Быть может, устройство нашего мозга просто не предназначено для логического мышления? Стали бы вы доверять врачу, который, как вам известно, придерживается антинаучных взглядов? Как переубеждать людей? Сколько среди ученых верующих – и имеет ли это значение?

Вылейте в море стакан воды. Дайте ей время равномерно распределиться по океанам мира. Затем зачерпните еще стакан из моря в любом месте. Почти наверняка в нем будет как минимум одна молекула воды из первого стакана. Дело в том, что, по словам Льюиса Вольперта, “в стакане воды намного больше молекул, чем в море – стаканов воды”. Из этого простого утверждения следуют ошеломляющие выводы. Чашка кофе, которую я собираюсь выпить, содержит атомы, которые прошли через мочевой пузырь Оливера Кромвеля, и ваш, и папы римского. Это словно объединяет нас всех в одну большую счастливую семью. Вольперт, однако, делает не столь сентиментальный и более интересный вывод: что наука далека от здравого смысла.

Томас Гексли, как известно, сказал: “Наука не что иное, как вышколенный и организованный здравый смысл… и ее методы отличаются от методов здравого смысла лишь настолько, насколько гвардейское фехтование отличается от манеры дикаря размахивать дубиной”. Вольперт, рискну предположить, подписался бы под этим только при условии, что речь идет об определенных аспектах научного метода и что “здравый смысл” подразумевает скорее обоснованную рассудительность, чем бытовую народную мудрость. Бытовая народная мудрость, столкнувшись с пугающим совпадением, легко прибегает к сверхъестественному объяснению. Обоснованная рассудительность знает, что совпадения так или иначе бывают. Ученые – гвардейцы статистики, обученные рассчитывать их (совпадений) вероятность.

Но это научный метод. Подозреваю, Вольперт имел в виду не столько методы, сколько результаты. Наука печально известна отступлениями от здравого смысла на мозголомных вершинах квантовой теории и теории относительности, но даже классическая ньютоновская механика не так легко поддается нашей жалкой интуиции. Кто бы мог представить, что если бросить одну пулю и одновременно выстрелить другой из ружья горизонтально, обе пули упадут на землю одновременно?

Вольперт лукаво заигрывает с предположением, что “если что-либо совпадает со здравым смыслом, это почти наверняка не наука… Наш мозг – а следовательно, и наше поведение – в ходе эволюции приспосабливались взаимодействовать с непосредственным миром вокруг нас”. Могу засвидетельствовать, что сама эволюция, хотя это детская тема для понимания в сравнении, скажем, с сингулярностью черных дыр, вступает в конфликт с упрямо тупым здравым смыслом, созданным для восприятия человеческих масштабов времени – от секунд до столетий, и дуреющим от того, насколько медленно мелют миллионолетние мельницы геологии.

Льюис Вольперт – выдающийся эмбриолог, член Королевского общества, которому удается одновременно быть успешным популяризатором (а будь он неуспешным популяризатором, это совмещение давалось бы ему куда легче). В этом году его имя уже появлялось на литературных страницах – он внятно выступал за науку против получившего чрезмерное внимание прессы ноющего хора дамочек-писательниц[15], хороших журналистов и третьесортных философов, сетовавших на то, что наука лишила человечество “души”. Вольперт разделался со всеми ними авторитетно и ловко. Он не упоминает их в своей книге, и правильно делает, хотя он и резюмирует их взгляды, приведя столь же глупую цитату из более талантливого писателя, Д. Г. Лоуренса: “Знание погубило солнце, превратив его в шар с пятнами”.

Эта книга – собрание мыслей Вольперта о науке, ее значении, о том, как она делается и как она связана с другими областями. Изложив свой главный тезис – что наука конфликтует со здравым смыслом, – Вольперт делает пусть и не совсем неожиданное, однако интересное наблюдение, что технологии достаточно независимы от науки и что их расцвет случался в истории намного чаще, чем расцвет науки. Затем следует обязательная глава о том, что “все началось с древних греков”. Никогда не понимал, почему нас должна интересовать вся эта чепуха про огонь, землю и воду, но никто из пишущих на подобные темы, похоже, не в состоянии этого пропустить, а Вольперту даже удалось рассказать об этом вдохновенно.

У нас, ученых, есть свои амбиции и человеческие слабости, и Льюис Вольперт говорит о них откровенно. Некоторые ревниво переживают за приоритет или по крайней мере жаждут восхищения коллег. Джон Холдейн – сейчас, когда я пишу эти строки, как раз исполняется сто лет со дня его рождения, – выделяется на общем фоне как достойное исключение: его “великой радостью было видеть свои идеи в широком обиходе, даже если на него при этом не ссылались”. Иные ученые мошенничают, подменяя цифры или выдумывая эксперименты, которые никогда не проводились, в угоду любимой гипотезе. В этих случаях важно не само существование подобных ученых, а тот неподдельный ужас, с которым относится к ним научное сообщество.

Если садовник просит нас уплатить ему наличными, мы понимающе подмигиваем и не говорим об этом налоговому инспектору. Если приятель джоудит на железной дороге[16], путешествуя без билета, мы не столь снисходительны, но все же его не разоблачаем. Но ученый, в отношении которого доказано, что он сфабриковал данные, будет безжалостно изгнан из профессии и не получит второго шанса. Надо признать, впрочем, что как раз потому, что мошенничество в науке – столь несмываемый позор, профессора обычно смыкают собственные ряды ради защиты коллеги, обвиняемого в подобном, и заставляют потенциальных разоблачителей устраивать мучительные танцы с бубнами, чтобы обосновать обвинения. Но все ученые хотя бы на словах поддерживают мнение, что уличенному мошеннику в науке не место и что ему, вероятно, следует избрать себе другое поприще (например, юридическое), где его талантам нашлось бы отличное применение.

Никто не отрицает, что ученые порой нарушают собственные стандарты, фальсифицируя или по крайней мере подгоняя свидетельства в свою пользу. В науке примечательно то, что ее стандарты очень высоки. Адвокатам платят (мягко говоря) фактически за подгонку свидетельств в пользу клиента. Политиков и журналистов уважают за то, что они делают то же самое во имя “политики” и “точки зрения” соответственно. Причину особой щепетильности ученых отыскать нетрудно. В быту считается, что обман можно предотвратить только путем постоянного контроля. Чеки, подписи и удостоверения личности требуется предъявлять постоянно, и никто не обижается. Но в естественных науках (как и в некоторых других областях наук) все основывается на доверии, а не на контроле или проверках. Если ученый, работающий в одиночку, без свидетелей, сообщает, что проделал X и наблюдал Y, его коллегам недосуг проверять, действительно ли он занимался X и наблюдал Y. Если бы обман стал распространенной практикой, вся наука бы рухнула. Вот почему обман в науке – столь непростительный грех. Если бы профессиональные стандарты влияли на личное поведение, ученые безусловно были бы самой нравственной общественной стратой в мире. А еще они от природы доверчивы, и потому, говорит Вольперт, ему нравится идея привлекать профессиональных фокусников[17] для разоблачения экстрасенсов, медиумов и других шарлатанов (что называется, “вор ловит вора”).

Вольперту есть что сказать содержательного о роли философов в науке. Он заключает, что по большей части они безобидны, но все же выделяет “культурный релятивизм”, полагая, что с его помощью социальные науки оказывают зловредное влияние на общество. “Даже утверждения типа 2 + 2 = 4 социологи считают законным поводом для сомнений, как и логику, и рациональность”. Я бы счел, что Вольперт преувеличивает, если бы сам не встречал некоторых социологов, получающих зарплаты в университетах и влияющих на студентов. Вольперт провокативно заявляет, что “ученые могут гордиться тем, что они наивные реалисты”[18]. Социологам стоит быть благодарными по крайней мере за некоторую долю научного реализма всякий раз, когда они садятся на реактивный самолет, а не на ковер-самолет или летучие сани, запряженные оленями.

Самолеты летают потому, что инженеры считают, что 2 + 2 = 4. Это написал я, а не Льюис Вольперт. Тем не менее справедливо будет сказать, что, если вы находите это высказывание примитивным, упрощенческим, “редукционистским” или наивным, вам, вероятно, книга Вольперта не понравится. Не понравится она вам и в том случае, если вы считаете, что научная истина в конечном итоге основывается на вере и ее статус ничем не отличается от статуса астрологии, религии, племенной мифологии или Фрейда. И если вы считаете, что современное научное мировоззрение не продвинулось по сравнению с мировоззрениями прошлых эпох. Либо полагаете, что наука убивает человеческую душу. Если вы подписываетесь под любым из этих убеждений, вы, вероятно, сочтете эту книгу занудной. Если же вы разумнее, она вам понравится. И из уважения к центральной теме книги я, пожалуй, должен добавить еще кое-что: если здравого смысла у вас в избытке, вы даже сочтете ее целительной. Как бы то ни было, прочтите ее.

Да, мы все родственники. Ты (вероятно, дальний) родственник королевы, и президента США, и мой. Мы с тобой друг другу родственники. Ты можешь сам в этом убедиться.

У каждого из нас двое родителей. А так как у каждого родителя двое собственных родителей, то у каждого из нас четверо бабушек и дедушек. Значит, так как у бабушек и дедушек тоже было по двое родителей, у каждого из нас 8 прабабок и прадедов, 16 прапрабабок и прапрадедов, 32 прапрапрабабки и прапрапрадеда и так далее.

Ты можешь отсчитать любое количество поколений назад и вычислить, сколько предков у тебя должно было быть в те времена. Все, что тебе нужно, – это умножить число два само на себя нужное количество раз.

Допустим, мы отступаем на десять столетий назад, в англосаксонские времена, незадолго до норманнского завоевания, и высчитываем, сколько твоих предков должно было жить в это время. Если мы примем, что столетие равняется четырем поколениям, это около сорока поколений назад.

Два, умноженное само на себя сорок раз, дает более тысячи триллионов. Однако все мировое население в то время составляло лишь около трехсот миллионов. Даже в наши дни оно составляет семь миллиардов[20], а ведь мы только что рассчитали, что тысячу лет назад только одних твоих предков было в 150 раз больше. Причем пока речь шла лишь о твоих предках. А как насчет моих предков, или королевы, или президента? Как насчет предков каждого из семи миллиардов людей, живущих в наши дни? Неужели у каждого из этих семи миллиардов собственная тысяча триллионов предков?

Что еще хуже, мы ведь отступили в прошлое только на десять веков. Допустим, мы отступим до эпохи Юлия Цезаря – это около 80 поколений. Два, умноженное само на себя 80 раз, дает более тысячи триллионов триллионов. Это более миллиарда людей, втиснутых на каждый квадратный метр земной суши. Они бы стояли друг на друге слоем в сотни миллионов человек!

Очевидно, где-то у нас ошибка в расчетах. Мы ошиблись, утверждая, что у каждого двое родителей? Нет, это безусловно верно. Так следовательно, у каждого четверо дедушек и бабушек? Ну, вроде бы да, но не обязательно четверо отдельных дедушек и бабушек. В этом как раз и дело. Кузены иногда женятся. У их детей четверо дедушек и бабушек, но вместо восьми прадедушек и прабабушек у них только шесть (потому что одна пара “дедушка + бабушка” у них общая).

Браки кузенов снижают количество предков в нашем расчете, однако браки между собственно двоюродными братьями и сестрами не так уж распространены. Но та же идея уменьшения числа предков работает с браками между более дальними родственниками. И здесь отыскивается ответ на загадку очень больших чисел, которые у нас получились: мы все родственники. Реальное население планеты во времена Юлия Цезаря составляло лишь несколько миллионов человек[21], и мы все, семь миллиардов, происходим от них. Мы действительно все родственники. Всякий брак происходит между более или менее дальними родственниками, у которых есть много общих предков еще до того, как они обзаведутся собственными детьми.

По этой же логике мы дальние родственники не только всех людей, но и всех животных и растений. Ты родственник моей собаке, и салату, который ты ел на обед, и любой птице, которая пролетит мимо твоего окна. У меня и у тебя общие предки со всеми ними. Но это уже другая история.

Карл Саган дал одной из своих последних книг характерный запоминающийся подзаголовок: “Наука – как свеча во тьме”. Ее столь же памятное основное заглавие – “Мир, полный демонов” (The Demon-Haunted World)[23], а ее тема – тьма невежества и страх распространения этой тьмы. Говоря словами молитвы, которую я в детстве узнал от своей корнуольской бабушки:

Некоторые говорят, что эта молитва не корнуольская, а шотландская, но откуда бы она ни происходила, эти чувства знакомы всему миру. Люди боятся темноты. Наука, как утверждал и доказывал личным примером Карл Саган, обладает властью снижать уровень неведения и рассеивать страх. Мы все должны читать научную литературу и учиться мыслить как ученые не потому, что наука полезна (хотя она и вправду полезна), но потому, что свет знания чудесен и избавляет от деструктивного, отнимающего время страха перед мраком.

На беду, наука сама вызывает страхи, обычно из-за того, что ее путают с технологиями. Впрочем, даже и технологии сами по себе не страшны, но они, разумеется, могут использоваться не только во благо, но и во зло. Хотите ли вы творить добро или зло, наука в любом случае обеспечит вам наиболее эффективный способ. Проблема в том, чтобы выбрать добро, а не зло, и чего я по-настоящему боюсь, так это решения тех, кому общество делегирует этот выбор.

Наука – это систематический метод, с помощью которого мы постигаем истину о реальном мире, в котором все мы живем. Если вам требуется утешение или этическое руководство по праведной жизни, придется поискать где-то еще (и, возможно, разочароваться). Но если вам нужно знать, какие утверждения о реальности верны, то наука тут – единственный помощник. Если бы для познания истины существовали пути получше, наука бы их непременно использовала.

Науку можно рассматривать как усовершенствованное продолжение органов чувств, которые дала нам природа. Если применять его (это продолжение) с умом, то всемирное совместное предприятие науки начинает работать как телескоп, направленный на реальность; или, в перевернутом виде, как микроскоп, позволяющий препарировать детали и анализировать причины. В таком понимании наука – фундаментально благотворная сила, пусть даже порожденные ею технологии достаточно эффективны, чтобы стать опасными при ненадлежащем их применении. Незнание науки никогда не бывает полезно, и первоочередной долг ученых – объяснять свой предмет настолько просто, насколько это возможно (но не упрощая его, как справедливо указывал Эйнштейн).

Невежество – обычно пассивное состояние, которого редко ищут специально и которое само по себе не виновато. К несчастью, похоже, существуют некоторые люди, которые положительно предпочитают неведение и возмущаются, слыша правду. Майкл Шермер, милейший редактор и владелец журнала “Скептик”, рассказывает о реакции публики, когда он разоблачил на сцене профессионального шарлатана. Вместо того чтобы выказать Шермеру благодарность, которой он заслуживал за разоблачение дурачившего их мошенника, зрители проявили враждебность: “Одна женщина свирепо уставилась на меня и сказала, что «неуместно» рушить надежды этих людей в часы их скорби”.

Конечно же, данный конкретный мошенник утверждал, будто способен устанавливать связь с умершими, поэтому у скорбящих, возможно, были особые причины злиться на того, кто выступил с научным разоблачением. Но опыт Шермера красноречиво свидетельствует и о другом, а именно – о весьма распространенной склонности лелеять невежество. Вместо того чтобы рассматривать науку как свечу во тьме или как чудесный источник поэтического вдохновения, ее слишком часто порицают как занудство, убивающее поэзию[24].

Более снобистскую разновидность очернения науки можно встретить в некоторых – хотя и далеко не во всех – литературных кругах. “Сциентизм” – неприличное ругательство в современном интеллектуальном лексиконе. Научные объяснения, обладающие достоинством простоты, осуждаются как “упрощенческие”. Невнятность часто путают с глубиной; простую ясность могут принять за самоуверенность. Аналитические умы очерняются как “редукционистские” – как и в случае с “грехом”, мы не обязательно знаем, что это значит, но твердо знаем, что мы против этого. Питер Медавар, лауреат Нобелевской премии, иммунолог и человек разносторонних дарований, не склонный терпимо относиться к глупости, как-то заметил, что “редуктивный анализ – одна из самых успешных стратагем исследований, когда-либо изобретенных”, и продолжил: “Некоторых возмущает сама идея прояснения какого-либо явления или состояния дел, которое иначе продолжало бы прозябать в знакомом и безопасном убожестве непонимания”[25].

Ненаучные способы мышления – интуиция, чувствительность, воображение (как будто наука обходится без воображения!) – обладают, по мнению некоторых, природным превосходством над холодным, сухим, научным “разумом”. Снова процитирую Медавара, на этот раз его знаменитую лекцию “Наука и литература”[26]: “Официальная точка зрения романтизма в том, что Разум и Воображение противоположны, или, в лучшем случае, что они ведут к истине альтернативными путями, причем путь Разума длинный, извилистый и не доходящий до вершины, так что Разум тяжело дышит там, где Воображение легко скачет в гору”.

Дальше Медавар указывает, что этот взгляд когда-то поддерживался самими учеными. Ньютон утверждал, что не строит гипотез, а от ученых в целом требовалось использовать “расчет открытия, протокол интеллектуального поведения, на который мог бы опираться ученый, чтобы прийти к истине, и этот новый расчет считался чуть ли не противоядием против воображения”.

Собственная точка зрения Медавара, унаследованная им от его “личного гуру” Карла Поппера и ныне разделяемая большинством ученых, состояла в том, что воображение играет основополагающую роль в любой науке, но при этом его обуздывает критическая сверка с реальным миром. В данном сборнике современной американской научной литературы можно найти и творческое воображение, и критическую строгость.

Неамериканцу почетно получить приглашение от ведущего американского издателя составить антологию американской литературы о науке, особенно если учесть, что американская наука – чуть ли не по любому вообразимому показателю – первая в мире. Измеряем ли мы финансовые затраты на исследования, или число активно работающих ученых, или количество публикуемых книг и журнальных статей либо вручаемых крупных премий, – США существенно опережают остальной мир. Мой восторг перед американской наукой настолько искренен, настолько полон благодарности к ней, что, надеюсь, меня не сочтут дерзким, если я внесу противоречащую этому ноту предостережения. Американская наука главенствует в мире, но то же относится и к американской антинауке. Нигде это не очевидно до такой степени, как в моей собственной области эволюции.

Эволюция – один из наиболее прочно установленных фактов науки. Знание, что мы родичи обезьян, кенгуру и бактерий, не подлежит никакому научному сомнению: оно так же достоверно, как наше знание о том (в чем некогда сомневались), что планеты обращаются вокруг Солнца и что Южная Америка была когда-то соединена с Африкой, а Индия удалена от Азии. Особенно надежно установлен тот факт, что эволюция живого началась миллиарды лет назад. И тем не менее, судя по опросам, приблизительно 45 % жителей США твердо верят, напротив, в откровенно ложное: что все виды по отдельности обязаны своим существованием “разумному дизайну” и появились менее десяти тысяч лет назад[27]. Хуже того: природа американских демократических институций такова, что эта извращенно невежественная половина населения (в которую, поспешу добавить, не входят ведущие церковники или ведущие специалисты по любой дисциплине) во многих регионах обладает заметными полномочиями влиять на местную образовательную политику. Я встречал в различных штатах учителей биологии, которым буквально страшно преподавать центральную теорему их предмета. Даже уважаемые издатели настолько запуганы, что готовы цензурировать школьные учебники по биологии.

Эта доля в 45 % – можно сказать, позор национального образования. В Старом Свете придется проехать всю Европу, вплоть до теократических обществ Ближнего Востока, чтобы найти сопоставимый уровень антинаучного лжепросвещения. Ошеломляет парадокс: на данный момент США – ведущая научная держава мира, и при том там обитает самое научно безграмотное население за пределами стран третьего мира.

Запуск русского спутника в 1957 году многими рассматривался как полезный урок, побудивший США отринуть самодовольство и удвоить образовательные усилия в науке. Эти усилия окупились впечатляюще, например, в виде ослепительных успехов космической программы и проекта “Геном человека”. Но со времен первого спутника прошло более сорока лет, и я не единственный американофил, предполагающий, что нужна еще одна подобная пугающая встряска. За неимением же таковой – да, пожалуй, и в любом случае – нам требуются хорошие научные тексты для широкой аудитории. К счастью, этого высококачественного товара в Америке изобилие, и потому составлять такую антологию легко и приятно. Единственная трудность, причем, не побоюсь этого слова, мучительная трудность состоит в принятии решения, кого туда не включать.

Должен ли сборник, такой, как этот, быть своевременным или вневременным? Актуальным и злободневным? Или sub specie aeternitatis[28]? Я думаю, и тем и другим. С одной стороны, это один из томов серии, привязанный к конкретному году, зажатый между предыдущими и последующими. Это подталкивает нас в направлении злободневности: каковы горячие научные темы 2003-го; какие политические и социальные вопросы могли бы прояснить научные тексты предыдущего года? С другой стороны, амбиции естествознания – рискну сказать, больше, чем какой-либо другой дисциплины, – направлены на вневременное, даже вечное. Законы природы, меняющиеся каждый год и даже каждую геологическую эпоху, были бы слишком частными, чтобы заслуживать этого названия. Конечно, наше понимание законов природы меняется – к лучшему – каждое десятилетие, но это другой вопрос. И, в пределах неизменных законов природы, меняются их физические проявления – на временной шкале от гигалет до фемтосекунд.

Биология, как и физика, опирается на принцип актуализма. Ее ключевой механизм, эволюция, – это изменения, изменения в полном смысле слова. Однако эволюция в наше время представляет собой те же изменения, которые имели место в меловом периоде и которые будут иметь место в любом вообразимом будущем. Игра та же самая, хотя актеры, выходящие на сцену, разные. Их костюмы достаточно сходны, чтобы соотнести, к примеру, в экологическом сообществе трицератопса с носорогом, а аллозавра с тигром. Если бы эколог, физиолог, биохимик и генетик затеяли экспедицию в меловой или каменноугольный период, их навыки и образование 2003 года послужили бы им почти так же хорошо, как если бы они отправились, скажем, на современный Мадагаскар. ДНК есть ДНК, белки есть белки. Они и их взаимодействия меняются лишь незначительно. Принципы дарвиновского естественного отбора, менделевской и молекулярной генетики, физиологии и экологии, законы островной биогеографии – все это, безусловно, работало для динозавров, а до них для звероящеров, точно так же, как это работает ныне для птиц и современных млекопитающих. Эти принципы будут работать и через миллионы лет, когда мы вымрем и сцену займут новые действующие лица фауны. Мышцы ног тираннозавра в отчаянной погоне питала АТФ, которую распознал бы любой современный биохимик, и заряжали циклы Кребса, неотличимые от цикла Кребса наших дней. Наука о жизни не меняется со сменой геологических эпох, пусть даже меняется сама жизнь.

Пока что речь шла о вневременном. Но мы живем в 2003-м. Наша жизнь измеряется десятилетиями, а наши психологические горизонты зажаты где-то между секундами и веками, лишь изредка простираясь дальше. Пусть научные принципы и законы вневременные, но наука тесно связана с нашим эфемерным “я”. Писать о науке и природе в 2002 году приходится не так, как десять лет назад, – отчасти потому, что теперь мы знаем больше вечных истин, но еще и потому, что мир, в котором мы живем, меняется, как меняется и влияние на него науки. Одни эссе и статьи в этой книге прочно привязаны к своим датам, другие имеют вневременной характер. Нам нужны и те, и другие.

Наполеон Шаньон – Живое Мировое Сокровище. Вероятно, наш величайший антрополог, он отважно сражается на двух фронтах. В качестве полевого исследователя в лесах Амазонии он жил, непосредственно и в условиях суровых лишений, среди “Свирепого народа”, подвергая себя значительной физической опасности. Но с деревянными дубинками и отравленными стрелами яномами вполне могли потягаться словесные дубинки и ядовитые замечания его коллег-антропологов на журнальных страницах и в конференц-залах Соединенных Штатов. И нетрудно угадать, какой арсенал был ему более неприятен.

Шаньон, по мнению определенного типа специалистов по общественным наукам, совершил непростительный грех, повел себя прямо-таки как еретик: он воспринял Дарвина всерьез. Вместе с несколькими друзьями и коллегами Шаньон изучал новейшую литературу по теории естественного отбора и с блестящим успехом применил идеи Фишера, Гамильтона, Трайверса и других наследников Дарвина к человеческому племени, которое, вероятно, находилось так близко к передовому рубежу естественного отбора, как ни одно другое в мире. Мысль о том, насколько нетрадиционным был этот шаг, отрезвляет: наука, вламывающаяся в квазилитературный мир антропологии, в котором получал образование молодой Шаньон. Даже и в наши дни на многих американских кафедрах общественных наук молодой исследователь, объявивший о своем серьезном интересе к опасной идее Дарвина – да хотя бы просто о склонности к естественнонаучному мышлению как таковому, – фактически принимается пилить сук, на котором сидит.

В случае Шаньона враждебность переросла из простых академических разногласий в личные нападки, которые были не только несправедливы, но и диаметрально противоположны правде об этом этнографе и его достойном и гуманном обращении со своими информантами и друзьями. Этот эпизод служит печальным примером того, что может случиться, когда идеологии дозволяется отравить колодец академической науки. Я следил за всей этой историей из безопасного далека и был шокирован ею до такой степени, что разорвал дружеские отношения с моим тогдашним издателем из-за его решения продвигать дискредитированную ныне книгу, с которой и начались гонения. По счастью, этот неприятный инцидент остался в прошлом, но он испортил Шаньону карьеру, и не знаю, достаточно ли был усвоен этот урок общественными науками.

Шаньон явился как раз вовремя для яномами и научной антропологии. Расползающаяся цивилизация грозила вот-вот закрыть последнее окошко в племенной мир, воплощавший исчезающие ключи к нашему собственному доисторическому прошлому: мир лесных “садов”, родовых групп, делящихся на генетически значимые подгруппы, мужских сражений за женщин и межпоколенческой мести, сложных альянсов и отношений вражды; сетей просчитанных обязанностей, долгов, обид и благодарностей, которые могут составлять основу немалой доли нашей социальной психологии и даже закона, этики и экономики. В необычайном корпусе работ Шаньона еще многое смогут почерпнуть – не только антропологи, но и психологи, гуманитарии, писатели, ученые всех мастей. Почерпнуть… кто знает, какие откровения о глубинных корнях нашей человеческой природы?

Линн Маргулис – выдающийся биолог: отважный аутсайдер, чья с трудом завоеванная победа является одной из важнейших научных революций нашей эпохи, – я имею в виду ошеломляющее открытие того, что наши клетки суть не что иное, как симбиотические колонии бактерий. Было бы интересно услышать ее мнение об “эволюции человеческой сексуальности” (подзаголовок данной книги).

Что мы получаем в действительности? Мне кажется, в этом повинна не столько она, сколько ее соавтор (и сын) Дорион Саган. Надо сказать, другие сведения указывают на то, что он падок на этих модных французских “философов”, чье влияние обильно, неуместно и бестолково пронизывает – а лучше сказать, портит – книгу. Их “философия”, по их собственному мнению, состоит в игре, что может показаться достаточно безобидным. Но эти шарлатаны хотят усидеть на двух стульях: не только наслаждаться, балуясь фривольностью, но и иметь репутацию глубоких мыслителей.

Вы замечали, что французское слово lit значит одновременно “читает” и “постель”, hein? Tiens, quel joli шутка[30]. Еще лучше: “семантика и семиотика носят красноречивое сходство с эротическим словом «семя»”. Ого, какая мощная деконструкция, правда? А “английский глагол mean имеет общие корни с moan”[31] (ну-ну). Пожалуй, я могу еще и дополнить (усиленно подмигиваю) этот образ. В моем школьном детстве жаргонным обозначением эрекции было… ой нет, ни за что не скажу, ведь у него такое нелепое значение – “корень”!

Какое вообще отношение эти саморазоблачительные подростковые игры имеют к чему бы то ни было? В мире семь тысяч языков – богатая статистическая выборка. Проводил ли французский “философ” систематическое их исследование с целью проверить свою гипотезу, что слова, относящиеся к сексу и к значению, связаны друг с другом? Маргулис, трезвомыслящий ученый, потребовала бы как минимум этого, рецензируя научную статью. Но модным умникам явно позволено увлекаться праздным самоублажением, и им это сходит с рук. Мне, однако, не следует быть слишком высокомерным: недавно я прослушал лекцию оксфордского ученика этой школы пижонского французского безумия, и мне понадобилось целых пять минут, чтобы понять, что он из себя представляет (это произошло, когда он высказал свое глубокомысленное соображение о том, что имена Иисуса и Жака Деррида оба начинаются на J).

Философские приоритеты этой книги можно понять по странной оценке авторами Хайдеггера как “возможно, самого влиятельного философа двадцатого столетия”. Он, если вы помните, был старым нацистом, в одиночку боровшимся с проблемой “бытия”. Без Хайдеггера мы бы не узнали, что “ничто само ничтожит”. Даже Лакан (любимец среди французских наставников Маргулис и Сагана) отзывается о Хайдеггере так: “стиль мусорной корзины, с помощью которого мы так ловко научились избавляться от всякой рефлексии, пользуясь отходами ее деятельности как лавкой поношенного платья”[32].

Книга строится вокруг сквозной темы стриптиза. Андрогинный стриптизер снимает один предмет одежды за другим, метафорически раскрывая наше эволюционное прошлое. Он/а непрерывно вертится и меняет пол – извините, “гендер”, – в сменяющих друг друга оборотах таинственного танца. Временами авторы неуклюже пытаются привнести в язык текста эротизм. Возможно, впрочем, что их задача в том, чтобы смутить читателя, – если да, то им это удается:

Фу! Но этим дело не заканчивается:

Эти пассажи выбраны более или менее случайно. Страницы книги переполнены подобной “порнофилософией”, у истоков которой стоял, насколько я понимаю, Жан-Поль Сартр. Но, по моему мнению, претенциозность и порно несовместимы. Невозможно отделаться от мысли, что, если бы этот абзац написал Десмонд Моррис (нет, не написал бы), его бы громко обвиняли в вопиющей, халтурной погоне за сенсациями. Простительно ли это данной книге лишь из-за имени Линн Маргулис?

На самом деле, хотя “Таинственный танец” удручающе серьезен там, где Моррис от души веселится, в одном отношении этот опус приближается к “Голой обезьяне”: обе книги совмещают очаровательно бесцеремонное отсутствие доказательств с отчаянно спекулятивными функциональными объяснениями. В некоторых случаях объяснения вообще буквально те же, хотя и без ссылок на Морриса. Излагая одну из своих теорий женского оргазма, Маргулис и Саган ссылаются на неопубликованную переписку с неким бизнесменом, которого вдохновил разговор с сексуально хвастливым американским летчиком. В действительности, как я ответил этому бизнесмену несколько лет назад, когда он мне писал, точно такая же теория была отчетливо сформулирована в “Голой обезьяне” (разошедшейся по миру всего-то в 12 млн экземпляров).

Впрочем, вернемся к танцу. Одно за другим сладострастно сбрасываются покрывала, пока мы не доходим до предковых бактерий. Ага, подумаете вы, здесь Маргулис наконец-то есть что сказать ценного. Но нет. Ловким поворотом интеллекта наша научная авторка обращается в свое литературное альтер эго, так что когда это последнее дает выход очередной ошеломляющей канонаде континентального обскурантизма, момент уже упущен:

Что вообще все это значит, спросите вы? Ладно, подождите:

И где тогда мы были бы?

Как ученый масштаба и скрупулезности Маргулис может повестись на эту претенциозную ахинею – столь же непонятно, как сама эта проза. Будем милосердными: понадеемся, что она поспорила с соавтором и потерпела поражение. Но если вы уважаете Линн Маргулис и ее репутацию, сделайте ей одолжение и не читайте эту книгу.

Те из нас, у кого есть время сосредоточиться на нашей исторической миссии эксплуатировать трудящихся и подавлять меньшинства, чрезвычайно нуждаются в “легитимации” своей вредоносной деятельности. Первым придуманным нами легитиматором стала религия, которая на протяжении большей части истории работала достаточно эффективно; но “статичный мир социальных отношений, легитимированных Богом, отражал господствующий взгляд о самом мире природы как о статичном – и отражался в нем”.

В последнее время стала расти потребность в новом легитиматоре. И мы его придумали: это Наука.

Легитимация также является основной целью университетов:

Подумать только! Все эти годы, работая в университетах, я воображал, будто цель науки – раскрывать тайны Вселенной: познавать природу бытия, пространства, времени и вечности; фундаментальных частиц, рассеянных по 100 миллиардам галактик; сложности организации жизни и ее медленного танца на протяжении трех миллиардов лет геологического времени. Но нет, все эти мелочи бледнеют на фоне главенствующей потребности легитимировать буржуазную идеологию.

Как мне резюмировать эту книгу? Представьте себе нечто вроде Дейва Спарта от науки, пытающегося попасть в “Уголок Псевда”[35]. Даже тамошние благодарности честно предупреждают нас о том, чего ожидать. Там, где другие могли бы поблагодарить коллег и друзей, наши авторы благодарят “любимых” и “товарищей”. На самом деле я считаю это довольно милым, так сказать, ретро-шестидесятническим. Недаром же 1960-е играют мифологическую роль в странной конспирологической теории науки авторов. Именно в ответ на это райское десятилетие (когда “студенты бросили вызов легитимности своих университетов…”) “стала легитимироваться новейшая форма биологического детерминизма, социобиология”.

Социобиология, по их словам, делает два утверждения, “необходимые, чтобы служить легитимизации и сохранению общественного порядка” (курсив мой). “Панглоссианство”[36] социобиологии “играет важную роль в легитимации”, но не является ее главной особенностью:

К несчастью, академические социобиологи, необъяснимо пренебрегая своей ответственностью за классовую борьбу, похоже, на самом деле нигде не говорят, что человеческие социальные установления – неизбежные проявления генов. Роузу, Камину и Левонтину (далее – РКЛ), соответственно, приходится подыскивать подтверждающие цитаты, находя их у таких почтенных социобиологов, как мистер Патрик Дженкин (в бытность его министром социальных служб) и всевозможные сомнительные представители Национального фронта, а также у “новых правых”, чьи работы мы, как правило, не читаем (они, несомненно, благодарны за рекламу). Министр обеспечивает особенно удачный пример “двойной легитимации науки и Бога…”.

Но хватит, давайте начистоту. РКЛ не могут подтвердить свое обвинение социобиологов в том, что они верят в неизбежную генетическую предопределенность, потому что это обвинение ложно. Миф о “неизбежности” генетических эффектов не имеет никакого отношения к социобиологии, а имеет отношение лишь к той параноидальной и демонологической теологии науки, которой придерживаются РКЛ. Социобиологи, включая меня (я всегда не любил это название, однако книга буквально провоцирует меня встать и причислить себя к ним), заняты попытками разобраться, при каких условиях дарвиновская теория может быть применима к поведению. Если бы мы попытались теоретизировать по Дарвину, не постулируя, что гены влияют на поведение, мы бы ошиблись. Вот почему социобиологи так много говорят о генах, понятно? А идея “неизбежности” им и в голову не приходит.

У РКЛ нет ясного понятия о том, что они подразумевают под биологическим детерминизмом. “Детерминист” для них всего лишь половина двуствольного термина, примерно с той же ролью и с таким же недостатком содержания, как “менделист-морганист” в лексиконе предыдущего поколения товарищей. Второй нынешний ствол, стреляющий сколь монотонно, столь и неточно, – “редукционист”.

Поскольку я охарактеризован в книге как “самый большой редукционист среди социобиологов”, я явно могу говорить со знанием дела. Я считаю, что Бах был музыкален. Следовательно, будучи хорошим редукционистом, я, очевидно, должен считать, что мозг Баха состоял из музыкальных атомов! Неужели Роуз и пр. всерьез думают, что кто-то может быть настолько глупым? Наверное, нет, однако мой пример с Бахом – точная аналогия тезису “Общества «агрессивны» потому, что «агрессивны» составляющие их люди”.

Почему РКЛ считают необходимым редуцировать совершенно рациональную посылку (что сложное целое следует объяснять в категориях его частей) к идиотской пародии (что свойства сложного целого суть просто сумма тех же свойств частей)? “В категориях” охватывает множество чрезвычайно сложных причинно-следственных связей и математических отношений, из которых суммирование лишь самое простое. Редукционизм в смысле “суммы частей” – очевидная глупость, и такового нигде не находится в работах настоящих биологов. Редукционизм в смысле “в категориях” – это, словами Медавара[37], “самая успешная исследовательская стратагема, когда-либо изобретенная”.

РКЛ говорят, что “некоторые наиболее проницательные и хлесткие критические высказывания в адрес социобиологии исходят от антропологов”. Два самых знаменитых антрополога – это Маршалл Салинс и Шервуд Уошберн, и их “проницательные” критические высказывания, безусловно, заслуживают рассмотрения. Уошберн полагает, что, так как у всех людей, независимо от степени родства, более 99 % общих генов, “генетика в действительности подкрепляет представления общественных наук, а не выкладки социобиологов”. Левонтин, блестящий генетик, мог бы, если бы захотел, быстро прояснить это прискорбное небольшое недопонимание теории родственного отбора. Салинс, в книге, охарактеризованной как “уничтожающая атака” на социобиологию, считает, что теория родового отбора не может работать, потому что лишь у меньшинства человеческих культур развилась идея доли (необходимая, видите ли, чтобы люди могли рассчитывать свои коэффициенты родства!). Левонтин-генетик не потерпел бы подобные элементарные ляпы на уровне первокурсника. Но для Левонтина как “радикального ученого”, по-видимому, любая критика социобиологии, неважно, сколь топорная и невежественная, оказывается проницательной, хлесткой и уничтожающей[38].

РКЛ видят свою главную роль как отрицательную и очищающую и даже позиционируют себя как отважную маленькую пожарную команду, которую “постоянно вызывают среди ночи, чтобы потушить очередное возгорание… Все эти детерминистические пожары нужно заливать холодной водой разума, прежде чем загорится весь интеллектуальный квартал”. Это обрекает их на постоянное отрицание, и поэтому они чувствуют обязанность предъявить “какую-то положительную программу понимания человеческой жизни”. Каков же позитивный вклад наших авторов в понимание жизни?

В этом месте становится едва ли не слышно застенчивое покашливание читателя, который уже предвкушает нечто симпатично-эпатажное. Нам обещают “альтернативное мировоззрение”. Что это будет? “Холистическая биология”? “Структуралистская биология”? Знатоки жанра могут сделать ставки на любой из этих вариантов, а то и на “деконструкционистскую биологию”. Но альтернативное мировоззрение оказывается еще лучше: это – “диалектическая” биология? А что именно значит диалектическая биология? Ну, например, представьте себе —

В такой формулировке диалектическая биология выглядит вполне осмысленной. Возможно, даже я могу быть диалектическим биологом. Если подумать, в метафоре торта есть что-то знакомое, правда? Да, точно, вот оно, в публикации 1981 года за авторством самого большого редукциониста из социобиологов:

Я, разумеется, заинтересован не в том, чтобы заявить о своем приоритете в части метафоры торта (в любом случае приоритет принадлежит Пату Бэтсону). Но надеюсь, что это небольшое совпадение способно как минимум заставить РКЛ призадуматься. Возможно, объекты их критики – не совсем наивные атомистические редукционисты, какими бы им отчаянно хотелось их увидеть?

Итак, жизнь сложна и ее причинные факторы взаимодействуют [англ. interact]. Если это и есть “диалектика”, отлично. Но нет, по-видимому, “интеракционизм”, хотя по-своему хорош, все же недостаточно “диалектичен”. Так в чем разница?

Нет нужды продолжать. Судя по всему, подобная манера письма предназначена не для того, чтобы что-то сказать. Так не предназначена ли она для того, чтобы произвести впечатление, скрывая за дымовой завесой тот факт, что на самом деле не сказано ничего?

Мы на биологическом факультете собрались для того, чтобы поучаствовать в одной из тех приятных оргий совместного битья себя кулаком в грудь, которые время от времени объединяют совестливых преподавателей. Что мы делаем не так? Как можно улучшить наши способы преподавания и проведения экзаменов? Некоторые другие университеты, говорят, применяют Х; наверное, это убедительное доказательство, что Х должно быть полезно. Действующая система экзаменов несправедливо дискриминирует студентов, неспособных долго удерживать внимание. Может быть, нам стоит ввести систему непрерывного оценивания, как в Чиппинг-Онгаре? Или сделать посещение лекций обязательным, как в Херн-Бэе? Что думают студенты? (Что думают конкретные представители студенчества, входящие в комитет?) Как насчет автоматизированной системы табельного учета для практических занятий? В Кричел-Дауне на “тьюторские занятия” ходят по двадцать человек, а у нас на тьюторский курс записался один полудохлый студент, что вряд ли способствует их обучению. Почему оценки за финальный экзамен так монотонно кучкуются вокруг “посредственно”, вместо того чтобы симпатично распределяться между крайностями? Что думают студенты? Приглашенные экзаменаторы велели нам на будущее сделать Y (они делают Y у себя в университетах, и это успешно работает), но, к несчастью, наши Законы таковы, что нам понадобится Постановление Парламента, чтобы нам разрешили делать Y. Вот хорошая идея: почему бы нам не сделать обучение очень широким, как в Бадли-Солтертоне? Отличное предложение, и пусть оно одновременно будет очень глубоким, как было в моем старом университете. И кстати, что думают студенты?

Все это достаточно знакомо – и достаточно похвально, ибо, несмотря на мой цинизм в начальном абзаце, многое, безусловно, можно улучшить, и, несомненно, наш долг в том, чтобы к этому стремиться. Но одно конкретное заявление, которое с недавних пор набирает популярность, меня просто выбешивает. Наше преподавание обвиняют в “тьюторском уклоне”. Авторы этого выражения – пара внешних экзаменаторов, которым внушили мысль, что их техническое задание состоит не только в том, чтобы комментировать наши экзамены, но и в том, чтобы учить нас управлять нашим университетом. Это выражение было исполнительно подхвачено членами Объединенных консультативных комитетов и теперь разносится по факультетским коридорам. Наше преподавание – “с тьюторским уклоном”, а должно быть “с лекционным уклоном”. Значение “тьюторского уклона” лучше всего объясняется тем, какое средство борьбы с ним предлагают. Тематика тьюторских рефератов должна строго ограничиваться темами, охваченными в официальных лекциях. Тьюторам следует сообщать о содержании лекций, и они должны “затрагивать” (используя претенциозный жаргон игроков в гольф) эти темы в своих курсах. Возможно, лекторы должны раздавать библиографические списки, которые всем тьюторам следует освоить и передать своим студентам.

Я скажу, что меня особенно удручает во всем этом мещанстве. Я сам когда-то был студентом; у нас был тьюторский уклон (в то время мы об этом не знали), и это определило всю мою жизнь. Не один конкретный тьютор, а весь опыт оксфордской тьюторской системы. В мой предпоследний семестр Питер Брунет, мой мудрый и гуманный научный руководитель[40], сумел обеспечить мне тьюторский курс по поведению животных великого Нико Тинбергена, впоследствии получившего Нобелевскую премию за свой вклад в основание этологии как науки. Тинберген самолично читал все лекции по поведению животных, поэтому он был бы хорошо подготовлен к тому, чтобы вести тьюторские курсы “с лекционным уклоном”. Вряд ли надо пояснять, что он этого не делал. Каждую неделю мое тьюторское задание состояло в том, чтобы прочесть одну диссертацию. Мой реферат должен был сочетать в себе отзыв рецензента, предложение, касающееся дальнейших исследований, обзор истории предмета, к которому относилась диссертация, а также теоретическое и философское обсуждение вопросов, поднятых в ней. Никогда, ни на минуту никому из нас не приходило в голову задуматься, будет ли это задание полезно мне непосредственно для ответов на экзаменационные вопросы.

В другом семестре мой руководитель, поняв, что мои наклонности в биологии более философские, чем его собственные, организовал мне тьюторские курсы у Артура Кейна, искрометно блестящей молодой звезды кафедры, который впоследствии станет профессором зоологии в Ливерпуле. Вместо того чтобы руководствоваться в своих тьюторских занятиях какими-либо лекциями, которые могла в ту пору предложить Почетная школа биологии, Кейн заставлял меня читать исключительно книги по истории и философии. Установление связей между зоологией и прочитанным оставалось на мое усмотрение. Я попробовал, и мне понравилось. Не утверждаю, будто мои юношеские работы по философии биологии были хорошими – задним числом я понимаю, что это не так, – но я знаю, что никогда не забуду, с каким восторгом я их писал.

То же можно сказать о моих более серьезных работах на стандартные зоологические темы. Совершенно не помню, читали ли нам лекцию об амбулакральной системе морской звезды. Вероятно, читали, но я рад сказать, что данный факт не повлиял на решение моего тьютора задать реферат по этой теме. Амбулакральная система морской звезды – одна из многих высокоспециализированных тем биологии, которые остались у меня в памяти по одной и той же причине: я писал по ним рефераты. Морские звезды накачивают внутрь себя морскую воду. Морская вода входит в отверстие и постоянно циркулирует по разветвленной системе трубочек, которые образуют кольцо в центре звезды и расходятся ветвями в каждый из пяти лучей. Накачиваемая вода представляет собой уникальную гидравлическую систему, управляющую многими сотнями крошечных амбулакральных ножек, расположенных вдоль пяти лучей. Каждая ножка оканчивается маленькой хватательной присоской, и они согласованно щупают грунт и отклоняются вперед или назад, подтягивая звезду в определенном направлении. Ножки движутся не в унисон, они полуавтономны, и если околоротовое нервное кольцо, подающее им команды, окажется рассеченным, ножки в разных лучах могут потащить звезду в противоположных направлениях и разорвать ее пополам.

Я помню голые факты, касающиеся гидравлики морской звезды, но дело не в фактах. Дело в том, как нас побуждали их находить. Мы не просто зубрили учебник: мы ходили в библиотеку и заглядывали в старые и новые книги; мы прослеживали первоисточники статей до тех пор, пока не приближались к уровню знания всемирных авторитетов по данной теме настолько, насколько это было возможно за одну неделю. Мотивация, которую мы получали на еженедельных тьюторских занятиях, была такова, что мы, можно сказать, жили гидравликой морской звезды или любой другой темой. Помню, в ту неделю гидравлика морской звезды мерещилась мне за едой и являлась во сне. Перед моими глазами маршировали амбулакральные ножки, шевелились гидравлические педициллярии, и морская вода пульсировала в моем сонном мозгу. Написание реферата стало моим катарсисом, а тьюторское занятие – оправданием целой недели. А затем на следующей неделе – новая тема и новый пир образов, навеянных библиотечными разысканиями. Мы получали образование, и наше образование было с тьюторским уклоном[41].

Не хочу сказать, что надо отказаться от лекций. Лекции тоже могут вдохновлять, особенно когда лектор отбрасывает утитиларистскую озабоченность тематическими планами и “передачей информации”[42]. Ни один зоолог моего поколения не забудет молниеносные рисунки сэра Алистера Харди на доске, его декламацию смешных стихов про формы личинок и показ в лицах их странностей, его рассказ о цветущих планктонных полях в открытом море. Другие преподаватели, избиравшие более интеллектуальный и не столь пиротехнический подход, были тоже по-своему хороши. Но, как бы ни занятны были лекции, мы не просили, чтобы наши тьюторские занятия опирались на них, и не ожидали, что наши экзаменационные вопросы будут основываться на лекциях. Вся сфера зоологии считалась для экзаменаторов честной игрой, и единственное, на что мы могли надеяться, – это презумпция того, что наши экзаменационные билеты не будут слишком уж резко отличаться от своих недавних предшественников. Экзаменаторы, выкладывая билеты, и тьюторы, задавая темы рефератов, не знали, какие темы освещались в лекциях, да их это и не волновало.

Ну да, конечно, я только что предавался иной разновидности оргии – оргии ностальгии по собственному университету и его, вероятно, уникальному методу обучения. Я не имею права постулировать, что система, по которой я учился, наилучшая, – и точно так же мои приглашенные коллеги имеют полное право делать зеркальные утверждения о собственных замечательных университетах. Нам следует приводить конкретные аргументы в пользу образовательных достоинств любой системы, которую мы хотим похвалить. И нам не следует постулировать, что то или другое, по традиции делающееся в Оксфорде, – это обязательно хорошо (в любом случае удивительно, насколько недавними зачастую оказываются многие так называемые древние традиции)[43]. Но мы также должны остерегаться противоположного постулата – что если нечто по традиции делается в Оксфорде, это уже самоочевидным образом плохо. Только на основании образовательной пользы я готов отстаивать тезис, что наше оксфордское образование должно сохранять “тьюторский уклон”. А если нет, и если мы решим отменить тьюторскую систему, то пусть по крайней мере мы будем знать, что именно мы отменяем. Если мы заменим оксфордские тьюторские курсы, пусть это произойдет, несмотря на все их достоинства, но произойдет потому, что мы решили, будто нам удалось найти нечто лучшее, а не потому, что мы никогда толком не понимали, что такое настоящий тьюторский курс[44].

Плохая фантастика, подобно сказке, жонглирует реальностью так, что последняя лениво деградирует до магических заклинаний. Хорошая фантастика ограничивает себя, держится в пределах, заданных наукой, или позволяет себе поменять какую-то часть науки дисциплинированно, чтобы рассмотреть последствия. Самая лучшая фантастика заставляет нас по-новому осмыслить науку, или философию, или, как в случае этой книги, по-новому осмыслить мифологию и религию.

Представьте себе мир, в котором нет света. Нет, не мир, в котором никогда не было света, а мир, в котором свет был, но исчез. Дэниел Галуйе придумал совершенно правдоподобную причину, по которой это несчастье могло случиться с колонией людей, живущих глубоко под землей (во всем остальном совершенно таких же, как мы), с которыми мы знакомимся лишь много поколений спустя после исчезновения света. Нам не рассказывают об этой причине до самого конца книги, хотя читатель может догадаться о ней по многозначительным намекам, разбросанным в тексте. Например, вместо “гражданин” говорят “выживший” (или “выжившая”). Дает ли это подсказку? А религия этих людей включает демонов-близнецов “Стронция” и “Кобальта”, наряду с внушающим страх архидьяволом “Самим Водородом”. А вот распространенные среди “выживших” ругательства: “Радиация!”, “Радиация побери!”, “Кобальт!”.

На момент начала истории про свет уже совершенно все забыли, осталась только – что очаровательно – смутная генетическая память, которая стала основой их культа. Этот вывод постепенно формируется по мере того, как мы втягиваемся в их мир тьмы. Язык очищен от всех слов, связанных со зрением; люди кое-как передвигаются по своему подземному миру, используя эхолокацию, как летучие мыши, или “зивикая” (мы постепенно догадываемся, что это слово должно означать использование инфракрасного излучения от теплых тел и горячих источников). Вместо “видите ли” они говорят “слышите ли”. У них нет понятия о том, что такое день или год. И хотя слово “свет” часто используется в повседневной речи, никто не знает, что это такое. Упоминания света носят чисто религиозный характер. Он стал мифом, атавистическим пережитком времени до мифического Падения. “Свет всемогущий” стало клятвой. “Свет упаси!” “О, Света ради…”

Главный герой, Джед, пытается разобраться, что такое “тьма”. Это слово не значит ничего для тех, у кого не было никакого иного опыта, но у Джеда есть смутная богословская интуиция, что оно может быть ключом к пониманию света. Он посещает религиозную церемонию, участники которой торжественно передают из рук в руки “святую лампочку”, чтобы вся конгрегация ее ощупала, и распевают катехизис:

Сэр Фред Хойл, член Королевского общества (1915–2001), был выдающимся ученым, чьи откровенные, даже грубые йоркширские манеры передались многим из персонажей его фантастических романов, включая Кристофера Кингсли, главного героя этого, его первого и самого известного романа. В качестве астронома Хойл знаменит тем, что ошибся насчет теории Большого взрыва, положившего начало космосу. Он выступал против нее – само название является его собственным саркастическим изобретением, – предпочитая собственную элегантную и воинственно отстаивавшуюся им теорию “Устойчивого состояния”. Он оказался блистательно прав в своей теории того, как рождаются химические элементы, – в конечном итоге из водорода, в недрах звезд. По правде сказать, многие ученые чувствуют, что с Хойлом обошлись совершенно несправедливо, отказав ему в его доле Нобелевской премии, которую впоследствии за эту фундаментальную теорию получили другие. Что касается его вылазок в области теоретической биологии и эволюции, о них лучше не упоминать.

