посидел монах недолго, распрощался и ушел.
Собрала жена мужа в дорогу, на рассвете вышел он из дому.
Монах, только завечерело, бросил все дела, к жене крестьянина пошел. Сидят они, разговор ведут, смеются. Монах только и ждет случая, чтобы о чувствах заговорить. Да никак не решится. Уж очень неприступный у женщины вид, аж «кости размягчаются и мышцы слабеют», как это в пословице говорится, слова в глотке застревают. А женщина взяла вдруг монаха за руку, наверх повела. Но только хотел он ее обнять, кто-то изо всех сил в ворота застучал. Трясется монах от страха, сразу смекнул, что муж воротился. Спрятала женщина монаха в пустой ларь для риса, где нынче терновник держали. Впились колючки в жирного монаха, а он терпит, охнуть боится.
Тем временем женщина вниз спустилась, отперла ворота, вместе с мужем наверх поднялась.
Говорит муж:
— Лодка наша потонула, вот я и воротился. Да вдобавок воры напали, двести юаней отобрали, которые мне монах дал. Не повезло! Уж лучше мне по-прежнему в поле работать. Не знаю только, как с долгом быть? Эва! Придумал! Отдам-ка я монаху в счет долга этот ларь для риса!
Легли муж с женой и как ни в чем не бывало уснули. Только сейчас смекнул монах, что они задумали. Всю ночь в ларе промаялся, а наутро кликнул крестьянин двух монастырских служек, попросил их отнести монаху ларь. Продели служки шест в кольцо на крышке ларя, подняли его и, согнувшись в три погибели, потащили в храм. Несут, а ларь на шесте раскачивается из стороны в сторону. Подошли к храму, вдруг слышат — внутри кто-то кричит:
— Осторожней! Больно! О-ой-ой! Откройте скорее!
Тотчас подняли служки крышку. Что за диво! В ларе настоятель сидит весь в синяках да в кровоподтеках.
Был у одной женщины глупый муж, Ничего делать не умел, за что ни возьмется, все у него вкривь да вкось.
Послала его как-то жена к родичам ткацкий станок взять. Идет он назад, притомился, сел у дороги отдохнуть. От скуки принялся станок разглядывать. Разглядывает и думает: «Чего это я тебя на себе тащу, коли у тебя четыре ноги? Ступай-ка сам, быстрее меня придешь».
Поставил он станок посреди дороги, сам домой пошел.
Воротился, а жена про станок спрашивает.
Отвечает дурак:
— Сам придет. У него четыре ноги.
Говорит ему жена:
— Что ты, что ты, разве может станок ходить, ноги-то у него деревянные! Беги скорей обратно!
А тут на дворе темнеть стало, и решил дурак утром сходить.
Пошел он на другой день за станком, смотрит — а станок от росы весь мокрый.
Говорит дурак:
— Бедолага! Аж вспотел, так спешил.
Сказал так дурак, взял станок, домой понес.
В другой раз соткала жена полотно, велела дураку на базар снести.
Идет дурак по дороге, смотрит: два столба стоят. А дурак те столбы за людей принял и давай кричать:
— Эй! Кому полотна?
Столбы, само собой, молчат.
А дурак опять кричит:
— Полотно купите!
Подошел он к столбам, положил полотно и говорит:
— Вот вам полотно, давайте деньги!
Неподалеку коза ходит, блеет: ме-е-е!
А дураку послышалось: «Не-ет!»
Говорит дурак:
— Сегодня не получу, завтра приду!
Сказал так и пошел домой.
Спрашивает жена:
— Кому полотно продал?
Отвечает дурак:
— Двум парням. Чудные какие-то! Стоят у дороги, молчат. А как про деньги спросил, сразу «не-ет» говорят.
Выспросила обо всем жена, смекнула, в чем дело, послала его назад скорее полотно принести.
Пришел дурак к столбам, а узла с полотном нет.
Вдруг смотрит — идет по дороге народ, видимо-невидимо, все в белое одеты, хоронят кого-то.
Поглядел дурак, подумал, что это они его полотно украли, и давай кричать:
— Отдайте мое полотно, не то всех изобью!
Услыхали это люди, подбежали к дураку, поколотили.
Воротился он домой, жене пожаловался, а она и говорит:
— Дурак! Ведь это ты похороны видал. Помог бы им гроб нести, они б тебя не побили, спасибо сказали.
— Ладно, — отвечает дурак, — наперед умней буду.
Сказал он так, прогуляться пошел.
Смотрит дурак — несут расписной паланкин носильщики, и как закричит:
— Эй вы! Дайте я вам гроб помогу донести!
Услыхали это носильщики, побили дурака.
Воротился он домой, плачет, а жена посмеивается:
— Ну и бестолковый же ты! Свадебный паланкин за траурные носилки принял, надо было улыбаться и в ладоши хлопать.
Ответил дурак:
— Наперед умней буду, — и лег спать.
Вышел утром на улицу, смотрит — у соседей дом загорелся. Побежал поглядеть. Нравится дураку, как пламя полыхает, заулыбался он и ну хлопать в ладоши да приплясывать.
Опять его поколотили.
Идет он домой, причитает:
— Бедный я, несчастный, все-то меня бьют, никому угодить не могу.
Услыхала жена, аж руками всплеснула и говорит:
— Дурак ты, дурак, кто ж на пожаре в ладоши хлопает? Взял бы лучше ведро с водой, залил огонь!
Услыхал это дурак и думает: «Как увижу пожар — непременно потушу».
Пошел он по деревне, на кузницу набрел. Смотрит — огонь полыхает, искры во все стороны разлетаются. Схватил дурак ведро с водой, залил огонь. Прибежали кузнецы, давай его бить, так избили, что еле до дому добрался.
— Эх ты, — говорит жена, — кто ж в кузнице огонь заливает? Лучше б молотом по наковальне поколотил, тебе б кузнецы спасибо сказали!
Обрадовался дурак:
— Вот и хорошо, буду знать наперед, что делать!
Идет дурак, смотрит — дерутся двое, палками размахивают, кричат громко.
Подбежал дурак, схватил палку, давай их дубасить.
Забыли те двое про свою драку, кинулись на дурака, едва ноги унес.
А жена опять говорит:
— Дурачина ты, простофиля, не бить надо было — разнимать.
Запомнил дурак, что жена ему сказала, да сам не рад: сцепились два быка, а он давай их разнимать.
Поднял его бык на рога, на соседний пустырь забросил. Только к вечеру нашли дурака еле живого.
Жили на свете муж с женой. Только и думали с утра до вечера, как бы разбогатеть. Скажет, бывало, жена:
— Давай портняжничать станем, одежду шить!
— Не дело это — портняжничать, — отвечает муж. — День-деньской иголку втыкать да нитку тянуть. Устанешь только, а заработаешь самую малость.
— Тогда давай займемся красильным ремеслом, — не унимается жена.
— Красильное ремесло и того хуже. И сами в краске, и вокруг одни краски. Что за жизнь! А корысти опять-таки никакой.
Спорили они, спорили и решили наконец устроить постоялый двор. Устроить-то устроили, и дела у них пошли неплохо, а богатства все равно не нажили.
Богатые гости добро привезут, да с собой увезут. А с бедняка что возьмешь? Он сам нищ да гол.
И вот забрел однажды на постоялый двор почтенный старец — борода белая, посох длинный, на посохе красной тушью иероглифы выведены: «Коли я войду в ворота, всех избавлю от заботы». Увидал муж, что написано на посохе, и думает: «Не иначе как это бессмертный предсказатель судьбы».
Не вытерпел он и спрашивает:
— Господин, а господин! Расскажи, как ты людей от забот избавляешь?
— Есть у меня одно зелье, — отвечает старец, — кто выпьет его — обо всех невзгодах забудет! Печали, тоски да забот — как не бывало!
Услыхали это муж с женой и стали просить старца, чтоб продал им волшебное зелье. Согласился старец, отвесил пол-ляна.
Взяла жена зелье и говорит мужу:
— Ну, теперь мы непременно разбогатеем, подсыпем богатым гостям этого порошка в рис или чай, и забудут они здесь свои мешки да тюки.
И надо же было так случиться, что прямо на другой день заехал на постоялый двор богатый купец. Ларцы жемчугом набиты, мешки — яшмой, ящики — кораллами да бирюзой. А украшений золотых и серебряных — не счесть! Разгорелись у жадных хозяев глаза. Пока муж смотрел, как купец в своей комнате бесценные сокровища возле кана складывает, жена на кухне в чай да в рис всыпала гостю весь порошок до капельки. Гость съел весь рис, опорожнил целый чайник чаю и спать лег. Жадные хозяева от нетерпения всю ночь дрожали и не сомкнули глаз.
А рано утром, только купец уехал, кинулись к нему в комнату: подле кана рыщут, на кане ищут — ничего найти не могут. По углам искать стали, пол разворотили, кан разобрали, все напрасно: не то чтоб драгоценностей, камешка — и то не нашли!
— Обманул нас проклятый старик! — в ярости закричала жена, — не волшебное это зелье, все купец с собой увез, ничего не забыл!
— Ах, черепашье отродье! — еще громче завопил муж. — Забыл! За постой уплатить забыл! Говорил нам старик: «Кто выпьет зелье, обо всех невзгодах забудет!» А мы эти его слова запамятовали!
Жадность, видать, память отбивает!
Было у старика три дочери. Старшую и среднюю он за сюцаев замуж отдал, а младшая за крестьянина вышла. И вот однажды решил старик день своего рождения справить. Все три дочери с мужьями пришли долголетия ему пожелать, только не глядят старшие зятья на меньшого. Сели все за праздничную трапезу, решили тут сюцаи себя показать, меньшого зятя посрамить, велели каждому стих сочинить. А кто не сможет, тому мяса не дадут, вина пить не дозволят.
Старший зять первым стих сочинил:
Сказал он стих и очень довольный взял кусок мяса пожирнее, рюмку ароматного вина выпил. Вслед за ним второй Зять стих сочинил:
Сказал он стих и очень довольный два куска мяса кразу съел, две рюмки вина выпил. Дошла очередь до третьего зятя, взял он сперва в руки блюдо с закуской, а потом начал стих говорить:
Сказал стих — целое блюдо дочиста опустошил да кувшин вина — буль-буль — вылакал. Длятся ученые зятья, а сказать ничего не могут. Только не смирились они, дождались, пока закуску по второму разу принесли, и, когда гости за палочки взялись, сказали, что надо еще по стиху сочинить, а кто не сумеет, тому есть не дозволят.
Спрашивает тут третий зять:
— А про что сочинять?
Отвечает второй зять:
— Про все. И про птицу, которая в небе летает, и про зверя, который по земле рыщет, и про драгоценность, которая на столе лежит, и про человека, который у стола стоит.
Опять начал первый зять:
Второй зять подхватил:
Потом третий зять стал стих говорить, спокойно, не спеша:
Не успел он до конца сказать, захохотали ученые зятья, стих, говорят, чересчур грубый, да и рифмы никакой нет, не давать-де ему закусок. А третий зять отвечает:
— Погодите, дайте я до конца договорю, — и стал все сначала повторять: — «Тварь пернатая в небе боится ружья» — ружье может убить вашего грифа и феникса. «Зверь по земле бежит — это свирепый тигр» — тигр может загрызть вашего носорога и горного козла. «На столе уголек раскаленный лежит» — уголек может сжечь ваши «Весны и Осени» и другие писания. «По бокам юноши стоят» — они могут жениться на ваших служанках да красавицах.
Услыхали это сюцаи, аж рты поразевали, языками ворочают, а сказать ничего не могут. Хотели ученые мужи посрамить крестьянина, да самим от него досталось. Недаром говорится: не держи камень за пазухой — тебе же на ноги упадет. И поделом им!
Жил в прежние времена император, глупый был, ему бы только сладко поесть, нарядно одеться да народ обобрать, денег с него побольше получить.
И вот однажды завелась в золотых императорских покоях мышь. Испугался государь, потому как отродясь мышей не видывал, и решил, что это нечисть какая-нибудь. Со страху в дальних покоях схоронился, уж и не знаю, сколько дней в тронной зале не появлялся. Стали сановники военные да штатские совет держать и порешили, что во дворце оборотень объявился.
Время идет, видит мышь — все боятся ее прогнать: и император и сановники. Совсем обнаглела. Хвостом помахивает, каждый день по золотым покоям взад-вперед прохаживается вперевалку, императорский халат с драконами прогрызла, пояс, нефритом отделанный, проела. Пуще прежнего испугались тут император да его сановники. Военные говорят: человека найти надобно, чтоб чудище изловил, штатские советуют моления устраивать, жертвы чудищу приносить. Совсем растерялись государевы приближенные, не знают, как тут быть, под конец решили и военных и штатских послушаться: утром и вечером перед чудищем трижды поклон совершать, на рассвете и в сумерках благовония возжигать да поскорей доски вывесить, а на досках написать: ищем-де людей мудрых, с понятием, чтоб смогли зверя диковинного изловить. Внизу мышь нарисовать и приписать: «Кто изловит оборотня, десять тысяч слитков золота получит да цветного атласу тысячу кусков».
Усидел молодой крестьянин объявление, смешно ему стало: не оборотень там нарисован, самая что ни на есть обыкновенная мышь. И решил он изловить ее. Встал спозаранку, спрятал в рукав большого кота, во дворец отправился. Смотрит — государь да сановники перед я{ертвенным столом па коленях стоят, поклоны бьют. На столе мышь сидит на задних лапках, в передних пирожок масленый держит, за обе щеки уплетает. Глядит крестьянин на дураков этих твердолобых, хохочет во все горло: не волка испугались, не рыси, мыши обыкновенной. Услыхали император да сановники — смеется кто-то, головы повернули, а это, оказывается, крестьянин. Хотели тотчас связать его да судить. А крестьянин спокойно так говорит:
— Не тревожьтесь, пожалуйста, я оборотня пришел ловить!
Сказал и кота выпустил. Увидел кот мышь, к жертвенному столу кинулся, мышь насмерть загрыз. Император и сановники аж глаза вылупили, рты разинули. Они и мыши отродясь не видали, а кота и подавно.
Взял крестьянин кота па руки, прочь пошел. Всполошился тут император: и так удерживает крестьянина, и эдак уговаривает:
— Уйдешь ты, а вдруг снова нечисть какая объявится, что тогда делать! Оставайся во дворце императора охранять!
Крестьянин ни в какую. Поднес ему государь еще десять тысяч слитков золота, еще тысячу штук атласной материи прибавил. Согласился тогда крестьянин зверя своего государю оставить, который котом зовется, нечисть всякую ловит.
Воротился крестьянин домой, золото да парчу бедным роздал. Узнал про это жадный помещик и думает: «Мне бы десять тысяч слитков золота получить да тысячу штук атласа! Не было бы богаче меня в Поднебесной». Чем больше думает, тем сильнее жадность в нем разгорается. В ту пору задумал император наложниц во дворец набрать, во все стороны людей разослал красивых девушек искать. А кому охота родную дочь государю в наложницы отдавать? Только богач обрадовался. Вот, думает, удача привалила, такое раз в тысячу лет бывает. Достал свадебный паланкин разукрашенный, принарядил дочь, к императору повез. А сам думает: «Ну, я-то побольше золота да атласа получу, чем крестьянин». Только лопнули все его надежды. Привел помещик дочь к императору, а император ему и говорит:
— Нет больше во дворце оборотней, всех кот загрыз, вот я и жалую тебе этого кота, десять тысяч слитков золота да тысячу штук атласа отдал за него.