Его продукция как романиста, я бы сказал, неоднозначна. “Андромеду”, написанную в соавторстве с Джоном Эллиотом, объединяет с “Черным облаком” колоссальное достоинство – она учит читателя научным принципам и одновременно развлекает. В частности, в этой книге изложена важная идея – позднее повторенная Карлом Саганом в “Контакте”, – что если древняя цивилизация возжелает захватить Землю, ее представители вряд ли посетят нас лично (галактические расстояния слишком велики), скорее они пошлют по радио закодированную информацию, которая будет расшифрована как инструкция по сборке и программированию компьютера. Компьютер будет затем действовать как уполномоченный от имени пришельцев. Понять, почему это настолько убедительно, значит понять некоторые глубинные принципы науки, и Хойл блестяще передает эту мысль.

Некоторые его романы впадают в другую крайность и представляют собой не более чем халтуру. Но “Черное облако”, по моему мнению, одно из величайших когда-либо написанных произведений в жанре научной фантастики, стоящее рядом с лучшими романами Айзека Азимова и Артура Кларка. Прямо с первой страницы это, как раньше говорили, “сногсшибательная история” – одна из тех историй, которая захватывает вас сразу и не отпускает, пока вы не дочитаете ее в ночи. Хорошо то, что действие происходит приблизительно в наши дни и не смущает нас, как это часто бывает в научной фантастике, странными инопланетными именами и причудливыми обычаями, в которых мы начинаем разбираться только к середине книги, то есть к тому времени, когда в нашей насыщенной событиями жизни находятся дела поважнее, чем продолжать чтение. Персонажи Хойла любят думать глубокие думы в своих кембриджских комнатах перед потрескивающим пламенем камина, и этот сквозной образ восхитительно уютен.

Но истинное достоинство “Черного облака” вот в чем. Ничего настойчиво не проповедуя, Хойл ухитряется по ходу истории преподать нам увлекательные уроки: не просто научные факты, но важные научные принципы. Мы обретаем понимание того, как работают и мыслят ученые. Мы даже испытываем подъем и вдохновение. Приведу лишь несколько примеров настоящей науки – и, конечно, философии, – которые появляются на страницах этой книги.

Научные открытия часто совершаются благодаря объединению нескольких методов. Хойлово черное облако открывают путем прямого наблюдения в калифорнийский телескоп и одновременно путем косвенных математических расчетов в Кембридже. Повествование в этой начальной части книги захватывающе хорошо выстроено – его кульминацией становится телеграмма, посланная кембриджской командой калифорнийской команде. Ни одна сторона не знает, что другая независимо открыла одну и ту же тревожную истину, и мурашки бегут по коже от момента, когда слова телеграммы кажутся “выросшими до гигантских размеров”[49].

Постепенное прояснение истинной природы черного облака также дает увлекательное представление о том, как мыслят и дискутируют между собой ученые. Главный герой, кембриджский астроном-теоретик Кристофер Кингсли, которого трудно не отождествить с самим Хойлом, и русский астроном Александров, комический персонаж этой книги, независимо приходят к ошеломляющей истине – настолько ошеломляющей, что другие действующие лица упорно отказываются признать ее. Кингсли и Александров неуклонно настаивают, что теории должны поверяться прогнозами, и постепенно одерживают верх над скептиками. И снова перед нами захватывающая драма, разыгранная в разворачивающемся диалоге между согласными и несогласными учеными.

Как только странная природа облака установлена, действие ускоряется. Не хочу заранее ничего рассказывать, но могу сказать, что в этой части истории присутствует один из научных уроков, который мы усваиваем, – о теории информации. Информация – товар, легко перемещаемый с одного носителя на другой. Бетховена мы слушаем ушами, но в принципе нет причин, почему бы инопланетному существу или, скажем, продвинутому компьютеру, совершенно лишенному чувства слуха, не наслаждаться музыкой, если ему предъявить те же ритмические закономерности (которые можно значительно ускорять или замедлять) и те же математические отношения между частотами, – то, что мы воспринимаем как мелодию и гармонию. В теории информации средство ее передачи произвольно. Эта идея оказала на меня очень большое влияние, и признаю, что впервые я оценил ее, читая в юности “Черное облако”.

Сходная мысль, глубокого научного и философского значения – в том, что субъективная индивидуальность, которую каждый из нас ощущает внутри своего черепа, обусловлена медленностью и прочими несовершенствами наших коммуникативных каналов, например, речи. Если бы мы могли мгновенно обмениваться мыслями посредством телепатии, во всей их полноте и с той же скоростью, с которой мы мыслим, мы перестали бы быть отдельными личностями. Или, иными словами, сама идея отдельной индивидуальности утратила бы смысл. Как раз это, вероятно, и произошло в эволюции нервной системы. Эта мысль интриговала меня на протяжении большей части моего жизненного пути биолога, и я снова возвращался к ней при чтении “Черного облака”.

Артур Кларк, более последовательный автор хорошей фантастики, чем Хойл, хотя он встает вровень с Хойлом лишь в лучших своих произведениях, сформулировал свой “Третий закон” так: “Любая достаточно развитая технология неотличима от магии”. “Черное облако” подтверждает этот посыл сполна. Писарро выстрелил из пушки, и инки приняли его за бога. А представьте себе, если бы он прибыл не на коне, а на штурмовом вертолете! Вообразите реакцию средневекового крестьянина или даже аристократа на телефон, телевизор, ноутбук, авиалайнер. “Черное облако” живо рисует нам, каково это – столкнуться с посещением внеземного существа, разум которого кажется богоподобным с нашей низменной точки зрения. По правде сказать, воображение Хойла превосходит все известные мне религии. Так будет ли подобный сверхинтеллект действительно божеством?

Интересный вопрос, может быть, даже основополагающий вопрос новой дисциплины под названием “научная теология”. Ответ, как мне кажется, заключается не в том, на что способен суперинтеллект, а в его истории. Инопланетяне, вне зависимости от развития интеллекта и уровня своих достижений, должны были, очевидно, возникнуть в ходе чего-то вроде постепенного эволюционного процесса, аналогичного тому, что породил нашу жизнь. И здесь Хойл, по-моему, допускает единственную научную ошибку в этой книге. Заглавный суперинтеллект Черного Облака спрашивают о происхождении первого представителя его вида, и он отвечает: “Я не верю, что вообще когда-либо существовал «первый»”. Реакция астрономов в романе – шутка для своих, отпущенная Хойлом: “Кингсли и Марлоу переглянулись, как бы говоря: «Ого, вон он куда гнет! Что бы сказали на это сторонники теории ‘взрывающейся Вселенной’!»” Оставим в покое астрономов, я возражу как биолог. Даже если бы Хойл и его коллеги оказались правы насчет вечного устойчивого состояния Вселенной, это невозможно всерьез утверждать применительно к организованной и явно целесообразной сложности, которую воплощает собой жизнь. Галактики могут спонтанно возникнуть из ничего, но сложная жизнь не может. Это подразумевается самим понятием сложности!

В романе есть и другие недостатки. Несмотря на удивительно жизненное изображение того, как мыслят ученые, диалог временами становится несколько корявым, шутки несколько тяжеловесными. Характер героя, Кристофера Кингсли, неизменно агрессивный, взлетает на вершины – или проваливается в бездну – бесчеловечного фанатизма в ужасающей сцене ближе к концу книги, которую один рецензент охарактеризовал как “увлекательное окно в мир научной мечты”, но которая мне кажется перебором.

С тех пор, как я впервые прочитал эту книгу, меня преследуют слова из нее: “Глубокие Проблемы”. Это те проблемы науки, которых мы не понимаем и, возможно, никогда не сможем понять, то ли из-за ограничений нашего возникшего в ходе эволюции ума, то ли оттого, что они в принципе неразрешимы. Как возникла наша Вселенная, и каков будет ее конец? Может ли из ничего возникнуть нечто?[50] Откуда взялись законы физики? Почему фундаментальные константы имеют определенные значения – те, которые они имеют? Как насчет других вопросов, которые настолько вне нашего разумения, что мы не можем даже поставить их, не говоря уже о том, чтобы на них ответить? Идея Глубоких Проблем и возможность, что они могут быть доступны высшему разуму, но не нам, уничижительна, но уничижительность ее такова, что одновременно она вдохновляет. Бросает вызов.

Трагическая концовка романа трогательна и в то же время побуждает к глубоким размышлениям. За ней следует мирный эпилог – опять же, размышления у камина, – который сводит нити воедино и оставляет нас в состоянии душевного подъема. Заключительные слова приводят нас в восторг, даже ошеломляют, когда мы оглядываемся назад на этот удивительный роман: “Хотим ли мы остаться большими людьми в маленьком мире или стать маленькими людьми в более обширном мире? Вот основная мысль, к которой ведет все это повествование”.

“Последний человек эпохи Возрождения” стало штампом, но штамп простителен в тех редких случаях, когда он правдив. Безусловно, трудно подобрать на это звание лучшую кандидатуру, чем Джейкоб Броновски. Есть другие ученые, которые могут похвастаться глубоким параллельным знанием искусства, или – в одном реальном случае – сочетают выдающиеся заслуги в естественных науках с еще более выдающимися заслугами в области истории Китая[53]. Но кто в большей степени, чем Броновски, сплетает глубокое знание истории, искусства, культурной антропологии, литературы и философии в единую бесшовную ткань с наукой? И делает это легко, без усилий, никогда не впадая в претенциозность? Броновски владеет английским – неродным для него, что еще более примечательно, – как художник кистью, мастерски создавая и широкие полотна, и изысканные миниатюры.

Вот что он говорит, вдохновляясь “Джокондой”, о том, кто был, вероятно, первым и величайшим человеком Возрождения, чьим наброском младенца в утробе матери открывалась телевизионная версия “Восхождения человека”:

Как искусно Броновски переходит от рисунка Леонардо к ребенку из Таунга, типовому экземпляру нашего предкового рода австралопитеков, ставшему жертвой – как теперь известно нам, хотя это не было известно Броновски, когда он проводил свой математический анализ крохотного черепа, – гигантского орла два миллиона лет назад![54]

На каждой странице этой книги – афоризм, который можно цитировать, сохранять на память, вешать себе на дверь, чтобы всем было видно, что-то такое, что, возможно, годится в качестве эпитафии на надгробии великого ученого. “Знание… – нескончаемое приключение на краю неопределенности”. Воодушевляет? Да. Вдохновляет? Без сомнения. Но прочтите это в контексте, и это шокирует. Могила, как выясняется, принадлежит всей традиции европейской учености, разрушенной Гитлером и его союзниками практически в одночасье:

Столь мощное высказывание не нуждается в пафосном тоне или картинных слезах. Слова Броновски оказывали свое воздействие благодаря его спокойным, человечным, сдержанным интонациям с чарующе раскатистым р; глядел он прямо в камеру, сверкая очками, словно маячками в темноте.

Это был редкий пример мрачного эпизода в книге, которая по большей части наполнена светом и по-настоящему воодушевляет. В этой книге слышен узнаваемый голос Броновски, видно, как его энергичная рука прорубается сквозь сложность, чтобы внести ясность. Он стоит перед великой скульптурой – “Лезвием ножа” Генри Мура – и говорит нам:

Броновски был рационалистом и иконоборцем. Ему мало было почивать на лаврах науки – он стремился провоцировать, бросать вызов, уязвлять.

Это применимо не только к науке, но ко всей учености, для Броновски воплотившейся в одном из старейших и величайших университетов Европы, который, между прочим, находится в Германии:

К магическим фантазиям первобытного человека Броновски относился с сочувствием и пониманием, но в конечном итоге

В науке есть магия – в хорошем смысле слова. В ней есть и поэзия, а на каждой странице этой книги – магическая поэзия. Наука есть поэзия действительности. Если он этого и не говорил, то наверняка мог бы сказать нечто подобное – с его ясностью и универсализмом ума, с его кроткой мудростью, которая символизирует все лучшее в восхождении человека.

Мысль, что я почти полжизни провел с “Эгоистичным геном”, в радости и в горести, отрезвляет. Все эти годы, по мере выхода моих семи следующих книг[56], издатели отправляли меня в турне с целью их рекламы. Публика реагирует на каждую новую книгу с приятным энтузиазмом, вежливо аплодирует и задает умные вопросы. Затем люди выстраиваются в очередь покупать и… протягивают мне для автографа “Эгоистичный ген”. Это небольшое преувеличение[57]. Некоторые из них все-таки покупают новую книгу, а что касается остальных, жена утешает меня тем, что люди, впервые открывшие для себя какого-то автора, склонны обращаться к его первой книге: ведь, прочтя “Эгоистичный ген”, они, надо полагать, доберутся и до младшего и (для нежного родителя) любимого детища?

Я бы возражал активнее, если бы мог утверждать, что “Эгоистичный ген” серьезно устарел. К несчастью (с определенной точки зрения), я не могу этого сказать. Детали поменялись, а фактические примеры мощно разрослись. Но (за одним исключением, о котором я вскоре скажу) в книге мало такого, что я бросился бы сейчас изымать или извиняться за это. Артур Кейн, покойный профессор зоологии в Ливерпуле и один из моих вдохновителей и учителей шестидесятых в Оксфорде, в 1976 году охарактеризовал “Эгоистичный ген” как “юношескую книгу”. Он умышленно цитировал комментатора книги А. Дж. Айера “Язык, истина и логика”. Мне польстило это сравнение, хотя я знал, что Айер отрекся от многого написанного в его первой книге, и я не мог упустить из виду толстый намек Кейна, что мне со временем придется сделать то же самое.

Давайте начнем с пересмотра заглавия. В 1975 году, через посредство моего друга Десмонда Морриса, я показал неоконченную рукопись книги Тому Машлеру, титану среди лондонских издателей, и мы обсудили ее в его кабинете на Джонатан-Кейп. Ему понравилась книга, но не ее заглавие. “Эгоистичный”, сказал он, это “низкое слово”. Почему бы не назвать ее “Бессмертный ген”? “Бессмертный” – “высокое” слово, бессмертие генетической информации – центральная тема книги, и словосочетание “бессмертный ген” звучит почти так же интригующе, как “эгоистичный ген” (никто из нас, похоже, не заметил созвучия с “Великаном-эгоистом” Оскара Уайльда). Теперь я думаю, что Машлер, наверное, был прав. Многие критики, особенно громогласные и подкованные в философии, как оказалось, склонны читать в книге только заглавие[58]. Несомненно, этого хватило бы в случае “Сказки о кролике Питере” или “Истории упадка и падения Римской империи”, но я тем не менее готов признать, что заглавие “Эгоистичный ген” само по себе, без огромной сноски в виде самой книги, может дать неадекватное представление о ее содержании. В наши дни какой-нибудь американский издатель в любом случае настоял бы на подзаголовке.

Лучший способ объяснить заглавие – это постановка ударения. Поставьте ударение на “эгоистичный”, и вы подумаете, что книга об эгоизме, хотя она как раз уделяет больше внимания альтруизму. Правильнее будет поставить ударение в заголовке на слово “ген” – сейчас я объясню, почему. Центральный спор внутри дарвинизма касается единицы, которая в реальности подвержена отбору: какая именно сущность выживает или не выживает в ходе естественного отбора. Эта единица и будет по определению “эгоистичной”. Альтруизму отбор вполне может благоприятствовать на других уровнях. Выбирает ли естественный отбор между видами? Если да, то мы можем ожидать, что отдельные организмы будут вести себя альтруистически “ради блага вида”. Они могут ограничивать рождаемость, чтобы избежать перенаселения, или свое охотничье поведение, чтобы сохранить будущие запасы добычи своего вида. Именно такие, широко распространенные недопонимания дарвинизма изначально и подвигли меня написать эту книгу.

Или естественный отбор, как я настаиваю здесь, выбирает между генами? В этом случае не стоит удивляться, что находятся отдельные организмы, проявляющие альтруистическое поведение “ради блага генов”, например, кормя и защищая родичей, которые, скорее всего, имеют общие с ними копии тех же генов. Подобный родственный альтруизм – только один способ, которым эгоизм гена может конвертироваться в альтруизм особи. Моя книга объясняет, как это работает, наряду с реципрокностью – другим основным источником альтруизма в дарвиновской теории. Если бы я когда-нибудь собрался переписать эту книгу, с точки зрения усвоенного мною позже “принципа гандикапа” Захави / Графена, то уделил бы также некоторое место идее Амоца Захави о том, что альтруистический дар может быть сигналом доминирования в стиле потлача: смотри, насколько я выше тебя, я могу себе позволить что-то тебе отдать![59]

Позвольте мне повторить и расширить обоснование употребления слова “эгоистичный” в заглавии. Главный вопрос таков: какой из уровней в иерархии живого окажется неизбежно “эгоистичным” уровнем, на котором действует естественный отбор? Эгоистичный вид? Эгоистичная группа? Эгоистичный организм? Эгоистичная экосистема? Большинство из этих вариантов можно оспорить, и большинство из них некритично принимается теми или иными авторами – но все они неверны. Учитывая, что смысл дарвинизма можно емко сформулировать как “Эгоистичное что-то”, этим чем-то оказывается ген, по убедительным причинам, приведенным в книге. Независимо от того, согласитесь ли вы в итоге с самой аргументацией, это объясняет заглавие.

Надеюсь, это предотвратит более серьезные недоразумения. И тем не менее задним числом я замечаю собственные огрехи. Особенно они присущи главе 1, где ярко проявили себя в следующей фразе: “Давайте попробуем учить щедрости и альтруизму, ибо мы рождаемся эгоистами”. Нет ничего плохого в том, чтобы учить щедрости и альтруизму, но слова “рождаемся эгоистами” вводят в заблуждение. Отчасти это объясняется тем, что только в 1978 году я стал отчетливо различать “носителя” (обычно организм) и оседлавший его “репликатор” (на практике – ген: все это объясняется в главе 13, добавленной во втором издании). Пожалуйста, удаляйте мысленно эту негодную фразу и другие подобные ей и подставляйте взамен нечто более соответствующее духу данного абзаца.

Учитывая опасности подобного рода ошибок, я отлично понимаю, почему заглавие можно истолковать превратно, и это одна из причин, по которым мне, вероятно, следовало бы выбрать “Бессмертный ген”. Еще один возможный вариант – “Альтруистичный носитель”. Возможно, это звучало бы чересчур загадочно; но, в любом случае, явное противоречие между геном и организмом как соперничающими единицами естественного отбора (противоречие, занимавшее покойного Эрнста Майра до конца его дней) разрешилось бы. Есть два типа единиц естественного отбора, и между ними нет противоречия. Ген является единицей в смысле репликатора. Организм является единицей в смысле носителя. Они представляют собой два совершенно различных типа единицы, и мы безнадежно запутаемся, если не будем проводить этого различия.

Еще одной хорошей альтернативой “Эгоистичному гену” стал бы “Сотрудничающий ген”. Это звучит парадоксально противоположным образом, но в центральной части книги отстаивается мысль о некоей кооперации между эгоистичными генами. Подчеркну: это не значит, что группы генов преуспевают за счет своих представителей или за счет других групп. Скорее каждый ген рассматривается как преследующий собственные эгоистические интересы на фоне других генов в генофонде, то есть на фоне целого набора кандидатов на половую перетасовку внутри вида. Эти другие гены – составная часть среды, в которой выживает каждый ген, – наравне с такими составляющими среды, как погода, хищники и добыча, окружающая растительность и почвенные бактерии. С точки зрения каждого гена, “фоновые гены” – те, вместе с которыми он путешествует через поколения в организмах. В краткосрочной перспективе это означает другие гены в геноме. В долгосрочной перспективе это означает другие гены в генофонде вида. Естественный отбор, таким образом, следит за тем, чтобы благоприятствовать группам взаимно совместимых – то есть фактически сотрудничающих – генов в присутствии друг друга. Ни в какой момент эта эволюция “сотрудничающего гена” не нарушает фундаментальный принцип эгоистичного гена. В главе 5 эта идея получает развитие с опорой на метафору гребной команды, и в главе 13 ее развитие продолжается.

Теперь, с учетом того, что естественный отбор эгоистичных генов обычно благоприятствует сотрудничеству между генами, нужно признать, что бывают гены, которые такого не делают и работают вопреки интересам остального генома. Одни авторы называют их беззаконными генами, другие ультраэгоистичными, третьи просто “эгоистичными генами” – не понимая их тонкого отличия от генов, сотрудничающих в эгоистичных картелях. Примеры ультраэгоистичных генов – гены мейотического драйва и “паразитическая ДНК” (последняя идея получила дальнейшее развитие у различных авторов под броским названием “эгоистичная ДНК”). Открытие новых, еще более причудливых примеров ультраэгоистичных генов стало характерной приметой лет, прошедших со времени первого издания этой книги[60].

“Эгоистичный ген” критиковали за антропоморфную персонификацию, и это тоже нуждается в объяснении, если не в извинении. Я использую два уровня персонификации: генов и организмов. Персонификация генов вообще-то не должна составлять проблемы, так как ни один психически здоровый человек не думает, что молекулы ДНК обладают сознательной личностью, и ни один разумный читатель не припишет автору подобного заблуждения. Однажды мне выпала честь слышать, как великий молекулярный биолог Жак Моно рассуждает о творчестве в науке. Я забыл его точную формулировку, но речь шла приблизительно о том, что, пытаясь решить химическую проблему, он задается вопросом, как бы он поступил на месте электрона. Питер Аткинс в своей замечательной книге “Снова о творении” (Creation Revisited) использует аналогичную персонификацию, рассматривая преломление солнечного луча, проходящего через среду с высоким коэффициентом преломления, которая замедляет его. Луч ведет себя так, как будто стремится минимизировать время, затраченное на путь до конечной точки. Аткинс представляет его в образе спасателя на пляже, бегущего спасать утопающего пловца. Должен ли он броситься прямо к пловцу? Нет, поскольку бегает он быстрее, чем плавает, и будет разумно увеличить долю наземного маршрута. Стоит ли ему добежать по пляжу до точки прямо напротив цели, таким образом минимизировав свое время плавания? Этот вариант лучше, но он все еще не лучший. Расчет (если у спасателя есть время его провести) покажет ему оптимальный промежуточный угол, дав идеальную комбинацию быстрого бега с плаванием, непременно более медленным. Аткинс заключает:

Он развивает эти вопросы в увлекательных выкладках, вдохновляясь квантовой теорией.

Персонификация подобного рода – не просто изысканный педагогический прием. Она также поможет профессиональному ученому получить правильный ответ при угрозе коварных соблазнов допустить ошибку. Так обстоит дело с дарвиновскими расчетами альтруизма и эгоизма, сотрудничества и вражды. Получить неправильный ответ очень легко. Персонификация генов, если осуществлять ее с должной осторожностью, часто оказывается кратчайшим маршрутом к спасению теоретика-дарвиниста, тонущего в луже. Стараясь проявлять эту осторожность, я вдохновлялся мастерским примером У. Д. Гамильтона, одного из четырех названных по именам героев этой книги. В статье 1972 года (года, когда я приступил к работе над “Эгоистичным геном”) Гамильтон писал:

Именно в таком духе следует по большей части понимать “Эгоистичный ген”.

С персонификацией организма дело обстоит сложнее. Ведь у организмов, в отличие от генов, есть мозги[61], а значит, они на самом деле могут иметь эгоистические или альтруистические мотивы в некоем субъективном, узнаваемом для нас смысле. Книга под названием “Эгоистичный лев” может действительно породить недоразумение, невозможное в случае “Эгоистичного гена”. Подобно тому, как можно представить себя на месте воображаемого светового луча, разумно избирающего оптимальный маршрут через каскад линз и призм, или воображаемого гена, выбирающего оптимальный маршрут через поколения, можно помыслить конкретную львицу, рассчитывающую оптимальную поведенческую стратегию долгосрочного будущего выживания ее генов[62]. Первым вкладом Гамильтона в биологию стала точная математика, которую по сути пришлось бы применять истинно дарвиновской особи (например, льву), принимая решения, рассчитанные на то, чтобы максимизировать долгосрочное выживание своих генов. В “Эгоистичном гене” я использовал неформальные словесные аналоги подобных расчетов – на двух уровнях.

В следующем абзаце мы быстро переключаемся с одного уровня на другой:

Все это размышления на уровне особи. Я не постулирую, что слабый детеныш выбирает то, что ему приятно или воспринимается как благо. Скорее, постулируется, что особи в дарвиновском мире как будто производят расчет, что будет лучше для их генов. В этом абзаце я проясняю свой тезис, быстро переключаясь на генный уровень персонификации:

А затем в том же абзаце мы сразу переключаемся на точку зрения размышляющего детеныша:

Я действительно считаю, что эти два уровня персонификации не привносят путаницы, если читать все целиком и в контексте. Два уровня “как бы расчетов” приводят к одному и тому же выводу, если проделать их правильно: более того, это критерий оценки их правильности. Поэтому я не думаю, что отказался бы от персонификации, если бы мне пришлось писать эту книгу заново.

Но одно дело сожалеть о том, что написал книгу. Другое дело – сожалеть о том, что ее прочитал. Что нам делать со следующим вердиктом читателя из Австралии?

Я уже описывал пару аналогичных читательских реакций:

Если что-то является истиной, бесполезно выдавать желаемое за действительное, чтобы упразднить эту истину. Это первое, что я скажу, но второе едва ли не так же важно. Как я писал дальше:

Сходную наклонность казнить гонца демонстрируют и другие критики, возражающие против неприятных социальных, политических или экономических следствий, вытекающих, по их мнению, из “Эгоистичного гена”. Вскоре после того, как миссис Тэтчер одержала свою первую победу на выборах в 1979 году, мой друг Стивен Роуз написал в New Scientist следующее:

Под “сассекским профессором” подразумевался покойный Джон Мейнард Смит, которым восхищались и я, и Роуз[66]. В свойственной ему манере он ответил в письме в редакцию New Scientist: “Нам что, нужно было подделать уравнения?” Одна из главных идей “Эгоистичного гена” (которая повторяется в заглавном эссе “Капеллана дьявола”) состоит в том, что нам не следует выводить наши ценности из дарвинизма, – разве только с отрицательным знаком. Наш мозг доэволюционировал до той точки, в которой мы получили возможность восставать против своих эгоистичных генов. Тот факт, что мы на это способны, очевиден в силу того, что мы пользуемся контрацепцией. Тот же принцип может и должен работать в более широком масштабе.

В отличие от второго издания 1989 года, в этом юбилейном издании нет никаких новых материалов, кроме данного предисловия и нескольких выдержек из рецензий, выбранных моей троекратной издательницей и куратором Латой Менон. Никто, кроме Латы, не смог бы заменить Майкла Роджерса, штучного внештатного редактора, чья непоколебимая вера в эту книгу стала ракетой-носителем для полета ее первого издания.

В этом издании, однако – что меня особенно радует, – восстановлено оригинальное предисловие Роберта Трайверса. Я упомянул Билла Гамильтона как одного из четверых интеллектуальных героев моей книги. Второй – Боб Трайверс. Его идеи занимают немалый объем в главах 9, 10 и 12, а также всю главу 8. Его предисловие – не просто великолепное введение в книгу; нестандартным образом, он избрал его как платформу, чтобы высказать миру блестящую новую идею – собственную теорию эволюции самообмана. Больше всего я благодарен ему за то, что он позволил украсить это юбилейное издание своим оригинальным предисловием.

Способна ли наука ответить на вопрос “почему”? Чем важен ген? Можем ли мы ценить науку в том смысле, в котором ценим музыку?

Закрывая эту выразительную и увлекательную книгу, я вспоминаю название последней главы одной из предыдущих книг Сагана, “Космос”: “Кто отвечает за Землю?” Это риторический вопрос, не рассчитанный на конкретный ответ, но я думаю, что могу дать его. Мой кандидат на роль межпланетного посла, мой собственный номинант на то, чтобы быть нашим уполномоченным в галактических канцеляриях, – не кто иной, как сам Карл Саган. Он мудр, человечен, отличается универсальным складом ума, деликатностью, остроумием, начитанностью и неспособностью составить скучное предложение. Признаюсь, у меня есть привычка, читая книги, подчеркивать фразы, которые мне особенно нравятся. “Мир, полный демонов” вынудил меня воздержаться от этого, просто ради экономии чернил. Но как не процитировать ответ Сагана на вопрос, почему он утруждает себя популяризацией науки? “Отказывать в научном объяснении – вот что казалось мне противоестественным. Влюбленный готов на весь свет растрезвонить о своей любви. И эта книга – очень личная повесть о романе с наукой длиной в жизнь”[68].

Хотя большая часть книги написана в радостном, окрыляющем тоне, ее подзаголовок – “Наука – как свеча во тьме”[69], и она заканчивается дурными предчувствиями. Наука – не научные факты, а научный метод критического мышления, – возможно, “все, что отделяет нас от всеокутывающей тьмы”. Тьма – это тьма средневековой и современной охоты на ведьм, патологического страха перед несуществующими демонами и НЛО, человеческой безответственной доверчивости перед лицом мистики богатеев и обскурантистскими гуру постмодернистской метафигни. Одна из самых пугающих цитат у Сагана – призыв к оружию против науки из книги 1995 года, где делается вывод: “Наука тоже иррациональна и мистична. Это еще одна вера, система убеждений, миф, имеющий столько же прав на существование, как и любой другой. Истинны убеждения или нет, не имеет значения – главное, что они дороги вам”.

У истины есть свои враги, как отмечает Саган. Но, возможно, оттого, что он не живет в Великобритании, он упускает из виду отдельную проблему, с которой сталкивается наука в нашей культуре: мещанские двойные стандарты. Когда газета Daily Telegraph сообщила об опросе, результаты которого показали, что высокая доля взрослых считает, будто Солнце вращается вокруг Земли, тогдашний редактор вставил: “А разве нет? – Ред.”. Можно подумать, что Бернард Левин то ли любуется собственным невежеством, то ли покровительственно посмеивается в духе телеведущих, которые помещают новости науки в конце новостного выпуска, словно завершающий “анекдот”. Если бы опрос выявил, что 50 % взрослых считает, будто “Илиаду” написал Шекспир, какой редактор решился бы пошутить, вставив мимоходом “А разве нет? – Ред.”? Это двойной стандарт. Или, например, некоторое время назад, когда в новостных медиа взволнованно обсуждали агрессивные наклонности ротвейлеров, ответственное лицо из министерства явилось на радио, чтобы рассказать о тревожных масштабах проблемы. У собак, терпеливо разъяснила эта особа, нет ДНК. Подобная степень невежества непростительна министру Короны, даже если речь идет не о науке.

Среди даров, которые способна предложить нам наука – по выражению Сагана, набор по сниманию лапши. Его книга – отчасти пособие по использованию этого набора. Вот инструкция, как проверять утверждения о пришельцах со сверхчеловеческими способностями, которые ежегодно толпами посещают Землю на летающих тарелках и похищают людей ради сексуальных экспериментов (к значительной выгоде для жертв, продающих свои истории неисправимо доверчивой – или циничной – прессе).

Третья планета уникальна. На ней есть слой, пышно расцветший на ее поверхности, рассеивающийся в воздухе и вгрызающийся в скальные породы, – слой, в котором к физике, уныло господствующей в остальной Солнечной системе, добавляется нечто новое и интересное. Этот особый слой – конечно, жизнь. Не то чтобы законы физики нарушались в пределах этой планеты: отбросьте эту мысль. Но живая материя использует физику необычными способами. Настолько необычными – “эмерджентными”, – что заблуждение, будто при этом нарушаются законы физики, простительно. Что и к лучшему, ведь в соблазн этой ошибки впадают все, на протяжении истории ей поддавалось большинство людей, а многие поддаются и до сих пор.

Дарвин, возможно, был не первым, кто воспротивился этому искушению, но последовательность, с которой он его отверг, делает ему наивысшую честь. Вопреки своему заглавию, его великая книга – не столько о происхождении видов, сколько о происхождении адаптаций. То есть она посвящена происхождению иллюзии дизайна, этого мощного симулякра, заставлявшего людей подозревать – ошибочно, – что материальных причин для объяснения биологии недостаточно.

Иллюзия дизайна сильнее всего проявляется, когда речь идет о тканях и органах, клетках и молекулах отдельных особей. Отдельные представители каждого вида, без исключения, эффектно демонстрируют ее, и она заметна на каждой фотографии в этой книге. Но есть и другая иллюзия дизайна, которую мы замечаем на более высоком уровне, тоже великолепно отраженная на книжных страницах: уровень видового разнообразия. Дизайн как будто проявляется в распределении самих видов, в том, как они вписаны в сообщества и экосистемы, в том, как один вид прилажен к другому в общей для обоих среде. В сложной мозаике, например, джунглей или кораллового рифа есть порядок, который побуждает краснобаев кричать о катастрофе, если всего лишь один компонент окажется безвременно вырванным из целого. В крайних случаях подобная риторика окрашивается в мистические тона. Это чрево богини Земли, все живое – ее тело, виды – ее части. Однако давайте не увлекаться подобными излишествами и просто примем тот факт, что существует сильная иллюзия дизайна на уровне сообществ, – не столь убедительная, как в отдельном организме, но заслуживающая внимания.

Растения и животные, сосуществующие в одной местности, словно подогнаны друг к другу, как перчатка к руке, – столь же идеально, как одни части животного подогнаны к другим его частям. У флоридской пумы зубы хищника, когти хищника, глаза, уши, нос и мозг хищника; мышцы ног, пригодные для того, чтобы преследовать мясо, и кишечник, приспособленный его переваривать. Ее части исполняют согласованный танец хищного единства. Каждое сухожилие, каждая клетка этой большой кошки самим своим строением гласят: “мясоед”, – и мы можем быть уверены, что это распространяется и вглубь, до подробностей биохимии. Соответствующие части, допустим, барана-толсторога образуют друг с другом такое же единство, но с иными целями. К кишечнику, приспособленному переваривать грубую растительность, не подойдут когти и инстинкты, приспособленные ловить добычу. И наоборот. Гибрид пумы и барана потерпит эволюционный крах. Секреты профессии нельзя отрезать от одного и пришить к другому[72]. Они совместимы только с секретами своей же профессии.

Нечто подобное можно сказать и о сообществах видов. Язык экологов отражает это. Растения – первичные продуценты. Они связывают солнечную энергию и делают ее доступной для остального сообщества, через цепочку первичных, вторичных и даже третичных консументов, которая завершается падальщиками. Падальщики играют в сообществе “роль” утилизаторов, и я использую кавычки специально. У каждого вида, с этой точки зрения на жизнь, своя роль. В некоторых случаях, если устранить исполнителей какой-либо роли, например, падальщиков, обрушится все сообщество. Или нарушится его “баланс”, в нем начнутся резкие “неконтролируемые” колебания и будут продолжаться до тех пор, пока не установится новый баланс, в котором, возможно, те же роли будут играть новые виды. Пустынные сообщества отличаются от сообществ джунглей, и их составляющие плохо совместимы взаимно, подобно тому, как – по крайней мере, так кажется, – кишечник травоядного плохо приспособлен к привычкам хищника. Сообщества коралловых рифов отличаются от донных сообществ, и их составляющие нельзя поменять местами. Виды приспосабливаются к своему сообществу, а не просто к конкретному физическому региону и климату. Они приспосабливаются друг к другу. Другие виды в сообществе являются важной – возможно, важнейшей – составной частью среды, к которой приспосабливается каждый вид.

Гармоничное исполнение видами ролей в сообществе напоминает гармонию частей в отдельном организме. Сходство это обманчиво и требует осторожного подхода. И все-таки оно существует. В пределах отдельного организма есть своя экология – сообщество генов в генофонде вида. Силы, устанавливающие гармонию между частями тела организма, не так уж отличаются от сил, устанавливающих гармонию между видами в сообществе. Есть равновесие в джунглях, структура в рифовом сообществе – элегантное сочетание частей, напоминающее коадаптацию в организме животного. Ни в том, ни в другом случае дарвиновский отбор не благоприятствует гармоничной единице как единому целому. В обоих случаях гармония достигается через отбор на более низких уровнях. Отбор не благоприятствует гармоничному целому. Скорее гармоничные части обретают успех в присутствии друг друга, и в итоге появляется иллюзия гармоничного целого.

На уровне особи – повторим предыдущий пример на языке генетики – гены плотоядных зубов обретают успех в генофонде, содержащем гены плотоядного кишечника и плотоядного мозга, но не в генофонде, содержащем гены травоядных кишечника и мозга. На уровне сообщества территория, на которой отсутствуют хищники, может переживать нечто, подобное “незаполненной рыночной нише” в человеческой экономике. Виды хищников, оказавшиеся на этой территории, ждет успех. Если эта территория – отдаленный остров, куда не добрался ни один вид хищников, или если недавнее массовое вымирание опустошило землю и создало аналогичную незанятую нишу, естественный отбор будет способствовать тому, что некоторые особи нехищного вида изменят свои привычки и станут хищниками. После достаточно долгого периода эволюции от всеядных или травоядных предков произойдет специализированный хищный вид.

Хищники процветают при наличии травоядных, а травоядные процветают при наличии растений. А наоборот? Процветают ли растения в присутствии травоядных? Процветают ли травоядные в присутствии хищников? Нуждаются ли растения и животные для своего процветания во врагах, поедающих их? Не столь непосредственно, как можно подумать, слушая риторику некоторых экоактивистов. Ни одному живому существу в норме не полезно быть съеденным. Но травы, способные лучше выдерживать выедание, чем конкурирующие растения, могут действительно процветать при наличии травоядных – по принципу “враг моего врага”. Нечто подобное можно сказать и о некоторых животных, жертвах паразитов – и хищников, хотя здесь история несколько сложнее. Все же неверно будет сказать, что сообщество “нуждается” в своих хищниках и паразитах, как белый медведь – в своей печени или своих зубах. Но принцип “враг моего врага” приводит в некотором роде к аналогичному результату. Можно рассматривать сообщество видов как нечто вроде сбалансированной сущности, которой потенциально угрожает удаление любой из ее частей.

Эта идея сообщества как состоящего из единиц низших уровней, успешных в присутствии друг друга, пронизывает все живое. Даже в пределах одной клетки работает тот же принцип. Большинство клеток животных – это сообщества сотен или тысяч бактерий, которые настолько прочно вросли в бесперебойную работу клетки, что об их бактериальном происхождении мы узнали только недавно. Митохондрии, некогда свободноживущие бактерии, так же важны для работы наших клеток, как наши клетки для них. Их гены были и остаются успешными в присутствии наших, как наши – в присутствии их генов. Растительные клетки сами по себе неспособны к фотосинтезу. Это химическое волшебство осуществляют гастарбайтеры внутри клеток – бывшие бактерии, ныне переименованные в хлоропласты. Растительноядные, например, жвачные и термиты, по большей части неспособны самостоятельно переваривать целлюлозу. Но они хорошо умеют отыскивать и пережевывать растения. Незанятую нишу на рынке, которую предлагает их заполненный растениями кишечник, используют симбиотические микроорганизмы, обладающие биохимической компетенцией, которая позволяет эффективно переваривать растительный материал. Существа с взаимодополняющими способностями процветают в присутствии друг друга.

И этот процесс отображается на уровне “собственных” генов каждого вида. Весь геном белого медведя или пингвина, каймана или гуанако есть набор генов, процветающих в присутствии друг друга. Непосредственная арена этого процветания – в клетках особи. Но долгосрочная арена – это генофонд вида. С учетом полового размножения, генофонд является средой “обитания” каждого гена, который многократно копируется и рекомбинируется из поколения в поколение.

Это сообщает виду его уникальный статус в таксономической иерархии. Неизвестно, сколько в мире отдельных видов, но мы по крайней мере знаем, что значит их считать. Споры из-за того, существует ли тридцать миллионов отдельных видов, по некоторым подсчетам, или всего пять миллионов, – это реальные споры. Ответ имеет значение. Споры из-за того, сколько существует родов, или отрядов, или семейств, или классов, или фил, имеют не больше смысла, чем споры по вопросу, сколько существует высоких людей. Все зависит от того, как вы определяете понятие “высокий” и как вы определяете “род” или “семейство”. Но – при условии полового размножения – у вида имеется определение, выходящее за рамки индивидуальных предпочтений, причем этот “выход” по-настоящему важен. Собратьев по виду объединяет один и тот же общий генофонд. Вид определяется как сообщество, чьи гены делят между собой самую интимную арену сосуществования – клеточное ядро, череду клеточных ядер в поколениях.

Когда от вида отделяется дочерний вид, обычно после периода случайно возникшей географической изоляции, новый генофонд становится новой ареной, на которой эволюционирует межгенная кооперация. Все разнообразие на Земле возникло благодаря подобным расхождениям. Каждый вид – уникальная сущность, уникальный набор приспособленных друг к другу генов, сотрудничающих в деле построения индивидуальных организмов. Генофонд вида – это система, состоящая из слаженно работающих строителей, сооружавшаяся на протяжении уникальной истории. Всякий генофонд, как я писал в других книгах, – уникальная запись истории предков. Возможно, в этом есть некоторая нарочитая красивость, но тем не менее это косвенно следует из дарвиновского естественного отбора. Хорошо приспособленное животное отражает, в мельчайших деталях вплоть до биохимических, среду обитания своих предков. Генофонд обтачивается и обкатывается поколениями предкового естественного отбора, подгоняясь к этой среде. Теоретически компетентный зоолог, располагая полным транскриптом генома, сможет реконструировать условия среды, в которых осуществлялась эта обкатка[73]. В этом смысле ДНК – закодированное описание предковой среды, “генетическая книга мертвых”.

Вот почему вымирание вида наносит нам ущерб в том смысле, в каком не наносит, вероятно, смерть отдельной особи. Конечно, каждая особь уникальна и в этом плане незаменима. Но набор генов в генофонде вида представляет собой уникальное решение проблемы выживания. Напротив, отдельный организм является лишь сочетанием единиц этого решения: уникальным, но не интересно уникальным. Если умирает особь, на ее месте остаются многие другие. Это просто еще одна комбинация той же колоды карт. Но когда умирает последний представитель вида, гибнет вся колода. Несомненно, на смену ему придут другие виды, однако им понадобится время, чтобы выстроить столь же сложное сочетание взаимно совместимых генов, и их новое решение проблемы сохранения ДНК будет неизбежно отличаться от старого. Когда в Хобартском зоопарке в 1936 году умер последний (вероятно) сумчатый волк[74], мы лишились десятков миллионов лет развития хищников.

Можно занять стоическую позицию по отношению к вымираниям, в том числе и к вымираниям массовым. Мы можем бессердечно указать, что вымирания – норма для видов на протяжении геологической истории. Даже нынешняя эпоха циркулярной пилы и бетона – всего лишь последняя в длинном ряду опустошений, от которых живое всегда оправлялось. Что есть наша власть над миром, как не очередной естественный процесс, который не хуже предыдущих? Катастрофа, погубившая динозавров, имела последствие, которое может внушить нам положительно оптимистический взгляд на нее: нас. С более беспристрастной точки зрения, всякое массовое вымирание ведет к появлению зияющих дыр дефицита на рынке, и отчаянное стремление заполнить их периодически обогащает разнообразие нашей планеты.

Даже самые опустошительные массовые вымирания можно защищать как необходимые зачистки, которые дают возможность возрождения. Несомненно, увлекательно размышлять о том, станут ли крысы или скворцы предковой линией для видообразования новых гигантских хищников в случае, если вымрет весь отряд хищных. Но мы об этом не узнаем, ведь мы живем не в эволюционном масштабе. Это эстетический довод, довод чувства, а не рассудка, и признаюсь, что мои собственные чувства содрогаются. Мои эстетические представления неспособны на такую дальновидность.

Динозавры вымерли. Я скорблю по ним, и я скорблю по гигантским аммонитам, и по жившим еще раньше звероящерам, и по лесам древовидных плаунов и папоротников из каменноугольных пластов, и по жившим еще до них трилобитам и ракоскорпионам: но мы не можем их помнить. Сейчас у нас новый набор сообществ, наш собственный, современный запас взаимно совместимых млекопитающих и птиц, цветковых растений и насекомых-опылителей. Они не лучше, чем сообщества, которые им предшествовали. Но они здесь, нам повезло изучать их, им понадобилось мучительно много времени, чтобы сформироваться, и если мы их разрушим, то не увидим их возобновления. Ни при нашей жизни, ни через пять миллионов лет. Если мы уничтожим экосистемы, частью которых являемся, то обречем не только наше собственное поколение, но и все поколения потомков, если только они придут нам на смену, на существование в мире опустошения и убожества.

Необходимость сохранения дикой природы иногда обосновывают в категориях самого примитивного эгоизма. Мы нуждаемся в сохранении дождевых лесов, потому что кто знает, откуда возьмется следующее поколение лекарств и культурных растений? Что ж, если это нужно, чтобы мобилизовать поддержку, да будет так, хотя для меня это звучит фальшиво и даже низменно. Оправдание для защиты природы, к которому я возвращаюсь, эстетическое – и что с ним не так? Кто, пролистав страницы этой книги, подумает об исчезновении какого-нибудь запечатленного в ней вида с иным чувством, кроме чувства горести?

Но лучшее – враг хорошего. Мы живем в мире экономики (любопытно, что дарвиновский мир дикой природы – это тоже мир экономики), где все имеет свою цену. Слишком легко занять высокую эстетическую позицию и с ее вершины взирать на эгоистичные, утилитарные мотивы сохранения джунглей и редких видов. Однако какой долей нашего собственного богатства или нашего собственного времени мы готовы пожертвовать ради подобных целей? Не очень большой. Вдобавок наряду с эгоизмом к нашей щедрости благотворителей взывает и многое другое. Как насчет жертв недавнего землетрясения, голода, урагана или иной гуманитарной катастрофы? Многие места обитания вымирающих видов являются также местами обитания человеческой бедноты, которой простительно восприятие диких животных как конкурентов, а не как того, что обогащает жизнь. “Богатство жизни” может быть для них пустым звуком, таким же пустым, как желудки их собственных детей. С такой низкой точки обзора эстетическое отношение к дикой природе – роскошь, которую не может позволить себе голодный.

Поэтому давайте не торопиться осуждать попытки южноафриканских государств заставить заказники “окупаться”, в том числе даже с использованием аргумента о “необходимости сокращения поголовья” как предлога для торговли лицензиями на отстрел крупной дичи. Конечно, кажется неприличным потакать человеческой кровожадности, особенно в случаях, когда животные ручные и доверчивые, а “охотники” безопасно угнездились в автомобилях в окружении опытных рейнджеров, которые спасут их в случае промаха. Но это тоже эстетическое суждение, и эту практику возможно защищать с точки зрения экономической практичности – в отличие, к примеру, от ситуации с пижонистым, фасонистым, разряженным матадором. Как ни неприятно это звучит, порой мне трудно сохранять свою уверенность в том, что южноафриканское решение проблемы спасения слонов и черных носорогов является самым практичным. Однако по здравом размышлении я понимаю, что предпочел бы решение в виде полного запрета на всю торговлю слоновой костью и рогом носорога.

Подобные неуверенные размышления – верный знак, что у меня нет простого ответа. Я возвращаюсь к эстетике – но эта книга убеждает меня, что есть нечто большее, чем обычная эстетика. Не просто обтекаемая грация плывущего кита, мышечное напряжение крадущегося крупного кошачьего, радужное великолепие павлина или красного ара. Это не просто удовольствие от созерцания зрелища и от размышления о том, как мне повезло видеть то, чего могут быть лишены будущие поколения. Эволюционное мышление способно придать нашей эстетике больше глубины. Мы не просто смотрим на животное как на обычное произведение искусства. Если это и впрямь произведение искусства, то на его создание ушел, быть может, десяток миллионов лет. И для меня это имеет значение.

Когда меня впервые пригласили в телепередачу “Внутри гигантов природы”, я тут же предложил, если им представится возможность препарировать жирафа, поискать у него необычайную анатомическую деталь, которая называется левым возвратным гортанным нервом. Если бы вы проектировали нерв, связывающий мозг с голосовым аппаратом, вы бы стали направлять его вниз в грудную клетку, там захлестывать петлей вокруг одной из крупных артерий и затем возвращать назад к нужному органу в верхней части шеи? Нет, конечно. Однако именно так расположен возвратный гортанный нерв, причем не потому, что он выполняет какие-то функции в грудной клетке, – вовсе нет. Этот захлест являет собой отличный пример реликта эволюционной истории и доказательства нашего происхождения от рыб, но вот с точки зрения дизайна млекопитающего это откровенная халтура: ни один уважающий себя инженер такого бы не допустил. Это и у человека-то устроено достаточно коряво, а уж у жирафа… короче говоря, мне непременно стоило это увидеть!

Спустя почти год я оказался в Королевском ветеринарном колледже, где, изумленно моргая, разглядывал ультрасовременный анатомический театр. Одна стена его была целиком сделана из прозрачного листового стекла, за которым в полутьме виднелись ряды зачарованных студентов, глазевших на захватывающую сцену: произведение искусства, которое заставило бы Дамиена Херста утопиться с тоски в формальдегиде. Яркие дуговые лампы озаряли молодого жирафа – к несчастью, умершего в зоопарке, – лежавшего на огромном прозекторском столе. Одна его нога была поднята к потолку лебедкой – в стиле неприкрытого гиперреализма. Желто-коричневая пятнистая шкура, казалось, сияла в тон ярко-оранжевым комбинезонам и белым резиновым сапогам прозекторской команды – сюрреалистической униформе, которую понадобилось надеть и мне, когда я присоединился к ним под софитами. Я впал чуть ли не в эйфорию, осознав, что сегодня День Дарвина 2009 года – двухсотлетний юбилей со дня его рождения, – и мне повезло провести его с опытной командой сравнительных анатомов и ветеринарных патологов, наблюдая, как они старательно отыскивают этот эталон дарвиновского парадокса, гортанный нерв жирафа.

Для меня этот эпизод стал началом замечательного сотрудничества с командой передачи “Внутри гигантов природы”, раскрывавшей затейливую внутреннюю сложность – характерно противоречивое сочетание неуклюжести и элегатности – самых удивительных животных, когда-либо появлявшихся в ходе эволюции: слона, льва, кита, казуара, крокодила, питона, белого медведя, акулы… и прочих. Общее впечатление, которое я получил, разглядывая их внутреннюю анатомию, – что это прекрасный, доведенный до совершенства сумбур! У каждого органа и структуры есть функция, но эволюционировали они постепенно и порой несовершенно, с рудиментарными слабостями, отражающими невообразимо долгий путь ДНК животного через глубины геологических эпох. От моря до суши, от пустынь до джунглей, от перемалывания листьев до охоты на антилоп – анатомия животных говорит нам не только о том, что они делают сейчас, но и о том, чем занимались их предки в прошлом.

“Внутри гигантов природы” проливает яркий свет на жизнь и эволюционную историю каждого животного. Каждая глава этой книги дает уникальные анатомические сведения о том или ином животном. Исследователи в оранжевых костюмах никогда не перестают удивляться тому, что скрывается под кожей гигантов природы. Подкупает то, что они не только демонстрируют уже известное, но также делятся с нами головокружительным опытом обучения ремеслу. Мне повезло с ними поработать, и я рад представить эту книгу.

Если бы меня попросили назвать воплощение дарвиновской приспособленности, ne plus ultra[76] естественного отбора во всем его беспощадном великолепии, я мог бы поколебаться, выбирая между гепардом, который догоняет скачущую из стороны в сторону газель Томсона в вихрях африканской пыли, или легким скольжением дельфина, или скульптурной невидимостью гусеницы-пяденицы, или растением непентес (кувшиночник), беззвучно и бессознательно поглощающим мух. Но я думаю, что в итоге я выбрал бы паразита, манипулирующего поведением хозяина – подчиняющего его своей пользе такими способами, которые в равной мере восхищают утонченностью и ужасают безжалостностью. Нет нужды выделять какой-либо конкретный пример – подобными примерами, завораживающими своей зловещей изобретательностью, изобилует каждая страница этой великолепной книги.

Хьюз, Бродёр и Тома собрали команду экспертов, чтобы заполнить 11 глав различными аспектами этой увлекательной темы; эти главы искусно отредактированы – результатом чего стала редкостная легкость слога, – а в качестве добавочного бонуса (какового прежде мне видеть не доводилось) присутствует послесловие еще одного специалиста, размышляющего о каждой главе и окидывающего ее свежим взглядом. Мой собственный взгляд едва ли можно назвать свежим – “Расширенный фенотип” вышел ровно тридцать лет тому назад, – но простите мне надежду, что он достоин краткого о себе напоминания. Ниже я воздержусь от обстоятельного цитирования этой книги. Паразитические манипуляции поведением хозяина являют собой расширенные фенотипы генов паразита.

Мы принимаем организм как должное – как уровень иерархии живого, на котором мы приписываем ему акторность. Именно организм – не ген, не клетка и не вид – преследует, набрасывается или убегает; организм терпеливо прогрызает панцирь другого организма, чтобы сожрать его; организм просовывает свой хоботок (или пенис) в тело другого организма, чтобы высосать кровь (или впрыснуть сперму). Но мой тезис состоит в том, что организм сам является феноменом, существование которого нуждается в объяснении не меньше, чем феномен полового размножения или феномен многоклеточности.