Так и получил помещик кота взамен дочери. Досадно ему и обидно, да разве осмелится он перечить императору? Делать нечего, запечалился помещик, голову повесил, с котом домой воротился.
В старину жил на свете один кузнец, трудолюбивее не сыщешь. И был у него сын, без малого двадцать годков парню, высокий, статный, до еды охочий, а в работе ленивый. Вот однажды кузнец и говорит сыну:
— Весь век я трудился, сынок, что есть в доме — все моими руками нажито. А ты работать не хочешь, только ешь да пьешь, ни одного юаня не заработал. Что ж дальше-то будет?
Пропустил сын отцовские слова мимо ушей и говорит:
— Эка важность юань заработать, да тут никакого таланту не надо!
Отвечает отец:
— Ладно, коли заработаешь юань, я тебе целый сундук добра отдам.
Не терпится сыну сундук с добром получить, да нет у него юаня. Работать неохота. Ходит он взад-вперед перед воротами, не знает, как быть.
Поглядела на него мать, пожалела сына: как бы не извелся он от дум, как бы не высох, подошла она к нему и говорит:
— Дам я тебе юань, поскорей отцу отнеси.
Взял лентяй юань, узелок с едой прихватил, улегся в холодке под деревом и уплетает за обе щеки. До самого вечера провалялся, воротился домой, как ни в чем не бывало, отцу юань отдал и говорит:
— Вот тебе юань, давай сюда сундук с добром.
Взял кузнец монету, поглядел, в руках повертел, в горн швырнул и говорит:
— Не заработал ты этот юань.
Понял лентяй, что не видать ему сундука с добром, растревожился. Спать лег, никак не уснет, с боку на бок ворочается. Узнала про это мать, и на другой день опять денежку ему дала. А лентяй взял денежку и опять целый день пробездельничал, только на этот раз притвориться решил, бегом пробежал два ли, весь вспотел, в дом влетел, аж запыхался, отдал отцу юань и говорит:
— Ну и намаялся я, пока этот юань заработал, прямо ноги не держат! Теперь неси сундук с добром!
Взял кузнец денежку, долго па нее глядел, потом в реку бросил, которая возле дома текла, и говорит сердито:
— И этот юань ты не заработал!
Видит лентяй, что никак не заполучить ему сундук с добром, взяла его досада, хоть помирай!
Смекнула тут мать, в чем дело, поняла, что не добро — зло сыну делала. Кликнула она его на другой день и говорит:
— Отец добра тебе желает, сынок. Коли хочешь сундук получить, потрудись честно!
Послушался юноша мать, в тот же день из дома ушел. Шел, шел, пока все подошвы стер, наконец па улочке одной подрядился бревна таскать. До ночи таскал, а как артельному за харч заплатил, гривенник один остался. Никогда парень не работал и так намаялся, что с ног свалился. Подняли его, опять стал бревна таскать. Десять дней трудился, ни монетки не потратил, юань скопил. Радостный домой воротился и отцу деньги отдал. Взял отец монетки, пересчитал, опять в горн бросил. Не стерпел сын, деньги из огня выхватил и говорит отцу обиженно:
— Десять дней я работал, пока этот юань заработал!
Обрадовался отец и отвечает:
— Верно говоришь, сыпок! Теперь я вижу, что эти деньги ты сам заработал. Небось не жалко было, когда я чужие в огонь кидал!
Сказал так кузнец, вынес сундучок и опять говорит:
— Не злато-серебро, не редкие сокровища в ртом сундучке — весь мой инструмент. Возьми его и помни, что дороже он злата-серебра, дороже всех богатств! Трудись! Век горя знать не будешь!
Засмеялся сын весело и принял отцовское наследство. Это и была семейная драгоценность.
Назначили Бао-гуна чиновником. Услыхала про это жена его старшего брата и думает:
«Чересчур он молод в ямыне сидеть, дела решать». И надумала невестка испытать Бао-гуна.
Сварила она вкрутую яйцо, велела служанке Чунь-сян его съесть, а потом и говорит Бао-гуну:
— Оставила я нынче утром в комнате яйцо, да кто-то съел его. Как бы узнать, кто это сделал, да человека не обидеть зря!
Стал Бао-гун в уме прикидывать: в комнату старшей невестки ходят только служанки, наверняка которая-нибудь и стащила яйцо. Да как узнать, которая? Их ведь несколько!
Вынес Бао-гун во двор скамейку и столик, на столик две чашки поставил: одну с водой, другую без воды, сам рядом сел, кликнул служанок, выстроил в ряд перед столом, велел каждой отпить глоток из чашки, прополоскать рот, а воду в пустую чашку выплюнуть. Девушки так и сделали. У всех вода чистая, у одной Чунь-сян желтые крупинки плавают.
Взял тут Бао-гун кисть и написал: «Поскольку установлено, что яйцо украла Чунь-сян, к ней и следует применить наказание. Но поскольку преступление совершено впервые, надобно явить милосердие и простить преступницу. Остальные служанки к делу не причастны, равно, как и прочие люди».
Поняла тут невестка, что Бао-гун справедлив, умеет правду от лжи отделить, успокоилась и отпустила его на службу в ямынь.
Жил в старину один бедняк по прозванью Ван У-цзы — Ван Пятый. И был у него осел, он на нем хворост да уголь возил. Других руки кормят, а бедняка ослиная спина. Берег бедняк своего осла ну, прямо, как сокровище драгоценное, поил, кормил, мелкую траву и то секачом для него рубил. Так он своего осла холил, что шкура у того стала гладкая, щетина блестящая. Кто ни увидит — всяк похвалит:
— И впрямь сокровище четвероногое!
Был, конечно, осел тот упрямым, так на то он и осел! С утра до ночи копытами бьет, отдыху себе не дает. На другого осла самое большее сто двадцать цзиней навьючишь, а этот и двести сорок одолеет. Другой осел в один конец сбегает, а этот в два поспеет.
Навьючил бедняк на осла уголь древесный, повез в городок продавать. Осла у ворот привязал, сам мешок с углем на продажу понес. Воротился — нет осла. Вместо него к дереву другой, ледащий, осел привязан. Всполошился бедняк, заметался, то на восток побежит, то на запад кинется, где только не искал! Осла и след простыл. Взяла Вана Пятого досада, рассердился он, потащил паршивого осла ледащего к судье Бао жалобу подавать, да не знает, ответчиком кого сказать. Думал, думал, на осла ледащего жалобу подал.
Вышел судья Бао в зал, стал дела разбирать. Дошел до жалобы Вана Пятого, приказал стражникам ответчика привести и давай его ругать:
— Тай! Ты откуда взялся? Как посмел чужое имя присваивать, себя за другого выдавать!
А осел голову понурил, молчит, хоть бы слово вымолвил!
Пуще прежнего рассвирепел судья Бао, как стукнет колотушкой по столу, как закричит:
— Ван Чао, Ma Хань! Живо намордник на осла наденьте! Не кормите его, не поите! Крепко-накрепко под арест на три дня заприте. После снова ему допрос учиним!
Едва не рассмеялись стражники, и те, что на возвышении подле судьи стояли, и те, что внизу в зале были, да не осмелились. Пришлось им выполнить приказ судьи. Заперли они ответчика почтенного, осла ледащего, в пустом загоне. Тем временем новость эта на все четыре стороны разнеслась, дивятся люди, отродясь про такое не слыхали. И на третий день, когда опять был суд назначен, не сотни — тысячи людей заполонили присутствие. Каждому охота поглядеть.
Три раза в барабан ударили, поднялся судья Бао в зал, на судейское место сел. Стражники тотчас осла притащили: брюхо у него ввалилось, голова опущена, смотреть жалко. Стукнул судья колотушкой по столу и как закричит:
— Эй, стража! Дайте-ка этому паршивцу сорок палок, да посильнее бейте!
— Слушаюсь, — разом ответили стражники, взяли батоги и давай осла дубасить. Десять, двадцать, тридцать — все сорок палок ему дали.
Напоследок судья Бао приказал:
— Теперь отпустите его, пускай идет, куда хочет.
А осел ледащий три дня взаперти просидел, три дня не ел, три дня не пил, сорок палок получил, страху натерпелся. Как вылетит он из зала, как помчится! Только его и видели. Приказал тут судья Бао одному стражнику да Вану Пятому по следу пойти, поглядеть: в чей он дом забежит — тот и есть его хозяин, тот самый вор, который осла у Вана Пятого увел, а своего ледащего оставил.
Пошли Ван Пятый со стражником по следу, с ними еще несколько зевак увязалось, целых пятнадцать ли прошли, смотрят — осел ледащий к хозяину одного хутора забежал. Пошли люди за ослом следом. Нашли, конечно, осла, которого у Вана Пятого увели, и самого вора схватили.
Сел однажды Бао-гун в паланкин, отправился в суд дела вершить. Едет он по улице, смотрит: сидит на каменной плите мальчик, плита старая, аж почернела, сидит и горько плачет.
А рядом с ним стоит плетеная корзинка бамбуковая.
Приказал Бао-гун носильщикам остановиться, подозвал мальчика и спрашивает:
— Кто тебя обидел, мальчик? Отчего ты плачешь?
Отвечает мальчик:
— С самого утра торговал я пончиками. Наторговал на двести медяков, деньги положил в корзину. Тут фокусник пришел, стал фокусы показывать. Сел я на этот камень, стал смотреть. Недолго смотрел. Потом в корзину заглянул, а денег нет.
Сказал так мальчик, еще горше заплакал.
Выслушал Бао-гун мальчика, брови нахмурил, подумал немного и говорит:
— Деньги лежали в корзине, корзина стояла на камне. Вдруг деньги исчезли. Наверняка каменная плита их украла. Стража! Доставить в ямынь мальчика и плиту на допрос.
Услыхали люди, что Бао-гун каменную плиту допрашивать будет, друг другу передавать стали, недаром говорится: один десяти скажет, десять — сотне. Подивились, скорей к ямыню побежали допрос послушать.
Поднялся Бао-гун в зал, велел внести плиту, перед столом поставить. Мальчику рядом с плитой велел встать, а народ весь по обеим сторонам стола расположился.
Сел Бао-гун на судейское место, допрос начал:
— Признавайся, плита каменная, ты у мальчика деньги украла? Только правду говори, не то я велю тебя бить и пытать.
Но камень, он камень и есть, лежит себе да молчит. Рассвирепел Бао-гун, стукнул по столу, велел стражникам бить плиту. Услыхал народ, что судья камень бить приказал, смех, да и только! Но в ямыне не посмеешься — боязно. Подняли стражники палки, принялись камень колотить. Бьют, колотят, аж щепки от палок во все стороны разлетаются. Не стерпели тут люди, захохотали, да так громко, что и не слышно, как палки о камень бьют.
Только Бао-гун не смеется, в дощечки стучит, чтоб народ утихомирить, и говорит:
— Вы что, порядка не знаете? Не умеете себя в ямыне вести? Стража! Запереть Двери, никого не выпускать!
Видят люди — рассердился Бао-гун, упали на колени, о пощаде молят.
Говорит судья:
— Ладно, на этот раз я вас пощажу, только пусть каждый, прежде чем домой идти, монетку даст. Коли согласны, отпущу я вас с миром.
Приказал Бао-гун стражникам притащить большой чан с водой, посреди зала поставить. Потом каждому велел монету в чан бросить, сам рядом стоит, смотрит. Одна за другой падают монеты в чан, люди друг за дружкой из зала выходят. Но вот подошел какой-то человек, монету в чан бросил. Смотрит Бао-гун — на воде кружочки жира плавают.
Как закричит судья:
— Это ты, пес, у ребенка деньги украл? Признавайся! Испугался вор, дрожит весь.
Приказал Бао-гун обыскать вора, нашли у него стражники сто девяносто девять монет, с той монетой, которую он в чан бросил, ровно двести. Отдал Бао-гун все двести монет мальчику, а вора приказал побить хорошенько и вон выгнать.
Только тут поняли все, зачем понадобилось Бао-гуну каменную плиту допрашивать. С той поры стали люди пуще прежнего мудрого судью почитать.
Есть в провинции Шаньдун уезд Линьцзы, так вот, в южной его стороне, в селении Синьдяньчжэнь, на восточном краю стоит небольшой храм. В том храме есть статуя красивой восемнадцатилетней девушки. В народе ее прозвали Лу-гу Богиня печи, потому и храм называют храмом Богини печи. Вот что рассказывает легенда об отважной, Лу-гу.
Уж и не знаю, при какой династии, в какую эпоху жил неподалеку от Синьдяньчжэня кузнец Чжан. Ничего у него не было, только молот, большой да сильные ловкие руки. Они его и кормили. Бедным был кузнец, но добрым. Односельчане его любили и называли — учитель Чжан.
Рано потерял кузнец семью, как говорится, на середине пути. Много лет назад умерла жена, горевал он так, словно полнеба на него обрушилось. Где такому бедняку денег взять, чтоб во второй раз жениться? Только и есть у него руки, которые его кормят. Вот и жил кузнец бобылем.
Жил он с дочкой по прозванью Чжэн-чжу[13]. Все заботы на нем: и заработать, и за хозяйством присмотреть, и дочь растить — мать ей заменить. Долго ли, коротко ли, сровнялось дочке семнадцать годков. Расцвела она, ну, прямо цветок в саду.
И вот что нежданно-негаданно приключилось.
Лежало западнее Синьдяньчжэня селение Цзиньлиньчжэнь, к северу от него гора Фениксов — Фэнхуаншань — высилась, поистине сокровищница. Добывали в той горе тяжелые черные камни, их в плавильной печи на железо переплавляли — лучшего во всем мире не сыщешь. Вот и назвали ту гору Железной. Но о ту пору, когда кузнец жил, про эти камни из горы Фениксов никто и не знал. Лежали они себе в горе, и люди их не трогали. Но однажды приключилось удивительное событие. С того дня все и началось.
Как-то ночью на горе Фениксов вдруг вспыхнуло пламя, а из того пламени бык появился громадный, в чжан длиною, в восемь с лишком чи высотою. Не стал траву есть ту, что на горе росла, прямо на поля кинулся.
Днем и ночью топчет посевы бык, за день тридцать му вытопчет, за два — шестьдесят. Затревожились крестьяне, стали думать, как беде помочь, и говорят:
— Вытопчет бык все наши посевы, ветром холодным будем зимой питаться!
Старики да старухи твердят:
— Это небесный владыка наслал на нас кару за грехи, за то, что зло творим. Смириться надобно да хорошенько попросить железного быка, чтоб не губил нас.
Купили они мяса самого лучшего, курицу зарезали, на четыре подноса восемь чашек с жирной рыбой и мясом поставили. Опустились перед быком на колени, о пощаде молят. А бык и не слушает, по-прежнему днем и ночью посевы топчет.