Можно вообразить себе форму жизни – скажем, на другой планете, – когда живая материя не упакована в отдельные тела, организмы. Точно так же, как жизни не обязательно было становиться многоклеточной, как размножение не обязано быть половым, так и живая материя не обязана быть расфасованной по дискретным, индивидуальным, ограниченным шкурой организмам, отдельным от других индивидуальных организмов и ведущим себя как единые целеустремленные акторы. Единственное, что действительно является фундаментальной чертой дарвиновской жизни, это самовоспроизводящаяся закодированная информация – гены, в терминологии жизни на этой планете. По причинам, которые нужно не просто принять, но которые положительно требуют объяснения, гены скооперировались и образовали организм как основное средство своего воспроизводства. Размышления о паразитах, и в особенности о паразитической манипуляции хозяевами, подводят нас непосредственно к пониманию природы и значения организма – более того, к самому определению организма, которое я предложу.

В 1990 году я писал, что “организм есть единица, все гены которой имеют общие стохастические ожидания относительно отдаленного будущего”. Что это значит? Типичный организм, такой, как фазан или вомбат, состоит из триллионов клеток, каждая из которых содержит практически идентичные копии одного и того же генома, который сам состоит из десятков тысяч генов. Почему все эти гены “совместно трудятся” на благо организма вместо того, чтобы двигаться своими отдельными путями, как можно ожидать с позиции “эгоистичного гена”? Потому что все они вынуждены делить общий путь выхода из нынешнего организма в будущий: в сперматозоиды, или яйцеклетки, или пропагулы нынешнего организма. Точнее, все они оказались в нынешнем организме, пройдя длинную последовательность предковых организмов, порождавших друг друга через общие пропагулы. Все они, следовательно, подвергались отбору на “соглашение” относительно общих “интересов”: организм должен делать все необходимое, в зависимости от образа жизни вида, чтобы прожить достаточно долго и дать потомство; он должен успешно очаровать представителя противоположного пола; он должен уметь заботиться о потомстве, если это свойственно данному виду. Вот почему гены в пределах организма гармонично работают в кооперации, не создавая анархический сумбур, в котором каждый ген эгоистично борется за собственное выживание.

Если внутри организма есть паразит, скажем, червь, гены паразита потенциально способны влиять на фенотип хозяина – расширенный фенотип. Как демонстрируется в данной книге на множестве примеров, они обычно меняют фенотип хозяина в направлении, враждебном тому, которое предпочитают “собственные” хозяйские гены. Мы принимаем это как должное, но это верно только потому, что у них обычно не бывает общего пути в генетическое будущее и потому они не действуют заодно, чтобы добиться одного и того же результата. Но если у генов паразита и генов хозяина все же имеются общие ожидания относительно будущего, то паразит может оказаться полезен. В крайних случаях различие между паразитом и хозяином размывается, и в итоге они сливаются в единый организм – как, например, лишайники или митохондрии в эукариотических клетках.

Рассмотрим два вида паразитов[77] – крайности на концах спектра. Чтобы различие стало яснее, пусть оба будут бактериями, питающимися внутри клеток хозяина. Решающее различие между ними состоит в их маршруте к следующему хозяину. Verticobacter может заражать только потомство хозяина и делает это, распространяясь в хозяйских яйцеклетках или сперматозоидах. Horizontobacter способна заражать любого представителя хозяйского вида, без особых предпочтений относительно собственных детенышей данного хозяина.

Различие вот в чем. Гены Horizontobacter не особо заинтересованы в выживании конкретного хозяина, а тем более в его успешном воспроизводстве. Гены Horizontobacter могут запросто доэволюционироваться до того, что ее бактериальные фенотипы будут насмерть выедать хозяина изнутри и в конце концов заставлять его взрываться, выпуская на все четыре стороны облако бактериальных спор, чтобы их вдыхали новые хозяева. Напротив, у генов Verticobacter интересы совпадают с интересами генов хозяина. Те и другие “хотят”, чтобы хозяин прожил достаточно долго и оставил потомство, те и другие “хотят”, чтобы хозяин был привлекателен для противоположного пола, те и другие “хотят”, чтобы хозяин умел ухаживать за потомством и т. д. Между интересами генов хозяина и генов паразита нет различия, так как те и другие выигрывают от одного и того же исхода: успешной передачи гамет, при которой оба набора генов отправляются в будущее. Расширенные фенотипические эффекты генов Verticobacter будут улучшать выживаемость, сексуальную привлекательность и родительскую эффективность хозяина точно так же, как “собственные” хозяйские гены, и они будут работать в кооперации с “собственными” хозяйскими генами точно так же, как “собственные” хозяйские гены сотрудничают друг с другом. То, что я так часто повторяю кавычки, может показаться излишеством, но это сделано преднамеренно. Напомню, мой тезис состоит в том, что единственная причина, по которой собственные гены организма сотрудничают друг с другом, – в том, что у них общий путь выхода из нынешнего организма в будущий.

Гены хозяина и Verticobacter настолько тесно связаны, что с немалой вероятностью бактерия перестанет быть опознаваемой. В конечном итоге они сольются в единой идентичности организма. Именно это некогда произошло с бактериальными предками митохондрий и хлоропластов; вот почему в этих органеллах так долго вовсе не распознавали бактерий. Тот же самый процесс слияния идентичностей неоднократно проигрывался в эволюции в более поздние времена, например, у некоторых крупных простейших, населяющих кишечник термитов[78].

В каком смысле можно сказать, что гены “хотят” чего-то? Это означает, что вследствие естественного отбора можно ожидать, что они будут влиять на фенотипы в направлении этого чего-то, независимо от того, можно ли рассматривать данный фенотип как принадлежащий их “собственному” индивидуальному организму. Более того: в рамках логики идеи расширенного фенотипа само понятие “собственного” индивидуального организма не обязательно имеет смысл. Гены “паразита” на конце спектра со стороны Verticobacter имеют ровно столько же прав считать фенотип хозяина своим, сколько и “собственные” гены хозяина.

Это были мои мысли тридцатилетней давности, которые пробудило во мне чтение этой книги, и это была ниточка, которой я связал у себя в сознании описанные на ее страницах провокативные чудеса. Но другие читатели могут найти другие ниточки, а в настоящем предисловии уже и без того довольно самолюбования. Поверьте, книга восхитительна! Ее стоит прочесть не только паразитологам, но и этологам, экологам, эволюционным биологам, поэтам и – главное – врачам, ветеринарам и всем, кто связан со здравоохранением. Как объясняют Нессе и Уильямс в своей новаторской книге[79], многие симптомы болезней – проявления паразитической манипуляции больным организмом, а многие являются контрманипуляциями со стороны больного. Эту книгу следует включить в программу медицинских училищ по всему миру.

Поэтам? Да, и поэтам. И философам, и богословам. Сэмюел Тейлор Кольридж посещал научные лекции Хамфри Дэви в Королевском институте в Лондоне, чтобы “расширить свой запас метафор”. Выдающийся философ Дэниел Деннет начинает свое авторитетное объяснение религии как естественного феномена[80] с описания поведения муравья, одержимого мозговым паразитом Dicrocoelium dendriticum. Это мощнейшая метафора человеческого мозга, одержимого влиятельной паразитической идеей и отказывающегося от всех нормальных благ и утешений жизни ради службы ей. Сколь многое бы автор строк “Слипались в комья слизняки / На слизистой воде”[81] сумел извлечь из богатейшего материала, составляющего эту книгу!

“Чистый восторг” – хорошее словосочетание. Оно отлично выражает то состояние ума, которое является одной из современных радостей. Все, что происходит, происходит по какой-то причине. Лягушата не превращаются в принцев, вода не превращается в вино, а люди не ходят по воде. Вселенной правят простые закономерности, которые мы называем фундаментальными законами физики и которые действуют везде. Хотя сами законы просты и нерушимы, их следствия могут быть необычайно сложными, особенно в пределах тех необычайных сущностей, которые уникальны для нашей планеты и которые именуются живыми существами. Восторг – в том, что жизнь существует, и нечто близкое к экстазу – в нашей способности понять, почему.

С чего начался этот чистый восторг? Я не могу обозначить точный момент в истории, и, увы, до сих пор хватает людей, так его и не вкусивших. Возможно, мне стоит начать с рассмотрения того, чему он приходит на смену, и начать с доисторических времен.

Наши дикие предки боролись за выживание во враждебном мире. Опасность подстерегала их за каждым камнем или деревом, скрывалась под темной поверхностью каждого озера или реки. Таинственные эпидемии обрушивались на племя без предупреждения, словно библейские казни, поражая любимое дитя или унося жизнь молодого воина в расцвете сил. Засухи, голод, наводнения и лесные пожары, метели и землетрясения: невозможно было предсказать, когда и откуда нагрянет следующая беда.

Конечно, бывали и хорошие времена: удачные годы, когда дожди выпадали вовремя, и земли племени цвели, плодоносили и кишели дичью; удачные дни, когда успешное спасение от льва или неожиданное выздоровление от змеиного укуса или лихорадки возбуждало спонтанное чувство благодарности.

У всего есть причины, и понимание их – составной элемент чистого восторга, который дарит нам наука. Доля восторга сохраняется даже тогда, когда то, что мы понимаем, – ужасное несчастье. Оспа – отвратительная болезнь, но утешительно понимать, что у нее есть познаваемая причина (вирус) и что ее можно предотвратить (обманом “научив” тело справляться с вирусом путем прививки ослабленного штамма). Эпилепсия – не одержимость демоном, которого нужно изгонять, а познаваемое расстройство мозга, с которым наука может бороться при помощи лекарств, таких, как вальпроат натрия. Землетрясения и цунами – не наказание за грехи, а последствия сдвига тектонических плит.

В донаучные времена словно бы случайные события, у которых на самом деле есть сложные и многообразно взаимодействующие причины, не поддавались объяснениям и провоцировали дикие домыслы. “Однажды во время ужасной засухи мы принесли в жертву козу, и на следующий день собрались тучи и пошел благословенный дождь. Следовательно, всякий раз, когда нам нужен дождь, лучше приносить в жертву козу. Может быть, это не всегда помогает, но кто рискнет прервать данную практику, чтобы проверить гипотезу?” “У меня полоса неудач, и это должно означать, что кто-то наводит на меня порчу”. “Мне перешла дорогу черная кошка, поэтому сегодня мне нужны дополнительные предосторожности, чтобы не случилась беда”. Современные племена проводят – как, по-видимому, и наши общие предки – всю свою жизнь, терзая себя подобными воображаемыми устрашающими картинами.

Наши первобытные предки не могли знать истинных причин как будто бы случайных событий, поэтому естественно было приписывать им целенаправленность. Младенец заболел сильной лихорадкой и умер. Скорбящие родители не могли знать, что двумя неделями раньше, в ночной тишине, самка комара Anopheles gambiae укусила его и впрыснула ему в кровоток смертельно опасную культуру Plasmodium falciparum. Что они могли подумать, как не то, что эта трагедия – дело рук злонамеренного актора, может быть, недоброжелателя, наводящего на семью порчу в отместку за то, что отец подкупил шамана, дабы проклясть его землю и вызывать неурожай?

Человеческий ум охотно видит акторность даже там, где ее нет и в помине. Крадущийся леопард – подлинный актор. Он будет преследовать вас, погонится за вами, набросится на вас, задушит и затем сожрет. Он предпринимает целенаправленные действия, чтобы вас погубить, активно противостоя вашим попыткам этого избежать. Вам следует остерегаться леопардов и принять здравую рабочую гипотезу, что леопард стремится вас съесть. Молния не похожа на леопарда – она не является актором. Молния не ищет добычи и не поедает ее. Но откуда первобытному сознанию знать разницу?

Одна из догадок несправедливо очерняемой области эволюционной психологии состоит в том, что приписывание акторности несет определенную пользу, даже когда это приписывание на самом деле ошибочно. Акторы, например, леопарды, потенциально опаснее, чем не-акторы, такие, как камни. Эти пестрые пятна вон там – возможно, всего лишь камешки. Но это может быть хитроумно замаскировавшийся леопард, приготовившийся к прыжку. Лучше всего постулировать худшее и спасаться, исходя из того, что это леопард. В любом случае существуют и издержки ошибки, и польза правильной догадки, однако же наличествует асимметрия. “Ложноположительная” ошибка (когда вы решили, будто это леопард, а на самом деле это всего лишь камешки) ведет к трате времени и энергии на ненужную попытку спасаться. Но “ложноотрицательная ошибка” (если вы решили, будто это камешки, а на самом деле это леопард), скорее всего, окажется фатальной. Безусловно, чрезмерное избегание рисков влечет за собой издержки – слишком пугливая особь ничего в жизни не добьется. Но безрассудная склонность рисковать обходится дороже, и необходимость балансировать, согласно этой гипотезе, привела к немотивированной (с точки зрения нашего современного самодовольства) предрасположенности приписывать акторность. Сук дерева – не актор злонамеренного действия против человека, а питон – да. Этот “сук” может оказаться питоном. Лучше сделать допущение шире, пусть даже это стоит некоторых временных затрат. Естественный отбор благоприятствовал принципу перестраховки, в результате чего реалистическая оценка вероятности реальной акторности раздувается до нереалистической, но тем не менее благоразумной переоценки.

Именно эта склонность видеть повсюду акторов заставила наших предков придумывать леших, русалок, богов-громовиков, богов солнца, богов дождя, богов огня, злых духов, чертей и вредных домовых. Подобное суеверное усматривание акторов там, где их нет, прямиком вело к анимистическим религиям, господствующим в сознании первобытных народов и по сей день. Эти языческие религии дали начало эпическому политеизму греков, римлян, скандинавов и индусов. Тот же, в свою очередь, в ходе различных культурных инноваций, имевших место, в частности, в Древнем Египте и пустынях Ближнего Востока, был поглощен монотеистическими религиями, которые ныне господствуют в мире – и, вероятно, угрожают ему.

Склонность приписывать повсеместную акторность приобрела особый соблазн ввиду нашего естественного любопытства насчет происхождения вещей. Откуда взялся мир? Откуда пришли наши предки? Как появились растения и животные, от которых мы зависим? А как насчет Солнца, Луны и звезд? Что дало им начало? Мифы о сотворении, головокружительно разнообразные и нередко поэтически прекрасные, распространены по всему миру. И буквально каждый из них пронизан все той же благоразумной, возникшей в ходе эволюции презумпцией акторности: акторность, акторность, акторность; не случайность, не везение, не реальное объяснение, которое действительно что-либо объясняет, но всегда необъясненная акторность, которая вызывает больше вопросов, чем дает ответов.

Подобно тому, как первобытные умы видели в молнии, ветре, огне и солнце сознательных акторов, так практически все умы усматривали акторность в “сотворении” – а большинство умов, надо сказать, усматривает ее и сейчас. Особенно тогда, когда люди созерцают удивительную красоту, сложность и кажущуюся целесообразность царства живого. Кто был способен взглянуть на крыло ласточки, хобот слона, глаз ястреба, атлетическую грацию скачущей газели или бегущего за ней гепарда и не увидеть во всем этом неопровержимые доказательства сознательного актора?

Ответ: никто – до Чарльза Дарвина и нескольких его не слишком объективных и склонных к оговоркам предшественников. Куда ни глянь, иллюзия дизайна словно кричит: “Актор!” Подобно тому, как целенаправленное движение крадущегося леопарда принуждает сделать вывод, что это актор, нацеленный на вас, кажущаяся целенаправленность буйства ползающей, корчащейся, бегающей, прыгающей, дышащей, охотящейся, жужжащей жизни словно кричит: “Все это дело рук творческого, сознательного актора”.

И все же Дарвин показал, что это не так. Жизнь уже одним своим существованием заслуживает названия великого шоу. Что поднимает ее до высокого звания “Самого грандиозного шоу на Земле”, так это чистый восторг понимания, объяснения: чистый восторг окончательного понимания и окончательного избавления от суеверия. Нам еще предстоит долгий путь. Но человечество уже готово к пробуждению, готово насладиться чистым восторгом понятной Вселенной.

Каков нынешний статус дарвинизма? Стоит ли нам в наше время читать труды Дарвина только из исторического интереса, или они все еще рассматриваются как научно достоверные? Теперь мы знаем, что Дарвин удивительно многое угадал правильно. Ко всему прочему, мы все еще придерживаемся его решения действительно глобального вопроса – вопроса о том, как слепые законы физики могли породить все возрастающие чудеса статистически невероятно организованной сложности (чудеса, которые, как мы увидим, считаются даже – ошибочно – противоречащими одному из важнейших физических законов, второму закону термодинамики). Независимо от верности своего фундаментального тезиса, Дарвин демонстрировал удивительную прозорливость, когда дело доходило до деталей. Его пассажи об экологии, о запутанной паутине отношений между животными и растениями звучат поразительно современно. Серьезнее всего он ошибался, как ныне выяснилось, в своих идеях о тонкостях природы наследственности. Причем именно реформы представлений о наследственности привели – два раза подряд – к заявлениям о рождении неодарвинизмов.

Первый неодарвинизм датируется 1890-ми годами и связан главным образом с именем великого немецкого биолога Августа Вейсмана. Важнейшим вкладом Вейсмана стала идея, что генетический материал – автономная река, текущая во времени, а организмы – вы и я – лишь временные ее проводники. Вейсманизм диаметрально противоположен ламаркизму. Вейсмановский генетический поток течет без какого-либо вмешательства, и приобретенные признаки никогда не наследуются. Второй неодарвинизм (тот, к которому данное название применяют в наши дни) – это популяционно-генетическая версия дарвинизма, у истоков которой стояли Р. А. Фишер, Дж. Б. С. Холдейн и Сьюэлл Райт. Ее традиционно отсчитывают от 1930 года, когда Фишер опубликовал книгу “Генетическая теория естественного отбора” (The Genetical Theory of Natural Selection), хотя на самом деле писать об этом он начал как минимум десятилетием раньше.

Взгляды Дарвина на наследственность были продуктом его времени. Казалось, нет особой причины сомневаться в том, что обусловленные средой перемены в организме отпечатываются в наследственной субстанции и передаются будущим поколениям. Дарвин не сомневался в этом. Более того, в “Изменении животных и растений в домашнем состоянии” (Variation under Domestication) он развил собственную теорию приобретенной наследственности – “пангенез”. Микроскопические частицы под названием “геммулы” циркулировали в крови, и на них отпечатывалась информация со всех частей тела, которую они затем передавали половым клеткам, а значит, и следующему поколению. Это одна из очень немногих идей Дарвина, про которую мы можем с уверенностью сказать, что она совершенно неверна, причем не только в деталях, но и по сути.

Дарвин также разделял представления о смешении наследственности, господствовавшие в те времена. Дети очевидным образом похожи на обоих родителей, но одни уродились как будто больше в отца, другие больше в мать. По-видимому, некая субстанция от одного родителя смешивалась с субстанцией от другого, хотя и не обязательно в равных пропорциях. На несовместимость любой формы смешанной наследственности с естественным отбором указал в 1867 году Флеминг Дженкин, будущий профессор инженерии Эдинбургского университета, в журнале North British Review. Дженкин, враждебно относившийся к идеям Дарвина, выдвинул остроумный и вроде бы сокрушительный довод против теории естественного отбора. Он иллюстрировал свою точку зрения примером на людях и сформулировал ее в расистских категориях (бывших тогда практически универсальными), так что я передаю ее в не столь оскорбительной форме. Если дети занимают промежуточное положение между родителями – подобно смеси краски из двух банок, – то новые вариации неизбежно будут исчезать по прошествии поколений. Неважно, насколько естественный отбор благоприятствует тому или иному признаку, – этот признак все равно обречен постепенно растворяться с течением времени. Ничто не может спасти полезный признак от исчезновения.

Велик соблазн утверждать – и часто это действительно утверждают, – что именно “кошмар Дженкина” побудил Дарвина внести немало ламаркианской теории наследственности в пятое и шестое издания “Происхождения видов”. Ведь известно, что Дарвина беспокоил довод Дженкина, а допущение смешанной наследственности, безусловно, едва ли не фатально для концепции естественного отбора. Однако сколь бы логичным это ни казалось, было установлено, что на самом деле большую часть правок в пятое издание Дарвин внес еще до того, как сумел ознакомиться со статьей Дженкина. Но что бы ни побудило его к этим правкам, они – одна из самых важных причин, почему для перепечатки в Everyman выбрали первое издание. Оно было написано еще без учета критики со стороны второстепенных современников Дарвина – и тем для него лучше!

Кстати, “Происхождение видов” – не единственная книга Дарвина, о которой это можно сказать. Во втором издании “Происхождения человека” Дарвин поднял вопрос соотношения полов 1:1, но только для того, чтобы снова его уронить:

На помощь пришел замечательно ясно мысливший Рональд Фишер. В 1930 году он начал обсуждение, процитировав вышеприведенный отрывок из Дарвина, а затем предложил собственное элегантное решение:

Но что упустили из виду Фишер и многие другие, так это то, что сам Дарвин в первом издании “Происхождения человека” – а не во втором, которое цитирует Фишер, – подошел намного ближе к верному, фишеровскому решению:

Это и в самом деле удивительно близко к собственной формулировке Фишера. Если бы только Дарвин смог сохранить смелость суждений своего первого издания! Весь же вопрос предшественников Фишера в теории соотношения полов получил великолепное освещение у одного из самых выдающихся учеников Фишера, А. У. Ф. Эдвардса[83].

Возвращаясь к “Происхождению видов” и Дженкиновой загадке исчезающего разнообразия: решение, как оказалось впоследствии, состояло в том, что наследственность носит вовсе не смешанный характер, как полагали Дженкин и Дарвин, а “менделевский” – то есть это не смешение субстанций, а перетасовка неделимых частиц. Один из знаменитых иронических казусов в истории науки: результаты экспериментов Менделя были опубликованы уже в 1865 году, за два года до будоражащих нападок Дженкина. Будь Мендель верно истолкован, он в конечном счете оказался бы спасителем Дарвина от ошибочной критики Дженкина. Но какое там верное толкование! Вплоть до 1900 года ни Дарвин, ни, по-видимому, вообще кто-либо даже не читали Менделя. Да и после взлета менделизма его ведущие адепты, “мендельянцы” Уильям Бэтсон, Хуго де Фриз и прочие, настолько не понимали его значения, что полагали, будто он решительно противоречит дарвинизму. В основном это обусловливалось тем, что наиболее заметные мутации были слишком крупными и вызывали слишком резкие изменения, дабы проделать работу, которую требовал от них дарвинизм.

Вопрос не получил окончательного разрешения до тех пор, пока за него не взялся все тот же Р. А. Фишер. Кстати, есть симпатичная преемственность в том, что в молодости Фишера поддерживал один из сыновей Чарльза Дарвина, евгенист Мейджор Леонард Дарвин. Позже дочь Фишера, Джоан Фишер Бокс, так напишет в биографии своего отца:

В. Вайнберг в Германии и эксцентричный английский математик Г. Г. Харди показали с помощью элементарной алгебры, что у генов нет природной склонности менять частотность. Примерно так же, как Ньютон утверждал, что движущиеся тела будут оставаться в движении, если не встретят решительного сопротивления, так и Харди с Вайнбергом показали – следуя прямо-таки до неприличия простым математическим путем, – что частотности генов в популяции будут оставаться одинаковыми, если не подвергнутся решительному изменению из-за какой-то силы, например, отбора. Начав с так называемого закона Харди-Вайнберга, Фишер, Холдейн и Райт разработали новое понимание дарвинизма, во многом близкое нынешнему. Эволюция стала рассматриваться как изменения частотности конкурирующих (“аллельных”) частиц в фонде частиц – генофонде. Когда в популяции одни гены становятся более, а другие – менее частотными, то меняются форма и размер организмов. Вот как я сформулировал бы это сегодня: геологическое время являет собой сцену для непрекращающегося танца бессмертных генов, меняющихся партнерами и сбрасывающих нескончаемую череду смертных тел. Итак, призрак Флеминга Дженкина был наконец побежден.

Что можно было бы возразить при жизни самого Дженкина, так это то, что его аргумент имел лишь несущественное значение как довод против Дарвина. Это был также аргумент против очевидного факта. Если бы Дженкин был прав, разнообразие не сохранялось бы и снижалось бы с головокружительной скоростью. Любая когорта внуков наглядно отличалась бы меньшим разнообразием, чем их деды и бабки. Смешайте черную и белую краски, и получится серая краска. Смешайте серое с серым, и получится серое же: вся королевская конница и вся королевская рать не смогут собрать исходные черное и белое. Однако в случае с живыми существами, с течением поколений, очевидно, что этого не происходит. Потомки разнообразных предков не сливаются в серое однообразие. Они остаются в целом такими же разнообразными, как и предыдущие поколения. Дженкин считал свой аргумент антидарвинистским, но на самом деле он противоречил известным фактам и потому был очевидно ошибочен.

Фишер указал, что у Дарвина еще в 1857 году было смутное представление о некоей форме дискретного наследования. В письме к Гексли Дарвин писал:

Задним числом можно сказать, что принцип дискретного, то есть менделевского, наследования и его значения для опровержения Дженкина бросаются в глаза всякий раз, когда мы задумываемся про пол как таковой. У каждого из нас есть отец и мать, но мы не промежуточные гермафродиты. Если мужской и женский пол не смешиваются по Дженкину, то из чего следует, что смешиваются другие признаки? Некоторые вещи настолько очевидны, что необходим Фишер, чтобы увидеть дальше очевидности.

Но опять же, даже Фишер не знал, насколько мучительно близко подобрался к догадке сам Дарвин. В письме 1866 года к Уоллесу[84], которое Фишер, безусловно, процитировал бы, будь оно ему известно, Дарвин писал:

Здесь Дарвин еще отчетливее предвосхищает Менделя, чем в отрывке, процитированном Фишером, и даже упоминает собственные эксперименты с душистым горошком по типу менделевских.

Флеминг Дженкин был не единственным представителем физических наук, создавшим Дарвину трудности. Сэр Уильям Томпсон, лорд Кельвин (кстати, участвовавший вместе с Флемингом Дженкином в прокладке трансатлантического кабеля) многими рассматривался как ведущий физик своего поколения. И с надменной уверенностью физика, снизошедшего до простого биолога, он заявил, что Земле, вероятно, всего несколько десятков миллионов лет, – безусловно, слишком мало, чтобы эволюция достигла того, что предполагал Дарвин. Дарвин слегка струхнул, услышав мнение столь авторитетного лица, но все-таки остался верен собственным, более глубоко обоснованным убеждениям.

В наш век, конечно, Дарвин был триумфально отмщен. Методы изотопного датирования показывают, что возраст Земли измеряется тысячами миллионов лет, а этого достаточно – даже более чем достаточно – для дарвиновских целей. Уже к концу XIX столетия выводы Кельвина оспаривались физиками, среди которых был сын Дарвина Джордж. Нетрудно простить Кельвину его ошибку; труднее простить его презумпцию, что если лучший физик эпохи говорит одно, а лучший биолог – другое, то прав непременно физик. Относительно недавно, уже в наши дни, выдающийся астрофизик Фред Хойл устроил своеобразную антидарвиновскую кампанию и дошел до того, что совместно с другим астрономом, Ч. Викрамасингхе, усомнился в подлинности одной из самых знаменитых ископаемых находок – примитивной птицы археоптерикса, заявив, что “любой физик, взглянув на нее, сочтет, что тут что-то не так”[86]. Также Хойл и Викрамасингхе писали:

Последующие замечания в адрес специалистов по осадочным породам в полной мере соответствуют данной этому ответу характеристике, хотя так и осталось непонятным, зачем было так гордиться пресловутой “неоднозначностью[87]”. Ученые заключают (курсив мой):

Та же самая презумпция возглавляемой физикой иерархии наук сквозит в следующем письме в газету Times от 19 декабря 1981 года (автор – профессиональный физик и член Королевского общества):

Возражение против дарвинизма, что это, дескать, теория “случайности” – одно из самых популярных и самых дурацких. Мутации, конечно, случайны, хотя только в том смысле, что не направлены к усовершенствованию. Естественный отбор по сути своей противоположен случайности. Любому дураку очевидно, что чистая случайность неспособна породить сложность живого. Именно поэтому необходим дарвинизм. Есть нелепая ирония в том, что на статистическую невероятность организации живого регулярно ссылаются таким образом, как если бы она свидетельствовала против дарвинизма, а не за него.

Другие выдвигаемые возражения были по большей части опровергнуты самим Дарвином в главе “Происхождения видов” под названием “Трудности теории” и в трех последующих главах – “Инстинкт”, “Гибридизация” и “О неполноте геологической летописи”. С некоторыми более современными возражениями Дарвин бы управился легко. Упомяну два – “термодинамику” и “тавтологию”, основанные на поверхностных, не до конца усвоенных знаниях в области науки и философии.

Второй закон термодинамики гласит, что в любой закрытой системе нарастает неупорядоченность. Это фундаментальный принцип, потому что существует больше способов быть неупорядоченным, чем способов пребывать в состоянии, которое мы распознаем как упорядоченное. Эволюция представляет собой возрастание упорядоченности материи. Поэтому, торжествующе заключают сторонники данного довода, эволюция нарушает второй закон, а значит, эволюция невозможна! Простой физический ответ на такой довод заключается в том, что мы имеем дело не с закрытой системой: ее питает внешняя энергия. Но этот же довод взывает и к более язвительному ответу. Само существование жизни – возникла ли она путем эволюции, божественного творения или любым другим путем – являет собой образец повышения упорядоченности материи. Если термодинамический аргумент можно использовать как доказательство несуществования эволюции, то его в той же мере можно использовать как доказательство несуществования жизни. Идея, что эволюция нарушает второй закон, не просто ошибочна – она оказывается откровенно абсурдной.

Недопонятая философия не менее пагубна, чем недопонятая физика. Большинство из нас ныне усвоило философскую мантру, что хорошая научная теория должна быть “фальсифицируема”. Согласно этой философии, любая теория, которая необходимо оказывается истинной, тавтологична, то есть бессмысленна. Дарвиновский естественный отбор иногда кратко характеризуют с помощью выражения Герберта Спенсера “выживание самых приспособленных”. “Приспособленные” определяются как те, кто выживает. Поэтому данное выражение, а следовательно (делается злорадный вывод), и сама теория тавтологична и ничего не значит. И снова мы можем дать как академический ответ, так и более уничтожающий. Академический ответ заключается в том, что понятие “приспособленности” лишь недавно начало определяться таким образом, что “выживание самых приспособленных” стало тавтологией. Для Дарвина самые приспособленные означало “самые сильные, самые быстрые, самые зоркие”. В рамках неодарвиновской революции теоретикам понадобилось название для количественного показателя, который естественный отбор стремится максимизировать: математический показатель, иногда обозначаемый через W. Им пришло в голову слово “приспособленность”. Если приспособленность определять таким образом, то очевидно, что словосочетание “выживание самых приспособленных” не может не стать тавтологией.

Что касается более уничтожающего ответа, “выживание самых приспособленных” является тавтологией в том же смысле, в каком тавтологией будет сказать: “Если лошадь бежит со скоростью вдвое большей, чем человек, то она покроет данное расстояние за половину того времени, за которую это сделает человек”. Это следует из дефиниции “скорости”. Надо иметь “уровень образования намного выше способности к аналитическому мышлению”[88], чтобы заключить, будто в силу того, что это утверждение тавтологично, ни лошадь, ни человек не добегут до финиша! Сам Дарвин, вероятно, как ему часто случалось делать, сослался бы на факты одомашнивания. Никто не отрицает, что селекция сыграла крайне эффективную роль в том, что скаковые лошади так быстро бегают, или в повышении надоев молока от коров. Если мы определяем “самую приспособленную” скаковую лошадь как ту, которую с наибольшей вероятностью выберут на племя, то происходящее на конезаводе есть процесс (искусственного) “выживания самых приспособленных”, то есть это абсолютно такая же тавтология, как выживание самых приспособленных в дикой природе. Но никто еще не пытался убедить заводчика лошадей или скотовода: “Вы зря тратите время, пытаясь улучшить породу; вся ваша затея – тавтология, порочный круг, обреченный на неудачу”.

“О происхождении видов” (“О” из шестого издания было выпущено) – не единственная важная книга, написанная Дарвином. Я уже упоминал “Происхождение человека”. Но книга, которую издательство Everyman выбрало для перепечатки совместно с “Происхождением видов”, – это первая и самая очаровательная книга Дарвина, обычно известная как “Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль»” и основанная на его дневниках, которые он вел во время этого путешествия. Я говорю “обычно известная как”, поскольку у викторианцев был более гибкий подход к заглавиям книг, чем у нас; порой бывает даже трудно понять, какое заглавие к какой книге относится. Полное заглавие первого издания, опубликованного в 1839 году Генри Колберном в Лондоне, звучало так: “Путешествия «Эдвенчер» и «Бигля». Повествование об экспедициях кораблей Его Величества «Эдвенчер» и «Бигль» между 1826 и 1836 годами, где описывается их исследование южных берегов Южной Америки и кругосветное плавание «Бигля». В трех томах”. Первый и второй тома написали капитаны Кинг и Фицрой. Дарвину принадлежал том III, озаглавленный “Дневники и замечания, 1832–1836”. Вскоре после этого Колберн переиздал том Дарвина отдельно под новым заглавием. Для второго издания 1845 года Дарвин обратился к новому издателю, Джону Мюррею, с которым он останется на всю свою дальнейшую писательскую жизнь. Заглавие этого второго издания представляло собой слегка видоизмененное заглавие переиздания Колберна: “Дневник исследований в области естественной истории и геологии стран, посещенных в ходе путешествия на корабле «Бигль» вокруг света”. Именно это второе издание, опубликованное в 1845-м, и воспроизводится здесь.

Впоследствии появился еще ряд изданий, в основном вариаций на тему второго издания 1845 года. У многих из них стоит на корешке, а порой и на титульном листе сокращенное заглавие: “Путешествие натуралиста” или “Путешествие натуралиста вокруг света”. У других, включая мой собственный экземпляр, изданный в 1891 году Уордом Локком, на обложке стоит иное сокращение: “Дневник Дарвина во время путешествия на корабле «Бигль» вокруг света”. Чтобы дополнительно все усложнить, в 1933 году внучка Дарвина Нора Барлоу издала в Cambridge University Press “Дневник путешествия Чарльза Дарвина на корабле «Бигль»”. Это репринт исходных дневников, на которых была основана предыдущая книга.

Но под любым заглавием это восхитительная, прекрасно написанная книга о путешествиях, которая всегда напоминает мне о герое моих более юных лет, “Докторе Дулиттле” Хью Лофтинга (ныне, увы, запрещенном праведными библиотекарями из-за “расизма” – который, без сомнения, предосудителен, хотя он – лишь мелкий грешок в сравнении с воинствующим “видизмом” нашего общества, который Доктор Дулиттл как раз мог бы помочь устранить из детского сознания).

Путевые заметки Дарвина дают увлекательную возможность подсмотреть, как работал его ум, приближаясь к великой истине, которую ему суждено открыть нам всем. На каждой странице книги видны проблески гениальности будущего великого мудреца, коим станет Дарвин. Мы получаем впечатления умного, восприимчивого и человечного наблюдателя, неутомимо любопытного и увлеченного коллекционера, чья энергия молодости составляет болезненный контраст с немощной зрелостью и меланхолической задумчивостью, с которой великий ученый глядит на нас со своих старческих портретов. Здесь есть приключения. И юмор, как, скажем, в истории о том, как юный Дарвин попытался применить бола – южноамериканское охотничье оружие, состоящее из грузиков на веревке, – но сумел только опутать ноги собственному коню – к немалому веселью пастухов-гаучо.

Мы можем оценить также прогрессивность молодого Дарвина, его страстное неприятие рабства (что вызвало ссору с Фицроем), его ошеломление и отвращение в связи, например, с безжалостной охотой испанцев на южноамериканских индейцев:

Но большая часть его внимания сосредоточена на его любимой естественной истории и геологии. “Путешествие на «Бигле»” – это книга о путешествиях, написанная одним из самых внимательных и вдумчивых путешественников всех времен. Как нам повезло видеть мир его глазами! Какая удача – заглянуть в сознание развивающегося гения в расцвете его здоровой и энергичной молодости!

Чарльза Дарвина стоит читать потому, что – плюс-минус несколько несущественных деталей – эволюционное мировоззрение, которое он нам подарил, мировоззрение, которое настолько отличалось от всего, что ему предшествовало[90], находится в соответствии со всем, что нам довелось узнать с тех пор, является абсолютно верным и вряд ли будет чем-то вытеснено. Эволюция – факт, обладающий тем же статусом, что факт, согласно которому Земля шарообразная, а не плоская (хотя есть люди, утверждающие, что то и другое – “всего лишь теории”). Именно Дарвин исчерпывающе продемонстрировал миру, что эволюция истинна.

Он также дал нам самую убедительную на данный момент теорию того, как происходит эволюция, – теорию естественного отбора. Я скажу больше. Я уже писал[91], что, по крайней мере применительно к адаптации – той мощной иллюзии дизайна, которая присуща всему живому, – естественный отбор не просто служит правильным объяснением адаптивной эволюции на этой планете; это единственное когда-либо выдвигавшееся объяснение, в принципе способное объяснить адаптацию. Поэтому у нас есть основания считать, что дарвинизм обладает универсальностью, какую ожидаешь найти только в великих физических теориях. Если существует жизнь – если существует любая форма организованной сложности, – она будет эволюционировать путем какой-то формы дарвиновского естественного отбора. Если это высказывание кажется вам скороспелым или заносчивым – кто, в конце концов, подумал бы, что Ньютону придут на смену Эйнштейн и Планк? – поразмыслите о том, что существуют истины, которые, по всеобщему согласию, суть просто истины и никогда не будут вытеснены.

Порой утверждают, что Дарвин – один из триады гигантов мысли XIX столетия наряду с Марксом и Фрейдом. Но действительно ли Маркс и Фрейд равны ему? Если к нам когда-нибудь прилетят инопланетяне из какого-нибудь другого уголка Вселенной, достаточно развитого технологически, чтобы до нас добраться, будет ли у нас что им сказать, когда они выйдут из своего небесного “Бигля”? У нас безусловно будут с ними хотя бы отчасти общие знания по математике и физике. Они рассчитают то же значение π; у них будет геометрическая теорема, которую мы атрибутируем Пифагору; они будут чтить свои аналоги Эйнштейна и Планка. Но нет причин предполагать, будто у них окажутся свои Маркс и Фрейд. С чего бы открытиям этих двоих оказаться применимыми вне узких рамок одного вида животных на одной планете в одной галактике? В экспедиции пришельцев время на Маркса и Фрейда (не говоря уже о Деррида и Фуко!) отыщется разве что у антропологов. Но если я прав насчет универсального значения дарвиновского естественного отбора, то наши инопланетные гости наверняка будут почитать бессмертную память своего собственного Чарльза Дарвина.

Добрая научная фея летала вокруг мира и искала любимое место, чтобы коснуться его своей волшебной палочкой и превратить в научный рай, геологический и биологический Эдем, Аркадию для эволюционистов. Можно сомневаться в ее мотивах или в ее существовании, но координаты места, где она приземлилась, определены точно. Восточная часть Тихого океана, около 91 градуса западной долготы и 1 градуса южной широты, в 1 170 км к западу от побережья Эквадора – дарвиновской “Республики Экватора”. Она благословила это место своей палочкой и обратила его в очаг вулканизма (или адское жерло, как его описывает Пол Стюарт). Тем временем ее коллега, научная фея-крестная, сделала так, что тектоническая плита Наска начала величаво и плавно двигаться в сторону материка со скоростью 4 сантиметра в год. Результатом этих двух благоприятных для науки обстоятельств – движения плиты над очагом вулканизма – стало то, что на геологической конвейерной ленте (по выражению Пола Стюарта) собрался Галапагосский архипелаг. Как следствие, он является почти идеальной природной лабораторией эволюции – театром эксперимента, задуманного на научных небесах. Экспериментальные делянки (или острова, как называем их мы, смертные) расположены, как им и подобает, по возрасту – от звонкой черной лавы молодой Фернандины на западе до Эспаньолы на востоке, которую скоро (по геологическим меркам) постигнет участь ее исчезнувших предшественников, и она скроется в морских волнах.

К этим размышлениям меня побудило не посещение самих островов (хотя я и побывал там дважды за один год), но чтение великолепной книги Пола Стюарта. Я ждал, что в ней будут потрясающие фотографии. Да и как иначе? Ведь книга создана лауреатом премии за операторскую работу и членами несравненного Отдела естественной истории Би-би-си – теми, кого можно назвать съемочной группой Дэвида Аттенборо! Чего я не ожидал, так это того, что стиль письма Пола Стюарта окажется им под стать. Издатели послали мне рукопись до того, как я увидел фотографии. Я прочел ее за один день (что бывает со мной, только если книга хорошо написана) и закрыл с ощущением: “Кому нужны фотоснимки, когда автор способен так живописать словами?”. Но потом подоспели фотографии, и я признал свою ошибку. Может быть, фотографии и не обязательны, но чудесно, что они есть.

Возвращаясь к моей фантазии о доброй научной фее и ее палочке: очаг вулканизма следовало расположить очень аккуратно, на подходящем расстоянии от южноамериканского материка. Окажись архипелаг к нему чуть поближе – и его захватили бы южноамериканские переселенцы, так что с точки зрения фауны это был бы лишь пригород материка. Чуть подальше – и он оказался бы слишком обедненным, чтобы поведать нам о чем-то. Но так как вулканическое адское жерло находится как раз на подходящем расстоянии от материка, а острова отделены друг от друга регулярными промежутками, вся эволюционная чертовщина вырывается здесь наружу. Впрочем, вырывается она с той контролируемой сдержанностью, которая характерна для продуманного эксперимента: разнообразия тут в меру, ровно столько, чтобы оно было интересным и поучительным, а не сбивало с толку и не затмевало идею, которую можно оттуда вынести.

Однако сам Дарвин, как дает понять эта книга, вынес оттуда не так много, как мог бы. Хотя он и говорил о Галапагосах как об истоках всех своих концепций, на тот момент эти концепции недостаточно вызрели, чтобы побудить его снабдить собственные образцы ярлычками. Дарвин перепутал своих вьюрков (а команда “Бигля” съела взрослых черепах), так что впоследствии ему пришлось полагаться на вьюрков, которых привезли Фицрой и Ковингтон, чтобы восстановить зародившуюся у него на островах идею. Истории Дарвина и Галапагосов посвящена одна из глав. Но не меньший интерес представляют и история открытия архипелага, и некоторые мрачные сюжеты с участием позднейших переселенцев. Весьма познавательны главы о геологии, о жизни на суше и в окружающих водах, а также о насущной потребности сохранить этот бесценный природный музей эволюции – и искупить тем самым наши прошлые промахи, ибо, как красноречиво выражается Стюарт, “алчность и естественная история неоднократно бывали едины в двух лицах, выступая в роли инкуба и суккуба невзгод”.

Для всякого, кто задумывается о посещении Лас Энкантадас – Зачарованных Островов, – один только указатель в конце уже оправдывает цену книги. “Галапагосы” Пола Стюарта станут моим дорогим спутником в моей следующей поездке, и я захвачу с собой лишний экземпляр, чтобы поднести в дар корабельной библиотеке. Если вы не можете отправиться туда лично, чтение этой книги и любование фотографиями, хотя и не заменят вам путешествия, но для начала – самое то.

Почему мы наслаждаемся музыкой? Почему мы танцуем? Формирует ли психику природа в той же степени, что и культура? Почему мы испытываем беспокойство и подавленность? Почему существуют некоторые вещи, которые нам очень трудно понять?

Не читайте эту книгу на ночь. Не потому, что она страшная. Кошмары от нее вам сниться не будут. Но она настолько пьянит и возбуждает, что превращает ваш ум в кипучий водоворот восхитительно провокативных идей – вам захочется кинуться рассказать это кому-то, вместо того чтобы лечь спать. Жертва этого водоворота как раз и пишет предисловие, и думаю, вам это скоро будет ясно.

Чарльз Дарвин был нетипичным случаем среди ученых, так как он обладал средствами, позволявшими ему работать вне стен университетов и без правительственных грантов на исследования. Джеффу Хокинсу, возможно, не понравится, если его назовут современным эквивалентом ученого-джентльмена из Кремниевой долины, но… в общем, вы поняли параллель.

Мощная идея Дарвина была слишком революционной, чтобы обратить на себя внимание, будучи изложенной в краткой статье, и совместные статьи Дарвина и Уоллеса 1858 года остались фактически проигнорированными. Как говорил сам Дарвин, идею надо было излагать в объеме книги; и, конечно, именно его великая книга год спустя потрясла основания викторианства. Объем книги требуется и для “теории тысячи мозгов” Джеффа Хокинса. Как и для его концепции “систем координат” – “сам акт мышления есть форма движения” – именно! Эти две идеи сами по себе достаточно глубоки, чтобы заполнить книгу. Но это не все, что дает нам Джефф Хокинс.

Как известно, Томас Хаксли (Гексли), закрыв “О происхождении видов”, сказал: “Как глупо с моей стороны было об этом не догадаться”. Я не предполагаю, что специалисты по мозгу непременно скажут то же самое, когда закроют эту книгу. В ней содержится не одна большая идея, как у Дарвина, а скорее много волнующих идей. И все-таки я подозреваю, что она понравилась бы не только Томасу Хаксли, но и троим его замечательным внукам: Эндрю, потому что он открыл, как работает нервный импульс (Ходжкин и Хаксли – это Уотсон и Крик нервной системы); Олдосу – из-за его визионерских и поэтических путешествий в самые дальние пределы сознания; и Джулиану, потому что он написал вот этот сонет, прославляющий способность мозга конструировать модель реальности, микрокосм Вселенной:

Мозг пребывает во тьме, воспринимая внешний мир только через бурю нервных импульсов, открытых Эндрю Хаксли. Нервный импульс от глаза ничем не отличается от импульса, поступающего от уха или пятки. Различает их мозг, куда они поступают. Джефф Хокинс – не первый ученый или философ, предполагающий, что воспринимаемая нами реальность есть реальность сконструированная, модель, которую обновляют и пополняют сводки, поступающие от органов чувств. Но Хокинс, я думаю, первый, кто выразил (красноречиво и пространно) идею, что такая модель не одна – их тысячи, по одной в каждой из множества аккуратно упакованных колонок, из которых состоит кора мозга. Этих колонок около 150 000, и они главные действующие лица первого раздела книги, наряду с так называемыми “системами координат”. Утверждения Хокинса о том и другом провокативны, и интересно будет узнать, как их воспримут другие специалисты по мозгу: я подозреваю, что хорошо. Среди самых увлекательных его идей – то, что корковые колонки, моделируя мир, работают полуавтономно. То, что “мы” воспринимаем, – нечто вроде демократического консенсуса между ними.

Демократия в мозгу? Консенсус, и даже прения? Какая удивительная идея. Это основная тема книги. Мы, млекопитающие человеческого рода, жертвы непрекращающихся споров: борьбы между древним рептильным мозгом, который бессознательно рулит машиной выживания, и новой корой млекопитающего, которая расположилась поверх него на водительском сиденье. Этот новый мозг млекопитающего, неокортекс, мыслит. Он – вместилище сознания. Он сознает прошлое, настоящее и будущее, и он же посылает инструкции древнему мозгу, который их выполняет.

Древний мозг, воспитанный миллионами лет естественного отбора, когда сахар был труднодоступным и ценным для выживания, говорит: “Торт. Хочу торт. Ммммм, торт. Дай”. Новый мозг, воспитанный книгами и врачами всего лишь за десятилетия, при нынешнем избытке сахара, говорит: “Нет-нет. Никакого торта. Нельзя. Пожалуйста, не ешь торт”. Древний мозг говорит: “Боль, боль, ужасная боль, прекрати эту боль немедленно!” Новый мозг говорит: “Нет-нет, вытерпи пытку, не предавай свою страну, сдавшись. Верность родине и товарищам важнее даже твоей собственной жизни”.

Конфликт между древним рептильным мозгом и новым мозгом млекопитающего дает ответ на такие загадки, как: “Почему боль – это так чертовски больно?”. Для чего, в конце концов, нужна боль? Боль – заместитель смерти. Это предостережение мозгу: “Не делай этого больше: не дразни змею, не хватай раскаленный уголь, не прыгай с высоты. На этот раз было просто больно, в следующий раз это может тебя погубить”. Но здесь инженер-проектировщик мог бы сказать: нам нужен своего рода безболезненный флажок в мозгу. Когда выскакивает флажок, это значит: не повторяй того, что ты сейчас сделал. Однако вместо простого и безболезненного флажка инженера мы имеем боль, часто мучительную, невыносимую боль. Почему? Что не так с разумным флажком?

Ответ, вероятно, заключается в состязательной природе процессов принятия мозгом решений: конфликте между древним и новым мозгом. Новому мозгу было бы слишком легко преодолеть голос древнего, поэтому система с безболезненным флажком не работала бы. Как и пытка.

Новый мозг без проблем игнорировал бы мой гипотетический флажок и выносил бы любое количестве пчелиных укусов, растяжений щиколотки или пыточных приспособлений, если бы по какой-то причине “захотел” этого. И тщетно “возражал бы” древний мозг, которому действительно “небезразлично” выживание и передача генов. Возможно, естественный отбор, в интересах выживания, обеспечил “победу” древнему мозгу, сделав боль столь чертовски болезненной, что новый мозг не в силах ее превозмочь. Еще один пример: если бы древний мозг “осознавал”, что мы предаем дарвиновскую цель секса, надевать презерватив было бы невыносимо больно.

Хокинс на стороне множества информированных ученых и философов, не заигрывающих с дуализмом: нет никакого духа в машине, никакой призрачной души, настолько отделенной от материального носителя, что она способна пережить смерть этого носителя, никакого “картезианского театра” (термин Дэна Деннета), в котором на цветном экране некоему “я”-зрителю демонстрируется фильм о мире. Вместо этого Хокинс предполагает множественные модели мира, сконструированные микрокосмы, которые формирует и уточняет ливень нервных импульсов, поступающих от органов чувств. Кстати, в долгосрочной перспективе Хокинс не исключает возможности избежать смерти путем загрузки мозга в компьютер, но он не думает, что это будет приятно.

В числе более важных мозговых моделей – модели самого тела, которым приходится справляться с тем, как собственное движение тела меняет нашу точку зрения на внешний мир за пределами стенок темницы черепа. Это связано с основной темой средней части книги – машинным интеллектом. Джефф Хокинс, как и я, весьма уважительно относится к тем умным людям в числе его и моих друзей, которые опасаются появления сверхразумных машин, способных вытеснить нас, подчинить нас или вообще от нас избавиться. Но Хокинс не боится их – отчасти потому, что способности, необходимые при игре в шахматы или в го, не те же, которые позволяют справиться со сложностью реального мира. Дети, не умеющие играть в шахматы, “знают, что жидкость проливается, мячик катается, а собака лает. Они умеют пользоваться карандашом, фломастером, бумагой и клеем. Они знают, как открывать книги, и знают, что бумага может порваться”. И у них есть образ себя – телесный образ, помещающий их в мир физической реальности и позволяющий без усилий ориентироваться в нем.

Дело не в том, что Хокинс недооценивает мощность искусственного интеллекта и роботов будущего. Напротив. Но он полагает, что большинство современных исследований по этой теме движется в неверном направлении. Верное направление, по его мнению, – это разобраться в работе мозга и заимствовать его методы, во много раз их ускорив.

И нет причин (да-да, пожалуйста, не надо!) заимствовать методы древнего мозга, его страсти и голод, влечения и злость, чувства и страхи, способные завести нас на пути, которые новый мозг считает вредными, – вредными по крайней мере с той точки зрения, которой придерживается Хокинс (и я, и почти наверняка вы). Ведь автор совершенно однозначно высказывает мнение, что наши просвещенные ценности должны резко расходиться – и таки расходятся – с первичной и примитивной ценностью наших эгоистичных генов, с голым императивом размножаться любой ценой. По его мнению (которое, подозреваю, может показаться спорным), нет причин ожидать, что ИИ, не обладающий древним мозгом, будет питать к нам враждебные чувства. На том же основании – что тоже, возможно, спорно – он не думает, что отключение наделенного сознанием ИИ будет убийством: разве без древнего мозга он в состоянии чувствовать страх или грусть? С чего бы ему испытывать стремление выжить?

В главе “Гены против знания” у нас не остается сомнений насчет несовпадения целей древнего мозга (обслуживание эгоистичных генов) и нового мозга (знание). Достоинство человеческой коры мозга в том, что она – и это уникально среди всех животных и беспрецедентно за всю геологическую историю планеты! – обладает способностью не подчиняться диктату эгоистичных генов. Мы можем наслаждаться сексом без размножения, мы можем посвятить свою жизнь философии, математике, поэзии, астрофизике, музыке, геологии, теплу человеческой любви, вопреки генетическим настояниям древнего мозга, что все это пустая трата времени – времени, которое “надо” тратить на битвы с соперниками и поиск многочисленных половых партнеров.

Я начал с того, что процитировал очаровательно скромное замечание Томаса Хаксли по прочтении дарвиновского “Происхождения видов”. А завершу я свой текст еще одной из множества увлекательных идей Джеффа Хокинса – он излагает ее всего на паре страниц, – которая и навеяла мне эти слова Хаксли. Ощущая нужду в космическом надгробном памятнике, в чем-то, что могло бы сообщить галактике о том, что мы когда-то здесь были и могли объявить об этом факте, Хокинс отмечает, что все цивилизации эфемерны. В масштабах существования Вселенной промежуток между моментом, когда цивилизация изобретает электромагнитную коммуникацию, и ее вымиранием подобен вспышке светлячка. Вероятность, что одна вспышка совпадет с другой, несчастливо мала. Поэтому нам нужен сигнал – вот отчего я назвал его надгробным камнем, – сообщающий не “Мы здесь”, а “Мы когда-то здесь были”. И этот надгробный камень должен обладать космической долговечностью: он должен не только быть виден с расстояния, измеряющегося парсеками, но еще и просуществовать миллионы, если не миллиарды, лет, чтобы продолжать нести свое сообщение до тех пор, пока другие вспышки разума не перехватят его, что может случиться долгое время спустя после нашего исчезновения. Передача по радио простых чисел или знаков π здесь не годится. То же относится к радиосигналу или пульсирующему лазерному лучу. Они, безусловно, заявляют о биологическом разуме, вот почему они столь популярны в программе SETI (the Search for Extraterrestrial Intelligence – Поиск внеземного разума) и научной фантастике, но они слишком кратки, слишком преходящи. Так какой сигнал просуществует достаточно долго и будет виден с очень большого расстояния в любом направлении? Именно здесь Хокинс и пробудил моего внутреннего Хаксли.

Сейчас нам это не под силу, но в будущем, до того, как угаснет наш светлячок, мы могли бы запустить на орбиту вокруг Солнца ряд спутников, “которые перекрывали бы свет Солнца так, как не бывает по естественным причинам. Эти вращающиеся перекрыватели Солнца оставались бы на его орбите миллионы лет, долгое время спустя после того, как мы исчезнем, и их можно было бы обнаружить издали”. Даже если расположение этих затеняющих спутников не будет в буквальном смысле последовательностью простых чисел, послание можно сделать однозначным: “Здесь была разумная жизнь”.

Что я нахожу достаточно отрадным – и эту виньетку я подношу Джеффу Хокинсу, чтобы отблагодарить его за удовольствие, которое принесла мне его блестящая книга, – так это то, что космическое сообщение, закодированное в форме интервалов между пиками (или, в данном случае, антипиками, так как спутники затмевают Солнце), будет опираться на тот же самый код, что и нейрон. Это книга о том, как работает мозг. И сама она работает с мозгом чрезвычайно воодушевляюще.

Наши этики и наши политики исходят из того – обычно не ставя это под сомнение и не обсуждая всерьез, – что граница между человеческим и животным “абсолютная”. Возьмем только один пример: “пролайф” – сильнодействующий политический ярлык, связанный со спектром этических тем, таких как выступления против абортов и эвтаназии. На самом деле “пролайф” (буквально “за жизнь”) подразумевает, что речь идет о человеческой жизни. Террористы, взрывающие клиники, где проводят аборты, вовсе не славятся вегетарианством, а католики не спорят из-за “усыпления” страдающих животных. В сознании многих сбитых с толку людей одноклеточная человеческая зигота, которая не обладает нервами и не может страдать, бесконечно священна просто потому, что она “человеческая”. Ни одна другая клетка не пользуется столь высоким статусом.

Но подобный “эссенциализм” глубоко антиэволюционен. Если бы существовали небеса, на которых могли резвиться все когда-либо жившие животные, мы обнаружили бы континуум скрещивания между любой парой видов. Например, я мог бы скрещиваться с самкой, которая могла скрещиваться с самцом, который мог… заполним несколько пробелов, в данном случае, вероятно, не очень много… который мог скрещиваться с шимпанзе. Можно собрать более длинные, но все-таки непрерывные цепочки скрещивающихся особей, которые будут связывать человека с бородавочником, с кенгуру, с сомом. Это не домыслы; это необходимо следует из факта эволюции.

Теоретически мы это понимаем. Но что все изменило бы, так это практическая демонстрация одним из следующих способов:

Эта бесспорно информативная и прекрасно иллюстрированная книга претендует на нечто большее. Она стремится быть иконоборческой и революционной – издатель называет это “радикальным переосмыслением”. Бумажный тигр, которого авторы с энтузиазмом сокрушают и постоянно приписывают то орнитологу Эрнсту Майру, то генетику Феодосию Добржанскому, – это идея, что ископаемые гоминиды расположены в эволюционном порядке, каждый из них происходит от предыдущего, пока, наконец, от предпоследнего не происходим мы. Из этого представления следовало бы – если бы кто-то придерживался его в той крайней форме, которую энергично критикуют Ян Теттерсолл и Джеффри Шварц в “Вымерших людях”, – что для классификации окаменелости достаточно одного ее возраста. Если ей миллион лет, то это непременно Homo erectus. Их собственный взгляд состоит в том, что существовало более пятнадцати видов людей, многие из которых сосуществовали друг с другом, и все они ныне вымерли, кроме Homo sapiens.

Стремление к революционности – своего рода профессиональная болезнь палеонтологов. Возможно, оно проистекает из необоснованного страха, что их предмет может быть сочтен приземленным и атеоретичным. Выражаясь собственными словами Теттерсолла и Шварца, “синтез по сути оставил палеонтологию без теоретической основы, так как палеонтологи были сосланы выполнять, в сущности, бюрократическую работу по выяснению низменных исторических подробностей – что во что эволюционировало”.

Речь идет о неодарвинистской синтетической теории эволюции, этом успешном объединении дарвинизма с менделевской генетикой, которое осуществили в 1930-е – 1940-е годы, среди прочих, Майр и Добржанский, и это может объяснять утомительное и противное зубоскальство, присущее этой книге. “Но что еще вы ожидали, учитывая удушающее влияние, которое заявления Майра и Добржанского о монолитной эволюционной линии человечества оказали на палеоантропологию, где единственные игроки на поле – австралопитек, Homo erectus и Homo sapiens?” Временами насмешки разрастаются чуть ли не в паранойю:

Но довольно о тональности аргументации в книге. Как насчет содержания? Что в действительности стоит на кону, когда делаются заявления о количестве вымерших видов гоминид? Если говорить об ископаемых остатках, то мало что.

Принадлежали ли они к пятнадцати видам или к одному, конкретные самцы спаривались с конкретными самками, и у них появлялись конкретные дети. Некоторые локальные популяции были удалены от других популяций, возможно, отделены от них реками и горами или даже культурными барьерами, и потому не скрещивались. Существовал континуум изменчивости локальных популяций, разбросанных по Африке, а впоследствии и по всему миру. Названия типа “раса”, “подвид”, “вид” и “род” обозначают все большую степень генетического разделения, возникающего, когда популяции какое-то время не скрещиваются.

За единственным исключением, эти названия произвольны в той же степени, что “высокий” или “толстый”. Поэтому мало что вытекает из утверждений типа “15 видов гоминид вымерли”. Нам удобно говорить “Джон Клиз высокий; Микки Руни коротышка”. Но неумно вступать в страстные споры по поводу того, сколько ростовых категорий заслуживают специального названия (великан, карлик, средний и пр.). Аналогично, из теории эволюции следует, что если бы все гоминиды, жившие когда-либо, были доступны для нас в необъятном палеонтологическом музее, любые попытки разделить их на непересекающиеся виды или роды были бы тщетны. Неважно, насколько пышно ветвится родословное древо: каждая окаменелость была бы связана с любой другой неразрывной цепью потенциального скрещивания. Единственная причина, по которой мы имеем возможность предаваться своей страсти к дискретным именам, – милосердное избавление человечества от созерцания вымерших переходных форм. В случае с живыми животными мы наблюдаем лишь кончики эволюционных веточек. Палеонтологам повезло[104], что так мало особей сохраняется в ископаемом состоянии. Мы можем считать, что род Homo произошел от рода Australopithecus. Но нелепо предполагать, что некогда самка австралопитека выкармливала детеныша рода Homo. Из факта эволюции необходимо вытекает то, что дискретная традиция именования в какой-то момент должна развалиться.

Единственное исключение из правила, что все таксономические наименования субъективны, – это вид. Вслед за самим Эрнстом Майром большинство биологов признает объективный критерий для определения, принадлежат ли два животных к одному виду. Скрещиваются ли они? Не “можно ли скрестить их в зоопарке или посредством искусственного осеменения?”, а “скрещиваются ли они в естественных условиях?” Даже в случае современных животных этот критерий непрост в применении. Систематики зачастую не имеют возможности проверить плодовитость, и им приходится “на глазок” оценивать, достигают ли анатомические и физиологические различия между двумя животными той степени, которая в наших представлениях обычно сопутствует неспособности скрещиваться. Когда мы имеем дело с ископаемыми остатками, подобные субъективные оценки неизбежны.

Следовательно, споры из-за того, существовало ли пятнадцать видов ископаемых гоминид или сколько-то еще, не стоят поднятого шума. Они сводятся всего лишь к традиционным таксономическим разногласиям между “объединителями” и “разделителями”. Объединители утверждают, что Homo erectus жил как в Африке, так и в Азии. Разделители – что африканские образцы принадлежат к другому виду, Homo ergaster, а то и (как подозревают авторы этой книги) к нескольким видам. Неявным образом разделители декларируют убеждение, что азиатские особи не скрещивались бы при возможности с африканскими, а объединители – противоположное убеждение. Это вопрос субъективного мнения. Может быть, мнение разделителей и более обоснованно, чем мнение объединителей, но это всего лишь мнение.

“Некоторые палеоантропологи – странным образом – мямлили, что между грацильными австралопитеками и H. erectus недостаточно «морфологического пространства», чтобы признать наличие третьего вида”. Что в этом странного? Что еще можно промямлить (если уж нужно использовать столь эмоциональное слово), придя к подобному мнению? И чем занимаются Теттерсолл, куратор Американского музея естественной истории, и Шварц, антрополог из Питтсбургского университета, как не выдвигают противоположное мнение, что между образцами более чем достаточно “морфологического пространства”?

Значит ли это, что таксономические разногласия всегда лишены реальной почвы? Разумеется, нет. Недавно группа молекулярных биологов заявила, что гиппопотамы приходятся более близкими родственниками китам, чем свиньям. Это ошеломляющее утверждение. Мир, в котором оно было бы верно, существенно отличался бы от мира, в котором, как полагали до сих пор зоологи, мы жили. Нельзя сказать то же самое о мире, в котором было пятнадцать видов вымерших гоминид вместо пяти. Здесь различие состояло бы не в реальности, а в пристрастиях систематиков. Но если молекулярное заявление о китах и бегемотах подтвердится, это будет равно тому, как если бы мы внезапно открыли, что люди более близкие родичи галаго, чем шимпанзе. Это действительно было бы революционно. Это означало бы различие в реальном мире.

То же относится к недавнему заявлению насчет митохондрий, сделанному самим Джоном Мейнардом Смитом. Митохондрии – это крошечные органеллы, роящиеся внутри наших клеток; изначально они происходят от свободноживущих бактерий, но теперь они стали незаменимым компонентом наших метаболических механизмов. Как и бактерии, митохондрии обладают собственной ДНК, которая передается через поколения отдельным ручейком, параллельным основной реке нашей ядерной ДНК. Ортодоксальный взгляд, исповедуемый Теттерсоллом и Шварцем (и мной во всем, что я до сих пор писал на эту тему), состоит в том, что митохондриальная ДНК наследуется исключительно по материнской линии и не участвует в половой рекомбинации. Это делает ее крайне полезной для систематиков, и это лежит в основе знаменитой теории “африканской Евы”, хорошо описанной в этой книге. Но теперь Мейнард Смит и его коллеги делают радикальное утверждение, что, вопреки всем предыдущим представлением, митохондриальная ДНК, как и ядерная ДНК, рекомбинируется половым путем. Это существенное утверждение о реальном мире. Если оно верно, оно будет иметь далеко идущие последствия. Например, оно заметно изменит предполагаемые датировки “африканской Евы”.

Я многое узнал из этой книги об окаменелостях и буду постоянно возвращаться к ней с пользой для себя. Но радикальным переосмыслением она не является. Палеонтологам следует забыть свои коллективные обиды и признать, что их предмет слишком замечателен сам по себе и вовсе не нуждается в подпитке ненужным иконоборчеством.

Есть двусмысленность в том, как мы используем риторику “цели”. Когда мы говорим “цель хвоста самолета – в том, чтобы стабилизировать самолет”, мы сообщаем нечто о намерении разработчика. Если мы взглянем на птицу, то очевидно, что ее хвост служит той же задаче. Если бы у птицы не было хвоста, она бы кувыркалась, как бесхвостый самолет. Посему естественно использовать тот же язык: цель хвоста птицы в том, чтобы стабилизировать ее в полете; цель иголок ежика в том, чтобы защищать его; цель шерсти кролика в том, чтобы согревать его и т. д. Но, как мы убедились, у растений и животных все, что выглядит как целесообразно сконструированное, на самом деле сформировано неспешной лепкой естественного отбора. Этот род целесообразности я назову “Цель типа 1”, или “значение для выживания”. В некотором смысле Цель типа 1 – на самом деле никакая не цель, поскольку нет нужды постулировать наличие разработчика. У птиц эффективно работающие хвосты нужной формы – просто потому, что они заданы генами, которые передались через поколения успешных птиц. Предки современных птиц по определению были успешными: неуспешные птицы не оставили потомков. Птица могла стать чьим-то предком, только если у нее был хвост подходящей формы. Следовательно, современные птицы-потомки несут гены, которые – так уж вышло – отвечают за подходящую форму хвоста. Вот почему хвосты и другие атрибуты животных и растений выглядят так, словно их сконструировал мудрый ум, имевший в виду какую-то цель. Но эта цель – псевдоцель, “Цель типа 1”.

Хвосты самолетов действительно сконструированы мудрым умом, имевшим в виду цель. Этот тип цели я назову “Цель типа 2”. Цель типа 2 – это тот род цели, с которым мы знакомы по нашим собственным планам, проектам и задачам. Когда мы говорим, что цель хвоста самолета – стабилизировать самолет, мы имеем в виду как раз Цель типа 2. Мы говорим о цели в сознании разработчика.

Мой тезис состоит в том, что Цель типа 2 есть на самом деле возникшая эволюционным путем адаптация, имеющая значение для выживания (или Цель типа 1), в том же самом смысле, в котором значение для выживания имеют перо, глаз или позвоночник. Мозги в ходе эволюции приобрели различные способности, помогающие выживанию генов, которые их сформировали. Мозг можно рассматривать как нечто вроде “бортового компьютера”, который используется для управления поведением тела так, чтобы приносить пользу генам, сформировавшим его. В числе полезных способностей мозга – способность воспринимать аспекты внешнего мира, запоминать, усваивать последствия действий (что кончается хорошо, а что плохо); способность создавать воображаемые модели; и – вот суть моего аргумента – способность задавать цели в смысле Цели типа 2. Способность ставить мысленную цель или задачу (типа 2) – адаптация, имеющая значение для выживания, или цель (типа 1), в том же самом смысле, как и способность быстро бегать или хорошо видеть.

Я заявил, что мозг – бортовой компьютер. Это не значит, что он работает точно так же, как рукотворный электронный компьютер. Конечно, не так же. Но мозг выполняет функцию бортового компьютера, и некоторые принципы и технологии информатики применимы к мозгу. Так почему же бортовому компьютеру полезно ставить задачи, задавать цели (типа 2)? Есть ли на самом деле у рукотворных электронных машин цели (типа 2)?

Да, безусловно, есть. Это не значит, что они сознательны. Тем не менее будет обоснованно и удобно говорить о наличии у машины цели, даже если эта цель не сознательна. Представим себе самонаводящуюся ракету, которая следует за движущейся целью, например, самолетом. Ракета управляется собственным бортовым компьютером, который определяет положение мишени по радару, по тепловому излучению или с помощью еще какого-то эквивалента органов чувств. Расхождение между текущим положением самолета и ракеты измеряется, и компьютер воздействует на моторы и рулевые части ракеты таким образом, чтобы сократить это расхождение. Если самолет-мишень совершает маневры уклонения, штопор или бочку, то хорошая ракета автоматически принимает контрмеры. Она проявляет гибкое поведение, чтобы преодолеть дистанцию между собой и самолетом. Ракета ведет себя так, словно ее компьютер содержит мысленный образ мишени, Цель типа 2.

Пушечные ядра не обладали таким свойством. Их просто выбрасывали из пушки по направлению к мишени. В полете они не наводились на мишень; они не отслеживали ее маневры уклонения. У пушечного ядра нет бортового компьютера и нет Цели типа 2. Оно, конечно, создавалось с некоей целью – в общем-то, с той же целью, которая мотивировала разработчика управляемой ракеты. По целям разработки два вида метательного оружия не особо различаются. Различаются они тем, как они работают. Пушечное ядро – просто кусок чугуна. Самонаводящаяся ракета обладает собственным бортовым компьютером, и ее компьютер содержит в себе Цель типа 2. Она ведет себя так, словно несет мысленный образ собственной цели.

И вот, подобно тому, как люди-разработчики сочли целесообразным встроить в свое оружие бортовой компьютер с собственной Целью типа 2, так и естественный отбор встроил в некоторые живые организмы то же приспособление. Подобно тому, как самонаводящаяся ракета – более эффективное оружие, чем пушечное ядро, так и животное с мозгом и гибким поведением, направленным на поиски цели, является более эффективным хищником, чем, скажем, животное без мозга или со стереотипным негибким мозгом.

Некоторые живые существа обходятся вообще без компьютеров. Растения не двигаются и не обладают мозгом. Но большинство животных двигаются, и двигаются сложным образом, напоминая скорее самонаводящуюся ракету, чем пушечное ядро. Многие из них представляют собой довольно простые самонаводящиеся ракеты. Личинки насекомых следуют восхитительно простому правилу, уползая от света. Личинка мотает головой из стороны в сторону, а ее компьютер сопоставляет интенсивность света с той и другой стороны и велит мышцам двигать личинку так, чтобы обе стороны уравновесились. Экспериментаторы показали это, включая свет всякий раз, когда личинка поворачивала налево, и выключая его всякий раз, когда она поворачивала направо. Это заставляло личинку бесконечно кружить по часовой стрелке. В природе, конечно, свет не включается и не выключается с такой раздражающей частотой, и поведенческое правило работает как эффективная управляющая система, побуждающая ползти в темноту. Однако не будем высокомерны по отношению к ней. Есть кое-какие данные, что новорожденные человеческие младенцы используют примерно такую же технику колебаний из стороны в сторону, чтобы отыскать грудь.

Животные задействуют целый спектр управляющих систем различной сложности, сходных с технологиями, разработанными человеческими инженерами. Стрекозы, охотясь за мелкими насекомыми, совершают фигуры высшего пилотажа со всей гибкостью рукотворных самонаводящихся ракет. Они используют свои большие глаза, чтобы определить местоположение движущейся цели; они используют мозг для расчета необходимых движений своих рулевых частей; и они нередко перехватывают и ловят свою цель. Рациональный способ интерпретации их поведения заключается в том, чтобы сказать, что их мозг настроен так, словно обладает целью (Тип 2). Подозреваю, что расчеты в голове стрекозы, отслеживающей мошку, достаточно похожи на расчеты самонаводящейся ракеты, которая приближается к истребителю. Ту же параллель, вероятно, можно провести между эхолокационными системами летучих мышей, китов и сконструированных человеком подводных лодок.

Мне неизвестно, осознают ли стрекозы и летучие мыши присутствие своей добычи или они просто запрограммированы, как самонаводящиеся ракеты, которые, в конце концов, очень эффективны. Подозреваю, что стрекозы, вероятно, не обладают сознанием, но летучие мыши вполне могут им обладать, а китам оно присуще почти наверняка. Мне известно, что сам я осознаю свои цели и исхожу из презумпции, что другие люди тоже их осознают. Я предполагаю, что сознательный поиск цели – новейшее усовершенствование в кибернетической технологии природы, которое, возможно, настолько же прогрессивнее стрекозы, насколько быстро маневрирующая стрекоза прогрессивнее личинки, мотающей головой то вправо, то влево и кое-как ползущей примерно в нужном направлении.

Так вот: одно из главных достоинств целеустремленной машины – ее гибкость. Ее легко перепрограммировать на поиск иной цели. Захваченную вражескую ракету можно перепрограммировать так, чтобы она наводилась на собственных создателей и уничтожала их. Само качество, которое делает эту ракету столь эффективной в достижении ее цели – гибкость, – это самое качество позволяет легко приспособить механизм к новой цели.

Это возвращает меня к изначальной проблеме. Почему люди как будто ставят себе цели, не имеющие ничего общего с выживанием и распространением их собственных генов? Почему мы ставим себе цели типа зарабатывания денег, сочинения блестящей кантаты, победы в войне, на выборах, в шахматной партии или в теннисе? Почему не все наши цели связаны с единой центральной целью распространения наших генов?

Мой ответ таков: естественный отбор встроил в нас способность к целеполаганию и к быстрому и гибкому перепрограммированию наших целеустремленных механизмов. Эта целеполагающая способность, с внутренне присущими ей свойствами гибкости и способности к перепрограммированию, – необычайно полезная технология мозга. То есть полезная для распространения генов. Вот почему она создана эволюцией в принципе. Но по своей природе она несет в себе семена собственной субверсии. Именно в силу своей гибкой способности к перепрограммированию она в высшей степени склонна искать новых целей.

Однако у этого достоинства гибкой перепрограммируемости есть свой парадокс. Если машина чересчур легко меняет свои цели, она никогда не достигнет ни одной из них. Необходимо некое сочетание гибкости в постановке новых целей с упорством и негибкостью в их преследовании. Наш мозг достаточно гибок, чтобы быть перенаправленным от целей, напрямую связанных с выживанием генов, к постановке новой и произвольной глобальной цели, возможно, вдохновленной религией, патриотизмом, “чувством долга”, “верностью Партии”. Но он достаточно негибок, чтобы, будучи однажды перепрограммированным, посвятить всю жизнь преследованию новой глобальной цели и даже – еще один парадокс – продемонстрировать большую гибкость и приспособляемость в постановке новых подцелей на службе негибко преследуемой основной цели. Это тонкое взаимодействие между гибкостью и негибкостью – нечто, что мы должны постараться понять, ибо из него вытекают жизненно важные следствия.

Возвращаясь к моей основной теме: естественный отбор встроил в нас способность искать, способность бороться, способность ставить краткосрочные цели на службу долгосрочным, в конце концов – способность к предвидению. Изначально, когда естественный отбор встроил эти способности, краткосрочные и долгосрочные цели всегда служили конечной долгосрочной цели выживания генов. Но такова уж была природа гибкого целеполагания, что эта изначальная конечная цель сама была подвержена субверсии. С точки зрения эгоистичных генов, их машины выживания сделались слишком умными. Замечательная инновация в технологии нервных систем, гибкая перепрограммируемость перехитрила сама себя с точки зрения своей изначальной дарвиновской цели.

С нашей точки зрения гибких компьютеров, то, что мы избавились от оков своей первоначальной цели распространения эгоистичных генов, может рассматриваться как пьянящее освобождение, пьянящее, как Французская революция глазами Вордсворта: “А любовью, / А юностью как были мы сильны! Блажен, кто жил в подобный миг рассвета!”[106]. Я подозреваю, что наш вид действительно все еще юн в своем новообретенном освобождении. Хотя человеческий мозг издавна способен к большой гибкости, бортовые компьютеры, вероятно, пошли вразнос по-крупному, когда появление речи позволило большим группам людей ставить общие цели, которые можно было преследовать на протяжении жизни более чем одного поколения. Один изобретатель может поставить себе задачу улучшить метода транспорта и додуматься до колеса. Поколения изобретателей, каждое из которых опирается на накопленные достижения предшественников, объединенных общей целью, способны додуматься до сверхзвукового авиалайнера и космического корабля. Это новый тип эволюции, поверхностно схожий со старым, и порождающий технологический прогресс, напоминающий старый генетический прогресс, но со скоростью, возможно, в миллион раз большей. Скорость этого нового вида эволюции, вкупе с легкостью, с которой человеческий мозг может быть перепрограммирован на постановку новой крупной цели, и упрямство, с которым он может преследовать однажды поставленную цель, пугают, ибо могут сулить большую опасность. Соперничающим группам людей слишком легко поставить несовместимые цели – например, патриотические или сектантские притязания на спорную территорию. Как высокотехнологичные самонаводящиеся ракеты, мы склонны преследовать эти цели с неуклонным упорством и большой гибкостью в постановке эффективных подцелей, подцелей войны. Наконец, крайняя быстрота культурной эволюции, обусловленная кумулятивным преследованием общих технических целей, делает возможным появление разрушительного технического оружия. Мы должны надеяться, что “миг рассвета” нашего вида не обернется для нас таким же разочарованием, как Французская революция для Вордсворта. Для этой надежды есть кое-какие основания. Те же гибкость, приспособляемость и предвидение, которые угрожают нам срывом нашей величественной дарвиновской эволюции в бешеный форсаж, могут стать и нашим спасением.

Живой организм есть модель мира, в котором он живет. Это может показаться странным утверждением. Обоснование последует позже.

Смысл, в котором я использую слово “модель”, однако, не странный. Это обычное научное употребление: модель напоминает реальную вещь в некоторых важных отношениях, независимо от того, выглядит ли она для человеческого глаза как копия реальной вещи. Игрушечная железная дорога – модель, но ею является и железнодорожное расписание. Впервые о моделях в научном смысле я узнал от своего деда. В те времена, когда радио еще только нарождалось, он читал лекции молодым инженерам, поступавшим на работу в компанию Маркони. Чтобы проиллюстрировать тот факт – важный как для радио, так и для акустики, – что всякая сложная волновая форма может быть разложена на сумму простых волн различных частот, он брал колеса разного диаметра и прикреплял их втулками к бельевой веревке. Когда колеса крутились, веревка дергалась вверх-вниз, так что по ней ползли волны движения. Извивающаяся веревка была моделью радиоволны, давая студентам более наглядную картину сложения волн, чем могли дать математические уравнения.

Ныне дедушка использовал бы компьютер, а не бельевую веревку. Впрочем, нет, если подумать, то, наверное, не использовал бы. Хотя он дожил до эры компьютеров, он так и не смог оценить их красоту и умер в заблуждении, что они представляют собой всего лишь костыли для тех, кому лень считать. Мне стоило объяснить ему, что они на самом деле – аналог его веревки. Безусловно, важно то, что веревочная модель, как и многие другие модели в математике и инженерии, служит моделью многих вещей одновременно: не только радиоволн и волн в аналоговом или цифровом компьютере, но и звуковых волн, и приливных волн. Дело в том, что математические уравнения, описывающие поведение всех этих волн, фундаментально схожи. Все эти физические системы могут рассматриваться как “модели” друг друга, а математики могут применять слово “модель” и к набору уравнений.

Дедушкина веревка была учебным пособием, но инженеры могут применять модели для более практических целей, для решения проблем, не поддающихся расчетам. Задолго до того, как на самом деле построить новый самолет, модели, воспроизводящие лишь его внешнюю форму, подвергаются тщательным испытаниям в аэродинамической трубе. Хотя теоретически математики способны рассчитать закономерности турбулентности, которую поднимает любая данная форма, эти закономерности настолько запутанны и рассчитать их настолько трудно, что практически бесконечно (и здесь это не преувеличение) быстрее будет испытать модель самолета в аэродинамической трубе. Опять же, кстати, компьютерная модель может заменить то, что происходит в аэродинамической трубе, – но это должен быть очень мощный компьютер.

Более сложные закономерности турбулентности определенно связаны с ветрами и океанскими течениями, которые клубятся на вращающейся Земле и влияют на нашу погоду. В идеальном мире математик, располагая текущими направлениями ветров, их скоростями, температурами и темпами изменений этих и аналогичных измеримых параметров по всему миру, мог бы надеяться рассчитать безошибочный прогноз погоды на следующую неделю – более того, на следующее столетие. На практике сама идея, что кто-нибудь предпримет подобные грандиозные расчеты, анекдотична, и даже приблизительный прогноз возможен только на несколько дней вперед. Проблема даже усугубляется, если, как все чаще считают, закономерности погоды имеют “хаотично” детерминистский характер. На самом деле современные синоптики пользуются весьма упрощенной, хотя все еще очень сложной, компьютерной моделью погоды на Земле. Эта модель – не зримая копия наподобие модели поезда (хотя ее можно зримо вывести на экран – например, в виде симуляции изображения, которое “видит” спутник, “глядя” с большой высоты на модель планеты). Это динамическая модель, постоянно обновляющаяся по мере поступления новой информации с метеостанций, кораблей, самолетов, зондов и спутников со всего света, и на основе данной обновленной информации постоянно ведутся расчеты. Чтобы делать прогнозы, синоптики позволяют модели самостоятельно экстраполироваться в “будущее”.

Как биолога меня бесконечно зачаровывают аркадные игры нашей компьютерной эры. В одной игре игрок сидит словно бы на водительском месте мчащейся машины, держа в одной руке руль, а в другой – рычаг переключения скоростей. На экране перед ним (наблюдения показывают, что чаще всего это он, а не она) – движущееся цветное изображение, симулирующее дорогу впереди. Деревья и другие объекты поначалу выглядят маленькими, а затем быстро вырастают, когда машина приближается и проносится мимо них. На дороге впереди появляются машины соперников, их можно обогнать или врезаться в них, в зависимости от умения игрока. Шум двигателя из динамика меняется в зависимости от маневров водителя. Хотя сходство с реальностью на самом деле довольно приблизительное, воздействие на чувства удивительно реалистично. При этом “на самом деле” происходит лишь то, что ячейки памяти компьютера за экраном меняют свое состояние с (например) 3 вольт до 0 вольт и обратно на высокой скорости.

Программисту – изначальному разработчику игры – понадобилось создать убедительный мир, в немалой степени воплощающий реальность. Ему пришлось решать, где в его мире разместить каждое дерево и каждый холм. В некотором смысле в компьютере существует нечто вроде гоночной цепи с собственной географией и ориентирами, которые связаны друг с другом фиксированными “пространственными” отношениями. Модель машины, в математическом смысле, “движется” через этот ландшафт, неизменно повинуясь запрограммированным законам “реальности”. Если бы программист захотел, он бы, конечно, смог заставить свои воображаемые машины нарушать нормальные законы реальности – машина могла бы разделиться на две машины или превратиться в лошадь, – но это сделало бы игру не столь коммерчески популярной.

Запомните мчащуюся машину в игре – мы еще увидим, что она кое-что расскажет нам о том, как наш мозг воспринимает реальность. Но я начал не с того, что мозг животного содержит симулированную модель его мира (хотя он действительно ее содержит, и к этому пункту я еще вернусь), а с того, что само животное – модель своего мира. В чем смысл этого утверждения? Один из подходов к этому – осознать, что хороший зоолог, если ему дать животное и позволить достаточно детально изучить и препарировать его тело, сможет реконструировать практически все сведения о мире, в котором это животное обитало. Точнее, он будет реконструировать миры, в которых обитали предки этого животного. Данное утверждение, конечно, основывается на дарвиновском постулате, что форма тела животного определяется преимущественно естественным отбором. Если теория Дарвина верна, то животное наследует характеристики, которые позволили его предкам стать предками. Если бы у них не было этих успешных характеристик, они были бы не предками, а бездетными соперниками предков.

Так каковы же атрибуты, обеспечивающие успех предку, атрибуты, которые мы должны ожидать найти в организме нашего животного при его изучении? Ответ – это все, что помогает конкретному животному выживать и размножаться в его собственной среде. Если вид обитает в пустыне, у его представителей будут наследоваться те черты, которые необходимы для выживания в сухой жаре. Если вид обитает в джунглях, они будут наследовать то, что необходимо для выживания в душной влажности. В каждом случае это не один и не два атрибута, а сотни и даже тысячи. Вот почему, если вы покажете тушку животного, даже нового вида, прежде неизвестного науке, компетентному зоологу, он сможет “прочесть” его организм и сказать вам, в какой среде оно обитало: в пустыне, джунглях, арктической тундре, умеренных лесах или на коралловом рифе. Он сможет сказать вам по зубам и кишечнику, чем оно питалось. Плоские, как мельничные жернова, зубы являются признаком травоядного, а острые, режущие зубы – хищника. Длинный кишечник со сложными слепыми ответвлениями говорит о том, что это было травоядное; короткий, простой кишечник указывает на хищника. По лапам животного, его глазам и другим органам чувств зоолог сможет рассказать, как оно добывало пищу. По его полосам или пятнам, рогам или гребням он сможет поведать кое-что о его социальной и половой жизни.

Но зоологической науке еще многое предстоит. “Читая” организм представителя новооткрытого вида, в настоящее время мы можем сделать лишь приблизительные умозаключения о его вероятной среде обитания и образе жизни – “приблизительное” в том смысле, в котором был приблизителен прогноз погоды в докомпьютерную эру. Зоология будущего забьет в компьютер намного больше параметров анатомии и химии организма “читаемого” животного. Что еще важнее, она не станет рассматривать зубы, кишечник и химию желудка по отдельности. Она усовершенствует технологии комбинирования источников информации и анализа их взаимодействия, благодаря чему сможет делать выводы колоссального значения. Компьютер, объединив все, что известно об организме незнакомого животного, сконструирует модель мира этого животного, способную потягаться с любой моделью погоды на Земле. Это, как мне представляется, все равно что сказать, что животное, всякое животное, есть модель собственного мира или мира его предков. Вот что означает моя начальная фраза.

В некоторых случаях тело животного является моделью его мира в буквальном смысле, как кукла или игрушечный поезд. Палочник живет в мире веток, и его тело – точная копия ветки. Пушок олененка – модель пестрого орнамента солнечного света, пробивающегося сквозь кроны деревьев к лесной подстилке. Березовая пяденица – модель лишайника на коре дерева, которая составляет ее мир, когда она в покое. Но модели, как мы уже убедились, не ограничиваются репликами, и если шкура или перья животного в буквальном смысле похожи на черты окружающего его мира, это только верхушка айсберга. Любое животное – детальная модель своего мира, будь оно замаскировано под фон или нет.

Для следующего этапа аргументации нам необходимо провести различие между статической и динамической моделями. Расписание железных дорог – статическая модель, тогда как модель погоды в компьютере динамическая: она регулярно (а в новейших системах и постоянно) обновляется с помощью новых данных со всего мира. Некоторые аспекты организма животного являются статической моделью его мира – например, плоские, как жернова, зубы лошади. Другие аспекты динамические; они изменчивы. Иногда они меняются медленно. Дартмурский пони отращивает косматую шубку зимой и сбрасывает ее летом. Зоолог, увидев шкуру пони, сможет определить не только то, в какой местности обитало животное, но и время года, в которое оно было поймано. Многие животные высоких северных широт, такие как песцы, зайцы-беляки и белые куропатки, белые зимой и коричневатые летом.

В этих случаях модель мира, которой является животное, динамична в медленных временных масштабах – масштабах недель или месяцев. Но животные обладают динамикой и в гораздо более скоростных масштабах, в масштабах секунд и долей секунд. Это масштабы поведения. Поведение может рассматриваться как высокоскоростное динамическое моделирование окружающей среды. Представим себе серебристую чайку, парящую в восходящих потоках воздуха над морским утесом. Хотя она и не машет крыльями, это не значит, что мышцы ее крыльев бездействуют. Вместе с хвостовыми мышцами они постоянно вносят мелкие поправки, тонко подстраивая летные поверхности птицы к каждому нюансу, каждому колебанию воздуха вокруг нее. Если мы забьем в компьютер информацию о состоянии всех этих мышц в каждый момент времени, то компьютер в принципе сможет реконструировать каждую деталь воздушных потоков, в которых парит птица. Он будет исходить из того, что птица хорошо приспособлена к парению, и на основании этого постулата сконструирует модель воздуха вокруг птицы. Опять же, это будет модель в том же смысле, что и модель синоптика. Та и другая постоянно перестраиваются благодаря новым данным. Ту и другую можно экстраполировать для предсказания будущего. Погодная модель предсказывает завтрашнюю погоду; модель чайки могла бы “посоветовать” птице упреждающие поправки, которые она могла бы внести в движения своих мышц крыльев и хвоста, чтобы продолжать парить в следующую секунду.

Я клоню, конечно, к тому, что, хотя ни один программист-человек пока еще не построил компьютерную модель, которая бы советовала чайкам, как корректировать движения мышц крыльев и хвоста, именно такая “компьютерная” модель почти наверняка непрерывно работает в мозгу моей чайки и любой другой птицы в полете. Аналогичные модели, в общих чертах запрограммированные генами и прошлым опытом и постоянно, каждую миллисекунду, обновляющиеся с помощью новых сенсорных данных, работают внутри черепа любой плавающей рыбы, любой скачущей лошади, любой эхолоцирующей летучей мыши.

Кембриджский физиолог Гораций Барлоу давно сформулировал интересный взгляд на сенсорную физиологию, который очень хорошо согласуется с моей мыслью. Нам понадобится сделать отступление, чтобы понять его идею и ее значение для моей темы. Барлоу начал с того, что указал, с какой колоссальной проблемой сталкиваются сенсорные системы распознавания. Они должны реагировать на некий подкласс всех возможных наборов стимулов, в то же время не реагируя на остальные. Подумайте о проблеме распознавания лица конкретного человека: по традиции, для примера берут лицо бабушки выдающегося нейрофизиолога Дж. Летвина. Летвиновский механизм распознавания должен реагировать, когда образ ее лица – но не какой-то другой образ – попадает на сетчатку. Это было бы легко, если бы мы могли допустить, что лицо всегда попадает точно на одну и ту же часть сетчатки. Тогда наблюдались бы отношения “ключ – замок”: участок клеток сетчатки в форме бабушки был бы подключен к клетке, определяющей бабушку, в центральной нервной системе. Другие клетки – из которых состоит “антискважина” – должны быть в таком случае настроены на торможение, иначе центральная нервная система будет реагировать на белый лист так же сильно, как на бабушку Летвина.

Но схема “ключ – замок” не работает. Даже если бы Летвину не нужно было распознавать ничего другого, кроме своей бабушки, как бы он справился с тем, что ее изображение попадает на разные части сетчатки, меняет форму и размер, когда она приближается или удаляется, когда она поворачивается боком и т. п.? Если мы сложим все возможные комбинации замочных скважин и антискважин, то получится поистине астрономическое количество. Когда вы осознаете, что Летвин способен распознавать не только лицо своей бабушки, но еще и сотни других лиц, все другие части своей бабушки и других людей, все буквы алфавита, все тысячи предметов, которые нормальный человек способен мгновенно опознать и назвать, – комбинаторный взрыв совершенно выходит из-под контроля. Психолог Ф. Эттнив, которая независимо пришла к той же общей идее, что и Барлоу, подчеркнула это с помощью следующих расчетов: если бы к каждой комбинации “ключ – замок” была подключена только одна центральная нервная клетка, объем мозга измерялся бы в кубических световых годах.

Как, в таком случае, нам это удается с объемом мозга, который измеряется всего лишь сотнями кубических сантиметров? Ответ Барлоу состоит в том, что мы используем колоссальную избыточность во всей сенсорной информации, редуцируя ее с помощью улавливающих избыточность контуров (расположенных иерархическим каскадом). Эти детекторы не ищут конкретных объектов типа бабушки Летвина. Они ищут статистическую избыточность.

Избыточность – термин из жаргона теории информации. Он характеризует сообщения или части сообщений, которые неинформативны, потому что получателю уже известна эта информация. В газетах не помещают заголовки типа “Этим утром взошло солнце”. Но если бы внезапно настало утро, когда солнце не взошло, сочинители заголовков – если бы кто-то из них выжил, – отметили бы это происшествие. Технически, сообщение содержит избыточность в той мере, в какой из репертуара возможных сигналов одни встречаются чаще других.

Сенсорная информация изобилует избыточностью. Проще всего понять это на примере временной избыточности. Состояние мира в момент времени t обычно не сильно отличается от такового в момент t — 1. Температура, к примеру, меняется, но меняется обычно медленно. Орган чувств, в данную секунду сигнализирующий “жарко”, будет зря тратить время, если станет передавать тот же самый сигнал в следующую секунду. Как правило, центральная нервная система может исходить из того, что если в любой данный момент жарко, то жарко будет до следующего момента внимания.

“Следующий момент внимания” дает подсказку, что должна делать хорошо сконструированная сенсорная система. Она не должна сигнализировать: “Жарко, жарко, жарко, жарко…”. Она должна сигнализировать только об изменении температуры. Тогда центральная нервная система может постулировать, что поддерживается статус-кво, до тех пор, пока не получает сигнал о следующем изменении. Физиологам издавна было известно, что большинство органов чувств ведет себя именно так. Этот феномен называется сенсорной адаптацией.

На рис. 1. продемонстрирован конкретный пример – угасание нервных импульсов от отдельного сенсорного волоска мухи, реагирующей на пиво. Когда он впервые улавливает пиво, нерв посылает серию быстрых импульсов. Пиво никуда не девается, но темп импульсов постепенно снижается до постоянного, низкого значения – “новостей нет”.

Аналогичная избыточность существует в сфере пространственного. Вверху на рис. 2 (на следующей странице) – изображение, на которое мы действительно смотрим. Если мы отобразим точки на сетчатке, куда попадает свет, в виде “+”, а темные точки в виде “—”, средняя картинка покажет, что здесь присутствует колоссальная избыточность: большинство плюсов соседствует с другими плюсами, минусов – с минусами. На нижней картинке избыточность устранена, плюсы и минусы остались только по краям. Только о краях и нужно сигнализировать. Избыточную внутреннюю часть нервная система сможет заполнить сама. Это проделывается с помощью механизма, известного как латеральное торможение. Если каждая клетка в банке фоторецепторов тормозит своих непосредственных соседок, максимальный импульс поступает от клеток, расположенных по краям, потому что они тормозятся только с одной стороны. Такое латеральное торможение часто встречается в глазах как позвоночных, так и беспозвоночных живых существ.

Прямизна многих линий составляет еще один вид избыточности. Если концы линии указаны, середину можно заполнить. В число наиболее важных нейронов, открытых в зрительной коре млекопитающих, входят так называемые детекторы линий – нейроны, которые выделяют линии или края, ориентированные в определенных направлениях. У каждого коркового детектора линий есть собственное предпочитаемое направление. По мнению Барлоу, дело обстоит следующим образом: если бы не детектор линий, все клетки вдоль прямого края посылали бы импульсы, так что нервная система поступает экономно, используя единственную клетку для сообщения об этом крае.

Движение в пространственном поле богато информацией, подобно тому, как богато ею изменение во времени. Так же, как и в примере с температурой, статическое зрительное поле не нуждается в непрерывном отчете. Но если часть зрительного поля внезапно отделяется от остального и начинает ползти по фону, как маленькая черная мушка, то это новость, и о ней следует сообщить. Физиологи зрения действительно открывали, и неоднократно, нейроны, которые молчат до тех пор, пока в их зрительном поле что-нибудь не начинает двигаться. Они не реагируют на движение всего поля – это соответствует тому виду движения, который видит животное, когда оно двигается само. Они реагируют только тогда, когда что-то движется относительно остального зрительного поля. Самые знаменитые из этих детекторов относительного движения – так называемые “детекторы насекомых” Летвина и Матураны в сетчатке лягушки.

Что касается видимых движений окружающего мира, возникающих, когда животное ходит или двигает глазами, они бедны информационным содержанием – им свойственна высокая избыточность – и потому должны отфильтровываться, прежде чем достигнут мозга. И, разумеется, когда вы ходите, вы воспринимаете мир как неподвижный, хотя изображение у вас на сетчатке перемещается. Однако попробуйте ткнуть себя в глаз – и, ручаюсь, вы увидите маленькое землетрясение. Но изображение на сетчатке в обоих случаях двигается одинаково. Различие, согласно известной теории реафференции фон Хольста и Миттельштедта, в следующем. Всякий раз, когда мозг посылает сообщение глазным мышцам, командуя им двигать глазом, он отправляет копию этого сообщения сенсорной части мозга, веля ей ожидать, что видимое положение мира соответственно сместится, и компенсировать это нужной степенью смещения. Мозг воспринимает движение только в том случае, если наблюдается несоответствие между ожидаемым движением и наблюдаемым движением. Это прекрасно демонстрирует следующий факт. Давно известно, что люди с парализованными глазными мышцами видят движение земли, когда пытаются двигать глазами (и в том же направлении, что и предполагаемое движение глаз). Мозг получает команду предвидеть движение и делает на это поправку. Но движение так и не возникает, поэтому наблюдается видимое движение модели мира.

Возвращаясь к информационно насыщенному движению относительно остального мира: Летвин и его коллеги обнаружили удивительные вариации на базовую тему “детектора насекомых” в зрительной доле мозга лягушки. Интереснее всего (с нашей нынешней точки зрения) так называемые нейроны “тождества”. Цитирую:

Начнем с того, что представим зрительное поле как пустую серую полусферу. Клетка обычно не реагирует на включение и выключение освещения. Она молчит. Мы добавляем маленький темный объект, скажем, 1–2 градуса в диаметре, и в определенный момент его движения, фактически в любом месте поля, клетка внезапно “замечает” его. После этого в любой момент, когда объект двигается, клетка его отслеживает. Всякий раз, когда он двигается, даже если он лишь слегка подергивается, возникает вспышка импульсов, которая затем стихает до “шепота”, длящегося до тех пор, пока виден объект. Если объект продолжает двигаться, вспышки сигнализируют о нарушениях непрерывности движения, таких как поворот углов, инверсия и т. д., и эти вспышки имеют место на фоне непрерывного “шепота”, сообщающего нам о том, что объект виден клетке.

Нервная система как будто бы настроена на последовательных иерархических уровнях сильно реагировать на неожиданное и слабо реагировать или не реагировать вовсе – на ожидаемое. Переходя вновь на язык Барлоу, заимствованный из теории кодов, мы могли бы сказать, что нервная система использует короткие, экономные слова для частотных, ожидаемых сообщений, а длинные, менее экономные слова для сообщений, которые имеют место редко и неожиданны. Другой способ сформулировать это – что возвращает нас к моей основной теме, – сказать, что хорошо настроенная нервная система воплощает, в своем словаре символов кода, статистическую модель мира, в котором обитает животное. Барлоу формулирует это так:

Эффект кодирования для снижения избыточности состоит не только в устранении расточительной нейронной активности. Кодирование являет собой способ организовать сенсорную информацию так, что, с одной стороны, строится внутренняя модель среды, порождающей предыдущие входящие сенсорные данные, с другой стороны, текущая сенсорная ситуация отображается компактно, что упрощает задачу тем частям нервной системы, которые отвечают за обучение и обуславливание.

Когда я гляжу на любой объект, например, на деревянную шкатулку на столе, у меня возникает сильное впечатление, что предмет, на который я смотрю, – действительно сама шкатулка и что она находится вне меня. Древние греки считали, что из глаз исходят невидимые лучи, ощупывающие объект, на который мы смотрим, и для моего субъективного сознания в этой идее есть доля истины. Хотя мне известно, что на самом деле шкатулка отражает лучи от солнца, которые затем преломляются хрусталиком и глазными жидкостями так, что на сетчатке каждого из моих двух глаз появляется крошечное перевернутое изображение шкатулки, я не могу ничего поделать с чувством, что воспринимаемый мною образ шкатулки действительно существует “где-то там” и дожидается, когда его ощупают мои глаза. Шкатулка, в конце концов, выглядит объемной; у нее есть глубина. Ее объемный образ не соответствует ни одному из двух плоских изображений на двух моих сетчатках. Это композит, и он выглядит объемным потому, что мозг провел некоторые сложные расчеты, основанные на расхождении двух изображений на сетчатках. Шкатулка, которую я фактически воспринимаю, вовсе не “где-то там” и не на какой-либо из двух сетчаток. Если она где-то и находится, то в мозгу – это компьютерная модель шкатулки. Если теперь кто-нибудь повернет шкатулку, двумерные изображения на двух моих сетчатках изменятся сложным образом, но объемная, трехмерная модель в моем мозгу останется без изменений. Я как будто вижу другую плоскость шкатулки, когда она поворачивается, и сама шкатулка может казаться больше или меньше, если ее пододвигают ко мне или отодвигают от меня. Даже когда она поворачивается, увеличивается или уменьшается, она обладает непрерывностью тождества. Дело в том, что видимое мною – действительно один и тот же “предмет”; это одна и та же компьютерная модель в мозгу, на которую я “смотрю”, пока шкатулка вращается, а изображения на моей сетчатке меняются.

Этот анализ с точки зрения “модели в голове” помогает нам “проникать” в умы, живущие в чуждых мирах. Летучие мыши не видят мир, они его слышат, зачастую в кромешной тьме. Но я уже предполагал в других своих работах, что субъективные ощущения летучей мыши могут очень напоминать ощущения зрячего животного, например, птицы, летающей днем. Причина в том, что и летучая мышь, и птица “видят” модель, которую они конструируют у себя в мозгу. Тип сконструированной (естественным отбором) модели будет тем типом модели, который необходим для навигации на высокой скорости в воздухе в трех измерениях. Тот факт, что внешняя информация, используемая для обновления модели, в случае птицы исходит от лучей света, а в случае летучей мыши от звукового эха, не имеет значения для функциональных свойств самой модели. Я даже предполагал, что летучие мыши могут воспринимать цвет. Наше субъективное переживание цвета не обязательно должно быть связано с определенной длиной световых волн. Цвета – элементы нашей внутренне сконструированной модели, используемые как произвольные обозначения длин волны. Почему бы летучим мышам не использовать такие же произвольные обозначения неких аспектов отражения звука различными текстурами? Возможно, ушам самки летучей мыши самец представляется столь же великолепно раскрашенным, как нашим глазам хвост павлина.

Мы убедились, что тело животного в определенном смысле является моделью его мира. Мы убедились также, что, по крайней мере у животных с развитой нервной системой, таких как птицы и летучие мыши, мозг может содержать динамически обновляющиеся модели – компьютерные симуляции – мира этого животного. В отличие от тела животного, которое в целом является статичной моделью, эти компьютерные симуляции в мозгу способны на быстрые изменения во времени. Аспект данной изменчивости, которому я до сих пор уделял особое внимание, – это непрерывное обновление модели по мере того, как поступают нервные импульсы от органов чувств, подобно данным о погоде с далеких метеостанций. Но погодная аналогия также напоминает нам, что компьютерные модели способны, так сказать, забегать в будущее – прогнозировать. Может ли мозговая модель животного тоже “забегать в будущее”, обеспечивая животное полезными прогнозами? Ответ – да. Но прежде чем об этом поговорить, нам нужно рассмотреть, что вообще означает “прогнозирование”, что оно значит для животного и почему оно может быть ему полезно.

Первое, что нужно отметить: речь идет о статистическом прогнозировании, о предсказании, которое не гарантированно окажется правильным. Прогнозы погоды, разумеется, имеют статистический характер. Некоторые американские радиостанции объявляют о вероятности дождя (или “осадков”, как они помпезно выражаются), скажем, в 80 %. Английские прогнозы погоды не декларируют числовые вероятности, наверное, потому, что вероятность даже самой вероятной погоды будет конфузно мала[108]. Страховые компании зарабатывают на том, что статистически предсказывают продолжительность жизни своих клиентов. Ставка на скачках – статистическое предсказание того, что та или иная лошадь придет первой. Статистические предсказания, при всем их несовершенстве, тем не менее полезны. Именно о статистических предсказаниях можно говорить применительно к животным.

Вторая общая вещь, которую я хочу отметить, – что всякое разумное предсказание будущего (исключая астрологию и другие техники, которые шарлатаны используют для того, чтобы эксплуатировать простаков) основывается на экстраполяции из прошлого. Мы постулируем, что законы, управляющие будущим, тождественны законам, управляющим прошлым, поэтому произошедшее в прошлом, вероятно, произойдет и в будущем. Если бы погода в данный день была случайной относительно предыдущих дней, прогнозирование было бы невозможно. Если бы все человеческие смерти были обусловлены чистой случайностью и не имели связи с возрастом, здоровьем или привычками, статистики в страховых обществах остались бы без работы и мы все платили бы одинаковый взнос за страхование своей жизни. Не было бы ставок на фаворитов, если бы лошади приходили к финишу как попало.