Парни молодые злятся, кулаки сжимают, говорят:
— Чего там думать: святой это бык, несвятой — схватить его, и все тут.
Собрались парни разом, большие серпы взяли, острые топоры плотничьи, и ну рубить быка, аж искры во все стороны разлетаются. Заболели у юношей руки, затупились ножи, а с железного быка, как говорится, хоть бы волосок упал.
Просили быка по-хорошему — не помогло, попробовали силой взять — тоже ничего не вышло. Запечалились люди. Одни советуют в город отправиться, жалобу начальнику уезда подать, другие говорят: без пользы это, раз уж народ не одолел злую силу, начальнику и подавно не справиться!
После решили все же идти в уезд, помощи просить. Выбрали миром несколько человек, с жалобой в Линьцзысяньский ямынь отправили.
Начальником уезда о ту пору У Тянь-ли был. Одна у него забота: чины да богатство, про народ и не вспоминает. Услыхал он о железном быке и думает: «Вот случай славу добыть». Посоветовался он с чиновниками и указ издал: кузнецам всего уезда за пять дней железного быка усмирить. А кто отлынивать вздумает — того наказать по всей строгости.
Дошел тот указ до учителя Чжана и других кузнецов, не осмелились они перечить, все дела бросили, стали думать, как железного быка усмирить. Решили они большую плавильную печь сложить, быка в нее загнать.
Пять дней, пять ночей бушует пламя, а с железного быка хоть бы волосок упал. Не стал начальник уезда, как это говорят, разбираться, где синее, где красное, где черное, где белое, велел дать кузнецам по сорок палок. Потом выбрал двух самых искусных, прибавил им еще пять дней сроку, пригрозил голову снести, коли не усмирят быка.
Услыхала Чжэн-чжу о приказе начальника, тяжесть камнем легла ей на сердце. Ни днем, ни ночью не отходит отец от плавильной печи. Понесла она ему еду, смотрит — лица у мастеров хмурые, к еде никто и не притронулся. Подошла девушка к печи, заглянула: стоит в печи железный бык, страшный такой, головой трясет, изо рта черный дым валит. Думает девушка: «Вот беда на крестьян свалилась. Не усмирят его, так не только отца, всех кузнецов жизни лишат, бык все посевы вытопчет, людям есть будет нечего».
Вспомнила тут Чжэн-чжу, как бабушка ей маленькой про девушку рассказывала, которая в печь бросилась, чтоб помочь людям железо расплавить, и думает: «И я бы жизни не пожалела, только бы быка одолеть, по крайней мере, умерла бы не зря».
Отвязала девушка ленту, которой носки у щиколотки завязывала, на бычий рог бросила. Что за диво! Красным стал рог, вмиг расплавился. Увидела это Чжэн-чжу, стиснула зубы, изловчилась, в печь прыгнула, никто удержать ее не успел. Кинулись кузнецы к печи, да поздно: бушует пламя, а Чжэн-чжу стоит, крепко-крепко за быка держится. Минуты не прошло — расплавился бык, ну, прямо снежный ком на солнце, обмяк и свалился. Утихло пламя. Ни девушки, ни быка в печи не было, всю ее красный, как огонь, металл заполнил.
Горюет учитель Чжан по своей любимой дочери, уж так убивается, что и не расскажешь, и кузнецы плачут, слезы льют: жалко им храбрую девушку.
Услыхал начальник уезда, что народ от беды избавился, что послушная дочь жизни не пожалела, чтоб отца спасти, решил себе в заслугу это поставить. Вскочил на коня, в Синьдяньчжэнь помчался. Подошел к печи, внутрь заглянул. Тут из печи черный дым повалил прямо в лицо начальнику. Отскочил начальник, на спину упал. Кинулись к нему стражники, подняли, смотрят — нет у начальника глаз, их черный дым выел. А расплавленный металл, как огонь красный, мало-помалу в большую железную болванку превратился.
Не забыли люди юную Чжэн-чжу, которая своей смертью их спасла. В память о ней храм построили, в храме статую установили и прозвали ее Лугу — Богиня печи. В праздник, будь то зима или лето, весна или осень, приходят люди в храм, Богине печи поклониться.
У входа в храм две доски висят, на них начертано: «Слава тому, кто ради спасенья людей смело в огонь прыгнул!»
Есть близ города Чжаочжоу два моста. Большой каменный, тот, что южнее города, Лу Бань построил; Малый каменный, тот, что к западу, — младшая сестра Лу Баня, по прозванью Лу Цзя.
Странствовали однажды Лу Бань с сестрой по Поднебесной, к городу Чжаочжоу прибыли. Издалека видны его желтые стены, да не так просто в город войти, река Сяохэ на пути бурлит да пенится. Народу на берегу видимо-невидимо: торговцы зерном, тканями, финиками, перевозчики хлопка, сена. Кто с коромыслом на плече, кто с ослом на поводу, кто с тачкой — все на ярмарку при храме спешат. Кричат, шумят, каждому охота поскорее на тот берег перебраться, в город попасть. Течение на реке сильное, а только две лодочки по ней ходят, не поспевают людей с берега на берег перевозить. Ждут люди, ждут, аж терпенья не хватает, и давай ругаться.
Поглядел на это Лу Бань и спрашивает:
— Отчего вы мост через реку не построите?
У кого ни спрашивали, все одно и то же отвечают:
— Уж больно широка Сяохэ — целых десять ли, да глубока — дна не достанешь! А водоворотов сколько! Во всей Поднебесной не сыщешь мастера, который бы мост через Сяохэ соорудил.
Услыхали это Лу Бань с сестрой, решили два моста здесь построить. А Лу Цзя, надобно сказать, куда ни придет, везде слышит, как брата хвалят за ловкость да уменье. Взяла девушку досада, и решила она на этот раз с братом потягаться. Пусть, говорит, каждый из нас по мосту выстроит. Поглядим, кто быстрее!
За работу решили приняться, как стемнеет, а на рассвете, с первым криком петуха, закончить. Кто не управится, тот проиграл. Договорились брат с сестрой, готовиться стали. Лу Бань должен был построить мост к югу от города, Лу Цзя — к западу.
Пришла Лу Цзя к тому месту, где надо было ей мост строить, за дело принялась. К полуночи управилась и думает: «Я верх взяла». Подумала так девушка, пошла посмотреть, что Лу Бань делает. И что бы вы думали? Пришла девушка, видит: река как текла, так течет, берег как стоял, так стоит. Моста и в помине нету. Да и Лу Бань неизвестно куда девался.
Запечалилась девушка, вдруг смотрит — с далеких гор Тайханшань человек спускается, большое стадо овец гонит. Толкаются, друг на дружку наскакивают, прямо к девушке бегут. И уж когда совсем близко были, увидала Лу Цзя, что не овцы это — белоснежные камни блестящие, а человек тот не кто иной, как ее брат Лу Бань. Увидела Лу Цзя камни — похолодела вся. До чего же хороши! Какой прочный и красивый мост из них получится! С ее мостом и не сравнить! Думает девушка: «Непременно свой мост переделаю». Подумала она так, к мосту побежала. Принялась на перилах цветы вырезать, травы дивные, Волопаса и Ткачиху, феникса, летящего к солнцу. Поглядела Лу Цзя на свою работу, осталась довольна. Да не стерпела, опять побежала поглядеть, что браг делает. У Лу Баня тоже дело к концу подходило, осталось два последних камня на краю моста уложить. Увидела это Лу Цзя, затревожилась, дважды по-петушиному прокричала тоненьким-тоненьким голоском. Вслед за ней деревенские петухи свою перекличку начали. Услыхал Лу Бань петушиное пенье, быстро два последних камня уложил, вот и мост готов!
Так появилось на реке два моста. Один, большой да широкий, стали звать Большим каменным мостом, другой, тот, что Лу Цзя строила, узорчатый да легкий, — Малым каменным мостом. До сей поры в окрестностях Чжаочжоу, коли надобно девушке узор для туфель или для подушки выбрать, мать ей говорит:
— Иди за западные ворота, погляди узоры на перилах малого моста!
Так за одну ночь был в Чжаочжоу построен Большой каменный мост, очень прочный и очень красивый. Весть об этом разнеслась по всей округе, даже до восьми бессмертных с острова Пэнлайдао дошла. А один из них, по прозванью Чжан Го-лао, был большим охотником до всяких происшествий. Узнал он про диво дивное, вывел своего осла с черной отметиной на лбу, кожаные мешки на него навьючил, в левый положил солнце, в правый — луну. Потом Чай-вана кликнул, взял Чай-ван свою тачку с золотыми спицами и серебряными ручками, погрузил на нее четыре горы высоченные, и отправились они в путь. Подошли к Чжаочжоускому мосту, Чжан Го-лао и спрашивает громким голосом:
— Кто этот мост строил?
Лу Бань в это время как раз мост осматривал, услышал он голос и отвечает:
— Я строил, а что? Не так построил, как надо?
Указал Чжан Го-лао рукой на осла да на тачку и спрашивает:
— Можно проехать, мост не обрушится?
Расхохотался тут Лу Бань и говорит:
— Мулов и лошадей выдерживает, что ж об осле и тачке толковать? Проезжайте, не бойтесь!
Улыбнулись Чжан Го-лао и Чай-ван, на мост взошли, — один на осле верхом сидит, другой идет, — тачку перед собой толкает. Закачался мост, того и гляди рухнет. Видит Лу Бань — плохо дело, прыгнул под мост, обеими руками его подпер. Потому и не рухнул мост. Выдержал тяжесть, еще крепче стал. Только южный его край чуть к западу сдвинулся.
По сей день видны на Чжаочжоуском мосту следы восьми ослиных копыт да борозда от тележки Чай-вана, а под мостом сохранились отпечатки рук Лу Баня. В прежние времена под Новый год продавались картинки, где был нарисован Лу Бань, поддерживающий мост.
А Чжан Го-лао проехал мост, обернулся к Лу Баню и говорит:
— Жаль мне твои глаза!
Подумал тут Лу Бань: «Глаза есть, а человека не распознал», — и устыдился. Вырвал он у себя один глаз, у края моста положил, прочь пошел. Проходил после по мосту Ma Юй-эр, подобрал глаз, в лоб себе вставил.
Лу Бань считается первым учителем плотников, поэтому и сейчас плотник, когда хочет проверить ровность и точность линий, один глаз прикрывает. А статую Ma Юй-эра стали делать с тех пор с тремя глазами.
Не забыли люди, что это Лу Бань построил чжаочжоусцам Большой каменный мост, и по сей день мальчишки-пастухи распевают:
Отправились в старину два брата в горы охотиться. Облюбовали небольшое ущелье, в котором ручей был, и стали каждое лето над пропастью жерди класть, в каждую жердь с двух сторон по деревянному колышку вбивали, чтоб не упала. Бегают ласки да лисы по жердям, шныряют, с горы на гору прыгать не надо.
А как выпадет иней, шерсть у лис и ласок снова отрастет, привяжут братья к каждому колышку по ловушке да еще камешек снизу пристроят. Зверь пойдет, в ловушку попадет, в воду упадет, захлебнется. Братья шкурки продадут и живут безбедно.
Но вот однажды в тридцатый день двенадцатой луны снег повалил, все горы укрыл. На равнине лежит в три чи толщиной. Взял старший брат сани, в селенье поехал. Привез вина немного, мяса. Наделали они пельменей, приготовились Новый год на славу встретить. Пельмени налепили, а время варить не подошло, вот и подумал старший брат прогуляться, в чужой шалаш за десять ли отправился. Остался младший брат один. Ждал, ждал, старший брат все не возвращается. Налетел тут ветер, подхватил меньшого брата, завертел, закрутил, ну, ровно свиток бумажный, неведомо куда отнес. Открыл юноша глаза, смотрит — перед ним пещера горная. В пещере кан широкий, на кане девушка сидит. Не ведает юноша, куда его занесло, хотел прочь пойти, а девушка его и спрашивает:
— Ты куда идешь?
Отвечает юноша:
— Домой, к своему шалашу.
Опять спрашивает девушка, спокойно так:
— А дойдешь?
Рассердился юноша и говорит:
— Отчего же не дойти?
Сказал он так, к двери подошел, хотел бежать, да не тут-то было. Вниз глянул — обомлел. Пещера та, оказывается, на осыпи каменной по самой середине горы расположена. Вверх посмотришь — вершины не видать, вниз поглядишь — дна не рассмотришь. Ни назад дороги нет, ни вперед. Затревожился меньшой брат, не знает, как и быть, заплакал горько и говорит:
— Сестрица, а сестрица, хоть каплю доброты яви, помоги мне отсюда выбраться!
Слезла девица с кана, подошла к юноше, платочек вытащила, слезы ему вытерла, засмеялась весело и говорит:
— Уж раз пришел — не суетись. Поживи здесь немного!
Не слушает меньшой брат девушку, пуще прежнего плачет, свое твердит:
— Я домой хочу! Все едино ворочусь!
Говорит девушка:
— Куда ж ты пойдешь? Ведь последний день старого года нынче. Вот встретим с тобой вместе Новый год, а после потолкуем.
Сказала так девушка, на каменный стол рукой указала, а там и рыба, и мясо, и вино, и рис — чего только нет! Поглядел юноша на стол, еще сильнее загрустил. Топнул ногой и говорит:
— Я домой хочу! Все едино ворочусь!
Еще ласковее говорит ему девушка:
— Ты погляди, какой снег! Придешь в свой шалаш, что делать будешь? Поживи лучше здесь!
Смотрит юноша: постель вся шелком да атласом убрана, еще пуще слезами заливается. Как ни уговаривает его девушка — все напрасно. Вытащила она тогда тихонько веер маленький, три раза помахала за спиной у юноши, вмиг успокоился юноша, не плачет больше. Вытерла ему девушка слезы, сели они вместе, есть да пить стали, мужем и женой сделались.
Живет юноша в пещере пятнадцать дней, пятнадцать ночей, о доме родном и думать забыл, о старшем брате и подавно. Вот и пятнадцатый день нового года наступил, он днем юаньсяо зовется. Поужинали юноша с девушкой, дала она ему одежду новую и говорит:
— Много дней прожил ты здесь, сердце небось тоска гложет, нынче Праздник середины первого месяца, давай сходим на равнину, повеселимся, на праздничные фонари поглядим.
Обрадовался юноша. Родился он в глухих горах, отродясь праздника фонарей не видел. Зажмурил юноша глаза, как девушка велела, чует, будто ветер ему по ногам дунул, кто-то в воздух его поднял и вмиг на землю опустил.
Открыл меньшой брат глаза: что за веселье вокруг! Харчевни, винные лавки, торговцы круглыми блинами — люду разного и не счесть. Одни из хлопушек стреляют, другие возле лотков стоят торгуют, третьи на ходулях ходят. А уж до чего нарядно одеты, так и не расскажешь: платья всех цветов да фасонов, на любой вкус. Фонари, что по улицам носят, каких только нет! О семи звездах, о восьми углах, с девятью сыновьями, с восемью бессмертными, с птицами разными, с мячами вышитыми, со львами, с аистами… А один фонарь — дракон светящийся, его целая толпа на палках носит. Маленьких цветных фонариков видимо-невидимо. Глядит на них меньшой брат, будто завороженный, чуть не кричит от радости. Только держит его девушка крепко за руку, ни с кем разговаривать не велит, от себя ни на шаг не отпускает. Нагляделись они на фонари, девушка ему и говорит:
— Закусить бы надо!