Прошлое, таким образом, можно использовать для прогнозирования будущего лишь постольку, поскольку мир ведет себя упорядоченно, а не случайно. Порой ученым удается постичь глубинные причины, по которым будущее неслучайным образом связано с прошлым. Но статистическое предсказание не требует подобного знания: мы можем статистически наблюдать, что красные ягоды осенью предвещают суровую зиму, не обладая никаким пониманием промежуточных причин. Действующее простое правило – “Исходи из того, что происходившее в прошлом будет происходить и в будущем” – это успешное правило. Всякое животное и растение используют его, чтобы обеспечить себе выживание в собственном маленьком будущем.

Любая прогнозирующая система обладает по крайней мере теоретической возможностью опираться на естественные циклы. Базовое правило здесь следующее: “Что происходило в прошлом с регулярными интервалами, то, вероятно, будет происходить с теми же регулярными интервалами и в будущем”. Но простые ритмы составляют только один тип закономерностей в мире. Закономерность любого типа – то же самое, что неслучайность, а любая неслучайность потенциально может быть использована для прогнозирования будущего. Если в вашем мире за звуком гонга гарантированно следует хорошая еда, вы, вероятно, через некоторое время обнаружите, что всякий раз, когда вы слышите гонг на голодный желудок, у вас начинает течь слюна. Как известно, именно это обнаружил Павлов у своих собак.

Не столь известен тот факт, что именно постоянство связи между “гонгом” и “едой” – условным и безусловным стимулами – играет ключевую роль. Это продемонстрировали остроумные эксперименты Р. А. Рескорлы и других. Если вы предъявите два условных стимула, скажем, звонок и свет, перед едой, какой из них более эффективно вызовет слюноотделение? Ответ – не обязательно первый из двух и не обязательно второй. И дело не в том, что звонки по своей природе эффективнее света или наоборот. Что действительно имеет значение, так это постоянство связи. Важным стимулом оказывается тот из двух, который наиболее надежно предсказывает время появления пищи. Если интервал между звонком и пищей длинный, но постоянный, а интервал между светом и пищей короткий, но изменчивый, звонок – более надежный предиктор времени появления пищи, и именно звонок вызывает у животного слюноотделение. И наоборот, если временной интервал между звонком и пищей длинный и изменчивый, тогда как интервал между светом и пищей короткий и постоянный, свет более надежен и более слюноточив. Павловское обусловливание – это приспособление, используемое мозгом для предсказания будущих событий на основании событий, которые уже произошли. Оно опирается на тот факт, что в мире животного одни определенные события надежно следуют за другими.

Любое научение, не только павловское обусловливание, можно рассматривать как прием, с помощью которого мозг использует прошлые события в жизни конкретного животного для того, чтобы животное лучше прогнозировало будущее и, следовательно, успешнее выживало в этом будущем. Не обязательно думать, что животное при этом делает осознанные предсказания, что у него есть мысленный образ будущего – хотя, конечно, он у него может быть. Научение может достичь своих предсказаний механическими средствами, столь же механическими, как сам естественный отбор. Это следствие того, что модель мозга животного становится все более точной моделью его мира. Многие животные ведут себя так, словно у них есть детальный мысленный образ мира вокруг их логова, наподобие того, как у игрового компьютера есть “мысленный” образ географии своего виртуального мира; или наподобие того, как у шахматного компьютера есть внутри образ шахматной доски. Используя компьютерную метафору, я не хочу сказать, что мозг работает, как современный цифровой электронный компьютер. Вероятно, он работает не так. Я хочу подчеркнуть принцип ориентации в реальном мире путем его внутренней симуляции, а уж так сложилось, что цифровой электронный компьютер – знакомое и мощное средство симуляции.

Теперь я хочу вернуться к вопросу: может ли мысленная модель мира у животного “забежать” в будущее и симулировать будущие события, как компьютерная модель мировой погоды? Предположим, мы поставим следующий эксперимент. Отыщем крутой обрыв в горном районе Эфиопии, где обитают павианы-гамадрилы, и поместим доску так, чтобы она выступала за край обрыва, а на ее дальний конец положим банан. Центр тяжести доски находится с безопасной стороны от обрыва, поэтому она не падает вниз в пропасть, но если обезьяна отважится пройти к концу доски, этого будет достаточно, чтобы нарушить равновесие. Теперь спрячемся и посмотрим, что делают обезьяны. Их явно интересует банан, но они не отваживаются пройти по доске и взять его. Почему?

Благоразумию павианов можно найти три объяснения, каждое из которых могло бы быть верным. Во всех трех сюжетах благоразумное поведение обусловлено неким методом проб и ошибок, но различного рода. Согласно первому варианту, павианы обладают “инстинктивным” страхом перед высокими обрывами. Этот страх встроен в их мозг непосредственно естественным отбором. Современники их предков, не обладавшие генетической склонностью бояться обрывов, не стали ничьими предками, поскольку погибли. Как следствие, поскольку все современные павианы происходят по определению от успешных предков, они унаследовали генетическую предрасположенность бояться обрывов. Действительно, существуют некоторые данные, что новорожденные детеныши разнообразных видов обладают врожденным страхом перед высотой. Первый сюжет, таким образом, связан с методом проб и ошибок в самой грубой и радикальной форме: дарвиновский естественный отбор, игра в кости с жизнью и смертью предков. Назовем это сюжетом “предкового страха”.

Во втором сюжете задействован прошлый опыт конкретных павианов. У каждого подрастающего детеныша павиана есть опыт падения. Если бы он упал с огромной скалы, разумеется, этот опыт был бы у него последним. Но у него достаточно опыта с невысокими скалами, чтобы запомнить, что падение бывает болезненным. Боль в обучении методом проб и ошибок – аналог смерти в естественном отборе. Естественный отбор оснастил мозг способностью воспринимать как боль именно те ощущения, которые в более сильной дозировке привели бы к гибели животного. Боль не просто аналог смерти; она – род символического замещения смерти, если мыслить в категориях аналогии между научением и естественным отбором. Павианы накапливали в мозгах – через опыт боли от падения с низких скал, и, возможно, узнавая, что чем выше скала, тем сильнее боль, – склонность избегать обрывов. Это второй сюжет, сюжет “болезненного опыта” – о том, как получилось так, что павианы сопротивляются своей естественной склонности помчаться по доске, чтобы схватить банан.

Третий сюжет – тот, к которому все вышесказанное подводит. Согласно этому сюжету, у каждого павиана имеется в голове модель ситуации – компьютерная симуляция обрыва, доски и банана, и он может экстраполировать программу симуляции на будущее. Мозг павиана симулирует прохождение его тела по доске. Точно так же, как игровой компьютер симулирует проезд гоночной машины мимо дерева, павианов компьютер симулирует то, как его тело движется к банану, как модель доски наклоняется, опрокидывается и наконец падает в симулированную пропасть. Мозг симулирует все это и оценивает результаты компьютерного теста. Поэтому, согласно нашей истории “симулированного опыта”, павиан не отваживается ступить на доску в реальности. Это тоже сюжет проб и ошибок, подобно сюжетам “предкового страха” и “болезненного опыта”, но на этот раз пробы и ошибки имеют место в голове, а не в действительности. Несомненно, пробы и ошибки в голове, если вы располагаете достаточно мощным компьютером, чтобы их осуществить, предпочтительнее проб и ошибок в реальности.

Так вот, я не сомневаюсь, что, когда вы читали эти истории, у вас в мозгу возникла воображаемая картина этой сцены. Вы “увидели” обрыв, увидели доску и увидели павианов. Если у вас живое воображение, вы, возможно, увидели все в мелких подробностях. Возможно, ваш воображаемый банан был ярко-желтым, возможно, с конкретным узором из черных точечек на кожуре. Или, может быть, вы представили себе его очищенным. Может, вы увидели пропасть со всеми ее камнями и трещинами, с чахлыми кустиками, жмущимися к обрыву, тогда как я, не обладая ярким воображением, увидел довольно абстрактный обрыв, вроде рисунка в учебнике математики. Подробности всех наших воображаемых картин, безусловно, очень разные. Но все мы запустили симуляцию данной сцены, что соответствует задаче предсказания будущего павиана. Мы все знаем изнутри, каково это – проигрывать компьютерную симуляцию мира у себя в голове. Мы называем это воображением и постоянно используем его, чтобы направить наши решения в сторону мудрого и благоразумного выбора.

Эксперимент с павианами и бананом не проводился. Но если бы его провели, сумели бы мы по результатам определить, какой из наших трех сюжетов правдив? Или выяснить, что истина кроется в некотором их сочетании? Если бы верна была теория “болезненного опыта”, мы смогли бы это узнать, посмотрев на поведение молодых или неопытных павианов. Тот, кого всю жизнь оберегали от падения, проявил бы бесстрашие, оказавшись в конце концов один на один с обрывом. Однако если бы такой наивный павиан в действительности оказался пугливым, у него все равно оставались бы две возможности. Он мог унаследовать предковый страх, или у него могло оказаться живое воображение. Мы могли бы попытаться разрешить эту проблему путем нового эксперимента. Скажем, мы поместим на ближний конец доски тяжелый камень. Теперь по крайней мере мы, люди, можем видеть из нашей мысленной симуляции, что пройти по доске безопасно: камень явно служит надежным противовесом. Что сделают павианы? Не знаю, и в любом случае не уверен, что это будет очень уж информативный эксперимент. Я знаю только, что как бы ни уверяла меня моя мысленная модель, что камень послужит устойчивым противовесом, я ни за какие коврижки не пройду по этой доске. Я просто не выношу высоты. История “предкового страха” кажется мне достаточно правдоподобной. Более того, этот страх оказывает такое влияние, что внедряется в мой “симулированный опыт”! Симулируя эту сцену в воображении, я буквально ощущаю мурашки страха, бегущие по спине, сколь бы ярко я ни симулировал десятитонный валун, прочно придавивший доску. И так как я знаю, что все три истории верны применительно ко мне, я легко могу поверить, что то же самое верно применительно к павианам. Кстати, сейчас я симулирую в своем уме, как предприимчивый павиан подтаскивает к себе доску и хватает банан, когда тот оказался в безопасном месте на верхушке скалы. Мой воображаемый павиан пришел к этому прозорливому решению с помощью собственной симуляции, но поведет ли так себя реальный павиан? Что ж, ваша догадка, ваш прогноз, ваша симуляция будут ничуть не хуже моей.

Воображение, способность симулировать вещи, которых (пока) не существует, есть естественное – эмерджентное – развитие способности симулировать существующее. Модель погоды постоянно обновляется благодаря информации с метеорологических судов и метеостанций. В этом смысле она является симуляцией условий “как они есть”. И неважно, предназначена ли она изначально для того, чтобы забегать в будущее: ее к этому способность – симулировать не только то, что есть, но и то, что может случиться, – естественное, практически неизбежное следствие того факта, что это модель в принципе. Построенная экономистом компьютерная модель экономики Британии – на данный момент модель того, что есть и было. В программе вряд ли вообще надо что-либо менять, чтобы совершить следующий шаг в симулированное будущее и спроецировать вероятные будущие тренды валового национального продукта, валюты и баланса платежей.

Так и произошло в эволюции нервной системы. Естественный отбор встроил в нее способность симулировать мир как он есть, поскольку это было необходимо, чтобы воспринимать окружающий мир. Вспомним известную зрительную иллюзию – куб Неккера (рис. 3). Выдающийся психолог Ричард Грегори показал, как легко можно разобраться в зрительных иллюзиях, стоит нам только осознать, что в некотором смысле мы смотрим не на саму реальность, а на модель реальности в мозгу. Это не куб. Это двумерный узор из краски на бумаге. Однако нормальный человек видит это как объемный куб, у которого одна грань ближе, чем другая. Мозг построил трехмерную модель, основываясь на двумерном изображении на бумаге. Более того, он проделывает это чуть ли не всякий раз, когда мы смотрим на картинку. Вы не увидели бы, как двумерные сочетания линий на двух сетчатках складываются в единый объемный куб, если бы не симулировали у себя в мозгу модель объемного куба. Встроив способность симулировать модели мира как он есть, естественный отбор обнаружил, что от этого недалеко до симуляции мира, каким он еще не является, то есть – до симуляции будущего. Как оказалось, это привело к важным эмерджентным следствиям, так как позволило животным использовать “опыт”: не непосредственный опыт проб и ошибок в своей прошлой истории, не “опыт” выживания или смерти своих предков, но замещающий опыт в безопасной среде внутри черепной коробки.

А как только естественный отбор сконструировал мозг, способный симулировать небольшие отступления от реальности в воображаемое будущее, автоматически расцвела следующая эмерджентная способность. Теперь было уже недалеко и до более буйных полетов воображения, отражающихся в сновидениях и в искусстве, – до побега от приземленной реальности, у которого нет очевидных пределов.

В конце подобного компендиума – воистину достойного, спустя десять лет, продолжения “Приспособленного ума” – что остается сказать в послесловии? Некое подведение итогов всем тридцати четырем главам? Избыточно. Пророческое “Куда идет эволюционная психология?”. Слишком самоуверенно. Подпустить личной jeu d’esprit[110], игриво рассчитанной на то, чтобы заставить читателя вновь погрузиться в книгу, дабы рассмотреть весь текст заново, но под иным углом? Неплохая идея, но слишком амбициозная. Изложить рефлексивные размышления сочувствующего стороннего наблюдателя? Давайте с этого я и начну, и посмотрим, что получится.

Для начала, признание. Как сторонний наблюдатель я прежде не отличался ясным зрением. Я был одним из тех, кто ошибочно считал эволюционную психологию стыдливой разновидностью социобиологии, почитаемой (как “поведенческая экология”) за секретную защиту от тявкающих и кусающих за пятки сторонников “науки для народа”, а также их попутчиков[111]. Теперь я думаю, что это была карикатура, даже не полуправда – возможно, четверть-правда в лучшем случае. Во-первых, интеллектуальные бойцы калибра Космидес, Туби и других авторов этой книги не нуждаются в камуфляже. Но дело даже не в этом. Дело в том, что эволюционная психология – действительно не то же самое. Она – психология, а психология вовсе не целиком и даже не большей частью посвящена социальной жизни, сексу, агрессии или родительским отношениям. Эволюционная психология занимается эволюцией в гораздо более широком смысле: эволюцией искажений восприятия, языка, ошибок в обработке информации. Даже в более узкой области социального поведения эволюционная психология отделяет себя от социобиологии, подчеркивая посредничество психологии и обработки информации между естественным отбором и поведением как таковым.

Но у эволюционной психологии и социобиологии есть одно общее несчастье. Обе подвержены такому уровню непримиримой враждебности, который выходит далеко за рамки того, что могли бы дозволить трезвый рассудок или даже обычная вежливость. Э. О. Уилсон, стараясь понять нападки, обрушившиеся на “Социобиологию” со стороны левых идеологов, апеллирует к тому, что Ханс Кюнг в другом контексте назвал “яростью богословов”. Я знавал приятно разумных философов, с которыми я мог мило и конструктивно беседовать буквально на любую тему, но которые скатывались на уровень неистовых филиппик при одном упоминании эволюционной психологии или даже имени одного из ее ведущих практиков. У меня нет желания исследовать этот странный феномен в деталях. О нем достаточно сказано самими эволюционными психологами, включая авторов этой книги, а также Улликой Сегерстроле в “Защитниках истины” (Defenders of the Truth). Я хочу сделать лишь одно дополнительное замечание – касательно априорного скептицизма: о высоте планки, которую мы задаем для различных наук.

У скептиков, расследующих заявления о паранормальном, есть часто цитируемая максима: экстраординарные заявления требуют экстраординарных доказательств[112]. Мы все поставили бы очень высокую планку, скажем, для того, кто утверждает, будто продемонстрировал, что два человека, запертые в раздельных звуконепроницаемых комнатах, могут достоверно передавать друг другу информацию с помощью телепатии. Мы обязаны потребовать неоднократного воспроизведения эксперимента в ультрастрогих условиях двойного слепого контроля, с шеренгой профессиональных фокусников в качестве скептической комиссии и со статистическим значением p меньше одной миллионной. Напротив, экспериментальная демонстрация того, что, скажем, алкоголь замедляет рефлексы, будет принята без лишних раздумий. Хотя никто не одобрит плохой дизайн или небрежную статистику, мы не станем отвлекаться на чрезмерно скептическое рассмотрение алкогольного эксперимента, прежде чем принять выводы. Планка в этом случае будет поставлена настолько низко, что окажется почти незаметной. Посредине находится спектр научных утверждений промежуточной способности вызывать априорный скептицизм. Странным образом эволюционная психология, похоже, рассматривается ее критиками как нечто, находящееся ближе к “телепатическому” концу спектра: красная тряпка для критиков-быков.

Нечто подобное можно сказать о более ранней полемике вокруг социобиологии. Книга Филипа Китчера “Непомерные амбиции” (Vaulting Ambition) широко разрекламирована как уничтожающая критика социобиологии человека. В реальности это по большей части перечень методологических недостатков конкретных исследований. Предполагаемые недостатки варьируют от мелких огрехов до халтуры, но они того типа, который в принципе поправим путем новых, улучшенных исследований в том же русле. Критика, наподобие Китчеровой критики социобиологии или той, что позже адресовалась эволюционным психологам, таким как Дейли и Уилсон (в связи с темой насилия над пасынками и падчерицами) или Бусс (в связи с темой сексуальной ревности), звучит так громко лишь потому, что критики рассматривают проверяемые гипотезы так, как если бы это были экстраординарные заявления, требующие экстраординарных доказательств. Эволюционная психология, с точки зрения ее недругов, расположена со стороны высокой планки – на “телепатическом” конце спектра, тогда как ее защитники видят ее на достоверном конце спектра, в одном ряду с алкоголем и рефлексами. Так кто же прав?

Несомненно, в этом случае правы эволюционные психологи. Центральное утверждение, которое они делают, не является экстраординарным. Оно сводится к чрезвычайно скромному заявлению, что, когда речь заходит о дарвиновском естественном отборе, психика зиждется на тех же основаниях, что и тело. С учетом того, что ноги, печень, уши, крылья, раковины, глаза, хохолки, связки, усики, сердца и перья сформированы естественным отбором как орудия выживания и воспроизводства их обладателей, в конкретной экологической нише своего вида, почему то же самое не должно быть верно применительно к мозгу, сознанию и психологии? Сформулируйте так – и центральный тезис эволюционной психологии сдвинется на достоверный конец спектра. Альтернатива состоит в том, что психология уникальным образом исключена из дарвиновских императивов, управляющих всей остальной жизнью. Это экстраординарное заявление, которое, если не представляет собой откровенную чушь, то по крайней мере требует экстраординарных доказательств, прежде чем мы отнесемся к нему серьезно. Может быть, оно справедливо. Но мы дарвинисты, и бремя доказательств лежит на тех, кто отрицает центральный тезис эволюционной психологии. Это именно ее критики находятся ближе к “телепатическому” концу спектра.

Возможно, камень преткновения тут – старый пунктик, предполагаемая уникальность человека? Возможно, эволюционная психология допустима применительно к “животным”, но не к Homo sapiens? Опять же, подобное убеждение в человеческой исключительности, хотя и понятное, требует весьма серьезных доказательств. На данный момент на этой планете обитает около десяти миллионов видов, и целый миллиард видов обитал за всю ее историю. Возможно, конечно, что наш вид действительно один на миллиард видов, – тот самый, который в плане психологии освободился от сферы компетенции эволюционного объяснения. Но если вы так считаете, бремя доказательств лежит на вас. Не стоит недооценивать масштаб удивительности того, во что вы, согласно вашим заявлениям, верите.

Или, может быть, критиков раздражает “модулярность”? Возможно. Не исключено, что они правы, да и в любом случае не все эволюционные психологи одинаково привержены модулярности. Но опять же, модулярность – не экстраординарная гипотеза. Эта альтернатива модулярности несет бремя задачи предъявить экстраординарное доказательство в свою пользу. Модулярность – универсально удобный принцип дизайна, который мы видим повсюду в инженерии, программировании и биологии, не говоря уже о политических, военных и социальных институтах. Разделение труда между специализированными единицами (экспертами, органами, частями, подпрограммами, клетками) – настолько очевидный способ осуществлять любую сложную операцию, что нам положительно следует ожидать от сознания модулярности, если не существует достаточных оснований считать иначе. Впрочем, опять же, подробные аргументы приводятся в этой книге. Я просто повторяю свое соображение о том, что бремя доказательств лежит на противниках эволюционной психологии.

Конечно, отдельным эволюционным психологам необходимо усовершенствовать свой методологический протокол. Возможно, даже многим из них. Но это верно применительно к ученым во всех областях. Эволюционных психологов не должен угнетать непомерный груз скептицизма и априорной враждебности. Напротив, они должны гордо вскинуть голову и уверенно продолжать свою работу; ведь то, чем они занимаются, – нормальная наука внутри неодарвинистской парадигмы.

Вот все, что я хочу об этом сказать. А в завершение я намерен как можно ближе подойти к той jeu d’esprit, перед которой я спасовал в первом абзаце, сочтя ее слишком амбициозной. Иногда прогресс в науке зависит не от эксперимента или наблюдения, а от смены точки зрения: от возможности увидеть знакомые факты под непривычным углом. Мне бы хотелось думать, что “расширенный фенотип” – как раз такой случай. Другой кандидат – “генетическая книга мертвых”, а третий – “постоянно обновляемая виртуальная реальность”.

Идея генетической книги мертвых состоит в том, что животное, коль скоро оно приспособлено к своей среде, может рассматриваться как описание его среды. Компетентный и восприимчивый зоолог, когда ему представляется случай исследовать и препарировать экземпляр неизвестного вида, должен уметь реконструировать среду обитания и образ жизни животного. Строго говоря, реконструированные среда и образ жизни – это сложное среднеарифметическое от предковых сред и образов жизни предков животного: его СЭА[113], если использовать жаргон эволюционной психологии.

Этот концепт можно сформулировать в генетических категориях. Животное, на которое вы смотрите, сконструировано определенной выборкой генов из генофонда вида: генов, которые успешно прошли через длинную последовательность поколенческих фильтров. Это гены, которые выживают в СЭА. Следовательно, эти гены могут рассматриваться как описание СЭА: отсюда название “генетическая книга мертвых” (полное объяснение см. в одноименной главе моей книги “Расплетая радугу”).

“Подчиненная ограничениям виртуальная реальность” – это идея, что каждый мозг конструирует виртуальную модель мира, в котором движется животное[114]. Программа виртуальной реальности “постоянно обновляется” в том смысле, что хотя она теоретически способна симулировать сцены чистой фантазии (как в сновидениях), на практике она ограничена входным потоком данных от органов чувств.

Зрительные иллюзии типа куба Неккера и других двойственных фигур лучше всего интерпретируются именно в этом ключе. Данные, посылаемые в мозг сетчаткой, одинаково совместимы с двумя виртуальными моделями куба. Не имея оснований для выбора, мозг колеблется между ними. Виртуальный мир, который конструирует наш мозг, несомненно, сильно отличается от виртуального мира, конструируемого мозгом белки, крота или кита. И хотя эти сконструированные миры виртуальны, существует глубоко реальный смысл, в котором животное живет и выживает в своем собственном сконструированном мире.

Каждый вид конструирует виртуальные модели, полезные для его конкретного образа жизни. И стриж, и летучая мышь передвигаются на высокой скорости в трехмерном пространстве, ловя насекомых на лету. Оба поэтому нуждаются в одном и том же типе виртуальной модели мира, пусть даже стриж охотится днем, полагаясь на зрение, а летучая мышь ночью, полагаясь на слух. Квалиа, которые стрижи ассоциируют с цветом, суть в действительности конструкции программы виртуальной реальности. Мою догадку, думаю, невозможно проверить, но я предполагаю, что летучие мыши могут “слышать в цвете” в том смысле, что их программа виртуальной реальности, вероятно, использует те же самые квалиа для обозначений столь же насущных свойств их слухового мира. Текстуры поверхности, надо полагать, отражают эхо по-разному. Подобные текстуры, вероятно, столь же важны для летучих мышей, как цвет для стрижей. Поэтому программа виртуальной реальности летучей мыши, как я предполагаю, использует те же самые квалиа – красный, синий, зеленый и т. д. – как внутренние обозначения разных акустических текстур.

Мое предположение насчет летучих мышей – всего лишь один пример того, как идея непрерывно обновляющейся виртуальной реальности меняет наш взгляд на психологию животных. (Более подробное обсуждение см. в главе “Заново сплетая мир” [Reweaving the world] из “Расплетая радугу”.) Теперь я хочу объединить ее с идеей генетической книги мертвых. Если компетентный зоолог способен реконструировать СЭА животного на основании данных его анатомии и физиологии, сможет ли компетентный психолог сделать нечто подобное в отношении ментальных миров? Наверняка ментальный мир белки, если бы мы сумели в него заглянуть, оказался бы миром лесов, трехмерным лабиринтом стволов и веток, сучьев и листьев. Ментальный мир крота – темный, сырой и наполнен запахами, потому что гены, создавшие его мозг, выжили в длинной череде столь же темных и сырых предковых обиталищ. Программа виртуальной реальности каждого вида могла бы, если бы мы сумели ее воспроизвести, позволить нам реконструировать среду, в которой естественный отбор написал эту программу.

В наши дни мы привыкли говорить, в смысле скорее буквальном, чем метафорическом, что все гены какого-либо вида выжили в длинной череде предковых миров. Говоря о предковых мирах, мы обычно подразумеваем физическую и социальную среду. Прощальная острота моего послесловия, моя маленькая jeu d’esprit, такова: длинная последовательность предковых миров, в которых выжили наши гены, включает виртуальные миры, сконструированные мозгами наших предков. Реальные гены подвергаются (и снова в смысле, близком к буквальному) отбору на выживание в виртуальном СЭА, сконструированном предковым мозгом.

Это оптимистическая книга. Но ее оптимизм – убедительный, реалистический, более приемлемый, чем наивный утопический оптимизм христианства, ислама или марксизма. Обещания награды в иной жизни за лишения или мученичество в этой настолько очевидно служат интересам обещателей, что нам стоит усомниться в них еще до того, как мы заметим отсутствие доказательств. Пророчества о конечном, неизбежном отмирании государства перед лицом всеобщей братской любви пролетариата чуть менее своекорыстны, но вряд ли более реалистичны. Любой оптимизм, чтобы быть убедительным, должен вначале признать фундаментальную реальность человеческой природы. И не только человеческой природы, но природы всего живого. Известная нам жизнь, и, вероятно, жизнь во всей Вселенной, если она имеется где-то еще, означает дарвиновскую жизнь. В дарвиновском мире выживает тот, кто выживает, и мир наполняется теми качествами, которые нужны для выживания. Как дарвинисты мы начнем пессимистически – постулируя глубокий эгоизм на уровне естественного отбора, безжалостное равнодушие к страданию, беспринципное внимание к индивидуальному успеху за счет других. И однако из подобных извращенных оснований[115] может проистекать нечто близкое – если не обязательно по намерениям, то по следствиям – к дружескому братству и сестринству. В этом состоит воодушевляющий посыл замечательной книги Роберта Аксельрода.

Мои собственные полномочия написать это предисловие подтверждались и подтверждаются косвенно, но неоднократно. В конце 1970-х, через несколько лет после выхода моей собственной первой книги “Эгоистичный ген”, излагавшей вышеназванные пессимистические принципы, я ни с того ни с сего получил машинописный текст от неизвестного мне американского политолога Роберта Аксельрода. Там объявлялось о “компьютерном турнире” по игре в повторяющуюся дилемму заключенного, и меня приглашали посоревноваться. Точнее – и это важное различие, потому что компьютерные программы не обладают сознательным предвидением, – меня приглашали написать компьютерную программу, которая будет соревноваться. Боюсь, я так и не собрался послать ее. Но, чрезвычайно заинтригованный идеей, я внес один значимый, пусть и довольно пассивный, вклад в предприятие на этом раннем этапе. Аксельрод был профессором политологии, и я, в силу профдеформации, чувствовал, что ему требуется сотрудничество с эволюционным биологом. Я написал ему рекомендацию к У. Д. Гамильтону, возможно, самому выдающемуся дарвинисту нашего поколения, ныне, к несчастью, покойному – после злополучной экспедиции в джунгли Конго в 2000 году. В 1970-е Гамильтон был коллегой Аксельрода по Мичиганскому университету, но они работали на разных кафедрах и не были знакомы. Получив мое письмо, Аксельрод немедленно связался с Гамильтоном, и они совместно написали статью, которая стала прообразом этой книги и легла в основу гл. 5. Она была озаглавлена так же, как и книга, вышла в журнале Science в 1981 году и получила премию Ньюкома-Кливленда Американской ассоциации содействия развитию науки.

Первое американское издание “Эволюции кооперации” вышло в 1984-м. Я прочел его сразу после его выхода, с нарастающим воодушевлением, и принялся с евангелическим пылом рекомендовать его чуть ли каждому встречному. Все оксфордские студенты, которыми я руководил в те годы, обязаны были написать эссе о книге Аксельрода, и это эссе принадлежало к числу тех, которые они писали с наибольшим удовольствием. Но книга не была опубликована в Британии, да и у письменного слова, к несчастью, ограниченное воздействие по сравнению с телевидением. Поэтому я был рад, когда в 1985 году Джереми Тейлор пригласил меня на Би-би-си вести выпуск телепередачи “Горизонт”, основанный на работе Аксельрода. Мы назвали фильм “Хорошие финишируют первыми”. Мне пришлось подавать свои реплики из столь непривычных мест, как футбольное поле, школы в индустриальных центральных регионах Британии, развалины средневекового женского монастыря, пункт прививок от коклюша и воссозданная траншея времен Первой мировой войны. Фильм “Хорошие финишируют первыми” вышел весной 1986 года и снискал кое-какой успех у критиков, хотя в Америке его так и не показали… возможно, из-за моего непонятного британского акцента[116]. Он также снискал мне временную репутацию публичного защитника “милосердных”, “независтливых” “хороших парней” – не скрою, приятно было избавиться от груза дурной славы предполагаемого апологета эгоизма, а также получить полезное свидетельство верховенства названия над содержанием: моя книга называлась “Эгоистичный ген”, и меня стали рассматривать как сторонника эгоизма; мой фильм назывался “Хорошие финишируют первыми”, и меня восславили как “хорошего”. Ни то, ни другое звание не основывалось на содержании книги или фильма. Тем не менее в течение нескольких недель после выхода “Хороших” на телевидении меня звали на обеды и расспрашивали о хорошести промышленники и бизнесмены. Президент ведущей сети британских магазинов одежды пригласил меня на обед, чтобы объяснить, как хорошо его компания обращается с работниками. Сотрудница пресс-службы ведущей кондитерской компании во время такого обеда рассказала мне, что главная цель ее компании, торгующей шоколадками, не в том, чтобы делать деньги, а в том, чтобы в буквальном смысле распространять сладость и счастье среди населения. Крупнейшая в мире компьютерная компания предложила мне стать организатором и руководителем стратегической игры для ее менеджеров, цель которой заключалась в том, чтобы укрепить между ними дружбу и сотрудничество. Их поделили на три команды – “красных”, “синих” и “зеленых”, – а игра, продолжавшаяся целый день, представляла собой вариант игры в дилемму заключенного, что было центральной темой книги Аксельрода. К несчастью, замысел руководства компании по укреплению сотрудничества провалился – причем с треском. Как мог бы предсказать Роберт Аксельрод, знание того, что игра заканчивается ровно в 16.00, стало причиной массового отказа “красных” сотрудничать с “синими” незадолго до указанного времени. Скверное чувство, вызванное этим внезапным исчезновением царившей весь день атмосферы доброжелательности, было ощутимо на проведенном мною разборе игры, и менеджерам пришлось пообщаться с психологами, прежде чем их смогли убедить снова работать вместе.

В 1989 году я согласился на просьбу издательства Oxford University Press подготовить второе издание моего “Эгоистичного гена”. Оно содержит две главы, основанные на двух книгах, которые произвели на меня наибольшее впечатление за прошедшие двенадцать лет. Неудивительно, что первая из этих глав была пересказом работы Аксельрода, вновь под заглавием “Хорошие финишируют первыми”. Но я все еще считал, что и сама книга Аксельрода должна быть доступна в моей стране. Я взял на себя инициативу, обратился в Penguin Books и был рад, что они приняли мою рекомендацию опубликовать ее здесь и даже пригласили меня написать предисловие к британскому изданию в мягкой обложке (1990). Я вдвойне рад, что теперь Роберт Аксельрод предложил мне обновить мое предисловие ради этого нового (2006) издания его книги.

Не будет преувеличением сказать, что в годы, прошедшие со времени выхода первого издания “Эволюции кооперации”, книга породила целую новую индустрию исследований. В 1988-м Аксельрод и его коллега Дуглас Дион составили аннотированную библиографию научных публикаций, более или менее непосредственно вдохновленных “Эволюцией кооперации”. На тот момент они зафиксировали более 250 работ под следующими рубриками: “политология и право”, “экономика”, “социология и антропология”, “прикладные аспекты биологии”, “теория (включая эволюционную теорию)”, “теория автоматов (информатика)”, “новые турниры” и “разное”. Аксельрод с Дионом написали совместно еще одну статью под заголовком “Дальнейшая эволюция кооперации”, где давали обзор наработок в этой области с 1984 года. Со времени этого обзора рост исследовательских областей, вдохновленных этой книгой, продолжается в том же темпе. Но когда я размышляю о буйстве новых исследований, главное впечатление, которое не покидает меня, таково: как же мало нуждаются в поправках базовые выводы этой книги! С упорством Старого Морехода из поэмы Кольриджа я продолжаю рекомендовать ее студентам, коллегам и случайным знакомым. Я действительно считаю, что жить на этой планете было бы лучше, если бы каждый землянин изучил и понял ее. Мировых лидеров стоило бы запереть где-нибудь вместе с этой книгой и не выпускать, пока они ее не прочтут. Это доставит им удовольствие и, возможно, спасет остальное человечество. “Эволюция кооперации” заслуживает того, чтобы прийти на смену Библии Гедеоновского общества.

Это глубокое эссе Робина Уайта понравилось бы Дарвину. Еще больше оно понравилось бы его сотоварищу по открытию естественного отбора – Альфреду Расселу Уоллесу. Эти два подвижника науки стоят на противоположных концах континуума мнений, которое можно сформулировать как “искусство для искусства” со стороны Дарвина и как “искусство окупает вложения” со стороны Уоллеса. Конкретным полем их разногласий стала “другая теория” Дарвина – теория полового отбора, воплощенная в образе павлина, символа рекламной индустрии природы, Робина Уайта птичьего мира.

Естественный отбор, в узком его понимании как унылого утилитарного счетовода, одержимого выживанием, всегда испытывал трудности с павлинами и бабочками павлиний глаз, с рыбой-ангелом и райскими птицами, с соловьиными песнями или рогами оленя. Дарвин понимал, что выживание особи – лишь средство в целях размножения. Как мы сказали бы теперь, в долгосрочной эволюционной перспективе выживают не павлины, а их гены, а гены выживают только тогда, когда сохраняются в следующем поколении, приспосабливая череду короткоживущих тел к этой долгосрочной цели. У павлинов и других животных, чья самая большая помеха на пути к размножению – конкуренты своего пола, естественный отбор – или половой отбор, как Дарвин назвал его в этом случае, – будет благоприятствовать расточительной привлекательности или грозному оружию, пусть и дорогостоящим с точки зрения экономических ресурсов или риска для индивидуального выживания.

Привлекательности в чьих глазах? Разумеется, в глазах павы, и если ее вкусы случайно совпадают с нашими, то тем лучше для нас. Павлин – ходячая реклама, цветистый билборд, неоновая приманка, дорогой рекламный ролик. Даже арт-объект? Да, а почему бы и нет? Это еще яснее в случае с шалашниками Австралии и Новой Гвинеи. Не обладая особенно ярким или броским оперением, самцы шалашников сооружают “внешний павлиний хвост” – труд любви, который служит той же задаче привлечения самок. Построенные из травы, веточек и листьев, сплетенных в форме арки или майского шеста, вымощенные камешками, украшенные ягодами или раскрашенные их соком, убранные цветами, ракушками, яркими перьями разных других птиц, осколками цветного стекла, даже пробками от пивных бутылок – двух одинаковых шалашей не найти. Самки осматривают шалаши и затем выбирают самца, чей архитектурный дар покажется им самым симпатичным.

Самцы часами подправляют и совершенствуют свои шалаши. Если во время отсутствия птицы экспериментатор сдвинет какой-нибудь предмет, шалашник по возвращении аккуратно вернет его на место. Метафору “внешнего павлиньего хвоста” подкрепляет выразительное наблюдение. Виды шалашников с наиболее тусклым оперением строят самые сложные шалаши. Как будто в масштабах эволюционного времени они потихоньку перераспределили свой рекламный бюджет от собственного тела к шалашу.

Когда самец шалашника отступает назад, склоняет головку набок и обозревает свое творение, а затем бросается к нему, сдвигает синюю ягоду на несколько сантиметров вправо и снова отходит в сторонку, чтобы оценить результат, трудно не увидеть в нем художника, который легкими касаниями улучшает собственное произведение. И это сравнение совершенно справедливо, ибо глаза и мозг, которые хочет впечатлить самец, принадлежат тому же виду, что его собственные глаза и мозг. Если ему нравится собственный шалаш, то велика вероятность, что он понравится и самке. Будь вы самцом шалашника, радующий вас предмет скорее всего обрадует и самку вашего вида.

Американские певчие воробьи обучаются петь с помощью экспериментального лепета, запоминая и повторяя фрагменты или фразы, которые звучат приятно для самого самца, или, по формулировке экспериментаторов, подчиняются “встроенному образцу”, своего рода идеализированной песне, генетически укорененной в мозгу. Но возможно и другое понимание “схемы”. Как и в случае с шалашником, постепенное улучшение пения молодой птицы можно рассматривать как создание и совершенствование предмета искусства, на сей раз – музыкальной композиции. И опять же: так как цель – впечатлить нервную систему представителя (вернее, представительницы) своего вида, то найдется ли лучший способ усовершенствовать композицию, чем испытать случайные фразы на себе? Да-да, именно так: “Что радует меня, вероятно, обрадует и ее, ибо у нас одинаковая нервная система певчего воробья”. И что еще делать композитору, как не проигрывать фрагменты мелодии или потенциальные гармонии у себя в голове или на пианино, варьируя и модифицируя их по собственному вкусу, имплицитно рассуждая, что приятное для него будет хорошо звучать и в концертном зале?

“Искусство” – не единственное возможное определение доведенных до совершенства продуктов полового отбора. Еще одно – это “наркотики”. Соловей пел Китсу о лете “в певучей глубине ветвей сплетенных и густых теней, вызывая боль в сердце и в сознании туман, как будто жгучий выпил он дурман”[118]. Китс не был птицей, но обладал такой же нервной системой позвоночного, и я уже писал, что, вероятно, нервную систему соловьихи песня одурманивает подобным же образом. Известно, что от песни кенаря яичники канарейки набухают и выделяют гормоны, влияющие на репродуктивное поведение. Вполне вероятно, что Китсов опыт одурманивания был (скорее всего редуцированной, так как в его случае – нечаянной) версией того, что переживает соловьиха, когда она слышит самца, изливающего душу в порыве экстаза. Может быть, пение птиц – птичий аналог наркотика, который подсыпают девушкам на свиданиях, чтобы их изнасиловать?

Творения высокого искусства? Наркотики соблазнителей? Неоновые вывески на Пикадилли? Как бы мы их ни описывали, продукты полового отбора накладывают на дарвиновскую теорию требования, выходящие далеко за пределы обычного утилитарного естественного отбора. На этом месте, как показывает Хелена Кронин в своей прекрасной книге “Муравей и павлин” (The Ant and the Peacock), Уоллес и Дарвин разошлись. Дарвин принимал как данность, как факт жизни то, что у самок есть вкусы, эстетические предпочтения, необъяснимые причуды, которые буквально диктуют, как самцам-претендентам петь, или украшать себя, или строить шалаши. Уоллес, который характеризовал себя как большего дарвиниста, чем сам Дарвин, терпеть не мог произвольного постулата о женских причудах. Отринув надежду, что хвосты павлинов и прочие яркие красоты могут нести некую скрытую пользу практического, утилитарного толка, Уоллес пришел к прочному убеждению, что они по крайней мере демонстрируют самке практические достоинства самца. Роскошное оперение павлина – не просто красота ради красоты, как считал Дарвин. Это демонстрация, знак достоинства, неподдельный сертификат качества самца. Большой и сложный шалаш, вероятно, служит осязаемым свидетельством наличия прилежного самца – трудолюбивого, искусного, наделенного выносливостью и терпением: все это – желательные качества для отца детей самки.

Два величайших последователя Дарвина и Уоллеса, Р. А. Фишер в первой половине двадцатого века и У. Д. Гамильтон – во второй, развивали дарвиновский и уоллесовский взгляды на половой отбор соответственно. Фишер показал, что красота ради красоты не обязательно зависит от произвольной причуды самки, но и не обязана служить знаком реального качества. Если мы предположим, что предпочтения самок сами эволюционируют параллельно с украшениями самцов, математическим методом можно предсказать неконтролируемый процесс, в котором то и другое развивается “со все возрастающей скоростью”, пока наконец совместная эволюционная гонка не останавливается под непомерным давлением утилитарности. Фишер действительно преуспел в моделировании красоты ради красоты, сумев при этом нигде не отступить от жестких стандартов дарвинизма. Хотя Гамильтон не отрицал оригинальности математического рассуждения Фишера, его больше привлекали уоллесовские модели полового отбора рекламы реальных самцовых качеств. По Дарвину, яркая вывеска самца кричит (используя для этого назойливо соблазнительное искусство) всего лишь “Выбери меня! Выбери меня! Выбери меня!”. Уоллесовский самец, напротив, объясняет: “Выбери меня, потому что я здоровый самец, сильный и приспособленный, который, вероятно, будет хорошим отцом, как ты можешь видеть по следующим признакам”. В человеческом мире различие между Дарвином и Уоллесом, конечно, хорошо знакомо Робину Уайту и его коллегам из сферы коммерческой рекламы. Обе школы рекламы обладают собственными безусловными достоинствами, но в различных условиях.

Компьютерные модели Гамильтона затрагивали в первую очередь рекламу здоровья самца и его устойчивости к паразитам. Он основывался на более общем “принципе гандикапа” – понятии, введенном израильским зоологом Амоцем Захави, которое играет столь важную роль в идее “репутационного рефлекса” Робина Уайта, разрабатываемой в настоящем эссе. Захави, в свою очередь, был обязан другу и оксфордскому коллеге Гамильтона (и автора этих строк) Алану Графену, который показал, вопреки массовому скептицизму зоологов[119], что на первый взгляд нелепая идея Захави действительно может работать[120]. Строгие математические модели Графена демонстрируют нам, что принцип гандикапа (хотя поначалу он и кажется безумно парадоксальным) – серьезный кандидат на объяснение реальных фактов в реальном мире. Естественный отбор может благоприятствовать рекламе дорогостоящей, расточительной или опасной не вопреки (как считали Дарвин и Фишер) ее стоимости, а как раз потому, что она дорогостоящая. Именно неизбежные затраты на хорошую рекламу служат подтверждением ее добросовестности. Самцы намеренно подвергают себя опасности или совершают подвиги, которые трудно осуществить и которые требуют дорогостоящего оборудования либо редких и ценных ресурсов, потому что самки не примут дешевых подделок. Выражаясь “по-дарвиновски”, естественный отбор наказывает самок, принимающих дешевые подделки, и благоприятствует самкам, которые настаивают на подтвержденном сертификате качества. В версии Гамильтона мужские демонстрации и реклама тщательно просчитаны, их цель – показать здоровых самцов в наилучшем свете и (что еще более удивительно и даже парадоксально!) позволить самкам выявить нездоровых самцов. Как я уже говорил, самки в ходе эволюции приобрели навыки врачей-диагностов, тогда как самцы – это поразительно, но вполне согласуется с логикой теории Захави / Графена – в ходе той же эволюции стали раскрывать собственные карты, даже если не слишком здоровы, что эквивалентно тому, как если бы у них из каждого отверстия демонстративно торчало по градуснику.

Издатели детских книг прилагают все свои благородные усилия, чтобы угадать, что дети любят читать. Но лучшими из возможных судей наверняка были бы сами дети. А когда книга сама написана чрезвычайно умным ребенком, что может быть лучше? Бейли Харрис начала работать над этой книгой, когда ей было восемь лет, – приблизительный возраст ее целевой аудитории. Она отрабатывала свои навыки объяснения и накапливала научные знания, сталкиваясь с травлей в своей школе в штате Юта, – ей пытались внушить, что она попадет в ад, если не уверует в Книгу мормонов. Вот почему изначально она хотела назвать свою первую книгу “Книгой истины”. Теперь ей четырнадцать лет, и она пригласила меня написать вступление ко второму изданию, чему я очень рад.

Бейли стала самым молодым докладчиком на конференции Комитета по скептическим расследованиям 2019 года в Лас-Вегасе, и она там была – по единодушному мнению – звездой. Кроме того, она звездная пыль, как и все мы.

“Всем привет! Меня зовут Звездная Пыль, а это мой младший братик Винсент”. Бывало ли когда-нибудь более очаровательное начало книги? На самом деле это начало другой книги Бейли из серии “Звездная пыль”, но очарование пронизывает их все. В этой книге есть одно из моих любимых животных, 375-миллионолетний тиктаалик. И еще одно из моих любимых животных – Люси, жившая три миллиона лет назад. Кто-то скажет, что Люси была не животным, а человеком. Другие, включая меня, скажут, что она была и тем, и другим: мы, африканские обезьяны, более близкие родичи шимпанзе, чем шимпанзе приходятся гориллам. Тиктаалик, возможно, не наш прямой предок, но он был очень похож на нашего миллиард-раз-пра-прадеда, ту рыбу, которая впервые выползла на сушу. А наша сотни-тысяч-раз-пра-прабабушка могла встретить Люси, так что нам будет очень интересно встретиться с ней на страницах книги Бейли – и увидеть ее на одной из прекрасных иллюстраций Натали Малан. Мы – звездная пыль: вы и я, Люси и тиктаалик, динозавры, бактерии и секвойи. Пусть Звездная Пыль Бейли расскажет вам об этом.

Получив рукопись “Происхождения видов”, издатель Джон Мюррей послал ее рецензенту, который предложил Дарвину отбросить всю эту эволюционную чепуху и сосредоточиться на голубях. По своему комизму эта история напоминает пародийную рецензию на “Любовника леди Четтерлей”, с похвалами в адрес интересных “мест о выращивании фазанов, поимке браконьеров, способах борьбы с грызунами и прочих делах и обязанностях профессионального егеря” и следующим добавлением:

Я не шучу, когда говорю о последней книге Эдварда Уилсона, что там есть интересные и информативные главы об эволюции человека и о привычках общественных насекомых (которые он знает лучше, чем кто-либо из ныне живущих), и это была по-настоящему хорошая идея – написать книгу, где сравниваются два этих венца социальной эволюции… но, к несчастью, читателю приходится продираться сквозь много страниц ошибочного и откровенно извращенного понимания эволюционной теории. В частности, Уилсон ныне отвергает “родственный отбор” (ниже я это объясню) и заменяет его воскрешением “группового отбора” – плохо определенной и противоречивой концепции, согласно которой двигателем эволюции является избирательное выживание целых групп организмов.

Никто не сомневается, что одни группы выживают лучше других. Сомнения вызывает идея, что избирательное выживание группы является таким же двигателем эволюции, как избирательное выживание особи. Американская серая белка вытесняет нашу исконную рыжую белку, грозя ей вымиранием, несомненно, потому, что волею случая она располагает определенными преимуществами. Это избирательное выживание группы. Но нельзя сказать ни о какой части белки, что она эволюционировала для того, чтобы серая белка получила преимущество над рыжей. Уилсон не скажет подобной глупости о белках. Но он не понимает, что сказанное им при ближайшем рассмотрении столь же неубедительно и не подкреплено фактами.

Я не отважился бы так резко критиковать великого ученого, если бы я не был в хорошей компании. Тезис Уилсона основывается на статье 2010 года, опубликованной им совместно с двумя математиками, Мартином Новаком и Кориной Тарнита. Когда эта статья вышла в Nature, она вызвала очень резкую критику со стороны более чем 140 эволюционных биологов, включая большинство самых выдающихся представителей этой области науки. В их числе Алан Графен, Дэвид Квеллер, Джерри Койн, Ричард Мичод, Эрик Чарнов, Ник Бартон, Алекс Качельник, Леда Космидес, Джон Туби, Джеффри Паркер, Стивен Пинкер, Пол Шерман, Тим Клаттон-Брок, Пол Харви, Мэри Джейн Уэст-Эберхард, Стивен Эмлен, Мальте Андерссон, Стюарт Уэст, Ричард Рэнгем, Бернард Креспи, Роберт Трайверс и многие другие. Возможно, не все эти имена общеизвестны, но позвольте мне заверить вас: эти люди знают, о чем говорят.

Мне вспоминается старая карикатура из “Панча”, где мамаша улыбается при виде военного парада и гордо восклицает: “Вон мой мальчик, он единственный шагает в ногу!” Неужели Уилсон – единственный эволюционный биолог, шагающий в ногу? Ученые не любят апелляции к авторитету, так что мне, вероятно, не следовало упоминать 140 не согласных с ним авторитетов. Но можно привести веские доводы в пользу того, что статья 2010 года никогда не вышла бы в Nature, будь она подана анонимно и подвергнута обычному рецензированию, – однако ее освятил своим авторитетом Эдвард О. Уилсон. Что ж, если авторитет стал причиной выхода статьи, то справедливо будет отзеркалить и апеллировать к авторитетам в ответ.

Да еще эта патрицианская спесь, с которой Уилсон игнорирует серьезную трепку, заданную его статье в Nature. В его книге даже не упоминаются эти многочисленные критики – даже в одном-единственном предложении. Считает ли он, что его авторитет оправдывает обращение через головы специалистов напрямую к широкой публике, как если бы профессиональной дискуссии вовсе не существовало – как если бы его взгляды принимало не только (крошечное) меньшинство? “Красивая теория [родственного отбора, см. ниже] в любом случае никогда не работала как следует, а теперь она обрушилась”. Нет, она работала и работает, и уж тем более она не обрушилась. Уилсон не признает того факта, что он вещает только от своего лица, – вопреки мнению огромного большинства его коллег по профессии; мне больно говорить так о герое всей моей жизни, но это непозволительная самонадеянность.

Однако апелляция к авторитету – оружие обоюдоострое, так что давайте отложим его и поговорим непосредственно об эволюции. На кону – уровень, на котором действует дарвиновский отбор: “выживание самых приспособленных”, но, цитируя собрата Уилсона, Р. Д. Александера (тоже энтомолога, переквалифицировавшегося в антрополога), самых приспособленных кого? Генов, особей, групп, видов, экосистем? Подобно тому, как ребенок может развлекаться, надписывая конверт: “Оксфорд, Англия, Европа, Земля, Солнечная система, Млечный путь, Локальное скопление, Вселенная”, – так и биологи с неаналитическим складом ума симпатизируют многоуровневому отбору: пресному, размытому экуменизму того сорта, который проповедовал (ассоциация, могущая не понравиться Уилсону) покойный Стивен Джей Гулд. Пусть расцветают тысячи цветов, и пусть дарвиновский отбор отбирает на всех уровнях иерархии живого. Но это не выдерживает серьезного критического разбора. Дарвиновский отбор – очень конкретный процесс, требующий строгого понимания.

Ключевой пункт, который нужно понять, вот каков: ген не принадлежит перечисленной мною иерархии. Он сам по себе является “репликатором”, с собственным уникальным статусом как единицы дарвиновского отбора. Именно гены, а не другие единицы в иерархии живого, создают точные копии себя в фонде подобных копий. Следовательно, долгосрочное значение имеет то, какие гены успешны в выживании, а какие нет. Нельзя сказать того же об индивидуальных организмах (они умирают, передав свои гены, и никогда не создают копий себя). Неприменимо это и к группам, и к видам, и к экосистемам. Никто из них не создает копий себя. Никто не является репликатором. Этим уникальным статусом наделены гены.

Эволюция, следовательно, обусловлена избирательным выживанием генов в генофонде. “Хорошие” гены становятся многочисленными за счет “плохих”. Но чем именно “хороши” гены? Здесь-то на сцену и выходит организм. Гены преуспевают или терпят поражение в генофондах, но они не плавают в генофонде свободно, как молекулы воды. Они заперты в телах индивидуальных организмов. Генофонд перемешивается благодаря процессу полового размножения, поэтому партнеры данного гена в каждом поколении меняются. Успех гена зависит от выживания и воспроизводства организма, в котором он находится и на который влияет через “фенотипические” эффекты. Вот почему я называю организм “машиной выживания” или “транспортом” для генов, которые в нем едут. Гены, которые волею случая вызывают небольшие усовершенствования беличьих глаз, хвостов или моделей поведения, передаются потомству, так как конкретные белки, несущие эти гены-улучшатели, выживают за счет особей, не имеющих их[127]. Сказать, что гены улучшают выживание групп белок, – большая натяжка.

За исключением одного аномального пассажа в “Происхождении человека”, Дарвин последовательно предполагал, что естественный отбор выбирает индивидуальные организмы. Когда с подачи А. Р. Уоллеса он подхватил выражение Герберта Спенсера “выживание самых приспособленных”, “приспособленность” означало нечто близкое к бытовому смыслу этого слова, и Дарвин применял его строго к организмам: самые сильные, самые быстрые, с самыми острыми зубами и когтями, с самым острым зрением и слухом. Дарвин хорошо понимал, что выживание – лишь средство для целей воспроизводства, поэтому в число “самых приспособленных” должны были входить самые сексуально привлекательные и самые заботливые родители.

Позже, в XX веке, когда лидеры того, что Джулиан Хаксли назвал “Современным синтезом”, применили математику, дабы объединить дарвинизм с менделевской генетикой, они задействовали “приспособленность” в качестве переменной в своих уравнениях. “Приспособленность” стала “тем, что максимизируется при естественном отборе”. Таким образом, “выживание самых приспособленных” стало тавтологией, но для уравнений это значения не имело. “Приспособленность”, скажем, конкретного льва или казуара стала математическим выражением его способности оставить выживших детей, или внуков, или потомков в бесконечном будущем. Родительская забота и забота дедушек с бабушками вносят вклад в индивидуальную приспособленность, потому что потомки особи – транспорт, на котором едут копии генов, руководящих заботой.

Но потомки по прямой линии – не единственный подобный транспорт. В начале 1960-х У. Д. Гамильтон, вероятно, самый выдающийся дарвинист со времен Р. А. Фишера, сформулировал идею, которая витала в воздухе со времен Фишера и Холдейна. Если возникнет ген, работающий на пользу, скажем, сиблинга или племянника, этот ген может выжить таким же образом, как и ген, работающий на пользу детей или внуков. Ген братской заботы, при надлежащих условиях, имеет те же шансы выжить в генофонде, что и ген родительской заботы. Копия – это копия, независимо от того, помещается ли она в прямом или побочном родственнике.

Но условия должны быть надлежащими, а на практике они зачастую не таковы. Полных сиблингов обычно труднее идентифицировать, чем потомство, и они обычно не столь очевидно зависимы. Поэтому по практическим причинам братская забота встречается в природе реже, чем родительская. Но в том, что касается дарвиновского принципа, отбор благоприятствует и братской, и родительской заботе по одной и той же причине: особь, о которой заботятся, несет копии генов, программирующих заботливое поведение.

У единокровных и единоутробных сиблингов, племянников и внуков вероятность нести тот же ген заботы вдвое ниже, чем у полных сиблингов или детей. У двоюродных братьев или сестер тоже вдвое ниже, и их труднее идентифицировать. Гамильтон выразил все это в форме простого уравнения, которое получило известность как “правило Гамильтона”. Отбор будет благоприятствовать гену альтруизма по отношению к родственникам, если затраты альтруиста (С) будут перевешиваться пользой для реципиента (В), деленной на r – сложный, но вычисляемый показатель вероятности наличия общих генов[128]. Например, r для полных сиблингов и родителей с детьми равняется ½; r для внуков, единокровных / единоутробных сиблингов, племянников и племянниц равняется ¼; для двоюродных братьев и сестер – ⅛ и т. д. Ген альтруистической заботы будет распространяться в популяции, если rB > C. Крайне важно не забывать о В и С и не заключать, что только r имеет значение для оценки успеха теории в конкретных случаях. Мне жаль об этом говорить, но Уилсон, утверждая, что идеи Гамильтона не работают в определенных случаях, подходит опасно близко именно к этому. Как если бы параметр r был настолько новым и интересным, что затмевал бы В и С.

Гамильтон заменил “классическую приспособленность” (которая учитывала только прямых потомков) “совокупной приспособленностью”, которая представляет собой тщательно взвешенную сумму как прямого, так и побочного родства. Я неформально (и несколько в шутку, но с благословения Гамильтона) определил совокупную приспособленность как “тот параметр, который как будто стремится максимизировать особь, тогда как на самом деле максимизируется выживание генов”. В своих предыдущих книгах Уилсон поддерживал идеи Гамильтона, но теперь он высказывается против них в такой форме, которая заставляет меня заподозрить, что он вообще никогда их по-настоящему не понимал.

“Совокупная приспособленность” была придумана как математический прием, позволяющий нам и дальше рассматривать индивидуальный организм (“транспорт”) как уровень акторности, хотя мы с тем же успехом могли бы переключиться на ген (“репликатор”). Можно сказать, что естественный отбор максимизирует совокупную приспособленность особи или что он максимизирует выживание гена. То и другое равнозначно по определению. На первый взгляд, выживанием гена проще оперировать, так зачем усложнять дело совокупной приспособленностью особи? Затем, что организм обладает видимостью целенаправленного актора в том смысле, в котором ее нет у гена. У генов нет ног, чтобы преследовать цели, органов чувств, чтобы воспринимать мир, рук, чтобы им манипулировать. В конечном итоге для естественного отбора имеют значение гены, и мир заполоняют те гены, которые успешно умеют выживать. Но они делают это через посредников, эмбриологически программируя “фенотипы”: программируя развитие тела особи, ее мозга, конечностей и органов чувств так, чтобы максимизировать собственное выживание. Гены программируют эмбриональноое развитие своего транспорта, затем едут в нем, разделяя его судьбу, и в случае успеха передаются будущим поколениям.

Итак, “репликаторы” и “транспорт” суть два значения “единицы естественного отбора”. Репликаторы – это единицы, которые выживают (или не выживают) в поколениях. Транспорт – это акторы, которых репликаторы программируют в качестве устройств, помогающих им выжить. Гены – первичные репликаторы, организмы – очевидный транспорт. Но что с группами? Как и организмы, они, безусловно, не являются репликаторами, но являются ли они транспортом? Если да, можно ли правдоподобно аргументировать “групповой отбор”?

Важно не смешивать этот вопрос – как, к сожалению, смешивает Уилсон – с вопросом о том, приносит ли особям пользу проживание в группах. Конечно, приносит. Пингвины сбиваются в кучу ради тепла. Это не групповой отбор: пользу получает каждая особь. Львицы, охотящиеся в группах, ловят больше добычи и более крупную добычу, чем смог бы поймать одинокий охотник: достаточно, чтобы это окупилось для всех. Опять же, пользу получает каждая особь: групповое благополучие чисто случайно. Птицы в стаях и рыбы в косяках берут числом, достигая безопасности, а возможно, также сохраняют энергию, “гуськом” оседлав спутные струи воды или воздуха и добиваясь того же эффекта, который иногда используют велосипедисты во время гонок.

Подобные индивидуальные преимущества жизни в группе важны, но не имеют ничего общего с групповым отбором. Групповой отбор подразумевает, что группа делает нечто эквивалентное выживанию или смерти, нечто эквивалентное самовоспроизводству, и что у нее есть нечто такое, что можно назвать групповым фенотипом, таким, что гены могут влиять на его развитие, а следовательно, и на собственное выживание.

Есть ли у групп фенотипы, благодаря которым они могут считаться генными транспортными средствами? Найти убедительные примеры исчезающе трудно. Классический адепт группового отбора, шотландский эколог В. К. Уинн-Эдвардс, предполагал, что групповыми фенотипами могут быть территориальность и иерархии доминирования (“порядок заклевывания”). Территориальные виды больше разбросаны в пространстве, а виды с иерархией доминирования проявляют меньше открытой агрессии. Но оба явления экономнее считать эмерджентными проявлениями индивидуальных фенотипов, и именно на индивидуальные фенотипы напрямую влияют гены. Если вы настаиваете, можно рассматривать иерархию доминирования как групповой фенотип, но лучше рассматривать ее как результат того, что каждая, допустим, курица генетически запрограммирована запоминать, каких кур она может бить во время драки, а какие обычно бьют ее.

Но как насчет общественных насекомых, области специализации Уилсона? Гамильтон тоже ими занимался; более того: общественные насекомые стали ранним, ошеломляюще успешным показательным примером для иллюстрации его теории.

Самки пчел, муравьев и ос генетически способны развиться в плодовитых цариц либо бесплодных рабочих особей. Каждая особь переключается на путь развития царицы или рабочей (у муравьев рабочих путей несколько) в зависимости от среды, что очень важно. Ни один ген, напрямую кодирующий бесплодие, не смог бы выжить. Но естественный отбор запросто может благоприятствовать гену, кодирующему бесплодие при определенных условиях среды, и именно так и произошло. Личинка пчелы-самки, питающаяся маточным молочком и помещенная в большую маточную ячейку сот, разовьется в плодовитую царицу. Без этого она разовьется в бесплодную рабочую пчелу. Гены, оказавшиеся в бесплодном организме, программируют его работать ради копий тех же генов в плодовитых организмах – старой царицы (матери) или молодых цариц (сестер)[129], или молодых самцов. В результате этого царицы превратились в более эффективных, специализированных несушек, непрерывно откладывающих яйца, а обо всех их потребностях заботятся их бесплодные дочери или сестры.

Из-за того, какие значения для пчел принимают В, С и r правила Гамильтона, гены стерильности получают преимущество при одних условиях, а гены гиперфертильности – при других. То же относится к муравьям и пчелам, а также к термитам, но с различием в деталях (например, у термитов есть как женские, так и мужские рабочие особи – увы, здесь нет места излагать элегантное объяснение этого различия Гамильтоном и множество других интересных фактов). То же, с еще большими различиями в деталях, относится к некоторым другим видам, не принадлежащим к числу насекомых, – таким как голые землекопы и ряд ракообразных.

Это по-настоящему красивая теория. Все в ней складывается, как и должно складываться. Сам Дарвин, с характерной для него прозорливостью, но пользуясь догенетическим языком своего времени, выразил эту мысль, вдохновляясь, как часто бывало, доместикацией:

В современных, гамильтоновских терминах мы бы интерпретировали “семена из того же запаса” как имеющие общие гены с овощем, который попал в кастрюлю. Бесплодный вол с длинными рогами имеет общие гены с тем же племенным стадом, представителей которого мы случаем. Дарвин, не располагая представлением о дискретном менделевском гене, говорил о том, что заводчик с уверенностью обращается “к тому же роду”, а не “к тем же генам”. Ныне Уилсон интерпретирует это как форму “группового отбора” (“группой” в данном случае оказывается род). Но какое удивительно неглубокое – даже извращенное – использование слов! Родственники имеют общие гены, вот в чем суть, и Дарвин был бы от этого в восторге. Тот факт, что род может также рассматриваться в качестве “группы”, совершенно не имеет отношения к этой сути, а только зря отвлекает от нее.

Когда две статьи Гамильтона о совокупной приспособленности впервые вышли в свет в 1964 году, Джон Мэйнард Смит, который был основным рецензентом, порекомендовавшим их, опубликовал заметку в Nature, где призывал обратить внимание на блестящую инновацию Гамильтона. Мэйнард Смит придумал словосочетание “родственный отбор” специально для того, чтобы отличать его от группового отбора, опровержением которого тогда занимались и он сам, и некоторые другие, например, эколог Дэвид Лэк. Вскоре после этого Уилсон в книге “Общества насекомых” (The Insect Societies, 1971) с энтузиазмом подхватил идеи Гамильтона. Он продолжал тиражировать их в “Социобиологии” (Sociobiology, 1975), но странным и дезориентирующим образом, указывающим на то, что он уже тогда начал заигрывать с разбавленной версией своей нынешней глупости. Он рассматривал родственный отбор как частный случай группового отбора – ошибка, которую я впоследствии освещал в своей статье “Двенадцать недоразумений в отношении группового отбора” (Twelve Misunderstandings of Kin Selection) как Недоразумение Номер Два[130]. Родственники не обязательно кучкуются в группы. Родственный отбор работает независимо от этого.

Недоразумение Номер Один, в которое также впадает Уилсон, – ошибочное представление о том, что “родственный отбор есть особая, сложная форма естественного отбора, на которую ссылаются только тогда, когда якобы более экономная «стандартная дарвиновская теория» оказывается недостаточной”. Надеюсь, я показал, что родственный отбор логически вытекает из стандартной дарвиновской теории, даже если условия В и С работают таким образом, что о родственниках по боковым линиям не заботятся на практике. Естественный отбор без родственного отбора был бы подобен Евклиду без Пифагора. Уилсон по сути бегает с линейкой и измеряет треугольники, чтобы проверить, прав ли Пифагор. Неодарвинистский синтез всегда логически подразумевал естественный отбор. Нужно было лишь, чтобы кто-то указал на это, – и нашелся Гамильтон.

У Эдварда Уилсона есть собственные важные открытия. Его место в истории гарантировано, как и место Гамильтона. Читайте более ранние книги Уилсона, в том числе монументальный труд “Муравьи” (The Ants), написанный совместно с Бертом Хёльдоблером (еще одним специалистом мирового уровня, не имеющим касательства к групповому отбору). Что же до рецензируемого произведения, то указанные мною теоретические ошибки важны, пронизывают всю книгу и неотделимы от ее тезисов – настолько, что рекомендовать ее невозможно. Говоря словами Дороти Паркер, это не та книга, которую стоит легко отбросить. Нет – ее следует изо всех сил зашвырнуть подальше. Хотя и с искренним сожалением.

Если христианство утратит позиции на Западе, вытеснит ли его ислам? Почему Америка, основанная как светская республика, ныне намного религиознее большей части Европы? Нужно ли рассказывать детям о религии в школе?

Нетрудно сообразить, что наши религиозные фундаменталисты заблуждаются, – те, кто думает, будто вся Вселенная появилась после неолитической революции; те, кто буквально верит, что змей – надо полагать, на беглом иврите – уговорил согрешить мужчину, слепленного из глины, и женщину, выращенную из него, словно черенок: людей, которые считают самоочевидным, что миф о сотворении, который волею случая господствовал в их детстве, лучше тысяч альтернативных мифов, порожденных всеми легендарными эпохами мира, этими “временами снов”[135]. Но одно дело – знать, что все эти верующие неправы. Моя ошибка состояла в том, что я наивно думал, что смогу развеять их заблуждения, просто поговорив с ними спокойным разумным тоном и изложив очевидные всем доказательства. Это не так просто. Прежде чем говорить с ними, нужно постараться их понять; постараться проникнуть в их одержимое сознание и проникнуться им. Каково на самом деле иметь настолько промытые мозги, что вы способны честно и искренне верить в явную чушь – верить в нее всеми фибрами души?

Подобно Хелен Келлер, сумевшей рассказать нам изнутри, что значит быть слепоглухим, отдельные личности, которые избавились от оков фундаменталистской индоктринации, а также одарены ясностью мысли, умеют рассказать остальным, каково это было. Иные из этих мемуаров обещают много, но под конец разочаровывают. “Исламист” Эда Хусейна дает наглядное представление о том, что значит быть приличным молодым человеком, которого постепенно, шаг за шагом, засасывает ментальная трясина радикального исламизма. Но Хусейн не дает нам представления о том, каково на самом деле, изнутри, страстно верить в произвольную бессмыслицу. И даже под конец истории, когда он сбежал из джихадизма, он отрекается только от политического экстремизма: он, по-видимому, даже теперь не отринул свою детскую веру в ислам. Вера все еще сохраняется, и можно опасаться за автора, остающегося уязвимым. “Неверная” Айаан Гирси Али – увлекательный и трогательный рассказ о бегстве от небывалого угнетения, которое выпадает на долю женщинам под властью ислама (и “под” здесь подходящее слово), включая чудовищное варварство женского обрезания. Но даже в период своей наибольшей набожности она никогда не была фанатичкой, которая проповедует и активно ищет жертв для обращения. Опять же, ее книга в действительности не помогает читателю понять ментальную одержимость религиозным заблуждением. Самый красноречивый свидетель собственного заблуждения, известный мне – триумфально улыбающийся беглец из безумного, сюрреалистического мира американского протестантского фундаментализма, – это Дэн Баркер.

Ныне Баркер – один из самых талантливых и убедительных голосов американского секуляризма, совместно со своей замечательной партнершей (во всех смыслах слова) Энни Лори Гейлор. Дэн, мягко говоря, не всегда был таким. Его личная история о том, как он вырвался из пустыни религиозного фундаментализма, поистине удивительна. Поначалу он был погружен в него, что называется, по уши. Дэн являлся не простым проповедником, а одним из тех, с которыми “вам не захочется сидеть рядом в автобусе”. Он принадлежал к числу тех проповедников, которые подходят на улице к совершенно незнакомым людям и спрашивают, спасены ли они; тех визитеров, на которых вам хочется спустить собак. Дэну хорошо известно, что значит быть скрепоносцем, веруном, долбанутым на всю голову, распевающим и бормочущим невнятицу религиозным фанатиком. Он может пригласить нас заглянуть – одновременно смеясь и ужасаясь – в свой мир поехавших крыш и даже заставить нас посочувствовать. Но ему также известно, что значит обрести непривычное удовольствие самостоятельного мышления, причем без посторонней помощи и вопреки противостоянию всех, кто составлял тогда его круг общения. Социально неприемлемая привычка думать привела его напрямую к осознанию того, что вся его прежняя жизнь была заблуждением и тратой времени[136]. Он пришел к своим убеждениям совершенно самостоятельно – и совершенно осмысленно. Что нетипично, он обладает литературным даром, интеллектом и восприимчивостью, позволяющими поведать нам всю свою историю, шаг за шагом, каждый из которых был болезненным – и вместе с тем радостным.

От рассказа Баркера о его ранней индоктринации в фундаменталистской секте его родителей, его слепой веры в буквальную истину каждого ее слова, его подозрительно легком вовлечении в “спасение” душ, его успешной карьере проповедника, музыканта и композитора религиозных гимнов, захватывает дух. Еще больше завораживает процесс того, как в этом умном, но наивном молодом сознании поселяются и постепенно множатся сомнения. Примечательна пафосность, с которой он рассказывает о периоде междуцарствия, когда он стал уже убежденным атеистом, но никак не мог решиться покинуть церковь, пастором которой он был, – в основном потому, что другой жизни он не знал и ему было трудно встретиться лицом к лицу с внешним миром или раскрыть правду своей семье. От пафоса зачастую недалеко до комизма, и действительно есть некий сумрачный комизм в ответах верующих друзей Дэна, когда он наконец объявил о своем неверии. Во всем множестве писем, которые он получил, никто не предложил никакого обоснования, почему атеистические убеждения могут быть ошибочными. Возможно, самый смешной пример – преп. Мильтон Барфут, который сказал брату Дэна с явно искренним недоумением: “Но разве Дэн не боится ада?” Нет, преподобный, Дэн больше не верит в ад, это одна из составляющих того, что значит быть атеистом.

Из того, что Дэн не сразу отказался от сана, став атеистом, следует вероятный вывод о том, что немало священников, пройдя тот же путь, что и Дэн, останавливаются перед последним барьером: преподобные атеисты, которые не решаются соскочить с единственного известного им пути заработка, не решаются лишиться своего талона на уважение в том ограниченном обществе, в котором они вращаются, – от своей роли “первого парня на деревне”. Насколько трудно от этого отказаться? Примечательным образом, с момента публикации его предыдущей книги “Утратив веру в веру” (Losing Faith in Faith) сам Дэн Баркер сделался тайной точкой консолидации для большого количества утративших веру, но не поборовших собственное малодушие священников. Как некий атеистический исповедник, Дэн стал магнитом для разочарованного духовенства[137]. Он, как и положено достойному исповеднику, не называет никаких имен, однако ничто не мешает ему рассказывать истории отдельных людей в обобщенных чертах, мешая опять же комизм с пафосом.

Собственным исповедником Дэна Баркера становится каждый читатель этой книги, и этой ролью трудно не наслаждаться. Трудно удержаться от ликования, когда Дэн разбивает оковы, и еще труднее, когда впоследствии его неверие начинают разделять как родители, повинные в его изначальном религиозном фанатизме, так и один из двух его братьев. Нет, он не оборачивал свое искусство проповедника против собственной семьи, не старался изо всех сил “разобратить” ее. Скорее всего, никому из его родни просто не приходило в голову, что вообще можно быть атеистом. Как только у них перед глазами появился пример Дэна, показывающий, что приличный и хороший человек может быть неверующим, они всерьез задумались о реальных проблемах и вскоре пришли к очевидному выводу. В частности, его матери понадобилось лишь несколько недель, чтобы заключить, что “религия – ерунда”, а чуть позже она смогла радостно добавить: “Мне больше не надо ненавидеть”. Отец Дэна и один из его братьев прошли сходный путь. Второй брат остается убежденным христианином. Возможно, когда-нибудь он тоже узрит свет.

Истории “разобращения” занимают только начальные страницы этой книги. Подобно тому, как одурманенная религией юность Дэна уступила место более насыщенной зрелости, так и последние главы книги ведут нас дальше и раскрывают нам благородные размышления зрелого атеиста. Предсказываю, что проторенный Дэном Баркером путь из Дамаска в будущем повторят многие другие, а эта книга обязательно станет классикой жанра.

Что значит бояться собственных мнений? Будучи спрошенными “Что вы думаете об X?”, большинство из нас позволяет себе роскошь поразмышлять: X, ладно, что я об этом думаю? Какие существуют данные об X? Что хорошего в X, что плохого? Может быть, мне следует почитать что-нибудь об X, прежде чем сформулировать свое мнение. Может быть, мне стоит обсудить X с друзьями. X – это интересно, мне бы хотелось подумать об X.

Представьте себе профессию, запрещающую все это: профессию, которой вы торжественно поклялись посвятить свою жизнь; условия которой состоят в том, что вы должны придерживаться определенных жестких убеждений о мире, Вселенной, нравственности и состоянии человека. Вам позволено иметь свое мнение о футболе или колпаках для печных труб[139], но когда дело доходит до глубинных вопросов бытия, происхождения сущего, немалой доли науки, всей этики, вам указывают, что вам думать; или же вы вынуждены повторять, как попугай, свои мысли вслед за книгой, написанной неизвестными авторами в древних пустынях. Если ваше чтение, ваши размышления, ваши разговоры приводят вас к смене мнений, вы никогда не сможете поделиться вашим секретом. Если вы хотя бы намекнете на свои сомнения, то лишитесь своей работы, своего источника доходов, уважения своего сообщества, своих друзей, может быть, даже своей семьи. И в то же время эта профессия предъявляет высочайшие стандарты моральной честности, так что двойная жизнь, которую вы ведете, терзает вас, вызывая опустошающее чувство постыдного лицемерия. Таково положение тех священников, раввинов и пасторов, которые утратили веру, но сохраняют сан. Они удивительно многочисленны, и именно они являются темой этой замечательной, порой мучительной, порой ободряющей книги.

Другие профессии могут быть требовательны по отношению к навыкам, но если вам их не хватает, вы можете что-то с этим сделать. Лесоруб или музыкант может натренироваться: больше старайся. Но от лесорубов и музыкантов не требуется вера. Нельзя изменить свои верования волевым актом, так, как решают улучшить навыки владения циркулярной пилой или клавишами. Если доказательства у вас перед глазами противоречат вере, вы никак не можете сохранить ее усилием воли. Это, кстати, один из множества аргументов против “пари Паскаля”: неважно, как вы оцениваете шансы на бессмертие души и спасение, – вы не можете принять решение верить в Бога, как если бы это было решение поставить на “Ред” или “Манчестер юнайтед”.

Трудно не сочувствовать этим мужчинам и женщинам, застрявшим в ловушке амвона. Именно поэтому наша группа основала Проект духовенства. Изначально я даже думал о том, чтобы попытаться собрать деньги на стипендии – переобучать священников, скажем, на плотников или светских психологов. Но это заняло бы слишком много времени. Однако мы обеспечили бывших священников сайтом, где они могут втайне пообщаться друг с другом, конфиденциально, защищенные от прихожан и даже от родственников псевдонимами и паролями: безопасная гавань, где можно обменяться опытом и советами и даже поплакаться в метафорические жилетки. Дэн Деннетт и Линда ЛаСкола участвовали в Проекте духовенства с самого начала; более того: он во многом был вдохновлен их пилотным исследованием – наряду, разумеется, с опытом первопроходца-отступника Дэна Баркера[140]. В пилотном исследовании ЛаСкола и Деннетта участвовали пятеро протестантских пасторов. Четверо из них – первые участники Проекта духовенства. Впоследствии Проект духовенства разрастался и теперь насчитывает более пятисот человек[141], включая католиков, протестантов, иудеев, мусульман и мормонов. Эти цифры и сами по себе радуют тех из нас, кто считает религию вредной для человеческого благополучия и решительно враждебной по отношению к просветительским ценностям. Но эти цифры также говорят об уровне человеческого неблагополучия в стане самих несчастных представителей духовенства, и каждая страница этой книги излучает кроткую доброту Дэна Деннетта и Линды ЛаСкола.

В расширенной версии их исследования подробно рассматриваются 30 отдельных случаев. Некоторые из этих мужчин и женщин страстно веровали в течение многих лет, прежде чем утратить свою веру. Другие, по-видимому, были настроены скептически еще в семинарии, но продолжили свою духовную карьеру по причинам, которые нуждаются в исследовании – и исследуются. Герои книги очень разные, но все они жертвы, и все получили возможность рассказать собственные истории, которые искусно переплетаются с умными и проницательными комментариями двух авторов.

Эта книга – совместный труд терпеливой, сострадательной социальной работницы и одного из величайших философов в мире. Она удивляет и зачаровывает. Если, как я надеюсь и жду, пятьсот[142] отступников, ныне участвующих в Проекте духовенства, окажутся лишь тонким концом огромного клина, лишь верхушкой обнадеживающе большого айсберга, провозвестниками грядущего и с нетерпением ожидаемого переворота, то эта книга будет рассматриваться как – здесь я смешиваю метафоры, но прошу прощения, это от радости – канарейка шахтера. Она поможет нам понять, что происходит, когда открываются шлюзы, – а они, надеюсь, скоро откроются. Я также надеюсь, что ее прочтут широкие круги все еще верующего духовенства и что это придаст им храбрости присоединиться к своим коллегам, которые уже увидели свет и вышли из темной тени амвона.

Кэтрин Данфи была в числе первых участников Проекта духовенства[144] и одной из первых, кто признался в своем неверии. Она представляет трогательные свидетельства трудностей, с которыми сталкиваются все ее коллеги, теперь числом более шестисот[145], когда они пытаются, каждый по-своему, примириться со своей утратой веры и начать собственный путь к свету. Конечно, борьба у всех разная. Кэтрин свидетельствует о том, что особенно трудно быть женщиной и прихожанкой католической церкви, с колыбели принадлежащей к этой исключительно мизогинной и несгибаемо косной институции. Нежелание Кэтрин покидать церковь, родившееся из безжалостной промывки мозгов в детстве, заставило ее искать последний способ примирения – через “теологию освобождения” и “феминистскую теологию”. Подобные либеральные суррогаты, похоже, обеспечили ей временную передышку, пока она не осознала, что проблема заключается в самой теологии. В итоге она полностью отказалась от веры и испытала ту утешительную легкость освобождения, которую – каждый по-своему – испытывали столь многие другие.

Ее книга включает откровенные интервью с участниками Проекта духовенства, одни из которых названы по имени, другие остаются анонимными, – но у всех них имеется собственная версия аналогичной истории. Один из участников констатирует, что каминг-аут в качестве атеиста оказался для него намного труднее и привел к гораздо более враждебному отношению, чем каминг-аут в качестве гея. При знакомстве со всеми этими свидетельствами меня как ученого, утратившего веру из-за очевидной неспособности религии объяснить природный мир, поразило, насколько же много участников Проекта духовенства прошли совершенно иной путь. Для них первичную роль сыграло разочарование в нравственности своих церквей и личные пороки священников. Прежде чем перестать верить в Бога, они внутренне отвергли свою церковь. У самой Кэтрин особенное отвращение вызвало поведение ее епископа, который прикрывал сексуальное насилие над детьми и относился к нему несерьезно, но при этом возмущенно давил своим авторитетом на тех, кто задавал ему вопросы (то и другое – характерные пороки католической церкви).

Мой собственный, возможно, слишком поспешный ответ верующим, которые переживают опустошение разочарования, таков: “Почему вы просто не уйдете? В конце концов, нет никаких положительных причин, даже малейших, верить утверждениям вашей церкви о фактах. Теперь, когда вы ощутили, что в моральном плане она колосс на глиняных ногах, почему бы вам просто не уйти?” Кэтрин Данфи учит меня, что это слишком бесстрастно научный подход, слишком резкий и холодный. Ее ясный ум проливает болезненно яркий свет на трагедию этой ловушки. Сила детского импринтинга велика. Тех, кто стал его причиной, можно простить лишь потому, что они и сами пали его невинными жертвами в собственные ранние, впечатлительные годы. Соответственно, подняться выше этого и разорвать цикл, отказываясь передать зло следующему поколению, могут лишь те, кто обладает смелостью и силой духа. Несчастливцы, которые пошли по проторенной дорожке и избрали карьеру духовного лица, но затем все же набрались храбрости оставить церковь, заслуживают нашего особенного сочувствия и похвалы.

Книга Кэтрин Данфи послужит укреплению решимости тех, кто все еще скрывает свое неверие, – а шестьсот человек, которые на данный момент участвуют в Проекте духовенства, наверняка составляют только верхушку большого и все еще растущего айсберга. Она также послужит предостережением тем, кого иначе могли бы заманить – “призвать”, как они, возможно, сформулировали бы – в тупик того жизненного пути, от которого Кэтрин, к счастью, отказалась. То хорошее, что иногда делает духовенство – взращивание товарищества и общности, благотворительная работа, просвещение нерелигиозного характера, – вполне может быть достигнуто светскими методами, без сверхъестественного вздора и диктаторских иерархий. И здесь Кэтрин Данфи являет собой ролевую модель, а ее книга – маяк надежды.

Если человек собирается опубликовать историю своей жизни, ему лучше всего сперва позаботиться о том, чтобы прожить интересную жизнь. Или, по крайней мере, очень смешно писать, или сдабривать свои страницы остроумно неконвенциональной мудростью. Или хотя бы просто быть исключительно симпатичной личностью. К счастью, Херб Силверман выполняет все эти пункты – и даже больше того.

Не каждый автобиограф может начать свою историю с забавного детства под присмотром забавных родителей, а вот Силверман может и потому смешно рассказывает о том, что его мама была типичной героиней всех анекдотов о еврейских мамах. И дальше его повествование становится все увлекательнее: подростковые встречи с девочками, карьера ученого-математика, затем секулярного активиста… и все эти биографические факты сопровождаются вежливыми колкостями, адресованными многочисленным приверженцам лицемерия и алогичности, – а восприимчивый атеист сталкивается с ними практически каждый день. Силверман наделен очаровательной способностью смеяться над собой и подшучивать над своими недостатками. Сам себе биограф, он цитирует собственные прошлые высказывания и сочинения, но с очевидным отсутствием того раздражающего самолюбования, которым наверняка бы грешили многие другие.

Очаровательный юмор украшает каждую страницу. Когда его одноклассники, получив задание написать сочинение про любого президента США, выбрали очевидные фигуры типа Вашингтона или Линкольна, юный Херб выбрал Джона Адамса. Почему? Да хотя бы потому, что его семья могла позволить себе только два тома энциклопедии: на А и на Б. “Если бы не семейка Адамс, – добавляет Херб, – мне было бы значительно труднее обосновать, почему мой любимый президент, скажем, Честер А. Артур или Джеймс Бьюкенен”.

В более зрелом возрасте он приехал в Израиль и как раз стоял у реки Иордан, на легендарном Stammtisch[147] Иоанна Крестителя, когда подошедший к нему молодой человек неожиданно попросил окрестить его. Незнакомца явно впечатлила “духовная” манера Херба держаться, а борода и сандалии напомнили ему об Иисусе. Любезный атеист без колебаний согласился и, вне сомнений, справился прекрасно.

Вернувшись в Америку, он затевал различные политические кампании, проигрывая их в своем характерном щегольском стиле, – ради того, чтобы победить в извечной битве. Конституция Южной Каролины оговаривала, что никто не может баллотироваться на должность губернатора, если отрицает существование Высшей силы. О том, что единственным мотивом Херба при выдвижении на должность губернатора было желание проверить законность этого запрета, свидетельствует ответ, который он дал, когда его спросили, что он сделает в первую очередь, если его изберут: “Потребую пересчета голосов”. Мне вспоминается парадоксальный афоризм, что всякий, кто активно стремится к высокой должности, не должен до нее допускаться.

Некогда я публично критиковал американских атеистов за формализм (например, они уродовали банкноты в знак протеста против добавки 1957 года – девиза In God We Trust), тогда как им стоило заняться, как я считал, более важными вопросами (вроде налоговых льгот для богатых телепроповедников). Теперь я понимаю, что эта конкретная критика была не по адресу (потому что невежественные люди действительно используют девиз на банкноте как предполагаемое доказательство того, что США – христианское государство). Можно по-прежнему критиковать символические жесты типа отказа склонить голову в молитве на университетских церемониях вручения премий. Но на эту критику тоже есть прекрасный силвермановский ответ. На одном собрании, где большинство участников закрыли глаза и склонили головы в молитве, Херб рассудил, что его вскинутая голова и открытые глаза будут идеальным жестом несогласия. Он не мог никого обидеть, так как искренне верующие этого не заметили, а те, кто не обижался, могли переглянуться и обрести поддержку в компании.

Этот последний пункт важен, как я обнаружил, когда читал лекции перед удивительно большой, но затюканной аудиторией в так называемом (хотя и переоцениваемом) Библейском поясе[148]. Когда люди говорят Хербу Силверману, что он единственный атеист среди их знакомых, он отвечает: “Нет. Вам знакомы сотни. Я единственный, кто говорит об этом публично”.

Силверман любит спорить – он мог бы сказать, что это еврейская особенность, – и находит беззлобное удовольствие в том, чтобы поддразнивать оппонентов. Однажды, когда его уговорили пойти на собрание Билли Грэма, он, что характерно, вызвался быть “спасенным”. Его принял один из шестерок Билли Грэма (полагаю, викариев в буквальном смысле слова) – пастор А. Пастор А. обнаружил еврейские корни Силвермана и передал его пастору Б., обращенному из иудаизма. Услышав, что родители пастора Б. умерли, Херб спросил его, нравится ли ему мысль о том, что, будучи евреями, они горят в аду. Когда пастор Б. усомнился в этом, Херб попросту подозвал пастора А. и радостно оставил обоих препираться между собой.

В попытках обратить его христианские апологеты порой цитировали какой-нибудь стих вроде “Я есмь путь и истина и жизнь”. Они что, ожидали, что он хлопнет себя по лбу и скажет: “Ого, а я-то и не знал. Теперь я уверовал”? Сколько раз мы все хотели сказать что-нибудь вроде этого? Столь же знакомое явление – когда медиа часто именуют Силвермана “называющим себя атеистом” или “самопровозглашенным атеистом”. Как бы им понравилось, если бы их характеризовали как “называющего себя баптистом” или “самопровозглашенного католика”? А вот вам классический Силверман:

Он регулярно ужасает “христиан, верующих в Библию”, показывая им, что действительно написано в Библии[150]. Он охотно принимает приглашения на дебаты с религиозными апологетами, обычно христианскими, но в одном примечательном случае это был иудей. Ортодоксальный оппонент Силвермана высказывал религиозные возражения против использования мертвых человеческих тел в медицинских исследованиях. Он согласился с Хербом в том, что подобные медицинские исследования спасли не одну жизнь, но затем добавил: “Для этого хватает гоев и животных”. Вау, просто вау, как говорит молодежь.

В другой раз Херб столкнулся с христианским апологетом, “философом” из неизвестного “университета”, который, судя по всему, занимался только тем, что путешествовал по стране с одного диспута на другой. Этот профессиональный спорщик упорно твердил, что воскресение Христа должно быть историческим фактом, так как апостолы были готовы умереть за свою веру. Ответ Херба был сокрушительно лаконичен: “9 / 11”.

Еще один восхитительный момент имел место в Оксфордском союзе, в моем собственном университете, где происходила дискуссия, ради которой Херб пошел на беспрецедентный шаг и взял напрокат смокинг (он, кстати, оказался ему велик). Тема была “Американская религия подрывает американские ценности”. Херб получил заслуженные аплодисменты за следующее высказывание:

Однажды, во время дебатов с неким пастором Брауном, Херб спросил пастора, что бы тот сделал, если бы Бог велел ему убить члена своей семьи, как Аврааму: “Возможно, мне стоит держаться от вас подальше – это зависит от вашего ответа”. Он, вне сомнений, произнес это настолько добродушно, что пастор не мог обидеться, – но в результате заметно затруднился с ответом.

Пастор Браун обобщил заданный ему вопрос, сведя его к вопросу, возникало ли у него когда-нибудь искушение ослушаться Бога: “Иногда женщины искушают меня изменить жене, но я сопротивляюсь, так как знаю, насколько это оскорбит Христа”. Это Хербу Силверману было, пожалуй, парировать даже слишком легко: “Иногда женщины искушают меня изменить моей жене, Шарон, но я сопротивляюсь, так как знаю, насколько это оскорбит Шарон”.

Херб и Шарон поженились поздно, и история их любви трогательна, потому что она воспаряет над приторной сентиментальностью. По словам Херба, ответ на загадку, как она его терпит, заключается в том, что он каждый день ее смешит. Это история одновременно забавная и умилительная.

Херб Силверман настолько легендарно хороший человек, что является идеальным дипломатом, – несмотря на свои недипломатические шорты и футболку (на которой написано что-нибудь вроде “Улыбнись, ада нет”). Он любит завязывать дружбу с теми, кто хочет с ним поспорить, возможно, потому, что споры он выигрывает. Он поддержал мунитов, когда их не допустили в его кампус, заявив, что университет должен выслушать все точки зрения (вдобавок муниты не более чокнутые, чем представители прочих ветвей христианства, просто это направление было основано позже).

Если верующий говорит атеисту (и я могу подтвердить, что говорят они это часто): “Я буду молиться за вас”, – то доброты Херба Силвермана хватает на то, чтобы не использовать ответ, который первым приходит ему в голову: “Ну а я буду думать за нас обоих”. Вместо этого он говорит: “Спасибо”. Он знает, как выразить несогласие, никого не обидев. Нужнее всего этот дар бывает в ситуациях, когда приходится примирять соперничающие группы атеистов, агностиков, гуманистов и вольнодумцев. “Пасти кошек”, возможно, штамп, но штампы могут быть столь же верными, сколь и скучными. Херб Силверман – несравненный кошачий пастух: возможно, единственный человек в Америке, способный по-дружески объединить все фракции неверующего сообщества.

Вот почему он – основатель и председатель Светской коалиции Америки, союза десяти организаций-участниц: общества Американских атеистов, Американского этического союза, Американской гуманистической ассоциации, Атеистического альянса Америки, “Полевого поиска” (Camp Quest), Совета по светскому гуманизму, Института гуманистических исследований, Военной ассоциации атеистов и вольнодумцев, Светского студенческого альянса и Общества гуманистического иудаизма. Поддерживаемая еще большим числом организаций, с консультативным советом, в котором я имею честь состоять, Светская коалиция представляет собой единственное лобби в Вашингтоне, посвященное светской повестке, и его руководители координируют деятельность по всей стране. Но движущая сила и руководящий дух Светской коалиции – джентльмен (в лучшем смысле этого слова), ставший автором этой замечательной и глубоко личной книги. Позвольте же мне завершить настоящее предисловие одним из наиболее характерных афоризмов Херба Силвермана: “Менять мнения – одно из моих любимых занятий, включая мое собственное мнение, когда этого требуют факты”[151].

Представьте себе, каково это – по-настоящему верить, что существует место под названием “ад”, раскаленное докрасна и реальное, посмертная камера пыток, полная несказанного ужаса, где вы безусловно, вне всяких сомнений, проведете целую вечность, если не признаете Иисуса. Я хочу сказать – действительно, взаправду верить: верить в это всеми фибрами души, верить с такой же убежденностью, с какой все мы верим в существование места под названием “Южный полюс”, где очень холодно.

Выходит, Бог – вздорный, мстительный садист? Небесный нарциссист, столь низменно тщеславный, что готов жарить вас целую вечность за мелкое неуважение в виде неверия в него? С чего бы вам доверять подобной нелепости? По-настоящему верить в нечто столь неправдоподобное? Причина по-детски проста. По-детски в буквальном смысле слова. Это сказали вам родители, когда вы были беспомощным ребенком. Ваши любимые родители, ваши учителя и другие уважаемые взрослые скормили вам это, когда вы были слишком малы, чтобы возражать: когда вы были уязвимы и доверчивы. Вот и все.

Сет Эндрюс совершенно прав, называя это психологическим насилием: это использование оружия – в виде реального, ощутимого ужаса, ужаса, в который верят буквально, – против детей. Но нам стоит простить родителей на том основании, что они и сами верят в ту же самую чепуху, верят с предельной искренностью и точно по такой же причине. Их собственные родители внушили им это. И так далее, на много поколений назад. И так будет продолжаться и дальше, если мы не найдем какой-то способ разорвать трагический цикл и “спасти детей”. Чтобы этого достигнуть, нам нужно намного больше смелых историй разрыва с верой, подобных истории Сета Эндрюса.

Сет не просто разорвал этот цикл для себя. У него есть дар к коммуникации, способность вызволять других из ямы, в которую столь многие были ввергнуты в детстве благонамеренными родителями, дедушками и бабушками, учителями и проповедниками. Он харизматичный радиоведущий, ведущий подкастов и продюсер, а эта книга доказывает, что он еще и умеет захватывающе писать. Его история – это история великого побега, луч маяка надежды для других. В ней есть и очарование, заключающееся – не в последнюю очередь – в беззлобном сочувствии Сета своим родителям. Он достаточно тактичен, чтобы не стыдить их. Он не винит их за то, что они помешали его образованию, не допустили его к восторгам науки и истинной поэзии действительности. Он великодушно прощает им, к счастью, провалившуюся попытку обеднить его интеллектуальное развитие и запугать его адскими муками. Они были благонамеренны. Они искренне верили – и все еще верят, – что должны сделать все, что в их силах, чтобы спасти сына от ужасной судьбы, которой им, в свою очередь, грозили их родители. Каково это – верить, что ваш любимый отпрыск обречен на ад и проклятие? Они в жутком положении – в том положении, из которого их самих и бесчисленное множество других любящих родителей в американском Библейском поясе, находящемся во мраке невежества, нужно вызволять.

Не слишком ли это (боюсь, что слишком) – надеяться, будто подобные родители прочтут книгу Сета и раскаются? Безусловно, даже надеяться, что они меня услышат, – перебор. Возможно, их зацепят слова фанатично религиозного Оливера Кромвеля: “Молю вас, ради потрохов Христа, допустите, что вы можете ошибаться”.

И кстати, вы действительно ошибаетесь. Прочтите книгу Сета, попытавшись хотя бы приоткрыть ваш ум новому, и вы поймете, почему.

В следующий раз, когда вы окажетесь в отеле, загляните в ящик прикроватной тумбочки. Известно, что вы там обнаружите: это настолько предсказуемо, что вам, пожалуй, даже не нужно утруждать себя проверкой. Да, это Гедеоновская Библия. Согласно собственному сайту Гедеоновского общества[154], они бесплатно распространили почти два миллиарда библий по всему миру с момента своего основания в 1999 году. Они утверждают, что распространяют Библию со скоростью два экземпляра в секунду. Если взять минимальную оценку затрат на выпуск и распространение среднестатистической книги в твердом переплете, то 81 миллион Гедеоновских Библий, распространенных в 2013 году, должны были обойтись в $ 300 миллионов, или около $ 1 000 на каждого из трехсот тысяч членов Гедеоновского общества. Эти триста миллионов, несомненно, не подлежат налогообложению, и тем не менее мы видим весьма значительный расход денег и усилий. Зачем они этим занимаются?

Они делают это, с их собственных слов, “чтобы дать возможность другим узнать о любви Господа, дав им доступ к его слову”. Однако если это в самом деле их цель, не могу не задаться вопросом, многие ли из этих преданных гедеоновцев действительно прочли Библию. Даже беглого взгляда должно быть достаточно, чтобы убедить разумного человека в том, что если вы хотите убедить кого-то в любви Бога, то этот документ стоит ему подсовывать в последнюю очередь. Если вы член Гедеоновского общества, я бросаю вам вызов: прочтите книгу Дэна Баркера и затем задайте себе вопрос, почему вы немедленно не отказываетесь от веры. Более того: я не могу избавиться от подозрения, что немалая доля членов трехсоттысячного Гедеоновского общества на самом деле тайные атеисты, которые сообразили, что лучший возможный способ отпугнуть людей от авраамической религии – это познакомить их с Библией. К счастью – с точки зрения заявленной цели Гедеоновского общества, – мне кажется, что очень немногие из их библий вообще кто-либо когда-нибудь открывал.

Книга Дэна Баркера вдохновлена, как объясняет он в предисловии, единственной фразой из моей собственной книги “Бог как иллюзия” – самым началом главы 2. Там говорится, что Бог Ветхого Завета “является, возможно, самым неприятным персонажем всей художественной литературы[155]”, и далее перечисляются девятнадцать черт характера, которые, будь они слиты в одном вымышленном злодее, сделали бы последнего в глазах читателя до смешного неправдоподобным. Если не считать заведомых психопатов, ни одна реальная человеческая личность не бывает настолько безнадежно скверной, чтобы соединить в себе следующие черты: “гордящийся своей ревностью ревнивец; мелочный, несправедливый, злопамятный деспот; мстительный, кровожадный убийца-шовинист; нетерпимый к гомосексуалам; женоненавистник, расист, убийца детей, народов, братьев; жестокий мегаломан, садомазохист; капризный, злобный обидчик”.

Это мое предложение вызвало возражения. Подозреваю, что оно одно повинно в том, что “Бога как иллюзию” считают “агрессивной” книгой. Остальная ее часть далека от агрессивности. Из-за этой фразы главный раввин Британии обвинил меня в антисемитизме – обвинение, которое он любезно снял по дальнейшем размышлении. Он явно выделил словосочетание “ветхозаветный Бог” и решил, что оно подразумевает “в отличие от новозаветного Бога”. Он подумал, что это означает иудейского Бога в противовес Богу христианскому: сравнение, которое пробудило культурную память о погромах и преследованиях. Разумеется, это не входило в мои намерения. Более того, в других местах книги “Бог как иллюзия” я излагаю причины считать новозаветного Бога немногим лучше ветхозаветного. Мало что в Ветхом Завете сравнится с ужасом Павловой версии древнего принципа козла отпущения: Создатель Вселенной и Изобретатель Законов Физики не мог придумать лучшего способа простить наши грехи (в особенности грех Адама, который никогда не существовал и никогда не грешил), кроме как подвергнув себя чудовищной пытке и казни в человеческом облике, – своего рода заместительному наказанию. Как говорится в послании Павла к евреям (9:22), “без пролития крови не бывает прощения”. Справедливости ради, авторство Павла в случае этого послания спорно, но оно полностью в духе его часто выражаемой доктрины искупления.

С того дня, как я это написал, я всегда знал, что каждый пункт из моего списка девятнадцати неприятных атрибутов можно полностью подтвердить текстом Библии, но я не знал, насколько богато и подробно можно задокументировать каждый из них. Мне пришло в голову, что будет веселым упражнением составить картинку с девятнадцатью гиперссылками, каждая из которых ведет на стих или ряд стихов из Библии. Вскоре я осознал, что моих библейских познаний недостаточно для задачи собрать все такие стихи; более того: их оказалось настолько много, что из них можно было бы составить книгу. Книгу! Так появилась идея. Но не той книги, которую мог бы написать я. Однако я знал того, кому это под силу. Конечно, это был Дэн Баркер. К счастью, он ухватился за мою идею, и настоящая книга – великолепный результат его трудов.

Дэн знает Библию назубок. Он проповедовал по ней, тыкал ею в лицо бесчисленным жертвам ходившего по домам молодого пастора, которым он был когда-то. Теперь он по-настоящему увидел свет, и я не знаю никого, кто лучше подходил бы для составления этой примечательной антологии откровенной, беспримесной гнусности.

Что скажут в ответ апологеты? “Библию никогда не предполагалось понимать буквально”. Неужели? Разве поколения писцов, добросовестно воспроизводивших историю Адама, Евы и говорящего змея, не воспринимали ее буквально? В самом деле? То есть поколения набожных прихожан на протяжении Темных и Средних веков были столь “богословски” продвинуты, что понимали все это как метафору? Или, может, крестьяне, собравшиеся бросить вызов Ричарду II и распевавшие: “Адам пахал, а Ева пряла – / Кто дворянином был сначала?”, бормотали апофатически себе под нос, что, конечно, это не стоит понимать буквально? Что за нелепость! Даже в наши дни более 40 % американцев считают, что мир возник именно так, как описывает книга Бытия, – менее десяти тысяч лет назад. То, что “продвинутые богословы” притворяются, будто типичный христианин на церковной скамье не воспринимает Библию буквально, иначе как нечестностью не назовешь.

Но в любом случае, если не буквально, то как еще наши апологеты желают интерпретировать Библию? Как набор моральных историй? Удобное руководство для распознавания добра и зла? Что? Моральные истории? Вы же это не всерьез? Прочтите книгу.

Но, может, мы с Дэном постуаем нечестно, избирательно выдергивая иллюстрации к неприятным характеристикам Бога? Разве апологет не сможет выступить с аналогичным списком добродетелей, подкрепленным еще большим списком доказывающих это стихов? Разве не сможет апологет составить возражение на мой разоблачительный список? “Ветхозаветный Бог… великодушен, щедр, ободряющ, всепрощающ, милостив, любящ, дружелюбен, добродушен, он поддерживает женщин, геев и детей, он любит свободу, лишен предрассудков, наделен широкими взглядами и не склонен к насилию”. Валяйте. Попробуйте найти эти приятные стихи. Постарайтесь. Вы думаете, вам это удастся? Хотите на спор?

Культура приучила нас всех к идее, что критиковать религию не принято; это дурной вкус, так не поступают. Результатом становится то, что даже мягкая критика звучит намного жестче, чем есть на самом деле. Нет, первая фраза моей главы 2 вовсе не мягкая. Но она выражает всего лишь правду – правду и о букве, и о духе Библии. Доказательства? Читайте дальше.

“Неверие” звучит как отрицание. Как можно составить энциклопедию чего-либо, определяемого как отсутствие? Существуют энциклопедии музыки, но кто купит энциклопедию отсутствия слуха? Я видел энциклопедию еды, и она мне понравилась, но энциклопедия голода?

Первое, что не так с этими сравнениями, – то, что музыка и еда имеют позитивные ассоциации. Отсутствие музыкального слуха – это отсутствие чего-то ценного. Как и голод. Среди прочего, эта энциклопедия демонстрирует, что неверующие не подвергаются аналогичным лишениям. Для многих из них – и я к этому еще вернусь – неверие открыло освобождающий путь в более плодотворную жизнь.

Второе, что может заставить задуматься о неверии, – то, что существует практически бесконечное множество вещей, в которые мы не верим, но не кричим об этом на каждом углу. Я не верю в фей, единорогов, оборотней, Элвиса на Марсе, в сгибание ложек с помощью ментальной энергии, в Пасхального Зайца, в зеленых кенгуру на Уране… список можно расширять до бесконечности. Мы не утруждаем себя заявлениями о неверии во все те миллионы вещей, в которые вообще никто не верит. Этим стоит утруждать себя только в том случае, если по умолчанию считается, что мы все должны верить в ту или иную определенную гипотезу, если мы положительно не утверждаем обратного[157]. Очевидным образом и в высшей степени, это распространенный постулат в отношении гипотезы божественного разума.

Божественные разумы – не единственное, во что повсеместно верят и в чем повсеместно сомневаются. К тем, кто сомневается в распространенных заявлениях об астрологии, гомеопатии, телепатии, гаданиях по воде, ясновидении, сексуальном насилии со стороны инопланетян и общении с загробным миром, обычно применяется слово “скептик”, а не “неверующий”. Скептики в этом смысле не обязательно отрицают состоятельность подобных утверждений. Скорее они требуют доказательств и порой изо всех сил стараются задать достаточно жесткие условия – куда более жесткие, чем обычно представляют себе сторонники, – которых требуют настоящие доказательства. Например, сторонники гомеопатической медицины или лозоходства редко понимают необходимость статистически проанализированных экспериментов с двойным слепым контролем, чтобы предотвратить случайные эффекты, эффекты плацебо и непроизвольную внушаемость доверчивого ума. То, что слово “скептик” стало ассоциироваться с этими материями, а поверхностно синонимичное “неверующий” – конкретно с религиозным неверием, вопрос конвенции. Два эти рода скептицизма / неверия часто идут рука об руку, но вы можете попасть впросак, если будете просто постулировать, что так бывает всегда.