И повела она юношу в большую винную лавку, отдала ему веер, наказала пуще ока его беречь, чтоб не потерялся. А в винной лавке шум, гам, кто в трубу дует, кто на струнах бренчит, кто плектрой по струнам бьет, кто поет, кто на пальцах загадывает, кто арии исполняет, кругом яркие фонари да свечи восковые горят — так и сверкают огнями. От шума этого, от суматохи уши у меньшого брата не слышат, глаза не видят. Как за еду принялись, меньшой брат по забывчивости веер на стол положил. Тут откуда ни возьмись парень чернолицый мимо промчался — хвать веер! Увидала это девушка, аж в лице изменилась, помчалась наверх, давай с тем парнем драться. II так отнимает, и эдак отбирает, никак отнять не может. Сбежала она вниз и вдруг пропала — струйка дыма легкая. Поднялся тут меньшой брат, тоже стал с тем парнем драться, гоняются друг за дружкой, все столы в лавке вверх ногами перевернули, пол рисом да закусками испачкали. Собрался вокруг народ, смотрит. Вскорости обоих в ямынь отвели.
Слуга из лавки, тот, что вино разносит, показал, что веер и впрямь меньшому брату принадлежит. Взял судья веер, юноше отдал. А чернолицый не унимается, кричит во все горло, что его это веер — и баста! Рассердился судья, ударил колотушкой деревянной по столу, как закричит:
— Ясно мне, что ты в винной лавке грабеж учинил, и свидетели это подтвердили, и доказательства налицо. Как же ты смеешь перечить да отпираться?
Говорит чернолицый:
— Коли это и впрямь его веер, пусть скажет господину, что на том веере нарисовано. Скажет — тотчас вину свою признаю.
Стал чиновник меньшого брата спрашивать, а тот и не знает. И пришлось юноше напоследок все, как есть, чиновнику рассказать. Обернулся тогда судья к чернолицему, спрашивает:
— Ну, а ты знаешь, что на веере нарисовано?
— Я, ничтожный, могу сказать. Гора Чанбайшань нарисована, высокий утес каменный да пещера, которая в воздухе висит. В той пещере огромный корень вырос!
Развернул чиновник веер — и впрямь все так и есть, как сказал чернолицый.
Спрашивает судья:
— Ну, а польза какая от этого веера?
Отвечает чернолицый:
— По рисунку этому корень отыскать можно. Это старый жэньшэнь, тысяча лет ему, он уже оборотнем сделался. Я, как увидал в лавке ту девицу, сразу понял, что она оборотень.
Прозрел тут чиновник и говорит:
— По-моему, веер этот теперь больше не нужен. Идите-ка вы в горы Жэньшэнь искать. Нынче пятнадцатое число, праздник, вечером и так дел много, некогда с вами разбираться.
Тут что-то на пол упало — это чиновник веер бросил. Забил барабан, и чиновник покинул ямынь.
В первом месяце все горы снегом да льдом облепило. Где теперь тот Жэньшэнь искать?
Так и не отобрал меньшой брат у чернолицего веер и решил обратно в горы податься. Много дней шел он, много ночей, десять гор больших одолел, еще на одну поднялся, пока шалаш свой отыскал и старшего брата увидел. Рассказал меньшой брат про все, что с ним приключилось, понял тут старший, что меньшого жэньшэнь-оборотень опутал. Велел он брату в горах охотиться, а про девушку ту больше не вспоминать.
А девушка домой добралась, вечера дождалась, послала ветер за меньшим братом. Опять принес ветер меньшого брата в каменную пещеру. Увидал юноша девушку, спрашивает:
— Ты зачем опять меня к себе затащила?
Отвечает девушка:
— Мне с тобой поговорить надобно.
Спрашивает юноша:
— Это правда, что ты жэньшэнь-оборотень?
Отвечает девушка:
— Правда.
Говорит ей юноша:
— Слыхал я, будто все живое и неживое, что в оборотня превращается, зло человеку приносит.
Спрашивает девушка:
— Да разве я хоть какое-то зло тебе причинила?
Говорит юноша:
— Ну, а в тот раз ты зачем меня искала?
Отвечает девушка:
— Потому, как судьба нам вместе быть.
Говорит юноша:
— А коли судьба, пойдем ко мне домой жить.
Отвечает девушка:
— Нельзя! Как пропал веер, так связь наша навеки разрушилась! Должна я уйти отсюда!
Сказала так девушка, стала слезы утирать.
Глянул на нее юноша, запечалился и спрашивает:
— Куда же ты теперь пойдешь?
— В горах места много, где захочу, там и буду жить.
Спрашивает юноша:
— А увидимся мы когда-нибудь?
Отвечает девушка:
— Запомни крепко: горы зеленые, речка текучая, налево осыпь, направо ущелье, посредине трава да деревья — там и будет мой дом.
Ночь прошла, утро настало. Проводила девушка меньшого брата. Запечалился он и говорит:
— Должны мы с братом весною домой воротиться.
А девица тоже грустно так ему отвечает:
— Как пойдете, с этой осыпи каменной вниз спускайтесь, я кой-что подарю вам, чтоб нужды не знали да меня не забывали.
Вот и растопился в старом, дремучем лесу лед, снег растаял, почки на деревьях раскрылись, птицы запели, друг с дружкой состязаются. Собрали братья шкурки, в долину отправились. Идут через утес каменный, смотрят — на утесе чисто белые цветы жэньшэня распустились. Накопали братья корней больших и малых, несколько десятков с собой домой унесли. Потом чернолицый парень пришел, людей привел, пещеру каменную отыскал, полез корень откапывать, а там нет ничего.
Давным-давно лежали в горах Чанбайшань вечные снега да лес глухой, дремучий рос, куда солнышко не заглядывало. Водились в том лесу волки, злые гады и ядовитые тигры да барсы, человеческая нога там и не ступала.
Жил в то время юноша по прозванию Лю Юн-цзюнь — Лю Вечно Прекрасный. Жил у самого подножья гор, и все в роду у него промышляли охотой.
Дед был отменным стрелком. Свое искусство он передал отцу, отец — сыну. День и ночь тренировался юноша, и, когда ему семнадцать годков сровнялось, мог управляться с тяжеленным луком в триста цзиней весом.
Каждый день отправлялся юноша на охоту, верхом на коне мчался по зарослям у подножья горы, но ни разу не заходил в глухой, дремучий лес, который рос наверху. Был юноша сильным, ловким и смелым, ничего не боялся. А в горы не ходил, чтоб не ослушаться матери, не огорчить ее, не рассердить.
Всякий раз, когда он собирался на охоту, брал в руки свой тугой лук, наполнял колчан острыми стрелами и вскакивал на коня, мать выходила из дому, брала коня за уздечку и говорила:
— Один ты у меня, сынок! Запомни крепко-накрепко, что я тебе скажу: можешь охотиться у подножья, а вглубь не заходи. Так дед отцу твоему наказал, а отец тебе завещал.
Отъедет юноша далеко от дома, обернется, а мать все у ворот стоит, вслед ему с тревогой смотрит.
Порой Лю Юн-цзюню казалось, что мать чересчур трусливая да робкая, он пробовал перечить, но она так горько, так жалостливо плакала, так крепко держала уздечку, что юноше приходилось два, а то и три раза просить прощения, давать обещание не ходить в горы, только тогда мать отпускала его.
Лю Юн-цзюнь был почтительным сыном, не хотел расстраивать мать и никогда не заходил в горы. Но шло время, с каждым годом юноша становился все более искусным охотником. Наскучило ему охотиться у подножья горы, и стал он частенько подумывать о том, как бы дальше пойти. Вот и двадцать ему сровнялось, еще крепче он стал. Не стерпел как-то и спрашивает мать:
— Скажи, отчего не пускаешь ты меня в горы? Может думаешь, плохой я стрелок, боишься, что тигр меня съест? Но ведь не один десяток тигров у меня на счету!
Вздохнула тут мать и отвечает:
— Вырос ты, сынок, большим стал, так что расскажу я тебе всю правду. Знаешь, как умерли твои дед и отец?
Подивился юноша, спрашивает:
— Разве не болезни их извели?
Отвечает мать:
— Не знаешь ты, сынок, что их обоих огромные удавы извели. После смерти отец весь вспух и почернел — это от Змеиного яда.
Сказала это мать, слезы вытерла и опять говорит:
— В горах Чанбайшань одни удавы живут, вот и боятся люди в горы ходить. Понадеялся твой дед на свое охотничье уменье, впятером с братьями в горы пришел, здесь и осели. День за днем вели они с удавами войну, уж и не знаю, скольких из луков застрелили, да еще много осталось. Часто по ночам нападали на них змеи, четверых братьев сгубили, один дед твой жив остался. Поубивал он всех змеев окрест горы, для охоты эти места расчистил, после дом поставил. Теперь живут в горах еще два удава — царь да царица, толщиной каждый с добрый глиняный чан будет, а длиной в несколько десятков чжанов. Услыхали они, что дед твой всех их сыновей да внуков поубивал, с гор спустились деду мстить. Как-то раз дед под горой охотился, вдруг видит: со старой сосны двое спрыгнули — мужчина и женщина, в черное одеты, шапки тоже черные, сами тонкие да высокие. Схватили они коня за уздечку и говорят деду:
«Эй, Лю, не уйдешь ты от нас! Враги мы твои на веки вечные! «
Это и были царь да царица змеиные. Сказали, что хотят с дедом не на жизнь, на смерть драться, силами помериться. Через три дня уговорились с ним на осыпи красных камней встретиться. В означенный день дед взял лук, повесил за спину мешочек с едой, сел на коня, в горы отправился. А через три дня конь его на себе домой привез. Черный весь, лицо вспухшее. Внесла его твоя бабушка в дом, видит — губы у него дрожат.
Оказывается, как уехал он из дому, только на другой день ту осыпь красных камней отыскал. На самом верху там нора змеиная, в норе кольцом свернулись оба змея, лежат, бесценное сокровище стерегут, два жэньшэневых корня, десять тысяч лет тем корням. Кто змеев убьет, три сокровища добудет: два жэньшэневых корня да глаза змеиные — они в жемчужины, светящиеся в ночи, превращаются. Им тоже цены нет.
Увидали цари змеиные деда, быстрее ветра помчались, на него кинулись. Разинули пасти огромные, красные, ну, прямо тазы с кровью, дух ядовитый выпустили, на десять чжанов окрест мог тот дух человека сгубить. Выстрелил дед, стрелу выпустил меткую, сильную, угодила она царю змеиному прямехонько в голову. Свалился он у нижнего края осыпи, из глаз исчез. Натянул дед лук, быстро, ну, прямо как огонь бежит, вторую стрелу хотел пустить. Медленно сказка сказывается, да быстро дело делается. Только подползла к нему змеиная царица, ядом своим на него брызнула. Упал дед на коня/ помчался копь к дому. Далеко отбежал, тут слышит дед — рассмеялся кто-то зло и говорит:
«В этот раз удалось траву выполоть, корни выдернуть. Теперь гора Чанбайшань навеки наша. Не посмеет больше здесь человек появиться».
Оглянулся дед, видит — лежат два удава на красной осыпи, головы вверх подняли, языки высунули — радуются. Оказывается, царь ихний, в которого стрела попала, живехонек. Брызнула на него царица водой из родника, который под горой бьет, ожил змей. Вода из того родника мертвых могла оживлять. Дед твой вскорости помер, ведь на кого яд царя-удава попадет, тот уж не жилец. Перед смертью дед сказал твоей бабушке:
«Вырастет сын, пусть за меня отомстит. Только помни: должен он хорошенько учиться, не отпускай его в горы, пока не научится из одного лука разом две стрелы выпускать да сто из ста выбивать. А так пойдет, напрасно себя сгубит. Крепко-накрепко запомни мои слова».
Когда дед умер, отцу твоему двенадцать сровнялось. Бабушка сперва ничего ему не рассказывала, только, когда ему восемнадцать минуло, всю правду открыла. Хотел отец сразу в горы податься, мстить, да не умел разом две стрелы из лука выпускать, и стал он с той поры каждый день с луком и стрелами упражняться. Тебе уж двенадцать минуло, ему тридцать, а все не мог он двумя стрелами выстрелить.
Говорит как-то отец:
«До самой смерти не научусь я две стрелы разом выпускать, а отомстить должен. Пойду я в горы, коли не ворочусь, в пасти удава погибну. Сына береги, пусть, когда вырастет, за меня отомстит».
Повесил отец лук за спину, в колчан стрел понатыкал, еды взял, сел на коня и в горы отправился. На третий день конь твоего отца домой на спине принес. Черный весь, лицо опухшее, сгубил отца духом ядовитым змеиный царь.
Приехал отец в горы, вдалеке красную каменную осыпь увидел, на осыпи два огромных удава в кольцо свернулись. Днем отец в траве схоронился, тайком за удавами поглядывал. А как ночь пришла, загорелись змеиные глаза ярким светом — ну, прямо четыре огромных фонаря, осыпь осветили, видно вокруг, словно белым днем. Никак не подойдешь к удавам. Только рассвело, захотели удавы есть, пасти разинули, всех зверей на несколько ли окрест заглатывать стали, даже тигров и кабанов. А когда солнце высоко поднялось, притомились царь с царицей, глаза закрыли, задремали. Всем сердцем хотел твой отец отомстить, храбро вперед пополз. Так надо же было, чтоб в это самое время конь его, который всю ночь привязанный к дереву стоял, с голоду заржал громко. Видят удавы — человек в горы пришел месть совершить. Выпучили глаза, пасти огромные разинули, змеиный царь впереди, на отца кинулись. Выпустил отец одну стрелу — свалился царь. Только снова собрался лук натянуть, вторую стрелу пустить, слышит — зашипело что-то. В тот же миг отец в воздухе очутился, после будто в черный мешок провалился. Сразу понял, что в брюхо царя-удава попал. Выхватил он нож из-за пояса. Ударил три раза, а может, пять, дыру в змеином брюхе сделал, быстро на коня вскочил, помчался домой. Вдруг слышит — царь-удав за спиной у него говорит:
«А гора Чанбайшань как была наша, так и осталась».
Вскорости отец твой умер. Тебе тогда двенадцать годков было. Перед смертью наказал:
«Убить надобно царя-удава, а то не будет вам житья от него. Вели сыну отомстить за меня, когда вырастет».
Опомниться не успели, умер отец, много с той поры лет прошло, растила я тебя, а сама слезы да пот пригоршнями мерила. Так неужто допущу, чтоб царь-удав сгубил тебя понапрасну?
Выслушал Лю Юн-цзюнь эту печальную историю, понял, почему его мать в горы не отпускает. Только не испугался юноша, наоборот, решил во, что бы то ни стало в горы пойти, отомстить удавам. Воротится с охоты, пообедает, возле дома тренируется: лук натягивает, стреляет. Толстая высокая береза ему вместо мишени. Стал он сперва учиться стрелами листья насквозь пробивать, потом принялся их с дерева сбивать. Нескольких месяцев не прошло, а береза голая стоит, ни листочка на ней не осталось.
После стал юноша с ножом тренироваться. Лес сосновый перед домом ему вместо ристалища. Выучился юноша одним ударом ножа сосны толщиной с руку рубить. После сноровил с одного взмаха сосны с чашку толщиной валить. А уж напоследок мог дерево в обхват толщиной враз снести. После стал он учиться прыгать да бегать. Поначалу мог одолеть с разбегу только небольшой холм да через узкую речушку перепрыгнуть. Потом на высокую гору легко взбегал, широкую реку одним махом перепрыгивал. Всему выучился, а вот две стрелы враз выпустить не может.
Опечалился юноша. Видит мать — сын грустный ходит, спрашивает:
— Что, сынок, запечалился?
Отвечает Лю Юн-цзюнь:
— Никак не выучусь разом две стрелы пускать, как же смогу я в горы пойти за деда и отца отомстить?
Провела мать ласково рукой по его волосам, утешать стала:
— Не тревожься, мальчик! Правду говорит старая пословица: на огне и свиная голова разварится. Стараньем да терпеньем любое дело сладишь. Не хватило у твоего отца терпенья, вот он и погиб. Пусть это послужит тебе уроком.
Опустил Лю Юн-цзюнь низко голову — права мать, ничего не скажешь. А мать и говорит:
— Учись, сынок, пока не превзошел отца и деда в сноровке военной да в уменье. Учись — всего достигнешь. Упорством любое дело одолеешь!
Выслушал юноша мать, и решимость его во сто крат больше стала.
Схватил он лук со стены, из дому вышел, еще усердней стал учиться.
Весна осень сменяет, утро — вечер, а юноша все стреляет, все тренируется. Оглянуться не успел — три года прошло. День ото дня его стрелы все точнее по цели бьют. Выучился наконец две стрелы разом пускать — два листа с дерева сбивать. Радуется, чует: близок день мести. Но красоты, как говорится, без изъяна не бывает. Стреляет он, стреляет, да не всегда в цель попадает, из десяти восемь, ну самое большее девять выбивает. Только много у юноши терпенья: учится он, учится, а мать, глядя него, радуется и говорит:
— Тебе и впрямь ничего для матери не жалко: ни крови, ни сердца.
Отвечает юноша:
— Не тревожься, матушка! Сколько надо, столько и буду учиться, ни за что не брошу!
И вот однажды упражнялся юноша до полуночи, притомился, на землю свалился, уснул. Вдруг слышит — кличет его кто-то по имени:
— Юн-цзюнь, Юн-цзюнь, проснись же скорей!
Сел юноша, глаза протер, смотрит: старик перед ним весь белый, а лицо зеленое. Стоит старик и говорит тихонько:
— Проснись, бедный сынок, не спи, добрый сынок! Гора Чанбайшань твоей будет!
Спрашивает юноша:
— А ты кто, дедушка?
Отвечает старик:
— Неужто не признал? Береза я белая, та самая, что возле твоего дома стоит. Скажи, чем тебе помочь?
Отвечает юноша:
— Должен я, дедушка, двух удавов убить: царя и царицу.
Может, посоветуешь, как лучше это сделать?
Закивал старик головой и отвечает:
— Чем могу — помогу. Только смело вперед иди!
Сказал так старик и исчез. Подивился юноша, но тут его опять сон сморил. Проснулся, смотрит: старуха перед ним — лицо черное, рот клювоострый.
Спрашивает юноша:
— А ты кто, бабушка?
— Неужто не признал? Ворона я черная, та, что на старой сосне гнездится, старая ваша соседка. Скажи, чем тебе помочь?
Отвечает юноша:
— Бабушка-ворона! Должен я двух удавов убить, царя и царицу. Посоветуй, как это лучше сделать?
Закивала старая головой и отвечает:
— Храбрый юноша, чем могу — помогу. Только смело иди вперед, ни о чем не тревожься!
Сказала так старуха и исчезла. А Лю Юн-цзюня опять сон сморил. Проснулся он в третий раз, смотрит: парень перед ним, зеленый весь, длинный да тонкий. Говорит парень:
— Неужто не признал меня? Я — лоза тысячелетняя, та, что на северной горе растет. Убьешь удавов — доброе дело сделаешь. Кто в горах живет, все рады будут, а я чем могу — помогу. Только смело вперед иди! Непременно победишь!
Сказал так парень и исчез.
Только хотел Юн-цзюнь опять глаза закрыть, вдруг слышит — осла кто-то погоняет:
— А ну пошел, пошел!
Поглядел юноша, а это мальчонка годков эдак четырех, а может, пяти на ослике едет. Белый такой да толстый, в руках красный мешочек держит. Брови вразлет, глаза веселые, Лю Юн-цзюню рукой машет и говорит приветливо:
— Старший брат, здравствуй! Старший брат, здравствуй!
После стукнул осла ногами по заду. Помчался осел вперед, полетел. Бежит и кричит: «Э, э!» Подбежал к Лю Юн-цзюню, остановился. Поднялся юноша, легонько двумя руками взял мальчика, с осла снял и спрашивает:
— Ты кто, братец?
Отвечает мальчик:
— Я — сокровище, в горах спрятанное.
Спрашивает юноша:
— Что за сокровище такое?
Отвечает мальчик:
— Я — корень жэньшэня. Десять тысяч лет мне. А стерегут меня цари-удавы с красной осыпи. Вызволи меня скорее, добрый юноша!
Говорит юноша:
— Не тревожься, братец! Потерпи малость! Должен я тех удавов убить.
Спрашивает мальчик:
— А знаешь, как они свирепы? За день два десятка кабанов да десяток тигров проглотят, сайгаками да оленями заедят. Глаза выпучат — каждый больше блюда будет, язык высунут — он длиннее целой штуки холста. Как же ты один их одолеешь?
Запечалился тут юноша и спрашивает:
— Что же мне делать, братец, посоветуй!
Отвечает мальчик:
— Не бойся, старший брат, не печалься! Знаю я способ, как царей-удавов убить!
Захлопал мальчик в ладоши и запел:
Спел мальчик песенку, похлопал себя по животу и вместе с осликом пропал из глаз.
Опомнился тут Лю Юн-цзюнь, поскреб в затылке, смотрит: Полярная звезда в небе ярко блестит, значит, время за полночь. Побежал скорее домой.
С той поры твердо поверил юноша, что одолеет царей-удавов. Еще усерднее стал тренироваться, вскорости мог двумя стрелами разом сто из ста выбивать.
Идет время, уже недолго до Праздника дракона. Тревожатся цари-удавы: не одну тысячу лет лежат они на красной осыпи, в кольцо свернувшись, а тут вдруг лисица им доложила: выучился Лю Юн-цзюнь стрелять, искуснее некуда, скоро в горы явится мстить вам. А удавы в четыре глаза старый Жэньшэнь берегут, как бы кто из людей его не похитил.
Услыхали цари-удавы, что сказала лисица, разъярились, стали изо ртов черный дым выпускать, всю гору дымом укрыли, ну прямо колпак на нее надели — ничего не разглядишь. После стали удавы огонь из пасти изрыгать, чтоб все дотла сжечь, что на горе есть. Запечалились тут старые деревья, боятся, как бы дети их и внуки в страшном огне не сгорели. Волки, гады, тигры да барсы в норы со страху попрятались. Ястребы, и те не летают над красной осыпью, не хотят в ядовитой пасти умереть.
Злобствует царь-удав, разное волшебство в ход пускает. Ветер бешеный наслал, гром громыхает, молнии сверкают, того и гляди небо обрушится, земля расколется. Мало ему, так отравил еще ядом все горные реки — кто воды напьется, вмиг умрет.
Не испугался Лю Юн-цзюнь. Как ни отговаривала его мать, как ни удерживала — все напрасно. В первый день пятой луны повесил на спину котомку с едой, вскочил на коня, в горы поехал. Едет, едет, притомился, есть захотел, да и конь голодный, идти не может. Слез юноша с коня, речушку отыскал, воды пригоршню зачерпнул, хотел напиться, вдруг слышит — ворона кричит:
— Кар-кар! В воде яд, не пей!
Выплеснул юноша поскорей воду, а во рту сухо, аж горит. Вдруг откуда ни возьмись лягушка:
— Ква-ква, ква-ква! Беги до каменной плиты, коли напиться хочешь, вода там чистая, вода там вкусная!
Скачет лягушка впереди, Юн-цзюнь следом за ней бежит. Пришли они вскорости к большому плоскому камню. Юноша себя от жажды не помнит, быстро камень в сторону сдвинул, а оттуда чистая родниковая вода бьет. Зачерпнул юноша пригоршню, напился, будто заново на свет народился. Силы в нем прибавилось, поел он, коня накормил да напоил, передохнул малость.
Тут темнеть стало. Хотел было Лю Юн-цзюнь место себе для ночлега отыскать, вдруг смотрит: пещера каменная, в пещере кровать, из веток плетенная. Обрадовался юноша, вошел, а птичка малая банчуйняо кричит с дерева, надрывается:
— Цюй бу дэ, цюй бу дэ, не ходи, не ходи! Там гнездо змеиное.
Выскочил юноша из пещеры, смотрит: кровать плетеная вся рассыпалась, красные языки из нее повысовывались. Да как много! Оказывается, кровать не из веток — из змей сплетена была. Ждали они, пока юноша ляжет, чтоб до смерти его изжалить, да спасла его птаха малая банчуйняо. Вскочил Юн-цзюнь на коня, другое место для ночлега искать отправился.
Едет, едет, смотрит — ствол старого дерева впереди. Диковинным он юноше показался. Голый-преголый, ни веточки на нем, ни листика, а где ствол надвое делится — доска поперек лежит. Вот бы, думает юноша, на нее улечься спать, куда как спокойно. Только хотел он коня привязать, наверх залезть, вдруг слышит — сорока стрекочет:
— Чак-чак-чак, наверх не лезь! Чак-чак-чак! В старом дереве ждет смерть! Чак-чак-чак!
Смекнул тут Лю Юн-цзюнь, в чем дело. Быстро от дерева отбежал. Закачалось вдруг дерево, вместе с доской исчезло, оказалось — не дерево это вовсе, а удав. Ствол — его тело, развилка на стволе — пасть разинутая, доска на развилке — язык огромный. Улегся бы юноша спать на доску, проскочил бы прямо удаву в пасть.
Подумать и то страшно! Хлестнул Лю Юн-цзюнь коня, прочь помчался, удав — за ним. Натянул юноша тетиву, стрелу пустил, насмерть поразил удава. Колотится у юноши сердце, сразу смекнул, что это царь змеиный удава на него наслал. Убил юноша удава, вперед скачет, не обернется — место для ночлега ищет. Смотрит: дом впереди, ворота широко распахнуты, в доме темным-темно. У дверей с каждой стороны по окошку, в окошках фонари ярко-красные. Думает юноша: откуда в этих горах глухих дому взяться, коли человеческая нога здесь никогда не ступала? Опять небось царь змеиный ловушку приготовил. Хлестнул коня, прочь поскакал.
Уж до того наездился Лю Юн-цзюнь, что и сам он и конь того и гляди от усталости свалятся, а так и не нашел, где бы переночевать можно было. Загрустил юноша, вдруг откуда ни возьмись олененок встал перед конем, шею вытянул, уши навострил, веселый такой, как закричит:
— Цю-цю-цю, цю-цю-цю! Не печалься, есть ночлег, цю-цю-цю, есть ночлег!
Бежит олененок впереди, Лю Юн-цзюнь коня погоняет, за ним следом едет. Вскорости к горному склону подъехали, под горой речка широкая течет, у берега отмель песчаная чистая. Прибежал олененок к речке, песок с копыт отряхнул, говорит:
— Не печалься, не тревожься, ляг да спи! Не печалься, не тревожься, ляг да спи!
Слез юноша с коня, на песок лег и вмиг уснул. Так притомился, что и не слышит ничего. Долго спал, а как проснулся, смотрит: лежит он на спине у огромной рыбины. Она его на самую середину реки вывезла и против течения плывет. Испугался юноша, хотел лук да стрелы приладить, спрашивает:
— Рыба, рыбина, чего тебе от меня надобно?
Подняла рыбина голову, заходила, заиграла на ней чешуя. Смекнул тут юноша, что не отмель это песчаная, а чешуя рыбья.
Отвечает рыбина, да так ласково:
— Положи, добрый юноша, лук, убери стрелы, отвезу я тебя к осыпи красной. Убери стрелы, положи лук, я тебе помогу гадов ядовитых одолеть, чтобы яд в реку больше не пускали, мою родню не отравляли!
Отлегло у юноши от сердца. Убрал он лук да стрелы, на ноги встал, коня под уздцы держит, на рыбьей спине плывет. Расправила рыба плавники, хвостом вильнула, с попутным ветром вперед устремилась, волны разрезает. Вот и осыпь красная. Соскочил юноша с рыбьей спины на берег, коня крепко-накрепко привязал, сам в траве схоронился, вперед глядит. Видит — скала огненно-красная прямо в небо воткнулась. А вокруг осыпь каменная, дым густой да огонь свирепый. Из-за огня два удава огромных головы высовывают, все четыре стороны оглядывают. Понял юноша, что один из них и сгубил отца его да деда. Досадно юноше, что не может он одним махом удавов убить: так пламя бушует, что к ним и не подступишься. Стрелок он меткий, да чересчур далеко осыпь, из лука не достанешь. Растревожился юноша, а придумать ничего не может. Вдруг вспомнил, что мальчик на ослике ему говорил: только в Праздник дракона в самый полдень можно месть совершить. Смотрит юноша на солнце, ждет терпеливо. Идет время — капля за каплей падает, солнце по небу медленно-медленно движется. Вот тень от деревьев прямехонько на юг повернула, вдруг небо все черными тучами покрылось, гром громыхает, дождь на землю падает. Такой случай раз в тысячу лет бывает. Принялся тут юноша стрелы ядом мазать, вскочил на коня, к красной осыпи помчался, голова вся в поту, у коня круп словно водой облит. Скачут они, скачут, а до осыпи все еще далеко — не долетят стрелы.
Тут как раз полдень миновал, небо опять ясным стало, дождь не льет, гром не гремит. Проснулись удавы, царь да царица, поняли, что мститель пришел, глаза выпучили, на все четыре стороны глядят. Увидали, что Лю Юн-цзюнь лук натянул, прямо на них мчится, как заорут, как закричат:
— Ах ты, раб, за смертью, что ли, пришел!
А Лю Юн-цзюнь на коне сидит, не шелохнется, грудь выпятил, плечи могучие расправил, натянул лук и отвечает храбро:
— Это ты, царь-удав, моего деда убил, это ты отца моего сгубил. Отомщу я тебе нынче!