Одна американская студентка спросила своего профессора, есть ли у него собственное мнение обо мне.

Но подходит ли здесь слово “религия”? Слова наши слуги, а не господа, но существует много людей, страстных приверженцев религии сверхъестественного, которые слишком уж охотно понимают их превратно.

Здесь следует высказать тактическое, политическое соображение. Что если эйнштейновская “религия” – взгляд, что не существует Бога как наделенного личностью разума, но что это слово может использоваться как поэтическая метафора глубинных законов Вселенной, которых мы еще не понимаем, – обеспечивает атеистам полезный способ проникнуть в американское общество под прикрытием эвфемизма и ослабить хватку фундаменталистской теократии? За двадцать лет, миновавших с момента публикации “Энциклопедии неверия”, ожидаемый упадок религиозности продолжался в том же темпе в Западной Европе, но вот в Северной Америке[158] и исламском мире произошло обратное. Несчастный европеец порой чувствует себя зажатым в кошмарных клещах между исламскими и христианскими джихадистами, находящимися в священном альянсе. Соединенные Штаты Америки ныне страдают от эпидемии религиозности, которая кажется чуть ли не средневековой по своей интенсивности и решительно зловещей по своему политическому влиянию. В различные исторические периоды бывало невозможно, чтобы высокую политическую должность получили женщина, еврей, гей, католик или афроамериканец. Ныне эта отрицательная привилегия сохраняется в основном за атеистами и преступниками. Актриса Джулия Суини, в своем прекрасном театральном монологе “Отпуская Бога”, с черным юмором вспоминает реакцию ее родителей на ее собственный мягкий атеизм:

Можно возразить, что проблема заключается в абсурдной демонизации самого слова “атеист”. Если вдуматься в детали того, что сказал, к примеру, Эйнштейн, то, несмотря на его религиозно нагруженный язык, он был таким же атеистом, как, например, Бертран Рассел, или Роберт Ингерсолл, или любой типичный член Королевского общества либо Национальной Академии наук[159]. Эйнштейновские эвфемизмы, вероятно, позволили не одному умному, думающему человеку избраться на высокую должность.

Некоторые рассматривают это как тактический аргумент в пользу того, чтобы вообще отказаться от слова “атеист” и называть себя “Умными”, по аналогии с гомосексуалами, которые позитивно переименовали себя в “геев”[160]. Делаются различные, более или менее привлекательные попытки преобразовать эйнштейновский пантеизм в организованные квазирелигии с названиями вроде “Религиозный натурализм” Урсулы Гудинаф или “Всемирный пантеизм”; и возможно это, то есть универсизм, политически целесообразный путь. Другие предпочитают держаться до конца и называть вещи своими именами, делая просветительские усилия по реабилитации самого слова “атеизм”.

Возможно, “политическая целесообразность” – это слишком цинично. Громкая декларация Карла Сагана в “Голубой точке” может читаться как положительно вдохновляющая:

Возвращаясь к освобождению: мы переживаем освобождение только по контрасту с пленом. Никто в наше время не чувствует освобождения через неверие в молот Тора или молнии Зевса, хотя для наших предков это, возможно, было актуально. Ныне огромное множество людей воспитывается в убеждении, что вера (в зависимости от того, где им выпало родиться) в христианство, ислам, иудаизм или индуизм является ожидаемой нормой, отступление от которой – прискорбное и тяжелое решение (и это еще мягко сказано, ибо официальная исламская кара за вероотступничество – смерть). У женщин во многих частях мира есть дополнительные причины рассматривать конец религии как освобождение.

Нередко я получаю письма от читателей моих книг, которые благодарят меня за избавление от оков религии. Процитирую всего лишь один пример. Назову автора “Джерри”, так как он глубоко обеспокоен – и небезосновательно, учитывая опыт Джулии Суини, – тем, что родители могут обнаружить его новообретенное неверие. Индоктринация Джерри в юном возрасте в духе евангелического христианства оказалась печально успешной. Он вспоминает, как, в его последнем классе в школе,

Освобождение Джерри наступило только в аспирантуре:

Среди проглоченных им книг было две моих, вот почему он мне написал. Он продолжает рассказывать о своей реакции на эти и другие книги:

Как мы освобождаемся, отринув религию? Давайте посчитаем! Морально мы освобождаемся – особенно если нас воспитывали в католицизме (меня, к счастью, нет) – от зловещего бремени вины и страха. Ужасная идея приватного “греха” никогда не покидает умы благочестивых, и мы не можем не ощущать радости освобождения, когда сбрасываем ее и заменяем открытым здравым смыслом моральной философской логики. Вместо приватного “греха” мы выбираем такие виды поведения, которые, не причиняя страданий другим, увеличивают их счастье.

Практически мы освобождаемся, в зависимости от деталей конкретной веры, в которой мы воспитывались, от нелепостей и неудобств траты времени на ритуалы: освобождаемся от необходимости молиться пять раз в день; освобождаемся от обязанности исповедоваться в “грехах” священнику; освобождаемся от нужды покупать два холодильника, чтобы мясное и молочное не вступили в контакт; освобождаемся от принудительной лени по субботам, доходящей до того, что вам нельзя поворачивать выключатель или поднимать телефонную трубку; освобождаемся от необходимости носить неудобную и некрасивую одежду ради того, чтобы нигде не мелькнуло запретное тело; освобождаемся от обязанности уродовать детей, которые слишком малы, чтобы защитить себя.

Интеллектуально мы освобождаемся ради того, чтобы следовать за фактами и наукой туда, куда они могут привести, не оглядываясь постоянно через свое духовное плечо, дабы проверить, не отклоняемся ли мы от линии партии. “Линия партии” подходящий термин, даже когда она не диктуется ныне живущими священниками, старейшинами или аятоллами, а окаменела в виде книги (в действительности – пестрого собрания произвольно сшитых фрагментов, чьи анонимные авторы писали в разное время и для разной аудитории, отражая различные локальные и давно утратившие актуальность темы).

Лично мы освобождаемся ради того, чтобы направлять свою жизнь к достойной реализации, с полным знанием и пониманием того, что это единственная жизнь и другой у нас не будет. Мы освобождаемся, чтобы радоваться привилегии – необычайному везению, – которой пользуется каждый из нас, кому выпал астрономически невероятный шанс родиться. Мера привилегии, которой пользуемся я и вы благодаря существованию, – отношение числа возможных людей к числу реальных людей. Это отношение – слишком огромное, чтобы его как следует подсчитать, – должно быть мерой нашей благодарности за жизнь и нашей решимости прожить ее полноценно. Новоосвобожденный неверующий очень кстати процитировал Вордсворта с его блаженным рассветом.

Тот факт, что вы существуете, должен переполнять вас изумлением. Вы, я и всякое прочее живое существо – машины невыразимой сложности, сложности такой степени, что в нее трудно поверить. Сложность здесь означает статистическую невероятность в неслучайном направлении, направлении видимости целенаправленного дизайна. Конечная цель (выживания генов) скрывается за более откровенным “дизайном”, детали которого варьируют от вида к виду. Какова бы ни была его специализация – крылья для полета, хвосты для плавания, лапы для лазания или копания, резвые ноги для того, чтобы ловить добычу или убегать от хищника, – каждое животное воплощает статистически невероятную сложность в деталях, которая приближается к совершенству (но, что характерно, не достигает его), насколько может судить инженер. “Статистически невероятно” означает “вряд ли появилось случайно”. Искушение Богом здесь – искушение избежать ответственности объяснения, апеллируя к дизайнеру. Проблема в том, что сам дизайнер, чтобы быть способным что-то спроектировать, должен быть еще одной сложной сущностью, которая, в свою очередь, нуждается в таком же объяснении. Это бегство от ответственности, так как апеллирует именно к тому, что предполагается объяснять.

Я биолог, поэтому говорю в первую очередь о биологическом варианте Искушения Богом, ложном доводе, опровергнутом Дарвином. Существует также космологический вариант, который лежит за пределами дарвиновской сферы и предшествует ей на десять миллиардов лет. Космос, возможно, не выглядит столь очевидно спроектированным, как павлин или его глаз. Но законы и константы космоса тонко настроены – так, чтобы задавать условия, при которых по прошествии определенного времени появятся глаза и павлины, человек и его мозг. Искушение Богом апеллирует здесь к образу Разумного Настройщика, который подкручивает стрелки физических констант таким образом, что они получают чрезвычайно точные значения, необходимые для того, чтобы породить эволюцию и в конечном итоге нас.

Поддаться Искушению Богом в любом из этих обличий, биологическом или космологическом – акт интеллектуальной капитуляции. Если вы пытаетесь объяснить нечто невероятное, никогда не будет достаточно апеллировать к сущности, которая сама по себе как минимум столь же невероятна. Если вы опускаетесь до того, что вытаскиваете из шляпы необъяснимого дизайнера павлинов, можно с тем же успехом вытащить из шляпы необъяснимого павлина и не вводить промежуточное звено.

И все же трудно не сопереживать этой капитуляции. Сложность живого организма – более того, каждой из его триллионов клеток – настолько выносит мозг любому, кто по-настоящему понимает ее (а понимают ее далеко не все), что искушение струсить и отказаться от объяснения практически непобедимо. Даже трюк фокусника может вызвать ту же реакцию. Есть старый карточный фокус, когда фокусник приглашает одного из зрителей выбрать карту и показать ее публике. Затем он сжигает карту, растирает пепел в порошок и натирает им свое предплечье. На руке у него показывается изображение карты, отпечатанное пеплом. Один фокусник недавно рассказал мне, как показывал этот трюк арабам, сидевшим вокруг костра. Реакция племени заставила его опасаться за свою жизнь. Они подскочили и схватились за ружья, думая, что он джинн. Нетрудно понять, почему. Нужно осадить себя и воскликнуть: “Нет! Как бы громко мои чувства и инстинкты не кричали: «Чудо!» – на самом деле это не чудо. На самом деле существует рациональное объяснение. Фокусник каким-то неизвестным образом «подготовил почву» до начала фокуса, а затем с помощью хитроумной ловкости рук отвлек мое внимание”. Это почти как если бы вам приходилось “верить” в то, что на самом деле это всего лишь фокус. Верить, что ничего сверхъестественного не произошло. Законы физики не отменились.

В случае фокусников мы знаем, что это так, потому что лучшие и честнейшие из них, такие как Джейми Ян Суисс, или Джеймс Рэнди, или Пенн и Теллер, или Деррен Браун (в отличие от шарлатанов, гнущих ложки), заверяют нас в этом[163]. Но даже если бы они не заверяли, рациональный мыслитель прибегает к элегантной экономии Дэвида Юма, философа XVIII века. Что должно удивлять вас больше – что вас одурачили фокусом или что законы физики действительно были нарушены?

Когда мы размышляем о глазе позвоночных или о тонкой структуре клетки, наши инстинкты снова вопиют: “Чудо!” – и нам снова нужно себя одергивать. Дарвин играет роль сродни роли честного фокусника, но – он заходит дальше. Честный фокусник сообщает нам, что это только трюк, но рискует изгнанием из Круга посвященных, если раскроет, как это делается. Дарвин же терпеливо рассказывает, как работает Фокус Жизни: кумулятивный естественный отбор.

Надо признаться, Космологический Фокус работает не так (или скорее всего не так). Естественный отбор объясняет чудо жизни, но он не объясняет кажущуюся тонкую настройку физических законов и констант – если только не считать разновидностью естественного отбора теорию мультиверсума: существуют миллиарды вселенных, обладающих разными законами и константами; с нашим антропным ретроспективным взглядом мы могли оказаться только в одной из меньшинства вселенных, законы и константы которых волею случая благоприятны для нашей эволюции. Это можно рассматривать как разновидность дарвинизма – в определенном слабом смысле: антропный отбор среди вселенных post hoc. Физик Ли Смолин провокативно предлагает более сильную аналогию, в которой вселенные порождают дочерние вселенные с мутировавшими законами и константами.

В любом случае, про Дарвина можно обоснованно сказать, что он разрешил трудную проблему. До того как он выступил со своей концепцией, всякий беспристрастный судья согласился бы с архидьяконом Уильямом Пейли (1743–1805), утверждавшим, что объяснить видимый “дизайн” физики – пустяк в сравнении с чуть ли не любым биологическим органом, не говоря уже о всем великолепном разнообразии целесообразной жизни. Обе эти версии Искушения Богом логически ошибочны, но одна из них – биологическая – была настолько сильна до Дарвина, что искушала пренебречь даже самой логикой. Тот факт, что Дарвин разрешил эту проблему столь убедительно, должен ныне укрепить нашу решимость отвергнуть и куда более слабую космологическую версию. Дарвин – ролевая модель, долженствующая вдохновлять всех, кто следует логичному и смелому импульсу объяснять сложные вещи единственным допустимым способом, то есть в категориях более простых вещей и их взаимодействий.

Среди многих тем, которые обсуждались “четырьмя всадниками” в 2007 году, было сравнение науки и религии в плане смирения и гордыни. Религия, в свою очередь, обвиняется в демонстративной самоуверенности и невероятной нескромности. Расширяющаяся Вселенная, законы физики, тонко настроенные физические константы, законы химии, медленно мелющие мельницы эволюции – все это было запущено для того, чтобы через целых четырнадцать миллиардов лет появились мы. Даже постоянно повторяемая мантра, что мы жалкие преступники, рожденные во грехе, – это своего рода вывернутая наизнанку гордыня: какое тщеславие полагать, будто наше моральное поведение имеет некое космическое значение, словно Создателю Вселенной больше заняться было бы нечем, кроме как подсчитывать наши двойки и пятерки. Вся Вселенная озабочена мной. Разве это не тщеславие, которое “превыше всякого ума”?

Карл Саган в “Голубой точке” приводит извинительный довод, что наши далекие предки вряд ли могли избежать подобного космического нарциссизма. Без крыши над головой и без искусственного освещения они еженощно наблюдали вращение звезд вверху. А что было в центре этого вращения? Конечно, точное расположение наблюдателя. Неудивительно, что они думали, будто вся Вселенная в буквальном смысле вращается вокруг них. “Я” было эпицентром космоса. Но эта отговорка, коли она вообще может служить таковой, была развеяна Коперником и Галилеем.

Если обратиться теперь к самоуверенности богословов, то надо признать, что мало кто превзошел в этом архиепископа XVII века Джеймса Ашера, который был столь уверен в своей хронологии, что точно вычислил дату сотворения Вселенной: 22 октября 4004 года до н. э. Не 21 или 23 октября, а точно вечером 22 октября. Не сентября или ноября, но определенно, со ссылкой на весь гигантский авторитет Церкви, – октября. Не 4003 или 4005, не “где-то примерно в четвертом или пятом тысячелетии до нашей эры”, но, не сомневайтесь, в 4004 году до н. э. Другие, как я говорил, не столь точны в этом отношении, но зато (что характерно для богословов) – попросту выдумывают. Выдумывают от всей души и навязывают это, ссылаясь опять же на предполагаемый безграничный авторитет, другим, порой – по крайней мере, в прошлом, а в исламских теократиях и поныне – под угрозой пыток и смерти.

Подобная произвольная точность проявляется и в самодурских правилах жизни, которые религиозные лидеры упорно диктуют своим последователям. А что касается одержимости контролем, ислам тут впереди планеты всей – с ним ничто не сравнится. Вот несколько избранных примеров из “Кратких заповедей ислама”, которые составил аятолла Усма Саид Мохаммед Реда Мусави Голпайгани, почтенный иранский “ученый”. Только в отношении кормилиц там не менее 23 прописанных в мельчайших подробностях правил, обозначенных как “Вопросы”. Вот первый из них, “Вопрос 547”. Остальные столь же точны, отличаются таким же самодурством и таким же отсутствием видимого обоснования:

Вот еще один пример из раздела о кормилицах, “Вопрос 553”:

“Молоком отца”? Что? Наверное, в культуре, где женщина является собственностью мужа, “молоко отца” звучит не так нелепо, как для нас.

Вопрос 555 озадачивает не меньше – на этот раз речь идет о “молоке брата”:

Не знаю, откуда взялась эта неприятная одержимость грудным вскармливанием, но она обосновывается ссылками на писание:

Это была цитата из ответа другого “ученого” на следующий недавний cri de coeur[165] растерянной (что неудивительно) женщины в социальных сетях:

Надеюсь, вы сможете объяснить, какое вскармливание делает ребенка mahram и какие правила применяются к остальным братьям и сестрам? Большое спасибо.

Как лучше всего преподавать науку верующим? Будут ли религиозные верования когда-нибудь искоренены? Является ли религия злом по самой своей природе?

Отцы-основатели США, титаны Просвещения XVIII века, были дальновидны в своих планах, потому что усвоили уроки истории. Они знали европейское прошлое, от которого бежали первые английские колонисты, и создали документ, предотвращающий что-либо подобное в будущем. “Конгресс не примет никакого закона, одобряющего установление религии или запрещающего ее свободное исповедование”. Иными словами, США никогда не будут теократией.

Эта первая статья Билля о правах, бесценная Первая поправка к величайшему учредительному документу, когда-либо принятому, служит – или должна служить – предметом зависти всего мира. Моя собственная страна все еще номинально является теократией, где глава государства одновременно и глава Англиканской церкви, с конституционным запретом быть католиком (не говоря уже об исламе или иудаизме[176]). По сей день католическо-протестантский раскол отравляет Северную Ирландию и, в миниатюре, Глазго по футбольным субботам. В верхней палате парламента у нас все еще официально заседают 26 епископов, которых никто не выбирал.

Ничто из этого не удивило бы Джеймса Мэдисона и его коллег. Это именно тот род социальной болезни, которую они хотели предупредить с помощью своей поправки к конституции. Но даже они не могли предвидеть безумный ужас того, что творят наши теократы двадцать первого века… например, в Саудовской Аравии, нашей союзнице и поставщице нефти, где Мустафа Ибрагим был в судебном порядке казнен за “колдовство” (он был фармацевтом) и где женщину могут арестовать за вождение автомобиля[177], обнажение руки или щиколотки или появление на публике без родственника мужского пола (который – в качестве щедрой уступки – может быть ребенком). Или в Уганде, где гомосексуальное поведение наказывается четырнадцатью годами тюрьмы[178] и где школьного учителя Дэвида Като забили насмерть христианские фанатики, подстрекаемые христианскими газетами, которые, в свою очередь, вдохновлялись американскими миссионерами. Или в Израиле, где в 2006 году Туве Йоханссон, шведская правозащитница, пытавшаяся отвести в школу палестинских детей, подверглась – под равнодушными взглядами израильских солдат – нападению толпы израильтян, скандировавших: “Мы убили Иисуса, убьем и тебя!” Или в Сомали, где в 2008 году тринадцатилетнюю Айшо Ибрагим Дхулулоу приговорили к смертной казни через побиение камнями в присутствии большой толпы на футбольном стадионе. Ее грех “прелюбодеяния” – по закону шариата – состоял в том, что она подверглась групповому изнасилованию.

Официально США не теократия. Пограничная стена Томаса Джефферсона все еще стоит – но ей угрожает опасность, она подвергается неустанным попыткам раздолбить ее, проломить и коварно расковырять со стороны (в основном христианских) саботажников, которые либо невежественно трактуют намерения отцов-основателей, либо сознательно им противятся. И тут въезжает на коне Шон Фейрклот, как современный рыцарь конституции и разума. Его книга – своевременный (болезненно своевременный) манифест секуляризма (не атеизма). Послание Фейрклота секуляристское и консервативное в истинном смысле слова: консервирующее исконные секуляристские принципы конституции – в отличие от так называемых “консерваторов Чаепития”, чья цель в том, что касается религии, состоит в бесстыдном подрыве основного принципа Первой поправки. Шон Фейрклот цитирует Барри Голдуотера: “У меня нет никакого почтения к религиозным правым” – в противовес высказыванию Мишель Бахман: “Бог призвал меня баллотироваться в Конгресс”. Хотя Шон Фейрклот был либеральным демократом в конгрессе штата Мэн, следующие слова архиконсервативного сенатора Голдуотера, возможно, вдохновили книгу Фейрклота.

По образованию Шон Фейрклот юрист, и его книга вновь и вновь демонстрирует вред, который приносят современным американцам религиозная предвзятость и правовые привилегии. На долю тех, кому повезло меньше всего, выпадают физические травмы, истязания и даже смерть. Называя по именам безымянных, давая голос безгласным, Фейрклот выступает на стороне этих безвинных жертв религиозных привилегий. В их числе двухлетняя Амия Уайт, которая умерла, оставленная без присмотра в фургоне, принадлежавшем христианскому детскому саду. Зачем упоминать, что он был “христианский”? Потому что трагедия случилась непосредственно из-за того, что садик как религиозная организация не подчинялся законам штата о безопасности детей. В Теннесси, в 2002 году, пятнадцатилетняя Джессика Кранк умерла от рака после того, как мать решила лечить ее заболевание “молитвами”, а не средствами современной медицины. Это бесполезное “лечение” осуществлялось под прикрытием религиозного исключения из государственных законов о защите детей.

Это только две из множества трагических историй. Бесчисленные другие несчастные, пострадавшие таким же образом, превратились в забытые сноски под общим нарративом о привилегии религий не подчиняться цивилизованному законодательству. В стремлении вернуть этому нарративу человеческий элемент Шон Фейрклот призывает всех, кто следует историческому секулярному проекту Америки, делиться историями о замученных детях и других примерах благочестивого вреда. Личные истории служат отправными точками его масштабного исследования о пагубной деятельности американских теократических политиков и торгашей. Читатели подивятся коварным способам, которыми теократические законы вредят американским гражданам – финансовыми, социальными, военными, физическими, эмоциональными и образовательными. Но “все мы”, упомянутые в его подзаголовке, не ограничиваются американцами. “Теократическая атака”, имеющая место в США на протяжении более чем тридцати лет, распространяется и в остальном мире.

Фейрклот рассматривает смерть четырнадцатилетней Сарон Самта от криминального аборта в Эфиопии и связывает ее со всемирным “правилом затыкания рта”, инициированным при Рональде Рейгане и ограничивающим доступ женщин к базовой информации о здоровье и услугам здравоохранения. Он вспоминает скандально известный звонок Джорджа Буша Жаку Шираку перед войной в Ираке, когда Буш, как сообщают, предостерег французского президента: мол, “на Ближнем Востоке действуют Гог и Магог” и “библейские пророчества исполняются”. Подобная дремучая евангелическая самоуверенность, которую столь позорным образом демонстрирует действующий президент США перед другим главой государства, пугает. Можно только представить себе, какие трюизмы под библейским соусом подавались и проглатывались на молитвенных сессиях, которые устраивал Буш со столь же набожным Тони Блэром накануне войны.

Это всего лишь отдельные примеры того, как “теократическая атака” американских религиозных правых способна распространяться за пределы США. Подрыв американской науки фундаменталистами имеет международные последствия наподобие цепной реакции. Библейское представление о господстве человека над природой отзывается в американской природоохранной политике и влияет на представления религиозной публики о климатических изменениях, внося таким образом вклад в разрушение всей планеты.

Фейрклот уделяет оправданное внимание одной из вопиющих несправедливостей системы налогообложения США, свойственной и многим другим странам, включая мою собственную. Религиозные институции, церкви, даже неприлично богатые телевизионные проповедники, освобождаются от налогов и от множества строгих формальностей при декларации доходов. Как он пишет:

Возвращаясь к тому, с чего я начинал: Фейрклот демонстрирует уродливый контраст между современными теократическими посягательствами и светскими намерениями отцов-основателей США. Те основали нацию, которая должна была навсегда отделить государство от церкви. Каждый американский школьник знает об этом или, по крайней мере, знал раньше (решение Техасского совета по образованию от 2010 года убрать имя Джефферсона из программы по обществоведению ждет более милосердной интерпретации, чем та, которую в силах придумать я). По замыслу США должны были оставаться свободными от удушающей пяты религии, чтобы дать дыхание личной совести. Применив на практике этот лелеемый идеал, США совершили огромный скачок вперед в сторону цивилизации и человечности. Другие страны последовали их примеру, приняв собственные светские конституции – начиная с Франции и включая, что важно, Индию и Турцию. Если Америка, мировой флагман светской власти, позволит полуграмотным христианским невеждам подточить стену между церковью и государством – само основание уникальности США, – то куда покатится мир?

Фейрклот рисует отрезвляющую картину, но, к счастью, как известно каждому, кому доводилось слышать его выступления, он также может предложить вдохновляющую и ободряющую перспективу. Заявленная цель этой книги – не просто раскрыть людям глаза на то, какой вред наносят всем нам религиозные правые, но также изложить крайне необходимый план действий. Как проницательный бывший политик и харизматичный оратор, Шон Фейрклот хорошо подходит для того, чтобы сыграть свою роль в возвращении Америки к ее светским основаниям. Его манифест – оптимистическая оборотная сторона мрачных фактов, представленных в его книге. Хотя заглавие и некоторые части самой книги говорят о санкционированном свыше варварстве, читатели, и я в их числе, могут закрыть ее с чувством воодушевления и готовности участвовать в смелом возвращении к светской мечте европейского Просвещения и просвещенных основателей Америки.

Сэм Харрис не валяет дурака. Он напрямую обращается к своему христианскому читателю во втором лице, называя его “вы” и удостаивая это “вы” комплимента в виде серьезного отношения к вашим верованиям: “…если один из нас прав, другой заблуждается… со временем одна сторона выиграет в этом споре, а другая проиграет”. Но вам вовсе не обязательно (по моему личному мнению) подпадать под определение этих “вас”, чтобы получить удовольствие от этой чудесной книжечки. Каждое слово, как элегантно оперенная стрела, со свистом стремительно срывается с натянутой тетивы и грациозно подлетает к цели, где ударяет точно в яблочко.

Если он метит в вас, то я бросаю вам вызов – прочтите эту книгу. Это будет целительным испытанием вашей веры. Переживите обстрел Сэма Харриса, и вы сможете противостоять миру с невозмутимостью. Но простите мой скептицизм: Харрис никогда не промахивается, ни в одном предложении, вот почему его короткая книжка столь непропорционально эмоционально опустошает. Если вы уже разделяете наши с Харрисом сомнения по поводу религиозной веры и не являетесь его целью, эта книга эффективно вооружит вас для спора с теми, кто является. Или, возможно, вы христианин, но все-таки не являетесь мишенью. Эта книга охотно признает, что существуют христиане, придерживающиеся, по их собственному мнению, не столь примитивных взглядов:

И в этом суть. Именно угроза со стороны этих ста пятидесяти миллионов вызвала к жизни эту книгу. Если ваши религиозные верования настолько смутны и туманны, что даже тщательно нацеленные стрелы отскакивают незамеченными, то Харрис пишет не совсем для вас. Но вам все-таки стоит обеспокоиться чрезвычайной ситуацией, которая беспокоит его – и меня. Если меня, научного просветителя, ужасает, что 50 % американского населения верит, будто мир создан шесть тысяч лет назад (это все равно что считать, будто расстояние между Нью-Йорком и Сан-Франциско меньше крикетного поля), то Сэма Харриса не меньше беспокоят другие убеждения, которых придерживаются примерно эти же 50 %:

“Христианская нация”, для которой изначально была написана книга, это, конечно, США. Но для нас будет благодушной глупостью отмахиваться от этого как от чисто американской проблемы. США, по крайней мере, защищены просвещенной пограничной стеной Джефферсона между церковью и государством. Религия – составная часть британских исторических институций, и как раз сейчас наше самое набожное со времен Гладстона политическое руководство отчаянно добивается поддержки “религиозных школ”. И не только, отметим, традиционных христианских школ, – нет, наше правительство, подначиваемое наследником престола, желающим прославиться как “Защитник Веры”, активно симпатизирует другим “сообществам верующих”, которые с блеянием “а мы?” жаждут государственных субсидий на промывку мозгов своим детям. Можно ли придумать формулу образования, более способствующую общественной розни? Что еще важнее, в единственной мировой сверхдержаве фактически доминируют избиратели, убежденные, будто вся Вселенная появилась после одомашнивания собаки и будто они лично “вознесутся” на небеса при жизни, после чего последует армагеддон, который приветствуется в качестве знамения Второго пришествия. Даже с этой стороны Атлантики определение Сэма Харриса “моральная и интеллектуальная чрезвычайная ситуация” начинает казаться слишком мягким.

Я начал с заявления, что Сэм Харрис не валяет дурака. Один из его посылов – в том, что никто из нас не может себе это позволить. “Послание христианской нации” расшевелит вас. На какие бы действия оно вас ни сподвигло, на оборонительные или наступательные, оно не оставит вас без изменений. Прочтите его, даже если это последнее, что вы собираетесь сделать. И надейтесь, что не последнее.

Чья прерогатива – аргумент от невероятности? Статистическая невероятность – старая отмазка, дряхлый боевой конь всех креационистов от наивных библейских буквалистов, которые ничего другого не знают, до сравнительно образованных “теоретиков” разумного замысла[181], которым стоило бы знать. Иных креационистских аргументов не существует (если, разумеется, отбросить ложные заявления типа “ископаемых переходных форм нет” и невежественные нелепости типа “эволюция нарушает второй закон термодинамики”). Каково бы ни было на первый взгляд различие между ними, глубинная структура креационистских рассуждений всегда одна и та же. Нечто в природе – глаз, биохимический путь или космическая константа – слишком невероятно, чтобы появиться случайно. Следовательно, оно должно было быть спроектировано. Часы требуют часовщика. В качестве дополнительного бонуса часовщик весьма кстати оказывается христианским Богом (или Яхве, или Аллахом, или любым другим божеством, о котором нам твердили в детстве).

То, что это паршивый аргумент, было ясно еще со времен Юма, но нам пришлось дождаться Дарвина, чтобы получить удовлетворительную альтернативу. Куда реже осознается, что аргумент от невероятности, будучи правильно понят, представляет собой фатальную отповедь для его главных сторонников. Проведенный сознательно и последовательно, аргумент от статистической невероятности приводит нас к заключению, диаметрально противоположному любимым надеждам креационистов. Для веры в сверхъестественную сущность могут быть убедительные основания (хотя, надо признать, я не могу привести ни одного), но аргумент от замысла как раз к ним не относится. Аргумент от невероятности прочно принадлежит эволюционистам. Дарвиновский естественный отбор, который, вопреки прискорбно широко распространенному ошибочному представлению, есть прямая противоположность случайного процесса, – единственный известный механизм, в конечном итоге способный порождать невероятную сложность из простоты. Однако удивительно, насколько интуитивно привлекательным вывод о замысле остается для огромного количества людей. Пока мы его не обдумаем… и здесь является Найелл Шенкс.

Соединяя историческую эрудицию с современным научным знанием, профессор Шенкс окидывает ясным философским взглядом сумрачный подземный мир, населенный адептами “разумного замысла” с их стратегией “клина” (которая вполне заслуживает своего устрашающего названия), и объясняет, доступно и логично, почему они заблуждаются, а эволюция реальна. Глава следует за главой в логической последовательности, от истории через биологию к космологии, – и в конце концов автор подводит читателя к убедительному и проницательному анализу глубинных мотиваций и технологий манипуляции общественностью современных креационистов, в особенности того их подвида, который составляют адепты “разумного замысла”.

“Теория” разумного замысла (РЗ) напрочь лишена невинного обаяния старомодного креационизма ярмарочных проповедников. Софистика облекает почтенного часовщика в две ризы эрзац-новизны: “нередуцируемую сложность” и “предусмотренную сложность” – то и другое ошибочно приписывают современным сторонникам РЗ, но и то, и другое в действительности намного старше. “Нередуцируемая сложность” – не что иное, как старый аргумент “Какая польза от половины глаза?”, даже если теперь он и применяется на биохимическом или клеточном уровне. А “предусмотренная сложность” попросту учитывает то, что задним числом любая случайная закономерность выглядит столь же невероятной, сколь и любая другая. Кучка деталей разобранных часов, брошенных в коробку, задним числом выглядит столь же невероятно, как и нормально работающие, по-настоящему сложные часы. Как я пишу в “Слепом часовщике”:

И дарвинизм, и замысел на поверхностный взгляд как будто представляют собой убедительные объяснения предусмотренной сложности. Но замыслу наносит фатальный удар бесконечная регрессия. Дарвинизм выдерживает ее невредимым. Тот, кто замыслил, должен быть столь же статистически невероятным, как и его творение, а поэтому не может служить конечным объяснением. Предусмотренная сложность – явление, которое мы стремимся объяснить. Очевидно тщетны попытки объяснить его, просто предусматривая еще большую сложность. Дарвинизм действительно объясняет его в категориях чего-то более простого – что, в свою очередь, объясняется в категориях чего-то еще более простого, и так далее вплоть до первозданной простоты. Замысел может быть временно правильным объяснением какой-либо конкретной манифестации предусмотренной сложности, например, автомобиля или стиральной машины. Но он никогда не сможет стать окончательным объяснением. Только дарвиновский естественный отбор (насколько до сих пор удалось обнаружить или хотя бы убедительно предположить) вообще может рассматриваться как окончательное объяснение.

В принципе может оказаться, как однажды в шутку предположили Фрэнсис Крик и Лесли Орджел, что семена эволюции на нашей планете были посеяны по обдуманному замыслу – в виде бактерий, отправленных с некоей далекой планеты в носовом отсеке космического корабля. Но тогда разумная жизнь на той далекой планете сама требует объяснения. Рано или поздно нам понадобится нечто более убедительное, чем реальный замысел, для объяснения иллюзии замысла. Замысел сам по себе никогда не сможет стать окончательным объяснением. И чем более статистически невероятна предусмотренная сложность, которую мы обсуждаем, тем более неправдоподобной становится любая теория замысла, тогда как эволюция становится, соответственно, все более необходимой. Поэтому все эти расчеты, которыми креационисты любят стращать свою наивную аудиторию – мегаастрономические шансы против того, что нечто спонтанно возникнет по случайности, – на самом деле суть упражнения по эффектной стрельбе себе в ногу.

Хуже того, теория РЗ – ленивая наука. Она ставит проблему (статистической невероятности) и, увидев, что проблема трудна, капитулирует перед трудностью, даже не пытаясь ее разрешить. Она перескакивает напрямую от трудности – “Я не вижу никакого решения проблемы” – к отговорке: “Следовательно, это должна была сделать Высшая Сила”. Подобная отговорка плачевна уже самим своим праздным пораженчеством, даже если бы она не воздвигала перед нами дополнительную сложность в виде бесконечной регрессии. Чтобы увидеть, насколько она ленивая и пораженческая, представьте себе воображаемый разговор между двумя учеными, работающими над трудной проблемой, – скажем, между А. Л. Ходжкином и А. Ф. Хаксли, которые в реальной жизни получили Нобелевскую премию за свою блестящую модель нервного импульса.

– Знаешь, Хаксли, это ужасно трудная проблема. Я лично не понимаю, как работает нервный импульс, а ты?

– Нет, Ходжкин, и я не понимаю, а эти дифференциальные уравнения чертовски трудно решать. Почему бы нам просто не сдаться и не сказать, что нервный импульс обусловлен Нервной Энергией?

– Отличная идея, Хаксли, давай напишем сейчас письмо в Nature, оно займет всего одну строчку, а затем мы сможем перейти к чему-нибудь полегче.

Сходное соображение давным-давно высказал брат Хаксли Джулиан, когда высмеял витализм: мол, это все равно что объяснять движение паровоза через élan locomotif[183].

Сколько ни стараюсь, не могу увидеть никакой разницы между élan locomotif или моей гипотетической ленивой версией Ходжкина и Хаксли и реальными ленивыми светилами РЗ. И тем не менее их “стратегия клина” настолько успешна, что они подкапываются под школьное образование американской молодежи в одном штате за другим и их даже приглашают выступать перед комиссиями Конгресса, – и все это при позорном отсутствии хотя бы одной исследовательской статьи, достойной публикации в рецензируемом журнале.

“Теория” разумного замысла – вредная чепуха, которую необходимо нейтрализовать, прежде чем она нанесет непоправимый ущерб американскому образованию. Книга Найелла Шенкса – умный бортовой залп в кампании, которая, боюсь, продлится долго. Она не изменит взглядов самих любителей вклинивания. Ничто их не изменит, особенно в тех случаях, когда, как проницательно замечает Шенкс, кажущиеся моральные, социальные и политические следствия из теории считаются более важными, чем истинность самой этой теории. Но эта книга подействует на читателей, которые искренне колеблются и испытывают честное любопытство. И, что, возможно, еще существеннее, она укрепит решительность деморализованных учителей биологии, пытающихся выполнять свой долг перед вверенными им детьми, но запугиваемых агрессивными родителями и школьными советами. Эволюцию нельзя протаскивать в школьную программу робко, с извинениями или исподтишка. И она не должна появляться в образовательном цикле ребенка поздно. По странным историческим причинам эволюция стала полем битвы, на котором силы просвещения сталкиваются с темными силами невежества и деградации. Учителя биологии – боевой авангард, который нуждается во всей поддержке, какую мы только способны ему оказать[184]. Им, как и их ученикам и честным искателям правды вообще, принесет пользу прочтение замечательной книги профессора Шенкса.

Ничто не расширяет кругозор так, как расширяющаяся Вселенная. Музыка сфер – детский стишок, звон колокольчика в сравнении с величественными аккордами Галактической Симфонии. Если сменить метафору и измерение, то пыль веков, туманы того, что мы считаем “древней” историей, вскоре развеиваются под упорными, разъедающими ветрами геологических эпох. Даже возраст Вселенной, точный – как уверяет нас Лоуренс Краусс – до четвертого знака и составляющий 13,72 млрд лет, покажется едва ли не детским на фоне триллионов лет, которым еще предстоит пройти.

Но Крауссово видение космологии отдаленного будущего парадоксальное и пугающее. Научный прогресс, скорее всего, пойдет вспять. Мы естественным образом считаем, что если в двухтриллионном году сохранятся космологи, их знания о Вселенной будут превышать наши. Нет – и это один из множества сокрушительных выводов, к которым я прихожу, закрыв эту книгу. Наше время – плюс-минус несколько миллиардов лет – очень удачно для космологов. Через два триллиона лет Вселенная расширится настолько, что все галактики, кроме собственной галактики космолога (какова бы она ни была), отступят за эйнштейновский горизонт настолько абсолютно и безнадежно, что станут не просто невидимыми – у них попросту не будет никакой возможности оставить след, пусть даже самый косвенный. Это все равно как если бы они никогда не существовали. Все следы Большого взрыва исчезнут, навсегда и невосстановимо. Космологи будущего будут отрезаны от своего прошлого и от своего текущего положения, в отличие от нас.

Мы знаем, что находимся среди 100 миллиардов галактик, и знаем о Большом взрыве, потому что нас окружают его свидетельства: красное смещение излучения от далеких галактик говорит нам о хаббловском расширении, и мы экстраполируем его в прошлое. Нам повезло наблюдать эти свидетельства, потому что мы смотрим на юную Вселенную, купающуюся в лучах зари, когда свет еще может дойти от галактики до галактики. Как остроумно пишут Краусс и один из его коллег: “Мы живем в совершенно особенное время… в единственное время, когда мы можем подтвердить наблюдениями, что мы живем в особенное время!” Космологам третьего триллионолетия придется вернуться к несовершенным представлениям начала XX века, когда мы были заперты в пределах одной галактики, которая, насколько мы знали или могли вообразить, составляла всю Вселенную.

Наконец неизбежно плоская Вселенная сплющится дальше в ничто, подобное тому, что было в ее начале. И там не будет космологов, наблюдающих Вселенную, – а даже если бы они и были, им было бы нечего наблюдать. Вообще нечего. Не будет даже атомов. Ничего.

Если вы считаете, что это унылая и безрадостная картина, мне очень жаль. Однако реальность не обязана быть утешительной. Когда Маргарет Фуллер заметила (по-моему, со вздохом удовлетворения): “Я принимаю Вселенную”, – ответ Томаса Карлейля был уничтожающим: “Попробовала бы она ее не принять!” Лично я считаю, что вечный покой бесконечно плоского ничто обладает величием, которое как минимум стоит принимать отважно.

Но если нечто способно обратиться в ничто, может ли ничто прийти в действие и породить нечто? Или почему, если процитировать один богословский трюизм, существует нечто, а не ничто? Здесь мы подходим, возможно, к самому примечательному уроку, усвоенному нами благодаря книге Лоуренса Краусса. Физика не только объясняет нам, как нечто может возникнуть из ничего, – в изложении Краусса она заходит дальше и показывает нам, что “ничто” нестабильно: из него практически неизбежно должно возникнуть нечто. Если я правильно понимаю Краусса, это происходит постоянно: принцип звучит наподобие физической версии “два отрицания дают утверждение”. Частицы и античастицы то возникают, то исчезают, как субатомные светлячки, аннигилируя друг друга и затем вновь воссоздаваясь путем обратного процесса – из ничего.

Самопроизвольное зарождение чего-то из ничего произошло в крупных масштабах в начале пространства и времени, в сингулярности, известной как Большой взрыв, за которым последовал инфляционный период, когда Вселенная вместе со всем, что в ней было, за долю секунды выросла в размерах на двадцать восемь порядков (это единица с 28 нулями – только представьте себе!).

Какая странная, нелепая идея! Ох уж эти ученые! Они не лучше средневековых схоластов, считавших ангелов на кончике иглы или дискутировавших о “таинстве” пресуществления.

Нет, нет, решительно и абсолютно нет. Наука еще многого не знает (и трудится над этим, закатав рукава). Но кое-что из того, что нам известно, мы знаем не просто приблизительно (Вселенной не тысячи, а миллиарды лет): мы знаем это с уверенностью и ошеломляющей точностью. Я уже упомянул, что возраст Вселенной измерен с точностью до четырех значащих цифр. Это достаточно впечатляет, но это ничто по сравнению с точностью некоторых предсказаний, которыми могут поразить нас Лоуренс Краусс и его коллеги. Кумир Краусса Ричард Фейнман указывал, что отдельные предсказания квантовой теории – опять же, основанные на постулатах, которые кажутся настолько странными, что не могли присниться и самому мракобесному богослову, – подтверждаются с такой точностью, что это равнозначно предсказанию расстояния от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса с точностью до толщины волоса.

Богословы могут спекулятивно рассуждать об ангелах на кончике иглы – или что там у них нынче в моде. Может показаться, что у физиков есть свои ангелы и кончики иголок: кванты и кварки, “очарование”, “странность” и “спин”. Но физики способны сосчитать своих ангелов, причем с точностью до ближайшего ангела из десяти миллиардов: ни ангелом больше, ни ангелом меньше. Наука может быть странной и непонятной – более странной и непонятной, чем любая теология, – но наука работает. Она получает результаты. Она может отправить вас на Сатурн, оттолкнувшись по пути от Венеры и Юпитера. Мы можем не понимать квантовую теорию (ей-богу, я не понимаю), но теория, которая предсказывает реальный мир с точностью до десятичных знаков, не может быть ошибочной ни в каком очевидном смысле. В теологии не просто отсутствуют десятичные знаки – в ней отсутствует даже малейший намек на связь с реальным миром. Как сказал Томас Джефферсон при основании Виргинского университета, “профессорам теологии не место в нашем институте”.

Если вы спросите верующих, почему они веруют, вам могут попасться “продвинутые” богословы, которые будут говорить о Боге как об “Основании всего Сущего” или “метафоре межличностного товарищества” либо используют другие подобные уклончивые термины. Но большинство верующих – более откровенно и уязвимо – склоняется к той или иной версии аргумента от замысла или аргумента от первопричины. Философам калибра Дэвида Юма не нужно вставать с кресла, чтобы продемонстрировать фатальную слабость всех подобных аргументов: они требуют объяснить происхождение самого Создателя. Однако понадобился Чарльз Дарвин, отправившийся в реальный мир на корабле “Бигль”, чтобы открыть блестяще простую – и не вызывающую вопросов – альтернативу замыслу. Так обстоит дело в области биологии. Биология всегда была любимой охотничьей территорией адептов естественного богословия, пока Дарвин – непреднамеренно, так как он был добрейшим и милейшим человеком – не изгнал их оттуда. Они бежали на возвышенные пастбища физики и космологии, только чтобы обнаружить, что там их поджидают Лоуренс Краусс и его предшественники.

Законы и константы физики похожи на тонко настроенную инсценировку, предназначенную, чтобы мы появились на свет? Вы считаете, что какой-то актор должен был стать первопричиной всего сущего? Если вы не видите, что не так с подобными аргументами, почитайте Виктора Стенджера. Прочтите Стивена Вайнберга, Питера Аткинса, Мартина Риса, Стивена Хокинга. А теперь можно прочесть и Лоуренса Краусса, который, как мне кажется, наносит этой идее нокаутирующий удар. Даже последний остающийся козырь богослова – “Почему существует нечто, а не ничто?” – скукоживается у вас на глазах, когда вы читаете эти страницы. Если книга “О происхождении видов” стала самым смертельным ударом, который биология нанесла вере в сверхъестественное, мы, возможно, когда-нибудь будем рассматривать “Вселенную из ничего” как ее космологический эквивалент. Заглавие значит именно то, что в ней сказано. А то, что в ней сказано, сокрушительно.

Одно из величайших преуменьшений в истории звучит в “Происхождении видов”, где обсуждение эволюции человека ограничивается лаконичным предсказанием: “Много света будет пролито на происхождение человека и на его историю”. Не столь часто цитируется начало того же абзаца: “В будущем, я предвижу, откроется еще новое важное поле исследования. Психология будет прочно основана на [новом] фундаменте”. Д-р Томсон – один из тех эволюционных психологов, благодаря которым ныне сбывается прогноз Дарвина, и эта книга об эволюционных мотивациях религиозности восхитила бы старика.

Дарвин, не будучи религиозным в зрелом возрасте, понимал религиозный импульс. Он был ктитором церкви в Дауне и регулярно водил туда свою семью по воскресеньям (затем, когда родня заходила внутрь, он продолжал свою прогулку). Когда-то он готовился стать священником, и его любимым чтением в студенчестве была “Естественная теология” Уильяма Пейли. Дарвин решительно и бесповоротно разделался с ответом естественной теологии, но его до конца дней продолжал занимать вопрос: вопрос функции. Неудивительно, что его интересовал функциональный вопрос религиозности. Почему большинство людей и все народы придерживаются религиозных верований? “Почему” необходимо понимать в специальном функциональном смысле, которой мы бы сегодня – пусть и не сам Дарвин – назвали “дарвиновским”.

Как, если перевести дарвиновский вопрос в современные термины, религиозность способствует выживанию генов, способствующих ей? Томсон – ведущий сторонник школы “побочного продукта”: сама по себе религия не имеет значения для выживания; она – побочный продукт психологических предрасположенностей, которые такое значение имеют.

“Фастфуд” – лейтмотив всей книги: “Если вы понимаете психологию фастфуда, вы понимаете и психологию религии”. Другой хороший пример – сахар. Наши дикие предки не могли наесться его вдоволь, поэтому мы унаследовали неограниченную тягу к нему, которая ныне, когда ее легко удовлетворить, вредит нашему здоровью. “Эти пристрастия к фастфуду – побочный продукт. А теперь они становятся опасными, потому что, неконтролируемые, они могут привести к проблемам со здоровьем, с которыми, скорее всего, не сталкивались наши предки… Тут мы подходим к религии”.

Еще один ведущий эволюционный психолог, Стивен Пинкер, дает аналогичное объяснение в духе “побочного продукта” нашей любви к музыке: музыка – “слуховой чизкейк, изысканная сладость, созданная для того, чтобы пощекотать чувствительные места по крайней мере шести из наших психических способностей”. Для Пинкера психические способности, гипертрофированное щекотание которых в качестве побочного продукта вызывает музыка, связаны в основном со сложными программами мозга, необходимыми для того, чтобы отличать осмысленные звуки (например, речи) от фонового бедлама[186]. Томсоновская теория религии как фастфуда подчеркивает скорее те психологические предрасположенности, которые можно назвать социальными: “адаптивные психологические механизмы, возникшие в ходе эволюции, чтобы помогать нам управлять своими отношениями с другими людьми, определять акторность и намерение и порождать чувство безопасности. Эти механизмы сложились в не столь отдаленном мире нашей африканской прародины”.

В каждой главе у Томсона выделяется та или иная возникшая в ходе эволюции психическая способность, эксплуатируемая религией, и каждая обманчиво озаглавлена знакомой строчкой из Писания или литургии: “Хлеб наш насущный”, “Избави нас от лукавого”, “Да будет воля Твоя”, “Да не судимы будете”. Там встречаются убедительные образы:

Для большинства из нас этот жест простирания рук молящимся выглядит просто глупым. Прочтя Томсона, мы увидим его более проницательным взглядом: он не только глуп – он инфантилен.

А вот наша готовность усматривать целеустремленную руку актора:

Гиперактивный детектор акторности развился в мозгах наших диких предков из-за асимметрии рисков. Причина шороха в высокой траве – с большей статистической вероятностью ветер, чем леопард. Но цена ошибки в одну сторону выше, чем в другую. Акторы, например, леопарды и грабители, способны убивать. Лучше исходить из статистически маловероятной догадки. (Это соображение высказал сам Дарвин в байке про реакцию своей собаки на зонтик, трепетавший на ветру.) Томсон развивает эту мысль – о гиперчувствительности к акторам, когда их на самом деле нет, – и дает свое элегантное объяснение еще одному психологическому искажению, на котором основывается религиозность.

Сюда же относится и наша дарвиновская озабоченность родственными связями. Например, в католической традиции “монахини являются «сестрами» или даже «матерями-настоятельницами», священники – «отцы», монахи – «братья», папа римский – «Святой Отец», а о самой религии говорят как о «Святой Матери-Церкви»”.

Д-р Томсон специально занимался темой шахидов, и он отмечает, как при их рекрутировании и подготовке эксплуатируется психология родственных связей:

Один за другим прочие компоненты религии – общинный характер культа, послушание жреческому авторитету, ритуал – проходят курс лечения по методу Томсона. Каждое его соображение звучит правдиво и подкрепляется ясным стилем и яркими образами. Энди Томсон – чрезвычайно убедительный лектор, что заметно и в его манере письма. Эта краткая, энергичная книга читается быстро – а помнится долго.

Достоинство ясного письма – в том, что вам видно, что с книгой не так, а что с ней так. Ричард Суинберн пишет ясно. Видно, от чего он отталкивается. Видно также, куда он клонит, и есть нечто едва ли не очаровательное в том, как он любовно подкладывает сам себе банановую шкурку и окружает ее кольцом сходящихся стрелок с надписью: “Наступать сюда”.

Удивляет, что автор со столь ясным мышлением, как у Суинберна, сделал себе карьеру в качестве Ноллотовского профессора философии религии в Оксфорде. Богословие – область, в которой обычный путь к успеху – это обскурантизм, а любимый трюк – настаивать, что религия обладает собственным измерением (измерениями), совершенно отдельным от науки; наука и религия раскрывают разные виды истины, и нельзя использовать критерии одной, чтобы судить о другой; религия отвечает на вопросы, находящиеся за пределами компетенции науки.

Ричард Суинберн обходится без этих вялых околичностей. В первой главе у него разъясняется, что он подразумевает под Богом, существование которого планирует доказать, и это вовсе не смутный синоним Основания Всего Сущего или Братской Любви, а бодрый сверхъестественный разум, чье существование, если удастся его доказать, действительно будет иметь важное значение. Суинберн возвращается к более древней, более смелой и интеллектуально честной – иные скажут, безбашенной – теологии.

Суинберн амбициозен. Он не отступит в те немногие оставшиеся заповедники, куда пока не дотянулось научное объяснение. Он предлагает теистическое объяснение именно тем аспектам окружающего мира, где наука претендует на успех, и настаивает, что его объяснение лучше. Мало того – оно лучше по критерию, привлекательному для ученого: по простоте. Он выказывает свое великодушие, убедительно демонстрируя, почему мы должны всегда предпочитать простейшую гипотезу, отвечающую фактам. Но тут-то и кроется большая банановая шкурка. Совершив удивительный кульбит двоемыслия, Суинберн ухитряется убедить себя, что теистические объяснения суть простые объяснения.

Наука объясняет сложные вещи в категориях взаимодействия более простых вещей, в конечном итоге – взаимодействий элементарных частиц. Я считаю (и осмелюсь сказать, вы тоже) простой и красивой идею, что все сущее состоит из различных комбинаций элементарных частиц, которые, хотя и крайне многочисленны, принадлежат к небольшому, конечному ассортименту. Если мы проявляем скепсис, то скорее всего потому, что находим эту идею слишком простой. Но для Суинберна она вовсе не проста, как раз наоборот.