Усмехнулись холодно царь да царица и говорят:
— Эй ты, волосатый мальчишка, какие такие за тобой водятся таланты, что осмелился ты явиться нам мстить? Да тебя, пожалуй, не хватит, чтоб нам дырки между зубами заткнуть. Испокон веку Чанбайшань — гора змеиная, змеиной и останется. Кто позарится на нее, того не пощадим, с корнем, как траву, выдернем.
Перевернулся тут царь змеиный, голову с осыпи свесил вниз, после сам наземь упал, чуть не пол-леса придавил. Затрещало все вокруг, аж горы задрожали. Перевернулась царица змеиная, голову с осыпи вниз свесила, в реку свалилась. Загрохотало вокруг, вода в реке до самой середины горы поднялась. А Лю Юн-цзюнь хоть бы чуточку испугался! Наоборот — еще сильней коня погоняет, птицей вперед летит. Мчатся ему навстречу цари-удавы, кричат:
— Напьемся мы твоей кровушки, мяса твоего отведаем, косточки твои разгрызем.
Отвечает им храбрый юноша громким голосом:
— Вспорю я вам брюхо, кожу сдеру, глаза вырву, чтоб жемчужины добыть, которые в ночи светятся.
Не стали змеи дожидаться, пока юноша стрелы пустит, пасти разинули, собрались юношу отравить духом зловонным, ядовитым. Да налетел тут ветер буйный, листья с деревьев сдул, по небу их плясать пустил. Укрыли листья старой березы все небо, солнце спрятали, змеям глаза застлали, ничего не видят змеи.
Растревожились тут царь да царица, поскорей уши выставили, услышим, думают, с какой стороны Лю Юн-цзюнь придет, дух ядовитый на него выпустим. А тут откуда ни возьмись вороны налетели — туча целая, как стали каркать, по всей горе только и слышно: кар-кар-кар! Кар-кар-кар!
Пуще прежнего цари змеиные растревожились, думали хвостами взмахнуть, юношу насмерть прихлопнуть. А хвосты их лоза старая тысячелетняя давным-давно крепко-накрепко к земле привязала. Настиг тут Лю Юн-цзюнь удавов. Положил на тетиву две стрелы, разом запели стрелы: соу, соу, царю да царице змеиным прямехонько в головы угодили. Стали змеи от боли по земле кататься, будто жернова каменные, весь лес измололи, с землей сровняли. После о красную осыпь каменную биться начали. Загрохотало все вокруг, понеслась осыпь каменная вниз, удавы так и остались па земле лежать. Стрелы свои юноша ядом намазал, вот и подохли удавы.
Вдруг с самого края осыпи толстый мальчишка с красным мешочком выскочил, волосатого ослика на поводу тащит. Этого мальчишку Лю Юн-цзюнь во сне видел. Идет мальчишка, а сам то и дело оглядывается, ослику своему кричит:
— Пойдем воды попьем, пойдем воды попьем!
Подбежал к мальчику юноша, красной ниткой связал его и ослика, вмиг превратились они в редкостные сокровища, в два корня целебных: Жэньшэнь — человечий корень, да шоушэнь — звериный корень. Побежал юноша дальше, вырвал у царей змеиных все четыре глаза — добыл сокровище редкостное, жемчужины, которые в ночи светятся.
Настали в горах мир да покой, травы, деревья, птицы, звери — все радуются. Камни и те головой кивают, улыбаются. Сдохли царь да царица-удавы, никого больше не проглотят, никого не обманут. Лягушки, вороны, птички банчуйняо, сороки, старая береза да тысячелетняя лоза — все юношу с победой поздравляют, скачут, поют. А юноша их за помощь благодарит.
Сел юноша на коня, домой отправился. Услыхала мать, что сын обоих змеев одолел, к груди его прижала, плачет и говорит:
— Удалось тебе, сынок, сделать то, чего не смогли твой отец и дед.
С той поры к горе Чанбайшань все больше и больше людей тянется, кто охотой промышляет, кто целебный корень ищет. И все прославляют храброго юношу Лю Юн-цзюня, который удавов изничтожил, все наперебой про него рассказывают. А когда через много-много лет люди в те места пришли, где Лю Юн-цзюнь с удавами дрался, осыпи красных камней уже не было. Только камни в горах кровью змеиной окрасились, и назвали люди те места Красным ущельем. Сами удавы в белый камень превратились, двумя длинными хребтами вытянулись, и назвали те хребты Манванлин — хребты Царей-Удавов.
Жили в старину два брата. Старший женатый, меньшой холостой. От зари до зари трудится меньшой в поле. На рассвете встанет, похлебает рисового отвара прокисшего, идет в поле, до обеда спины не разгибает, в обед опять отвара поест, до позднего вечера трудится. А старший брат с женой дома сидят, разными яствами лакомятся.
Пашет как-то меньшой брат, вдруг старый вол ему и говорит:
— Ню-лан, ты домой обедать пойдешь?
— Я бы пошел, да боюсь, заругают, коли ворочусь рано.
— А ты не бойся, иди!
— Как же я пойду?…
— А так… Видишь на том краю поля большой камень? Допашем до него и плуг сломаем.
Подошли они к большому камню. Вол как разбежится, а Ню-лан ему помогает, плуг подталкивает, потом как дернет его назад — затрещал плуг, в щепы разлетелся. Пошли они домой.
Невестка как раз пельмени стряпала. Увидала она деверя и говорит ласково:
— Садись, братец, ешь скорее, я уже хотела посылать за тобой!
А старший брат спрашивает:
— Ты что так рано воротился?
— Плуг сломался.
Ничего на это не ответил старший брат. А младший уселся и давай пельмени есть.
Пошел Ню-лан на другой день пахать. Стало время к обеду приближаться, вол и говорит ему:
— Ню-лан, в обед все люди пампушки едят.
— Не пойду я нынче домой!
— Да ты не бойся, иди.
— Как же я пойду…
— Видишь на том краю поля большой камень? Допашем до него, соху разобьем, домой пойдем.
Подошли они к большому камню. Вол как разбежится, а Ню-лан ему помогает — дернул он соху назад: пын! Затрещала соха, в щепы разлетелась. Пошли они домой.
Увидела деверя невестка и давай ругаться:
— Ах ты, безмозглый черт, опять в такую рань пришел обедать!
Спрашивает старший брат:
— Ты чего так рано воротился?
— Соха сломалась.
Ухмыльнулся старший брат и говорит:
— Вчера плуг сломал, нынче соху, видать, неохота тебе в поле работать. Завтра тебя отделю!
Тут как раз невестка пампушки принесла, на пару испеченные. Ничего не ответил Ню-лан брату, за еду принялся.
Пошел Ню-лан на третий день пахать. Стало время к обеду приближаться, вол и говорит ему:
— Ню-лан, нынче на обед пирожки, в масле жаренные.
Пойдем домой.
— Не могу я! Брат вчера грозился отделить меня!
Отвечает вол:
— Не бойся, иди домой. Рано ли ты воротишься, поздно ли, — все равно делиться.
— А что я скажу, если сейчас ворочусь?
— Скажешь — ручка от сохи сломалась, а мы ее сейчас об камень разобьем.
Подошли они к большому камню, разбежался вол, а Ню-лан ему помогает, — как дернул назад: кэча! Треснула соха, отломилась от нее ручка. Стал Ню-лана вол поучать:
— Накоси травы гэрмань, прихвати охапку. Придем домой, брось ее мне, только есть ее я не стану, ты пообедай, после подойдешь ко мне и скажешь:
Когда брат выделит тебе долю, ты ничего не бери, попроси только старого вола, старую телегу да веревку с узлами.
Увидела невестка, что Ню-лан опять рано воротился, разозлилась и давай его ругать:
— Ах ты, безмозглый черт, опять в такую рань пришел! И как только ты про пирожки пронюхал?
Увидел старший брат сломанную ручку от сохи, от злости слова вымолвить не может.
А пирожки зарумянились, так и шипят в масле, пора их к столу подавать! Ничего не ответил Ню-лан брату, за еду принялся. Ходит вокруг него невестка, злится, поглядывает косо. Ню-лан наелся, вышел во двор, встал перед волом и говорит:
Услыхала это невестка да как закричит в сердцах:
— Черт безмозглый, болтать — это ты мастер, а как за дело примешься, все у тебя из рук валится.
Слез старший брат с кана, пошел людей скликать, чтоб свидетелями при разделе были.
Спрашивает невестка:
— Ты что возьмешь, братец?
— Ничего мне не надо, только старого вола, ломаную телегу да веревку с узлами.
— А рису не возьмешь?
— Не возьму!
Не стал Ню-лан дожидаться брата, крикнул волу: «Пошли!»- запряг телегу и уехал.
Выбрались они за околицу, Ню-лан и спрашивает:
— Куда ж нам теперь путь держать?
Отвечает вол:
— Прямо на юг.
А длинная-предлинная дорога, которая была перед ними, как раз и вела на юг.
Ехали они, ехали и только к вечеру до ущелья добрались. Смотрят — ручеек у самого входа чистый, прозрачный.
Говорит вол:
— Ну не благодать ли! Захочешь пить — вода рядом. Захочешь есть — трава под ногами. Распряги-ка меня, а сам отдохни вон на том большом черном камне!
Пошел вол в ущелье, медленно идет, зеленую травку жует, похрустывает. А Ню-лан голодный на камне сидит.
Говорит Ню-лан:
— Хорошо тебе, вол, ты и наелся, ты и напился. А мне каково? Хотел я риса немного с собой захватить, да ты не велел. Что же мне теперь делать?
Промычал вол: игэ-гуай, обратно повернул, спрашивает:
— Ты есть хочешь? Иди туда, где дорога сворачивает, купи еды, какой хочешь, а расходы на меня запиши.
Пошел юноша, куда ему вол сказал, наелся досыта. Спрашивают его:
— На кого записать?
Отвечает юноша:
— На старого вола запишите.
Довольный воротился Ню-лан. Вол его и спрашивает:
— Хорошо поел?
— Ай-я, лучше некуда!
— А теперь слушай, — говорит вол, — завтра, в седьмой день седьмой луны, распахнутся Южные ворота неба и внучки Ван-му выйдут стирать свою одежду. Сядут они в ряд, и седьмой с западного края будет Чжи-нюй — Небесная ткачиха. Как развесит она свою одежду сушить, стащи ее потихоньку да спрячь. А будешь отдавать, кликни меня три раза, я мигом явлюсь. Не то уйдет она от тебя.
Всю ночь Ню-лан не спал, боялся пропустить небесных фей. Вдруг слышит тихий скрип — хуа-ла-ла, — это отворились Южные ворота неба, из ворот стая голубок вылетела, белые-пребелые. Подлетели они к ущелью, там как раз река текла, на берег опустились, красавицами-девушками оборотились. Уселись девушки на камне у воды, стирать принялись. Приметил Ню-лан, которая из девушек седьмая с западного края, взял да и спрятал ее платье.
Увидела Чжи-нюй юношу, сразу смекнула, что это он взял ее платье, и говорит:
— Ты зачем взял мое платье? Отдай. Слышишь? Отдай!
Ню-лан не отдает.
Тем временем шестеро сестер высушили свою одежду, стали домой собираться, спрашивают седьмую сестру:
— А ты, сестренка, почему домой не собираешься?
— Не могу. Кто-то стащил мое платье.
Обернулись шестеро сестер белыми голубками, улетели в небо. Подлетели к небесным воротам, назад воротились, седьмую сестру кличут:
— Быстрее, сестренка! Сейчас ворота запрут!
Тут как раз краснолицый детина появился, как закричит:
— Эй! Торопитесь, кому домой надобно!
Крикнула в ответ Чжи-нюй:
— Ну и пусть закрываются! Не могу же я без платья вернуться!
Заскрипели небесные ворота и впрямь закрылись.
Ню-лан как сидел, так и сидит на камне: Подошла к нему Чжи-нюй и говорит:
— Я женой тебе стану, только отдай платье!
Ню-лан не отдает.
Тогда Чжи-нюй говорит:
— Давай дом строить, а то замерзнешь под открытым небом!
Отвечает Ню-лан:
— А из чего строить, когда вокруг ни бревнышка! Так и будем сидеть.
— Нет, не будем. Подвинься малость, сядь на краешек! Глаза зажмурь.
Сказала так Чжи-нюй, быстро вытащила из расшитого кошелька узорчатый платочек, расстелила, дунула, в тот же миг дом перед нею вырос.
Говорит девушка:
— Открой глаза!
Открыл Ню-лан глаза, смотрит — дом стоит, обрадовался, в ладоши захлопал.
Вошли они в дом, так и остались в нем жить.
Живут да поживают. Дочка у них растет, шесть годков ей сровнялось, сыну третий год пошел.
Вот однажды и говорит Чжи-нюй мужу:
— Сколько времени прошло! Дети у нас уже выросли. Сгниет от старости платье, которое ты тогда спрятал! Лучше отдай его мне!
Думает Ню-лан: «Оно и правда. Дети у нас уже выросли, отдам-ка я Чжи-нюй платье». Подумал так Ню-лан, достал из-под камня платье, жене отдал.
Как только наступила полночь, Чжи-нюй ушла, детей и мужа бросила.
Проснулся Ню-лан, дрожит от холода, открыл глаза, смотрит — небо над ним все звездами усеяно, пошарил вокруг рукой — под головой холодный камень, а жены нет. Ребенок плачет, молока просит. Только сейчас вспомнил юноша, что старый вол ему наказывал: «Станешь отдавать одежду, кликни меня три раза». Как же я мог забыть про это?
Только подумал он о воле, тот вмиг перед ним явился и говорит:
— Вот видишь, ушла Чжи-нюй. Ты отчего не кликнул меня, как я тебе велел?
— Забыл!
Говорит вол:
— Зарежь меня!
— Как же это я зарежу тебя, моего благодетеля!
Отвечает вол:
— Нечего толковать понапрасну! Как зарежешь меня, принеси немного хвороста, кости мои сожги, а шкуру на себя надень. Да еще сплети две корзины, в одну сына посади, в другую — дочку, потом зажмурь глаза и отправляйся к Южным воротам неба за женой. Эти ворота золотой лев стережет. Как бросится он на тебя, ты ему скажи: «Не тронь меня, золотой лев, я муж твоей седьмой тетушки, а это ее дети в красных штанишках». Скажешь так, золотой лев уймется и на место уйдет. Пройдешь Южные ворота, еще одни ворота увидишь, их серебряный лев стережет, как кинется он на тебя, ты ему скажи: «Не тронь меня, серебряный лев! Я муж твоей седьмой тетушки, а это ее дети в красных штанишках». Серебряный лев уймется, на место уйдет. Войдешь в третьи ворота — увидишь черта, клыки у него наружу, в руках молот — от волчьего клыка не отличишь. Кинется он тебя бить, а ты ему скажи: «Не тронь меня, черт! Я муж твоей седьмой тетушки, а это ее дети в красных штанишках». Скажешь так — черт оступится да упадет. Тут выйдет к тебе теща. Иди с ней в дом. Увидишь там семерых девушек на кане, только сразу не признаешь, которая из них твоя жена. Пустишь сына, к кому он побежит, чью грудь будет сосать, та и есть твоя жена.
Ню-лан сделал все, как велел вол: надел воловью шкуру, вошел в небесные ворота и отыскал наконец свою жену.
Теща отвела молодым дом, и стали они жить да поживать.
Только невзлюбил Ню-лана Старый тесть. Решил он извести зятя и предложил ему в ловкости помериться.
Говорит Чжи-нюй мужу:
— Хочет отец, чтоб ты завтра в ловкости с ним померился. Спрячется он, так ты, смотри, ищи его хорошенько! Сперва весь двор обыщешь, к южной стене подойдешь, увидишь на стене клопа, это и будет твой тесть.
На другое утро вышел старик во двор, Ню-лана кликнул: — Ну-ка, зятек, выходи, поиграем с тобой!
Отвечает Ню-лан:
— Ты старый, я молодой. Какая уж тут игра?
Говорит старик:
— Эка важность! Я сейчас спрячусь, а ты попробуй найти меня! Найдешь — помилую, не найдешь — съем!
Обернулся старик клопом, схоронился в южной стене, залез в трещину. Ищет его Ню-лан, ищет, весь двор обыскал — нет старика. Подошел юноша к южной стене, видит — клоп сидит, поближе подошел и говорит:
— Уж не ты ли это, почтенный тесть, клопом обернулся? Если не ты это, а и впрямь клоп, я сейчас раздавлю его! Ай-я! До чего же вонючий!
Тут старик как закричит:
— Это я, это я! Не дави меня! Ой, на бороду наступил!
Спрашивает Ню-лан:
— А ты не съешь меня?
— Не съем, ступай домой!
Пришел Ню-лан домой, а Чжи-нюй ему и говорит:
— Завтра отец опять загадает загадку. Яблоком обернется, в матушкин сундук спрячется. Смотри, ищи хорошо!
Вышел старик на другое утро и кричит:
— Давай, зятек, поиграем! Я спрячусь, а ты меня ищи!
Делать нечего. Стал Ню-лан тестя искать. В доме ищет, за домом рыщет, яму с травой обшарил — нет нигде старика. Вошел тогда юноша в тещины покои, открыл сундук, глядь — на красном свертке красное яблоко большое лежит. Схватил его юноша и говорит:
— Уж не ты ли это, почтенный тесть? Если не ты это, а и впрямь яблоко, я сейчас его съем. Уж очень оно, видать, па вкус хорошо!
Старик как закричит:
— Отпусти! Опять мне всю бороду выдрал!
Спрашивает его тогда Ню-лан:
— А ты не съешь меня?
— Не съем. Ступай домой!
Воротился Ню-лан домой, а Чжи-нюй ему и говорит:
— Завтра отец тебя заставит прятаться.
Отвечает Ню-лан:
— Хэй! Куда же я такой большой спрячусь?
Говорит Чжи-нюй:
— Не бойся, я научу тебя, что делать.
Только утро наступило, старик опять зовет зятя:
— Давай, зятек, поиграем, теперь ты спрячься, а я тебя искать буду.
— Давай, — согласился Ню-лан.
Присел Ню-лан на корточки, перекувырнулся, вышивальной иглой обернулся. Спрыгнула Чжи-нюй с кана, подобрала иголку, вышивать стала, а сама говорит:
— Ищи, отец! Ню-лан уже спрятался.
Кинулся старик искать, весь дом обыскал, весь двор обшарил — не может. Воротился в дом и говорит своей старухе:
— Не нашел я его. Он меня нашел, а я его нет.
Бросила тут Чжи-нюй иголку на пол, опять Ню-лан перед ней. Говорит ему Чжи-нюй:
— Хочет отец завтра наперегонки с тобой бегать, смотри, как бы он верх не взял!
— Как же это он верх возьмет?
— Ай-я! Тебе ни за что за ним не угнаться! Иди скорее в амбар, увидишь там красные семена, набери одну меру с лишком да красных палочек для еды прихвати. Еще дам я тебе головную шпильку, из золота сделанную. Как станет тебя отец догонять, я крикну: «Брось шпильку». Только помни, бросать надо вперед, а не назад!
Вышел на другое утро старик, зятя кличет:
— Эй, зятек! Давай наперегонки побегаем, ты впереди, я за тобой. Догоню — съем, не догоню — помилую!
Согласился Ню-лан, и побежали они. Зять впереди, тесть позади, а жена с тещей взяли детей и вслед за ними пустились.
Бежит Ню-лан, бежит, вдруг бросил две палочки да два красных зернышка. Бежит, бежит, опять две палочки да два зернышка бросил. Тесть бежит, палочки да зернышки подбирает. Поднимет — дальше бежит, опять поднимет, опять бежит и приговаривает:
— Ну и зятек! Ему бы с жизнью прощаться, а он все вещи у меня ворует!
Разбросал Ню-лан все зернышки, разбросал все палочки, а бежать еще далеко. Видит Чжи-нюй — отец мужа догоняет, сейчас его схватит, как закричит:
— Брось шпильку! Быстрее!
Теща тоже кричит:
— Быстрее! Быстрее!
Обернулся Ню-лан, видит — тесть совсем близко, вытащил шпильку, назад бросил. В тот же миг мужа и жену небесная река разделила. Ню-лан остался на одном берегу, Чжи-нюй — на другом. Плачут жена и дети. Даже теща слезы льет. Плачет Ню-лан на другом берегу один-одинешенек.
Увела теща в дом дочь и внуков, тесть тоже ушел. Так и остался Ню-лан жить на другом берегу. С той поры муж и жена могут встречаться только в седьмой день седьмой луны.
В этот день с самого утра все птицы поднимаются в небо, вырывает теща у каждой по перышку: у сороки рябой, у сороки простой, у жаворонков да ласточек, из перьев мост строит.
К вечеру седьмого дня седьмой луны, если все время глядеть на небо, можно увидеть Млечный Путь — длинный-предлинный мост через Небесную реку. На этом мосту и встречаются Волопас — Ню-лан и Ткачиха — Чжи-нюй. Если спрятаться в виноградных лозах, можно услышать их разговор. Говорит Чжи-нюй мужу с обидой:
— Велела я тебе шпильку вперед бросить, а ты ее назад бросил, вот и разделила нас Небесная река!
Отвечает Ню-лан:
— Увидел я, что отец твой меня догоняет, со страху забыл, что ты велела. Триста шестьдесят дней в году, триста шестьдесят чашек да триста шестьдесят котлов у Ню-лана. Чжи-нюй, как придет, все перемоет, стопкой сложит. И одежду всю перестирает да перештопает.
А на шестнадцатый день седьмой луны к матушке уходит, нельзя ей больше с Ню-ланом оставаться.
В старые времена жили на свете муж и жена по прозванью Цзян. Посадили они тыкву-горлянку, ботва длинная — через стену перекинулась к соседям по прозванью Мэн, глядь — у соседей большая тыква выросла. Мэны ее срезали, потом разрезали, смотрят — в тыкве девочка сидит. И назвали девочку Мэн Цзян-нюй — девочка из семей Мэн и Цзян.
Шли годы. Выросла Мэн Цзян-нюй настоящей красавицей — фея с небес спустилась. Взглянешь — сразу влюбишься, только никто ее не видал: были Мэны людьми богатыми, дочь держали в высоком доме в саду, в сад никто не входил, а за ворота девушку не выпускали.
Одному только Фань Си-ляну как-то посчастливилось увидеть ее, и стали они вскорости любящими супругами.
Как это случилось? А вот как. О ту пору император Цинь Ши-хуан замыслил построить Великую стену длиною в десять тысяч ли. Людей пригнали видимо-невидимо, всех без разбору мужчин хватали, не счесть, сколько народу там поумирало. Кого схватят — не надейся домой воротиться. А кому охота ни за что погибать? И вот однажды пришли стражники за Фань Си-ляном, а он возьми да и убеги. Прибежал к дому Мэнов, перескочил через садовую ограду, за искусственной горкой из камня схоронился. А тут как нарочно Мэн Цзян-нюй со служанкой в сад погулять вышла, смотрит — мотыльки разноцветные порхают. Захотелось девушке хоть одного поймать. Вытащила она шелковый платочек, бросила, только платочек на мотылька не попал, в пруд упал, а мотылек выпорхнул и улетел. Обидно девушке, притомилась она, на большой серый камень села, велит служанке платок из воды выловить. А та, видно, не поняла, пришлось Мэн Цзян-нюй самой платок доставать. Подошла она к пруду, подобрала рукава. Тут служанка как закричит:
— Ой, что я вижу! — Это она юношу приметила, схоронился он за горкой, на барышню глядит.
Подняла Мэн Цзян-нюй голову, застыдилась, покраснела: и впрямь, на другом берегу прекрасный юноша за горкой схоронился. А Фань Си-лян растерялся, не знает как ему быть, бежать — стражники схватят, остаться неловко — с девушкой-то он не знаком. Наконец он решился, вышел вперед, поклонился служанке и говорит:
— Прошу тебя, девушка, спаси меня, спаси!
А служанка уже оправилась от испуга и давай ругать юношу:
— Ты откуда взялся, бродяга?
Пал юноша ниц и говорит:
— Я — Фань Си-лян, прячусь от стражников, вот и забежал ненароком сюда.
Не унимается служанка:
— А знаешь ли ты, что это сад моей барышни?
Отвечает юноша поспешно:
— Не знал я этого!
А юноша между тем приглянулся Мэн Цзян-нюй: и статен и пригож. Родилась у нее в сердце любовь, и стала она выговаривать служанке:
— Нельзя быть такой невежливой. Отведем его к отцу, пусть научит, как спрятаться от стражников.
Отвели Фань Си-ляна к хозяину.
Поглядел на него старик: и статен юноша, и пригож, разговор с ним завел — все знает Фан Си-лян, о чем старик ни спросит, отвечает без запинки. Пришелся юноша по нраву старику, решил он сделать его своим зятем, и чтобы в тот же день свадьбу сыграть.
Кто мог подумать, что не успеют новобрачные в цветочный зал войти, совершить поклоны, как явятся стражники.
Увели они юношу, заплакали мать с отцом, запечалились все домочадцы. А Мэн Цзян-нюй клятву дала ни за кого другого не выходить, Фань Си-ляна дожидаться.
С той поры возненавидела она императора Цинь Ши-хуана лютой ненавистью, и его Великую стену возненавидела, и стражников, которые мужа схватили. Вздыхает тяжко Мэн Цзян-нюй, бровей не распрямляет, а заговорит — голос у нее печальный такой. Целыми днями сидит в своей спальне, не ест, не пьет, ночи не спит, все о Фань Си-ляне думает, тоскует. Досадно ей, что не ушла она тогда вместе с мужем Великую стену строить.
Прошли весна и лето, миновала осень. Не успела девушка оглянуться, а уже первый день десятой луны наступил. Подумала тут Мэн Цзян-нюй, что муж ее в легком платье ушел, решила отнести ему теплую одежду. Как ни отговаривали ее отец с матерью да служанка — все напрасно. Только и оставалось отцу отправить слугу вместе с дочерью.
Не стала Мэн Цзян-нюй красить лицо, не стала пудриться, собрала волосы в пучок, надела простое платье, к спине узел с теплой одеждой привязала, упала перед отцом с матерью на колени и говорит:
— Не найду мужа — не ворочусь!
Так и покинула Мэн Цзян-нюй родной дом.
Миновали они со слугой одну деревню, потом другую, прошли одно поле, потом другое, подошли к заставе, а от заставы этой как раз и лежал путь к Великой стене. Приглянулась Мэн Цзян-нюй чиновнику на заставе, и захотел он ее в жены взять, но Мэн Цзян-нюй стала так его ругать, так поносить, что чиновнику ничего не оставалось, как отпустить ее. А чиновник тот мечтал о богатстве и о высоких чинах, вот и решил он написать начальству доклад, что-де есть такая красивая и мудрая девушка по прозванию Мэн Цзян-нюй. Обрадуется начальник, девушку себе заберет, а ему повышение даст. Кто мог знать, что начальник тоже жаждет богатства и славы и напишет доклад самому императору Ши-хуану?!
Прошли Мэн Цзян-нюй со слугой заставу, к пропасти подошли. Смотрят — по узкой горной тропинке вдвоем не пройдешь, одному и то страшно. С двух сторон глубокие ущелья.
И надо же было такому случиться, чтоб слуга вдруг замыслил недоброе. Решил он силой заставить Мэн Цзян-нюй его женой стать.
А Мэн Цзян-нюй и впрямь была умна. Не испугалась она, улыбнулась и говорит:
— Я согласна, только сваху надобно отыскать.
— Где ж ее здесь отыщешь? — заскреб слуга в затылке.
Опять улыбнулась Мэн Цзян-нюй, показала на маленький красный цветочек, который по самой середине горы рос, и говорит:
— Пусть будет за сваху этот цветок, сорви его, и я стану твоей женой!
Глянул слуга — цветок так и манит к себе. Забыл он об опасности, вниз полез, а Мэн Цзян-нюй как толкнет его! Полетел тут слуга — сердце волчье, нутро собачье — прямехонько в пропасть.
Осталась девушка одна-одинешенька. Ничего-то она не знает: может, и нет давно в живых ее мужа.
Дошла она до Великой стены, села на землю, горько заплакала. Три дня и три ночи плакала. Размыло ее слезами Великую стену, рухнула она наземь, и увидела тут Мэн Цзян-нюй мужнины останки.
А о ту пору император Цинь Ши-хуан как раз доклад от чиновника получил. И захотелось ему Мэн Цзян-нюй женой своей сделать. Приказал император стражникам разыскать девушку, доставить прямо в императорскую канцелярию.
Увидела Мэн Цзян-нюй императора, пуще прежнего возненавидела, а императору, сказать надобно, она по нраву пришлась. Велел он ей сесть рядом и говорит:
— Стань моей женой, Мэн Цзян-нюй!
— Ладно, — отвечает девушка. — Только прежде выполни три моих условия.
— Не то что три, три раза по сто условий готов я выполнить. Какое же первое? Говори!
— Дозволь три месяца траур по мужу носить.
Обрадовался император:
— Эка важность! Носи на здоровье! Говори скорее второе условие!
— Хочу я, чтоб мужу моему ты пышные похороны устроил.
— И это можно, — согласился император. — Прикажу купить самый лучший гроб, самый большой саркофаг да сто двадцать восемь шестов и велю семь раз по семь — сорок девять дней молитвы читать. Ну, а теперь говори третье условие!
— Третье? Хочу я, чтоб надел ты простое холщовое платье, шапку с траурной лентой, чтоб сам траурный флаг нес и чтоб всем придворным, военным да чиновникам велел траур надеть.
Выслушал император третье условие, заколебался: «Выходит, должен я признать себя сыном Фань Си-ляна. Но тогда она станет моей, — тут же подумал император. — Что ж, признаю себя сыном Фань Си-ляна!»
Так согласился император и на третье условие.
Наступил день похорон. Забыл император о приличиях, нарядился в холщовое платье, шапку надел с траурной лентой, и впрямь подумаешь — почтительный сын отца хоронит. Мэн Цзян-нюй тоже в траурном платье, останки в повозке везут, Мэн Цзян-нюй рядом идет. Чиновники, военные — все в трауре на похороны явились. Трубят, в барабаны бьют, идут к кладбищу семьи Фань. Река на пути им попалась, большая, глубокая. Отошла Мэн Цзян-нюй от повозки, бросилась в реку и утонула.
Остался Цинь Ши-хуан ни с чем, от ярости рассудок потерял, день и ночь про Мэн Цзян-нюй думает. И стал казнить всех без разбора. Выйдет в зал и спрашивает:
— Каменный конь у ворот ест сено?
Сановник, само собой, отвечает:
— Не может каменный конь есть сено.
Разгневается тут император и крикнет:
— Как это не может? Казнить его!
Так каждый день по одному и казнил. Трепещут сановники от страха. Был среди них один честный да бескорыстный. Наступил его черед идти к императору. Воротился он домой мрачный, брови хмурит.
А в это время дух звезды Тай-бо нищим даосом обернулся, подошел к дому чиновника, стал бить в деревянную колотушку.
На стук старик привратник вышел, говорит:
— У нашего господина доброе сердце, ты, как придешь, он всегда велит дать тебе меру риса и меру муки. Только нынче пришел ты некстати, горе у нашего господина, не до тебя ему.
Отвечает даос:
— Не надо мне ни риса, ни муки, пришел я спасти вашего господина!
Услышал это привратник, поспешил к господину, потом воротился, повел даоса в дом. Вытащил даос из рукава кнут и говорит сановнику:
— Вот кнут «погоняй горы». Завтра, как пойдешь во дворец, спрячь его в рукав. Спросит тебя император: «Каменный конь ест сено?» Скажешь: «Ест», — взмахнешь кнутом. Конь тотчас начнет сено есть. И еще скажи, что кнутом этим можно погонять горы и что он поможет отыскать Мэн Цзян-нюй.
Сказал так и исчез. На другой день спрятал сановник в рукав кнут, пошел во дворец.
Спрашивает его император:
— Каменный конь ест сено?
— Ест, — отвечает сановник.
Дивятся придворные, так и застыли на месте. А Цинь Ши-хуан опять спрашивает:
— Как же это может каменный конь есть сено?
Отвечает сановник:
— Не верите, сами посмотрите.
Кинулись все к воротам, конюшие сено принесли, каменному коню бросили. Застучало у сановника сердце: «А вдруг не получится? Ладно, все равно умирать!» Подумал так сановник, взмахнул рукавом, громко крикнул:
— Ешь сено, жуй сено. Ешь сено, жуй сено!
Глядь — конь и в самом деле стал сено жевать. Тут все в ладоши захлопали, зашумели. Попросил император сановника объяснить, в чем тут закавыка. Отдал сановник императору кнут и сказал ему все, как даос велел.
Повеселел Цинь Ши-хуан, покинул дворец, отправился искать Мэн Цзян-нюй. Маленькие горы в реки загоняет, большие — в море. То на восток устремится, то на запад.
Встревожился тут царь драконов четырех морей: вокруг невесть что творится, по всему хрустальному дворцу звон идет. И отправил царь спешно двух маленьких драконов, морских стражников, разузнать, что да как. Воротились они и докладывают:
— Император Ши-хуан кнутом «погоняй горы» машет, Мэн Цзян-нюй ищет! Страшная опасность грозит нашему дворцу. Того и гляди — прямо на крышу гора свалится!
Всполошился тут царь драконов, затрепетало от страха все рыбье воинство, крабы да раки. Спасаться надо, а куда бежать? Мэн Цзян-нюй мертва, куда подевалось ее тело — никто не знает.
Тут пожаловала в зал дочь царя драконов — все вокруг от красы ее засверкало — и говорит:
— Хочу я избавить тебя от напасти, отец!
Спрашивает царь:
— Как же ты это сделаешь, доченька?
— Дозволь мне Мэн Цзян-нюй оборотиться. Увидит меня император, перестанет горы гонять.
Опечалился царь, что с дочкой расстанется, да делать нечего, согласился.
Гонит гору император, вдруг смотрит — в воде утопленница. Вытащил он ее, а это — Мэн Цзян-нюй. Потрогал — грудь еще теплая. Обрадовался император, отходил девушку, во дворец с ней воротился, сделал ее своей женой.
Через год сын у них родился, тут жена и рассказала императору, что она не Мэн Цзян-нюй, а дочь дракона и должна вернуться в свой дворец. И вот однажды ночью выкрала она волшебный кнут у Ши-хуана, взяла сына и покинула дворец. Сына в далеких горах бросила, сама в воду прыгнула.
Жила в горах старая тигрица, увидела она младенца, стала его молоком кормить. А через год отнесла к большой дороге, там и бросила.
Неподалеку жили старик да старуха по прозванью Сян. Ни сына у них, ни дочки, день-деньской трудятся, соевый сыр делают. По утрам ходил старик его продавать. Идет он как-то, смотрит — на дороге мальчонка лежит, взял его старик, радостный домой воротился. Вырос мальчик, голова огромная, уши длинные, а силища такая, что гору своротить может. Ведь был он рожден дочерью царя драконов, а вскормлен тигрицей.
Назвал его старик Сян Юем. Прошли годы, и стал Сян Юйчуским правителем. Он уничтожил династию Цинь и отомстил за Мэн Цзян-нюй и Фань Си-ляна.
Жила давным-давно в Китае девушка по прозванью Чжу Ин-тай. Была она пригожа и ум-па — не только драконов отменно рисовала и вышивала фениксов, знала еще иероглифы и старинные книги могла читать.
Задумала Ин-тай в город Ханчжоу пойти к знаменитому учителю, мудрости у него поучиться. Но как пойдешь, коли обычаи предков запрещают девушке одной отправляться в дальние края? И решила Ин-тай переодеться мужчиной. Надела она мужское платье и пошла по дороге, которая вела в Ханчжоу.
Пришла она к учителю, сперва поклонилась изображению Конфуция, потом самому учителю, напоследок с учениками поздоровалась.
Был среди учеников юноша по прозванью Лян Шань-бо. Сразу пришелся Ин-тай по нраву: и собой хорош, и нрава доброго, а главное — в учении усердный необычайно. Крепко подружились они с Ин-тай, друг с дружкой ни на миг не разлучались, юноша и подумать не мог, что Ин-тай — девушка. Она же тайны своей ничем не выдавала. Тем более легко было провести юношу, что он с головой в науки ушел. Другие ученики тоже ни о чем не догадывались.
Так бы все и шло, коли б не жена учителя. Говорит она как-то мужу:
— Как же это ты до сей поры не приметил, что Ин-тай — девушка?
— С чего ты взяла? — подивился учитель.
— Мужчины, когда кланяются перед изображением Конфуция, сперва на левое колено становятся, потом на правое, а женщины — наоборот. Помнишь, Ин-тай, когда пришла в школу и кланялась Конфуцию, как раз и встала сперва на правое колено! Неужто не приметил?
— Ну, это еще ничего не значит! — ответил учитель. — Вот если бы он еще чем-нибудь себя выдал, тогда другое дело.
Что ни говорила жена, как ни доказывала, учитель так и не поверил ей.
Не угомонилась жена: как это муж ей не верит?
И вот однажды пригласила жена учителя Чжу Ин-тай в гости, подала вина и, когда девушка, выпив самую малость, с непривычки захмелела, выведала у нее всю правду.
Проснулась Ин-тай утром, вспомнила, что выдала жене учителя свою тайну. Теперь нельзя ей было оставаться в школе. Сказала она Лян Шань-бо, что надобно ей немедля домой воротиться, запечалился юноша, стал уговаривать друга остаться. Тысячу раз уговаривал, сто раз упрашивал, все напрасно.
Собралась Ин-тай в дорогу. Лян Шан-бо решил проводить друга и пошел вместе с ней. Долго они шли, никак не могли расстаться, пора прощаться, а они дальше идут. Уж и не знаю, как далеко от города ушли.
Хотела Ин-тай правду юноше открыть — может, полюбит он ее, и смогут они судьбы свои связать? Но постеснялась сказать все прямо, стала намеками говорить, загадки загадывать.
Увидела Ин-тай в небе двух лебедей и говорит:
— Погляди, братец Шань-бо, на этих лебедей, которые высоко над озером летят. Видишь, лебедка впереди летит, лебедь — сзади, смеется весело. Хорошо им вдвоем!
Не понял Шань-бо намека.
Прошли еще немного, Ин-тай и говорит:
— Видишь, братец Шань-бо, дровосек спускается с гор? Это он для жены и детей хворост несет, чтоб им тепло было.
Опять ничего не понял Шань-бо.
Прошли они еще несколько ли, Ин-тай опять говорит:
— Погляди, братец Шань-бо, два диких гуся над нами кружат. Один на восток полетел, другой — на запад. Гуси, гуси, зачем вы расстаетесь? Лучше вместе вперед летите.
И на этот раз ничего не понял Шань-бо и говорит обиженно:
— Брат Ин-тай, у меня и так тяжело на сердце, как подумаю, что мы скоро расстанемся, а ты про птиц да про дровосеков толкуешь. Не надо!
— Ладно, раз не хочешь, не буду больше ничего говорить, да и прощаться, пожалуй, пора, ты вон куда зашел!
— Не могу я, Ин-тай, расстаться с тобой. Дозволь еще хоть немного тебя проводить!
— Спасибо тебе, братец Шань-бо, за дружбу! А сейчас хочу я сказать тебе об одном важном деле. У тебя вроде бы еще нет невесты? Так вот, есть у меня сестренка, очень на меня похожа, да и умна на редкость, будет тебе хорошей женой. Ворочусь я домой, с отцом поговорю, пусть ее за тебя замуж отдаст. Согласен? Только приходи поскорее! А я уж все постараюсь уладить!
— Непременно приду! — с жаром ответил Шань-бо.
Пошли они дальше, вдруг маленькая речка путь им преградила. Поглядела Ин-тай на воду, послушала, как она журчит, и говорит:
— Посмотри, Шань-бо, глубока ли эта речка, да скорее шестом бамбуковым в деревню сходи, брод найдем, на то берег перейдем.
Пока Шань-бо в деревню ходил, Ин-тай на другой бepeг перебралась.
Прибежал Шань-бо с шестом, аж запыхался, а Ин-тай уже на другом берегу.
— Что же ты меня не дождался, брат Ин-тай?
— Прости, братец Шань-бо, только пора нам расстаться. Не провожай меня дальше, возвращайся назад. Не забудь только своего обещания, приходи поскорее.
Воротилась Ин-тай домой. Течет время — вода в реке. И вот как-то утром вспомнил Лян Шань-бо, что ему друг о сестре говорил, и свое обещание. Быстро собрался и отправился в путь.
Подошел юноша к дому Ин-тай, постучался в ворота, сказал, кто он и зачем пришел.
Усадили Шань-бо в большом зале. Ждет он ждет, а друг почему-то все не идет. Оказывается, уже успели мать с отцом просватать Ин-тай против ее воли. Тяжко ей свидеться с другом — вот она и не идет.
А Шань-бо так надеялся, так мечтал о встрече. Все напрасно. Потерял юноша терпение, рассердился, про все забыл, даже про то, что «три раза по семь — двадцать один»: не до приличий ему, поднял он шум, всю посуду перебил, которая в зале была.
Пришлось Ин-тай выйти к нему.
Только сейчас понял Шань-бо, что друг его не юноша, а девушка, прекрасная, как небесная фея, и что никакой младшей сестры у нее нет. Поглядел на нее юноша печально так и спрашивает:
— Помнишь наш уговор, когда мы прощались?
— Ай-я! Разве не велела я тебе тогда приходить поскорее? Чересчур поздно ты пришел. Должны мы забыть друг фуга. Отдали меня мать с отцом в семью Ma. Мы больше иногда с тобой не увидимся!
Ничего не сказал Шань-бо, только воскликнул: «Ай-я», — я, чуть не плача с горя, пустился в обратный путь.
Воротился юноша домой и заболел болезнью, которая от несчастной любви бывает, сянсырбин зовется. Ни один лекарь хворь эту не лечит. А как настал смертный час, попросил Шань-бо мать сходить к Чжу Ин-тай, спросить, не знает ли она какого средства верного.
Выслушала девушка старуху и печально так ответила:
— Только рогами старого дракона можно излечиться от Этого недуга.
Передала мать сыну слово в слово все, что сказала ей Ин-тай, и понял юноша, что не спастись ему от смерти.
Смирился он и говорит матери:
— Похорони меня у дороги, которая ведет от дома Чжу к дому Ma.
Сказал он так и простился с миром людей.
Настал день свадьбы Чжу Ин-тай. Жених, самодовольный да важный, вышел к воротам свадебный паланкин встречать. Только напрасно ждал он свою невесту. Когда носильщики несли паланкин мимо могилы Шань-бо, девушка вдруг приказала:
— Остановитесь!
В тот же миг выскочила она из паланкина и несколько раз поклонилась могиле.
Раздался легкий шум, могила вдруг раскрылась, и девушка прыгнула в нее. Носильщики за ней кинулись, да опоздали — закрылась могила, а в руках у них только кусок юбки Ин-тай остался. Бросили они лоскут на землю — он бабочкой обернулся. Подхватил ветер бабочку, высоко в небо унес.
Так и принесли носильщики жениху пустой паланкин. Разгневался жених, стал всех слуг колотить без разбора, на могилу с ними пошел, велел раскопать. Раскопали они могилу, смотрят — в гробу никого нет. Только две птички-неразлучницы юаньян вылетели из могилы, сели на дерево возле дома Ma. Одна птичка весело запела:
Другая подхватила:
Услышал Ma, как птички над ним насмехаются, не вынес позора, в реку бросился.
До сей поры водится в той реке рыба, которая «желтой чешуей» зовется. Говорят, будто жених Ma в ту рыбу превратился.
СКАЗКИ О ЖИВОТНЫХ
…
ВОЛШЕБНЫЕ СКАЗКИ
БЫТОВЫЕ СКАЗКИ
СКАЗЫ И ЛЕГЕНДЫ
Б. Рифтин
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
В своем анализе китайских волшебных сказок автор следовал теоретическим работам В. Я. Проппа и Е. М. Мелетинского.
Чжан — мера длины, 3,2 м.
У-гэн — «пять ночных страж».
У-грнь — «без корня», то есть без предела, без меры.
Ши-е — «десять ночей». В Китае принято давать братьям имена либо с одинаковым слогом, либо близкие по смыслу.
Ши-и — правдивый, верный.
Лян — мера веса, равная 31,25 грамма; в старом Китае — денежная единица.
Хуцинь — смычковый струнный инструмент.
Ци-цзе — букв. седьмая дочь.
Доу — мера сыпучих тел, равная 10 л.
Цзинь-— мера веса, около 0,6 кг.
Юань — с конца XIX в. основная денежная единица в Китае.
Чжэн-чжу — жемчужина.
Перевод Г. Ярославцева
Перевод Г. Ярославцева
Перевод Г. Ярославцева