Правда, его логика очень странная. Учитывая, что количество частиц любого данного типа, скажем, электронов, велико, Суинберн считает слишком неправдоподобным совпадением, чтобы такое множество их имело одинаковые свойства. Один электрон – для него еще туда-сюда. Но миллиарды и миллиарды электронов, все с одинаковым свойствами – это вызывает у него недоверие. Для него было бы проще, естественнее, объяснимее, если бы все электроны отличались друг от друга. Что еще хуже, ни один электрон не должен естественным образом сохранять свои свойства более чем мгновение – ожидается, что он будет меняться прихотливым, случайным и мимолетным образом от момента к моменту. Нечто более постоянное (то, что мы с вами назовем более простым) требует специального объяснения. “Только потому, что электроны, кусочки меди и все прочие материальные объекты обладают теми же свойствами в XX веке, какими они обладали в XIX веке, вещи таковы, каковы они сейчас” (с. 42).

На сцене появляется Бог. Бог приходит на помощь, целенаправленно и постоянно поддерживая свойства всех этих миллиардов электронов и кусочков меди и нейтрализуя внутренне присущую им без этого склонность к беспорядочным и хаотичным флуктуациям. Вот почему, познакомившись с одним электроном, вы знакомитесь со всеми ними, вот почему все кусочки меди ведут себя как кусочки меди, и вот почему каждый электрон и каждый кусочек меди остается собой каждую микросекунду. Потому что Бог постоянно занимается каждой частицей, обуздывая ее бурные эксцессы и заставляя ее идти в ногу с ее коллегами, чтобы все они оставались одинаковы.

Да, и на случай, если вы зададите вопрос, как гипотеза, согласно которой Бог держит одновременно миллиард пальцев на миллиарде электронов, может быть простой гипотезой, ответ вот какой: Бог – просто единая сущность. Какая блестящая экономия объяснительных причин по сравнению со всеми этими миллиардами отдельных электронов, которые одинаковы просто потому, что так получилось!

Суинберн великодушно признает, что Бог не может осуществить действия, логически невозможные (и спасибо автору за такую сдержанность). При этом нет границ объяснительным целям, к которым прилагается бесконечное могущество Бога. Наука испытывает кое-какие трудности с объяснением Х? Не проблема. Не раздумывайте над Х. Бесконечное могущество Бога без усилий привлекается для объяснения Х (наряду со всем прочим), и это всегда в высшей степени простое объяснение, потому что, в конце концов, Бог только один. Что может быть проще?

Ну, в действительности практически что угодно. Бог, способный постоянно отслеживать и контролировать индивидуальное состояние каждой частицы во Вселенной, не будет простым. Его существование, следовательно, будет нуждаться в малой толике собственного объяснения (часто считается, что апеллировать к этому – дурной вкус, но Суинберн прямо-таки напрашивается на это, возлагая свои надежды на достоинства простоты). Что еще хуже (с точки зрения простоты), другие уголки титанического сознания Бога одновременно заняты деяниями, чувствами и молитвами каждого отдельно взятого человека. Ему даже, согласно Суинберну, приходится непрерывно решать не вмешиваться и не спасать нас чудесным образом, когда мы заболеваем раком. Это не годится, потому что “если бы Бог отвечал на большинство молитв об исцелении родственника от рака, тогда рак перестал бы быть для человечества проблемой, которую нужно решать”. И что тогда с нами стало бы?

Если это теология, возможно, коллеги профессора Суинберна поступают мудро, изъясняясь более туманно.

Где искать самые проницательные, остроумные, самые критически острые текущие комментарии на тему нелепостей современной религии – и даже некоторых нелепостей организованного противостояния современной религии? В книгах? В блогах? В печатной журналистике? На радио? На телевидении? На сайтах? Во всех этих медиа можно найти много как хорошего, так и плохого. Но если бы мне пришлось вручить Золотую пальмовую ветвь за самые оригинальные и остроумные комментарии (в жесткой конкуренции с такими жемчужинами, как сериал Брайана Дальтона “Мистер Божество” и песни Роя Циммермана), я бы номинировал непритязательный комикс из моей родной страны: “Иисус и Мо”.

Folie à Dieu – последний в чудесной серии собраний комиксов об Иисусе и Мо. Каждый умный наблюдатель современной дискуссии получит от него удовольствие. Главные герои, сами Иисус и Мо, нарисованы с такой обезоруживающей нежностью, что трудно будет обидеться – даже с учетом жадного пристрастия к обидам, этого уникального свойства верующих[189]. Просмотрите эту книгу с улыбкой, и вы по-настоящему полюбите Иисуса и Мо, ощутите сочувствие к их трогательно неуверенным стычкам между собой, сопереживание их очаровательно наивным усилиям по оправданию каждым своей веры перед лицом суровой реальности: реальности науки и критического рассудка, за которую часто говорит невидимый персонаж в лице дружелюбной, но трезвомыслящей барменши.

В рисунках есть симпатичная формульность. Милые выражения лиц Иисуса и Мо, а также время от времени появляющегося Моисея, представляющего иудаизм, никогда не меняются. Фоном для разговоров наших героев служат лишь четыре вида обстановки: скамейка в парке; сцена, на которой они выступают вдвоем, причем Мо в неправдоподобном амплуа гитариста; бар, где они неправдоподобно распивают вдвоем пиво Guinness; двуспальная кровать, на которой они еще более неправдоподобно возлежат вместе (без малейшего намека на сексуальный подтекст). Сцены повторяются, успокаивая узнаваемостью, что придает сатире дополнительную остроту.

Широта охвата сатиры покрывает весь спектр современных спорных вопросов. Не могу вспомнить ни одного значимого предмета во всем нелепом арсенале религиозного дискурса, который ускользнул бы от зоркого взгляда анонимного автора “Иисуса и Мо”. Беспристрастно обращаясь к тем, кто выступает против современной религии, он метко высмеивает внутреннюю грызню, к которой, на беду, склонны нынешние прогрессисты – призраки “Монти Пайтона” и иудейского Народного фронта. Есть и злободневные аллюзии: баллотировка в президенты мормона служит предлогом для кратковременного появления шарлатана XIX века Джозефа Смита с лицом, полностью закрытым дурацкой волшебной шляпой.

Но из всех жертв этой великолепной насмешки наиболее глубоко будут уязвлены так называемые “интеллектуальные теологи”, эти образцы напыщенного пустословия, выпускающие свои скучные, бесконечно податливые облака самообманной, апофатической мути. “Интеллектуальная теология” – оксюморон, потому что на самом деле в теологии нет ничего интеллектуального, но она обладает притязаниями, которые нескончаемо излагаются словесами, сама пространность которых контрастирует с той убийственной скупостью, с какой автор “Иисуса и Мо” ее уничтожает. Чтобы сделать это эффективно, необходимо досконально разбираться не только в “теологии”, но и в философии. Лаконичной элегантности, с которой наш автор разделывается с “теологами”, может достичь только тот, кто взял на себя труд глубоко погрузиться в их благоглупости. Там, где профессиональному философу может понадобиться тысяча слов, чтобы проколоть воздушный шар апофатического обскурантизма, комикс про Иисуса и Мо достигает того же самого результата куда быстрее и с таким же критическим эффектом.

И пусть эти картинки добродушны – за их добродушием прячется сатирическое жало, которое, маскируясь, становится еще эффективнее. Folie à Dieu – идеальный рождественский подарок. Особенно для наших верующих друзей.

Эта книга – написанные при участии профессионального писателя мемуары почти сверхчеловечески отважной и героической молодой женщины, похищенной ИГИЛ и проданной в сексуальное рабство. Фарида Халаф (по очевидным причинам, это псевдоним) – езидская девушка из курдского региона Северного Ирака. Одаренный математик, она мечтала стать учительницей и выиграла стипендию на обучение в Германии, о которой мечтала. Но ее мечты и благополучная семейная жизнь были разрушены, когда джихадистские подонки вторглись в ее родную деревню. Мужчин из деревни выстроили в шеренгу и расстреляли за то, что они не мусульмане (езиды – монотеисты, но их Бог явно достаточно отличается от Аллаха, чтобы оправдать убийство), а женщин угнали и продали в рабство: в случае молодых женщин и детей – в сексуальное рабство, причем особенно ценились девственницы. На невольничьем рынке покупатели подходили осматривать товар, прежде чем торговаться, не смущаясь тем, что их слышит сама “покупка”. Один потенциальный покупатель сунул Фариде палец в рот, чтобы ощупать ее зубы, словно при покупке лошади. Она укусила его, и жаль, что не откусила ему палец. Фарида и ее близкая подруга Эвин намеренно пытались сделать себя как можно более непривлекательными, в надежде оттянуть момент покупки, хотя условия, в которых их держали в плену в ожидании продажи, были прямо-таки ужасающими.

Фариду покупали, перепродавали и снова покупали, “хозяева” постоянно насиловали ее, морили голодом и били до серьезных телесных повреждений. К счастью, она щадит нас и не рассказывает подробностей изнасилований, но одна жуткая сцена застревает в памяти:

Его “ожидание” объяснялось тем, что Фарида ослабела из-за попытки самоубийства, которую предприняла после того, как он ее купил: она порезала запястья осколками бутылки, единственным доступным ей оружием. Она едва оправилась от большой потери крови перед этим изнасилованием.

В отчаянии Фарида попыталась выпрыгнуть из окна, пока он отвлекался на молитву, но он поймал ее.

В ту ночь с Фаридой случился эпилептический припадок.

Эвин тоже купили, и с тех пор две подруги виделись только урывками, что еще больше усугубляло их тяготы, так как они находили друг в друге большое утешение: их взаимная поддержка и сохранение чувства товарищества среди неописуемых бедствий – одни из самых трогательных сюжетов этой книги. Фарида притворялась, что не говорит по-арабски, а Эвин выдавала себя за ее сестру, которой нужно оставаться с Фаридой, чтобы переводить для нее на курдский.

С тошнотворной регулярностью “хозяева” девушек объясняли, что их действия освящены Кораном: женщины неверных, захваченные в бою, являются собственностью, с которой можно делать все, что угодно. Это же очевидно, известно каждому, просто спросите первого встречного “ученого”![192] И, разумеется, неверных мужчин надо убивать, если только они не перейдут в ислам. Замечательно, должно быть, настолько верить в догматы собственной религии, чтобы считать необходимым убивать людей, которые ей не следуют. Игиловцы то и дело пытались обратить девушек в ислам и заставляли их учить наизусть Коран, а за ошибки били палками.

После нескольких отважных, но безуспешных попыток побега Фарида и Эвин в конце концов возглавили группу из шести девушек и предприняли рискованный прорыв. У Эвин был дядя в Германии, которому она ухитрилась позвонить, украв мобильный телефон у своих надзирателей. Он связался с супергеройскими подпольщиками, которые за определенную плату обещали провести пленниц в безопасное место, если только им удастся сбежать. На этот раз их отчаянно смелая затея увенчалась успехом. В числе сбежавших была и двенадцатилетняя Бесма (да, в двенадцать лет уже можно насиловать – священное писание это дозволяет). От рассказа об их трудном странствии через враждебную территорию, контролируемую ИГИЛ, у читателя захватывает дух; беглянки постоянно подвергались опасности быть снова схваченными, и страх того, что с ними случится, если их поймают, был неистребим. Их побег достоин сериала в жанре триллера – Фарида и Эвин покрыли себя славой, благополучно проведя младших девушек через все испытания; среди спасенных была и маленькая Бесма, настолько истощенная голодом, что они опасались за ее жизнь. Их одиссея завершилась, когда они переплыли на лодке через Евфрат, туда, где дяде Фариды и родственникам других девушек было велено их встречать. Позже Фарида со слезами на глазах воссоединилась со своей матерью: ей тоже удалось бежать из рабства, но она стала почти неузнаваемой – так плохо с ней обращались. Младший брат Фариды оказался единственным выжившим среди мужчин деревни, которых расстреляли за то, что они были не мусульманами. Он был ранен, но притворился мертвым, и ему удалось спастись.

Даже после побега над Фаридой нависала тень. В той культуре, в которой она была воспитана, факт изнасилования рассматривался как порочащий честь ее семьи, чуть ли не как ее собственная вина. Об этом только один раз было сказано вслух, но и она, и Эвин, и их подруги ощущали это. Наконец Фарида осознала, что хочет уехать в Германию, и теперь она там. Она быстро осваивает немецкий и вернулась к своим надеждам стать учительницей математики. Спасибо Германии. Приняла ли бы ее Британия? Британия эпохи брексита? Позорная фараджевская Британия? Неприятно об этом говорить, но, кажется, я знаю ответ.

Какая замечательно отважная молодая женщина, какой яркий пример для всех нас – избалованных детей, ноющих о своих проблемах первого мира! Прочтите книгу, хотя я обязан предупредить вас, что она производит очень тяжелое впечатление. Но и воодушевляет. Такое не забывается.

Был ли Дарвин человеком своей эпохи или гением на все времена? Почему до девятнадцатого века никто не додумался до эволюции путем естественного отбора? Может ли мода быть двигателем эволюции? Кто создал мораль – люди или эволюция? Как насчет технологий? Будет ли когда-нибудь Дарвин вытеснен чем-то новым?

Благодаря этой книге, в первоначальном, более кратком издании, состоялось мое первое знакомство с Джоном Мейнардом Смитом и одно из моих первых знакомств с эволюцией. Я купил ее, будучи школьником, – меня сразу зачаровали аннотация на обложке и фотография автора. Буйные волосы в стиле “сумасшедший профессор”, торчащие наперекосяк, как и трубка в весело улыбающемся рту; даже явно умные, смеющиеся глаза казались скошенными, насколько можно было разобрать за толстыми стеклами круглых очков (тогда Джон Леннон еще не сделал их модными), которых давно не протирали. Картинка идеально дополняла причудливую биографическую заметку: “Решив, что самолеты – это что-то слишком шумное и старомодное, он поступил в Лондонский университетский колледж изучать зоологию”. Читая, я то и дело поглядывал на заднюю сторонку обложки, а затем возвращался к тексту с улыбкой, в очередной раз уверившись в том, что это человек, чьи воззрения я хочу выслушать. Теперь я знаком с ним лично – вот уже двадцать шесть лет, – и мое изначальное впечатление только укрепилось. Это человек, чьи воззрения мне хочется выслушивать, и так говорит всякий, кто знает его, читает его книги или хотя бы иногда встречается с ним. Например, на конференции.

Читателям “университетских романов” известно, что конференция – это такое место, где ученых можно застать в их худших проявлениях[195]. В особенности буфет на конференциях – это же поистине научная среда в миниатюре. Профессора кучкуются в узких кулуарных уголках, обсуждая не науку или исследования, а “позиции” (так у них называется работа) и “финансирование” (так у них называются деньги). Если они и говорят по делу, то слишком часто лишь для того, чтобы произвести впечатление, а не просветить. Джон Мейнард Смит – великолепное, победоносное, приятное исключение. Творческие идеи ему дороже денег, ясная речь – дороже жаргона. Он всегда в центре оживленной, хохочущей толпы студентов и молодых исследователей обоего пола. Не думайте о лекциях или “мастер-классах”; наплюйте на автобусные экскурсии к местным достопримечательностям; забудьте о ваших шикарных презентациях и радиомикрофонах; единственное, что действительно играет роль на конференции, – будет ли там Джон Мейнард Смит и есть ли там просторный, душевный буфет. Если он не может присутствовать в запланированные дни, вы обязаны просто передвинуть время конференции. Ему не обязательно выступать с официальным докладом (хотя он увлекательный докладчик), и ему не обязательно официально руководить какой-либо секцией (хотя он мудрый, отзывчивый и остроумный председатель). Ему достаточно лишь появиться, и ваша конференция обречена на успех. Он будет очаровывать и развлекать молодых исследователей, выслушивать их истории, вдохновлять их, оживлять в них угасающий энтузиазм и отправлять их обратно в лаборатории или на грязные полевые работы воодушевленными и полными новых сил, готовыми испытать те новые идеи, которыми он с ними щедро поделился.

Не только идеями, но и знаниями. Иногда он изысканно притворяется инженером, который ничего не знает о животных и растениях. Изначально он по образованию инженер, и математический кругозор и навыки его старой профессии помогают ему в нынешней. Но он профессиональный биолог вот уже сорок лет и натуралист с детства. Он как никто далек от знакомого пугала: зарвавшегося физика, который воображает, будто может влезть в биологию и навести в ней порядок, потому что, независимо от того, каким бы двоечником он ни был среди физиков, он знает математику лучше, чем средний биолог. Джон действительно лучше разбирается в математике, физике и инженерном деле, чем средний биолог. Но он также лучше разбирается в биологии, чем средний биолог. И он несравненно более одарен в искусстве ясно мыслить и коммуницировать, чем большинство физиков, биологов и людей вообще. Мало того: как тонко настроенная антенна, он обладает редким даром биологической интуиции. Прогуляйтесь с ним по дикой местности (мне выпала эта честь), и вы узнаете не только факты о естественной истории, но и то, как правильно задавать вопросы об этих фактах. Что еще лучше, в отличие от некоторых теоретиков, он питает глубокое почтение к хорошим натуралистам и экспериментаторам, даже если у них нет его собственной теоретической мощи. Однажды нас с ним водил по панамским джунглям молодой человек, один из сотрудников Смитсоновской тропической исследовательской станции, и Джон шепнул мне: “Как хорошо слушать человека, который действительно любит своих животных”. Я согласился, хотя молодой человек в данном случае был лесником, а “животные” – различными видами пальм.

Он великодушен и терпим по отношению к молодым и подающим надежды, но становится безжалостным противником, стоит ему заметить доминантную, властную академическую фигуру, которой присущи помпезность или самозванство. Я видел, как он покраснел от злости, столкнувшись с образчиком риторического лукавства пожилого ученого перед молодой аудиторией[196]. Если вы попросите его назвать свое главное положительное качество, то, подозреваю (хотя он скромен в отношении чуть ли не всех своих навыков и достижений), он заявит об одном-единственном: о том, что его страстно волнует истина. Он один из немногих оппонентов, которых всерьез боятся спорщики-креационисты. Самые ловкие из них, подобно сладкоречивым адвокатам, выступающим на стороне сомнительных подзащитных, привыкли околпачивать невинную публику. Они охотно берутся спорить с респектабельными учеными – отчасти потому, что получают признание и доверие, оказавшись на одной платформе, словно бы на равных, с настоящим ученым. Но они опасаются Джона Мейнарда Смита, так как, хотя он этого и не любит, он всегда разбивает их в пух и прах. Всего несколько недель назад некий автор-антиэволюционист, пригретый лучами недолгой славы, которую обеспечивает то, что издатели оплачивают журналистам обед… так вот, он был приглашен на дебаты в Оксфорд. Интерес прессы и телевидения разжечь было нетрудно, и издатели этого автора, должно быть, радостно потирали руки. Но затем бедняга обнаружил, кто будет его оппонентом: Джон Мейнард Смит! Он моментально дал задний ход, и его сторонники так и не смогли уговорить его передумать. Если бы дискуссия состоялась, Джон, конечно, одержал бы над ним победу. Но он сделал бы это беззлобно, а после угостил бы несчастного выпивкой и даже рассмешил бы его.

Полагаю, некоторые успешные ученые делают карьеру, цепляясь за одну экспериментальную технику, которая им удается, и набирая команду соавторов, выполняющих черную работу. Их бесперебойный успех основывается главным образом на их способности выклянчивать у государства[197] стабильные денежные поступления. Джон Мейнард Смит, напротив, прокладывает себе путь почти исключительно с помощью оригинальных мыслей, очень мало нуждается в деньгах – и при этом едва ли найдется область в теории эволюции или популяционной генетики, на которую не пролила бы свет его живая и гибкая изобретательность. Он – редкий представитель тех ученых, которые меняют мышление людей. Наряду с очень немногими другими, включая У. Д. Гамильтона и Дж. К. Уильямса[198], Мейнард Смит – один из ведущих современных дарвинистов. Всегда отличавшийся разносторонними интересами, он внес также важный вклад в теорию биомеханики, экологии и поведения животных – в последней его заслуга состоит во внедрении вошедших в устойчивую моду методов теории игр. Он находится в авангарде исследований полового размножения – вероятно, самой загадочной темы в современной эволюционной теории. Более того, именно он в первую очередь понял, что пол вообще представляет собой проблему – проблему, которую ныне все знают по его выражению “двойная цена секса”.

Он заразительно удачливый языкотворец. Придуманные им термины становятся популярными кодовыми словами среди специалистов: “генетический автостоп”, “игра в Филипа Сидни”, “партриджевская ошибка”[199], “модель стога сена”, chaps (“чуваки”) как сокращение от Homo sapiens… придуманными им словосочетаниями, которые ныне понимают и постоянно используют эволюционные биологи всего мира, можно заполнить небольшой словарик. Ему также принадлежит заслуга воскрешения и тиражирования более ранних изобретений его наставника, великолепного Дж. Б. С. Холдейна: “Теорема Панглоса”[200], “Теорема Балабона” (“Повторенное трижды – истина”)[201] и “Теорема тётушки Джобиски” (“Это всем известный факт”)[202]. В свою очередь, новые поколения биологов вдохновляются и придумывают собственные выражения в духе Мейнарда Смита: “эффект Beau Geste”[203], “теория викария из Брэя”[204] – дабы оживить и освежить страницы обычно степенных и довольно скучных академических журналов. Помпезные жрецы “политкорректности” не любят подобную словесную неформальность, но Мейнард Смит, как и Холдейн до него, слишком значительная фигура, чтобы подчиняться их пуританской кастрации языка (и если мое использование слова “кастрация” кого-то оскорбит, жаль).

Качества, которые делают Джона Мейнарда Смита душой хорошей конференции, грозой креационистов и шарлатанов и вдохновителем стольких молодых исследователей, – это также те качества, которые делают его идеальным автором книги для умных, склонных к критическому мышлению дилетантов. Эта книга – которую благодаря Cambridge University Press ему теперь придется как-то переименовать из “моего пингвинчика”[205] – никогда не отличалась налетом эфемерности. Издателям никогда не требовалось оплачивать чьи-то обеды, чтобы эту книгу заметили. Выдержав три издания и многочисленные перепечатки, она просто заслужила собственное место на полках у студентов и вообще читающих людей; базовый продукт, повидавший, как приходят и уходят глупые моды и поверхностные увлечения. Мало кто в мире лучше Джона Мейнарда Смита годится для того, чтобы объяснять нам эволюцию, и ни один предмет больше, чем эволюция, не заслуживает столь талантливого преподавателя. Мы словно слышим его голос, наслаждаясь его ясной, логичной и, терпеливой манерой изложения. Что не менее важно, там совершенно отсутствует претенциозный птичий язык. Как и сам Дарвин, Мейнард Смит знает, что его история сама по себе достаточно интересна и значима, поэтому не нуждается ни в чем другом, кроме как в ясном, терпеливом, добросовестном изложении.

Мерилом как великолепия книги, так и прочности самой неодарвинистской синтетической теории эволюции служит то, что текст 1975 года остается актуальным по сей день без переписывания. Разумеется, с тех пор в этой области сделаны волнующие новые открытия. Было бы странно, если бы их не было, и они обсуждаются в новом введении. Но фундаментальные идеи и основная часть детализированных утверждений исходной книги сохраняют свою значимость и остаются верными. Новое введение само по себе – элегантное эссе, которое можно рекомендовать отдельно как краткое изложение важных новейших открытий в эволюционной теории.

Дарвиновская теория эволюции путем естественного отбора – единственное когда-либо предлагавшееся работающее объяснение необычайному факту нашего собственного существования, более того, существования всей жизни, где бы она ни обнаружилась во Вселенной. Это единственное известное объяснение богатому разнообразию животных, растений, грибов и бактерий; не только разнообразию живущих одновременно с нами леопардов, кенгуру, комодских варанов, стрекоз, коростелей, секвой, китов, летучих мышей, альбатросов, грибов и бацилл, но и бесчисленных других – тираннозавров, ихтиозавров, птеродактилей, панцирных рыб, трилобитов и гигантских ракоскорпионов, – которых мы знаем лишь по ископаемым остаткам, но которые в свое время заполняли все уголки суши и моря. Естественный отбор – единственное работающее объяснение прекрасной и убедительной иллюзии “замысла”, заметной в каждом живом организме и каждом органе. Знание эволюции не обязательно полезно в повседневной жизни. Можно прожить жизнь и даже не слышать имени Дарвина. Но если до конца вашей жизни вы все же захотите понять, почему вы вообще жили, дарвинизм – именно то, что нужно изучать. Эта книга – лучшее ныне доступное введение в тему.

Неодарвинистская синтетическая теория эволюции 1930-х – 1940-х годов стала совместным англо-американским достижением, определявшимся узнаваемым “каноном” основополагающих книг Фишера, Холдейна, Майра, Добржанского, Симпсона и других. Книга Джулиана Хаксли “Эволюция: современный синтез” (Evolution: The Modern Synthesis) дала название всему движению, хотя по своему теоретическому содержанию она не выделяется. Если бы меня попросили назвать одну книгу второй половины двадцатого века, которая заслуживает почетного места в одном ряду с каноном 1930-х и 1940-х, я выбрал бы “Адаптацию и естественный отбор” Джорджа К. Уильямса. Открыв ее, я ощущаю присутствие проницательного и выдающегося ума – то же самое чувство, которое я испытываю при чтении “Генетической теории естественного отбора”, хотя Уильямс, в отличие от Фишера, не был математиком. В Джордже Уильямсе мы находим автора огромной учености и острого критического ума, глубоко мыслившего о каждом аспекте эволюции и экологии. Уильямс не просто расширил СТЭ, он изложил с большой ясностью те места, на которых многие из ее сторонников спотыкались (в некоторых случаях даже сами ее создатели). Это книга, которую должен прочесть всякий, кто серьезно изучает биологию, книга, которая необратимо меняет наш взгляд на живое. Будучи оксфордским тьютором, я не раз рекомендовал своим студентам книги. Но это, по-моему, первый раз, когда я настаивал, что ее должны прочесть все.

Вот список крупных ошибок, которые часто делают студенты, не читавшие этой книги, и которые они уже не сделают, прочтя ее. “Мутации – это адаптация, ускоряющая эволюцию”. “Иерархии доминирования – это адаптация, обеспечивающая размножение самых сильных особей”. “Территориальность – это адаптация, способствующая распределению вида в пространстве и полезному ограничению его численности”. “Соотношение полов оптимизируется, чтобы вид наилучшим образом использовал ресурсы”. “Смерть от старости – адаптация, чтобы избавиться от зажившихся особей и дать дорогу молодым”. “Естественный отбор благоприятствует видам, которые сопротивляются вымиранию”. “Виды занимают разные ниши ради того, чтобы экосистема была сбалансирована”. “Хищники охотятся «благоразумно», заботясь о том, чтобы не истощить запасы добычи, которые им понадобятся в будущем”. “Особи ограничивают свое размножение, чтобы избежать перенаселения”.

“Адаптация” – первое слово в заглавии, и книга в первую очередь представляет собой призыв к надлежащему научному исследованию адаптации – научной телеономии, если воспользоваться термином Питтендрая, который берет на вооружение Уильямс. Но Уильямс совершенно не тот человек, которого можно заслуженно ославить как наивного “адаптациониста”. Это бранное слово ввели в широкий обиход Гулд и Левонтин в своей переоцененной “статье об антревольтах” 1979 года. Оно означает тех, кто бездоказательно постулирует, что в животном все должно иметь адаптивный характер. К несчастью, их критика адаптационизма оказалась неверно понята – не в последнюю очередь некоторыми философами, такими как покойный Джерри Фодор[207], – как критика самой идеи адаптации.

“Антревольт” – это неадаптивный побочный продукт. Так называются пространства между готическими арками, которые являются неизбежным, но нефункциональным побочным продуктом функционально значимых арок. Задолго до того, как это слово вошло в биологию, Уильямс, ведущий сторонник идеи, что адаптация заслуживает научного исследования, подверг язвительной критике то, что впоследствии получит название “антревольтов”. Его ярким примером, который регулярно захватывал внимание моих студентов, была лисица, постоянно бегающая взад-вперед по собственным следам в снегу. Ее лапы все больше утаптывали снег, отчего каждая последующая пробежка становилась легче и быстрее. Но было бы неверно утверждать, что лапы лисицы приспособлены утаптывать снег. Они просто не могут его не утаптывать. Этот конкретный полезный эффект – побочный продукт. Уильямс сформулировал основную мысль емко: адаптация – “обременительное понятие”.

Если перефразировать англиканский венчальный чин словами, которые, возможно, не пришли бы в голову Уильямсу, толкование какого-либо признака как адаптации не должно приниматься необдуманно или беспечно; но почтительно, благоразумно, мудро, трезво и в страхе перед бритвой Оккама. Вначале вам следует увериться, что вы можете при необходимости перевести вашу адаптационную теорию обратно в жесткие категории неодарвинизма. Постулируемая вами “адаптация” обязана быть не просто “полезной” в каком-то смутном, панглосовском смысле. Вам следует ясно продумать и готовиться отстаивать строго дарвиновский путь к эволюции предполагаемой адаптации. “Польза” должна аккумулироваться на должном уровне в иерархии живого – на уровне единицы дарвиновского естественного отбора. А этот должный уровень для Уильямса (как и для меня) – уровень отдельных генов, отвечающих за предполагаемую адаптацию.

Термин “панглосовский” ввел в биологию Дж. Б. С. Холдейн, один из создателей СТЭ. Его знаменитый ученик Джон Мейнард Смит рассказывал, что Холдейн предложил три “теоремы”, высмеивающие ошибки научного мышления.

Мой второй абзац настоящего предисловия – это список панглосовских ошибок, которые часто совершают как профессора, так и студенты (включая меня самого в студенчестве). Адаптации не могут быть просто “полезными”. Недостаточно, чтобы они приносили “пользу”. Они должны быть полезными для какой-то сущности, которая подвергается естественному отбору именно вследствие пользы для себя. И эта сущность, как убедительно обосновывает Уильямс, обычно является геном. Обожаю остроумное высказывание Уильямса из его позднейшей книги “Естественный отбор”: “Генофонд – это несовершенная летопись скользящего среднего давления отбора за долгий период времени на территории, которая зачастую гораздо больше, чем расстояния распространения отдельных особей”. Но почему ген? И в каком смысле “ген”? Обоснование Уильямса столь ясно и неопровержимо, что я хочу процитировать его целиком, но вам достаточно обратиться к с. 23, “пассажу о Сократе”, от которого захватывало дух у моих оксфордских студентов, когда они его читали. Вот основная суть.

Последнее предложение отвечает на мой второй вопрос: “Ген – в каком смысле?” Я суммировал ответ Уильямса лет через десять, когда в шутку написал, что “Эгоистичный ген” лучше было бы назвать “Слегка эгоистичный большой кусок хромосомы и еще более эгоистичный маленький кусочек хромосомы”. Книга могла бы также называться “Сотрудничающий ген”, и здесь кроется ответ на, возможно, самое распространенное возражение против “геноцентричного” взгляда на естественный отбор. Не существует простого, атомистического, однозначного соответствия между единичными генами и единицами фенотипа. Большинство генов оказывает воздействие на многие части организма, а большинство фенотипических черт складывается под влиянием множественных генов: как в таком случае, блеют критики, может “ген” быть единицей естественного отбора? На это возражение легко ответить, и Уильямс опровергает его с характерным апломбом:

Уильямс ярко обсуждает идею, что другие гены в геноме (а следовательно, в долгосрочной перспективе и в генофонде популяции) составляют основную среду, в которой работает ген, – “фон”, относительно которого он подвергается естественному отбору. Ошибка (к несчастью, распространенная) заключается в постулировании, что коадаптированный генный комплекс обязательно подвергается отбору как единое целое. Напротив, каждый ген в комплексе отбирается индивидуально на совместимость с другими генами в комплексе, которые, в свою очередь, отбираются на ту же самую совместимость.

Вернемся на минуту к живописному примеру Уильямса с лисицей на снегу. Думаю, что он принял бы следующую оговорку к своему уроку “антревольта” или побочного продукта. В действительности естественный отбор мог бы благоприятствовать адаптивному увеличению ширины лап лисицы ради функции утаптывания снега. Но только если получающаяся при этом тропка полезна для самой лисицы (и ее семьи), а не для лисиц в целом. Она может быть, например, ограничена территорией данной лисицы. Это подводит меня к центральной мысли книги, которая представляет собой критику Уильямсом “группового отбора”. Она столь же необходима в наши дни, как и в 1966 году, потому что сторонники группового отбора не сдаются. С присущим ей магнетическим обаянием, вероятно, мотивированным политически или даже эстетически, теория группового отбора возвращается вновь и вновь – не могу удержаться и признаюсь, что она напоминает мне Черного Рыцаря из “Монти Пайтона”[208].

Уильямс признает, что естественному отбору теоретически могут быть подвержены группы. Он просто считает, что на практике это не имеет значения. В его понимание группового отбора входит то, что он впоследствии назовет “кладовым отбором”. Гипотетическим примером может быть склонность внутривидового отбора (который Уильямс именует “органическим отбором”) благоприятствовать крупным особям, в то время как целые виды из мелких особей, напротив, с меньшей вероятностью вымирают (“биотический отбор”). Иные авторы придерживаются другой формы теории группового отбора, предполагая, что альтруистическое либо кооперативное поведение особей или, более того, склонность жить в группах, отбирается, так как она полезна для группы. Уильямс отказывается апеллировать к групповому отбору там, где явления более экономно объясняются родственным отбором (только что вышли основополагающие статьи Гамильтона) или реципрокностью (остроумная теория Трайверса еще не появилась, но Уильямс предвосхищает основную идею). Что касается жизни в группах, то, конечно, индивидам это приносит самую разнообразную пользу: кучковаться вместе теплее; при нападении хищников численность обеспечивает безопасность; эффект “множества глаз”, когда нужно видеть возможности; аэродинамические или гидродинамические преимущества стаи птиц или косяка рыб; “игра с ненулевой суммой” при охоте на крупную добычу и т. д. Конечно, все эти примеры в наше время часто описываются моделями теории игр, в которых особи максимизируют свою личную пользу на фоне других особей, тоже максимизирующих свою пользу. Польза для группы не играет абсолютно никакой роли в подобных моделях. Кстати, Уильямс проницательно предвосхищает эволюционную теорию игр в несколько ином контексте. Уильямс вернулся к своей критике группового отбора и обновил ее в книге 1992 года “Естественный отбор”, но здесь я о ней больше говорить не буду.

В последней главе “Адаптации и естественного отбора”, где Уильямс излагает свою программу научной телеономии, он цитирует пассаж из “Естественной теологии” Уильяма Пейли, касающийся глаза позвоночных. Его цель – проиллюстрировать самоочевидный “дизайн” живых существ, ту необычайно мощную иллюзию замысла, которая присуща некоторым (хотя и не всем – иначе это будет адаптационизм) биологическим элементам, таким, как глаз. Сложное, статистически невероятное совмещение подходящих друг другу, функционально сотрудничающих частей – фокусирующей линзы (хрусталика), регулирующей прецизионность диафрагмы радужки, сетчатки с миллионами кодирующих цвета фоторецепторов, кабеля зрительного нерва, протянутого к мозгу… подобные явления (в различных частях животных и растений их легион) можно объяснить, только если дополнить принципы физики и химии “одним дополнительным постулатом естественного отбора и его следствия, адаптации”. Философы и прочие, кто не понимает настоятельной нужды в естественном отборе (или божественном творении, как сказал бы Пейли), должно быть, просто не осведомлены о соответствующих прекрасных фактах. Неужели они никогда не смотрели фильмов Дэвида Аттенборо? Или не рассматривали клетку в микроскоп? Или не созерцали собственную руку?

Уильямс побуждает нас серьезно отнестись к необходимости специального объяснения для адаптации, но при этом проявить осторожность и внимание к точному механизму естественного отбора и уровню, на котором он действует. Он настаивает на том, чтобы генный отбор занимал надлежащий уровень. Групповой отбор теоретически возможен, но ему не хватает мощности, чтобы породить пейлиеву сложность: дарвиновские органы “чрезвычайного совершенства и сложности”, органы, которые в глазах Юма, “приводят в восхищение всех, кто когда-либо созерцал их”[209]. Мы дивимся сложным органам, которые дают особям способность видеть, птицам летать, летучим мышам эхолоцировать, собакам нюхать, гепардам мчаться. Нет таких сложных органов, которые дают способность делать что-либо виду, или группе, или экосистеме. Эти более крупные объединения организмов – попросту не те сущности, которые обладают сложными “органами” или тем более адаптациями любого рода. То, что делают группы – это следствие, побочный продукт того, что делают составляющие их индивиды.

Джордж Уильямс – высокий, импозантный, похожий на Авраама Линкольна, спокойный, доброжелательный, вдумчивый, скромный – внес крупный исследовательский вклад в разрешение важнейших проблем эволюционной биологии – по-настоящему серьезных проблем, таких как эволюция пола, старения, жизненных стратегий. Он стал основоположником многообещающей, но все еще недооцененной дисциплины – дарвиновской медицины. Его работа “Естественный отбор: домены, уровни и проблемы” стала важным продолжением рецензируемой книги. Но я считаю его выдающимся достижением именно “Адаптацию и естественный отбор”. Когда я перечитывал ее, прежде чем написать это предисловие, я ожидал встретить там пассажи, нуждающиеся в критическом пересмотре или даже удалении. Мне это не удалось. Ее все еще можно безоговорочно рекомендовать современным студентам. Не в силу ее исторического значения, как некоторые книги по СТЭ, но потому, что эта книга пятидесятилетней давности все еще познавательна с точки зрения биологии, умна и – насколько я могу судить – верна.

“Вы знаете, – сказал Дон, – что почти половина жителей США не верит в эволюцию?”

Это предложение, как в капле воды, отражает и провокативность, и странную историю рецензируемой книги. Если начать с последней, то “Чертежи” позиционируются как совместная работа выдающегося ученого и журналиста Дональда К. Джохансона и Мейтланда А. Иди. Это их вторая книга в соавторстве; первой была “Люси: начало человечества”. Подобная комбинация просто обречена вызывать подозрения в том, что журналист работает литературным негром, спекулируя на имени ученого. Разница в том, что здесь “негр” заявляет о себе с необычной откровенностью. Мистер Джохансон[211] появляется в книге только как Дон – персонаж “от третьего лица”, который то и дело встревает, заглядывает автору через плечо и комментирует то, над чем он работает в данный момент. “Эта штука называется решеткой Пеннетта, – сказал Дон, наблюдая, как я старательно заполняю большой квадрат на предыдущей странице. – Боже, до чего скучно”.

В других местах, особенно в разделах по молекулярной генетике и эволюции бактерий, происходит странная смена ролей: “Дон” становится учеником, его коллега – учителем. “Мейт” задает педагогические вопросы типа “Это вам о чем-нибудь говорит?”, а ответ Дона вознаграждается учительским: “Правильно”. Мистер Джохансон, директор Института происхождения человека в Беркли, Калифорния, прекрасный палеонтолог и антрополог. С его именем связано много достижений, но написание данной книги к ним не относится, и я далее буду говорить об авторе в единственном числе. Впрочем, грех брюзжать, потому что эту книгу стоит приветствовать всем, кто любит правду в темные времена. Она способна рассказать важную и правдивую историю – историю эволюции. Насколько я могу судить, научная составляющая книги точна и современна. В целом она симпатично написана, несмотря на оговорки, обозначенные выше (и ряд других: некогда я обещал себе, что, если мне придется еще раз выслушать глупую байку о том, как Томас Генри Гексли одержал школярскую победу над епископом Уилберфорсом, я заору, и я таки заорал)[212].

Вслед за историей Дарвина и его предшественников обширный средний раздел книги посвящен важной науке – генетике, от Грегора Менделя и американского генетика Т. Х. Моргана до Фрэнсиса Крика, – где, на мой взгляд, уделено маловато внимания английскому генетику Р. А. Фишеру и его коллегам 1930-х годов. Раздел “Происхождение жизни” примечателен своей отважной попыткой (сам я в своих книгах и не пытался) объяснить сложные идеи немецкого химика Манфреда Эйгена. Для меня самая интересная глава – та, что посвящена деятельности американского бактериолога Карла Р. Вёзе, так как она затрагивает древнейшие фазы эволюции, когда разошлись наши самые дальние родственники, археи, и все остальные.

Главы об эволюции человека предсказуемо демонстрируют хорошую осведомленность по части окаменелостей, но отрадно также видеть, как засушливую вотчину мистера Джохансона орошает освежающий ручеек молекулярных данных, и особенно радует, что чрезвычайно важная работа американского биохимика Винсента Сарича получила наконец должное признание. Вопреки прежним заключениям всех палеонтологов, теперь, благодаря работам мистера Сарича и его коллеги, молекулярного биолога Аллана Уилсона, мы знаем, что наш общий с шимпанзе предок жил удивительно недавно. Более того, мы ближе по родству к африканским человекообразным обезьянам (шимпанзе и гориллам), чем сами эти человекообразные к другим человекообразным (орангутанам и гиббонам). Мы, следовательно, не просто похожи на обезьян или происходим от обезьян; мы и есть обезьяны, причем африканские обезьяны. Последняя глава – размышления о вымирании и об опасности слишком большого ума – можно сказать, замечательно хорошо написана. Пусть мистер Иди называет себя журналистом, но он явно журналист высокого класса.

Вернемся к провокативному утверждению книги, что почти половина населения США не верит в эволюцию. Это не просто население вообще, это и власть имущие, люди, облеченные полномочиями, люди, имеющие слишком большое влияние на образовательную политику. Речь не идет конкретно о дарвиновской теории естественного отбора. Биологи по-прежнему имеют право сомневаться в ее важности, и некоторые сомневаются. Нет, речь идет о самом факте эволюции, о факте, который доказан и не подлежит сколько-нибудь обоснованному сомнению. Требовать, чтобы на преподавание креационизма на уроках биологии отвели такое же время, – это все равно что требовать равного внимания к теории плоской земли на уроках астрономии. Или, как кто-то указал, можно с таким же успехом на уроках полового просвещения требовать равного внимания к теории аиста. Можно, не рискуя ошибиться[213], утверждать, что если вам попадется кто-то, кто не верит в эволюцию, то он либо невежествен, либо глуп, либо психически болен (или злонамерен, но этот вариант я не склонен рассматривать).

Если это вас обижает, мне жаль. Вы, вероятно, не глупы, не безумны и не злонамеренны; а невежество – не преступление в стране с сильными местными традициями мешать свободе учителей биологии учить центральной теореме их предмета. Недавно я совершил тур по радиостанциям Восточного побережья, выступая в прямом эфире со звонками в студию. Я вернулся оттуда с оптимизмом. Я ожидал нападок и освистывания со стороны упертых креационистов. Вместо этого я встретил искреннее любопытство и настоящий интерес. Я получал искренние вопросы от умных людей, действительно хотевших знаний, потому что их в буквальном смысле вообще не учили эволюции.

Не думаю, что будет мелодраматическим преувеличением сказать: цивилизация находится в состоянии войны. Это война против религиозного фанатизма. Недавно в Британии пресса освещала то, как толпы фундаменталистов (в нашем случае это мусульмане, а не христиане, но в данном контексте разница неважна) требуют смерти выдающегося романиста Салмана Рушди, носят его чучело с выколотыми глазами и публично сжигают его книги. По-настоящему ужасная общая особенность этих людей, независимо от того, подстрекают ли их к убийствам аятоллы или к не столь зверским поступкам телевизионные проповедники, состоит в их уверенности[214], что их конкретный бренд полученной через откровение истины абсолютен и не нуждается в обосновании. Не думаю, что в Иране эволюция вообще стоит на повестке, но применительно к США можно утверждать, что там это остроактуальный вопрос.

Если у вас есть хотя бы смутное желание выступить в поддержку, эволюция – отличная тема, чтобы взять слово. Это замечательный знаменосец разума и благородных добродетелей цивилизации. Дело в том, что чем больше вы читаете, спокойно и трезво, данных в пользу эволюции, тем более убедительными для вас становятся эти данные. Факт эволюции можно принять с такой же уверенностью, как тот факт, что Земля вращается вокруг Солнца. Но последнее уже не является предметом споров в бою против фундаментализма. Эволюция оказалась на передовой потому, что это важный предмет, оспариваемый фундаменталистами, и вы можете быть абсолютно уверены, что легко докажете их неправоту.

“Чертежи” не единственная книга, и возможно, не лучшая книга, в которой можно раздобыть боеприпасы. Даже в военное время не следует затыкать рот критикам с собственной стороны, и я так не делаю. Но это честная книга, которая говорит правду там, где половина соотечественников автора утверждает, что верит в нелепую и откровенную ложь. Я говорю “утверждает”, потому что вера, которой придерживаются в тщательно взращиваемом неведении альтернативы, вряд ли может восприниматься серьезно. “Чертежи”, при всех своих недостатках, посвящены более важным темам, чем многие книги, которые выставлены в вашем книжном магазине или, осмелюсь сказать, рецензируются на этих страницах.

С. Уилберфорс

Ежедневно я получаю письма, написанные заглавными буквами, с множеством подчеркиваний, а то и зелеными чернилами, – от сторонников плоской Земли, сторонников младоземельного креационизма, торговцев вечными двигателями, астрологов и других безобидных чудиков. Единственное различие в том, что Ричард Мильтон свою чепуху умудрился опубликовать. Издательство – неизвестно, сколько приличных издателей перед этим отвергло рукопись, – называется Fourth Estate. Я о таком раньше не слышал[216], но оно явно не из тех издательств, которые гоняются за сенсациями или принадлежат фундаменталистам. Так в какие игры играет Fourth Estate? Они что, готовы опубликовать и утверждение (данная книга равносильна ему по глупости), что римлян никогда не существовало, а латынь придумали хитрые викторианцы, чтобы обеспечить работу школьным учителям?

Циник тут может заметить, что существует читатель с кошельком и жаждой простой религиозной уверенности, который сожрет все что угодно с подзаголовком типа “сокрушая миф дарвинизма”. Если автор притворяется, что сам он неверующий, тем лучше, потому что тогда его можно позиционировать как непредвзятого свидетеля. Нет сомнений, что это сулит легкий заработок любому издателю, достаточно беспринципному, чтобы публиковать нечто псевдонаучное, зная, что это чушь, но понимая, что эта чушь находит спрос.

Но давайте не будем столь циничными. Может быть, у издателей есть достойное оправдание? Может быть, этот неумелый халтурщик – одинокий гений, единственный солдат во всем взводе – нет, в полку! – который идет в ногу? Возможно, мир действительно появился в 8000 г. до н. э. Возможно, все обширное здание традиционной науки действительно покоится на шатком фундаменте. (В данном случае это будет относиться не только к традиционной биологии, но также к физике, геологии и космологии.) Откуда нам, бедным издателям, знать, пока мы не напечатаем книгу и не увидим ее разнос критиком?

Если это соображение кажется вам убедительным, подумайте еще раз. С его помощью можно оправдать публикацию чего угодно: про плоскую Землю, про эльфов, про астрологию, про оборотней и проч. В самом деле, бывает так, что случайный одиночка, от которого изначально отмахивались как от сумасшедшего или по крайней мере заблуждающегося, потом торжествует свою правоту (хотя, надо сказать, это нечасто случается с журналистами типа Ричарда Мильтона). Но верно также и то, что гораздо большее число людей, которых изначально считали неправыми, действительно оказывались неправы. Чтобы заслуживать публикации, книге недостаточно шагать не в ногу с остальным миром.

Но, взмолится тут несчастный издатель, как нам, в нашем невежестве, это определить? Ну, для начала – возможно, это даже окупится, учитывая нынешний бешеный успех некоторых научных книг, – стоит нанять редактора с кое-каким научным образованием. Многого не требуется – пятерки по биологии в школе хватит с лихвой, чтобы редактировать Ричарда Мильтона. На более серьезном уровне есть множество умных молодых студентов, которые были бы рады работать в издательском деле (и они не допустят в аннотациях на обложке вопиющих ляпов вроде того, что дарвинизм – “идея, согласно которой эволюцией движет случай”). В конце концов вы можете поступить даже как настоящие издатели – отправить рукопись на рецензирование. Ведь если вам предложат рукопись, где утверждается, что “Илиаду” написал Теннисон, разве вы не проконсультируетесь с кем-нибудь, кто знает историю хотя бы на уровне средней школы, прежде чем кидаться это печатать?

Вы могли бы также бегло взглянуть на сведения об авторе. Если он малоизвестный журналист, не обладающий квалификацией, необходимой для того, чтобы написать подобную книгу, вам не обязательно сразу отклонять ее, однако все же следует активнее, чем обычно, озаботиться тем, чтобы показать ее рецензентам, обладающим кое-какими заслугами. Конечно, ваше решение не обязательно должно зависеть от того, разделяют ли рецензенты точку зрения автора: серьезное мнение несогласного, возможно, заслуживает того, чтобы быть выслушанным. Однако рецензенты спасут вас от неловкого положения, когда выходные данные вашего издательства украшают писанину, чуть ли не каждая страница которого полнится невежественными и дикими утверждениями.

Все квалифицированные физики, биологи, космологи и геологи сходятся в том – на основании обширных, согласующихся друг с другом сведений, – что Земле по крайней мере четыре миллиарда лет. Ричард Мильтон заявляет, что ей всего несколько тысяч лет, – на основании различных креационистских “научных” источников, включая печально известного Генри Морриса (сам Мильтон утверждает, что он неверующий, прикидываясь, будто не понимает, в какой компании оказался). Великий Фрэнсис Крик (сам порой не чуравшийся раскачивать лодку) недавно заметил, что “всякий, кто считает, что Земле меньше десяти тысяч лет, нуждается в психиатрическом лечении”. Да-да, возможно, Крик и все мы неправы, а Мильтон, неподготовленный дилетант с “багажом” инженера, в один прекрасный день будет смеяться последним. Хотите пари?

Мильтон не понимает в естественном отборе главного. Он считает, будто это словосочетание относится к отбору между видами. На самом деле современные дарвинисты сходятся с Дарвином в том, что естественный отбор имеет место между особями в пределах вида. Подобное фундаментальное непонимание обречено иметь далеко идущие последствия; и они неизбежно приводят к чепухе в нескольких разделах книги.

В генетике у слова “рецессивный” есть точное значение, известное каждому школьному учителю биологии. Оно означает ген, эффект которого маскируется другим (доминантным) геном в том же локусе. Бывает еще и так, что большие участки хромосом остаются инертными – не транслируются. Этот род инертности не имеет ни малейшей связи с “рецессивностью”. Однако Мильтон умудряется спутать одно с другим. Любой хоть сколько-нибудь квалифицированный рецензент выловил бы этот ляп.

Есть и другие ошибки, от которых уберег бы книгу любой редактор, способный думать. После верного утверждения, что над Иммануилом Великовским в свое время насмехались, Мильтон продолжает: “В наши дни, всего сорок лет спустя, идею, очень близкую к идее Великовского, разделяют многие геологи – о том, что масштабное вымирание в конце мелового периода… было вызвано столкновением с гигантским метеоритом или даже астероидом”. Но вся суть идеи Великовского (более того, сама причина, по которой Мильтон, со своими эксцентричными взглядами на возраст Земли, защищает его) состоит в том, что столкновение, как предполагается, произошло недавно – достаточно недавно, чтобы объяснять библейские катастрофы типа расступившихся перед Моисеем вод Красного моря. Геологи же, напротив, считают, что метеорит упал шестьдесят пять миллионов лет назад! Есть разница – разница примерно в шестьдесят пять миллионов лет! Если бы Великовский датировал свою катастрофу десятками миллионов лет назад, над ним бы не насмехались. Делать из него непризнанный глас вопиющего в пустыне, который наконец получил признание, – это либо лукавство, либо (будем добрее и выскажем более вероятную гипотезу) глупость.

В наше время, после Лики и Джохансона, креационистским проповедникам приходится усвоить, что больших отрезков “недостающих звеньев” уже нет. Более того, ископаемые звенья между современными людьми и нашими обезьяноподобными предками ныне составляют элегантную последовательность. Ричард Мильтон, однако, все еще не усвоил урока. Для него “единственным «недостающим» звеном, обнаруженным на данный момент, остается поддельный Пилтдаунский человек”. Австралопитек, правильно охарактеризованный как существо с телом человека и головой обезьяны, не считается, так как “на самом деле” это обезьяна. А Homo habilis – “человек умелый” – с мозгом “возможно, вдвое меньшим, чем у среднестатистического современного человека” – исключается по противоположной причине: “Факт остается фактом: человек умелый – это человек, то есть не является недостающим звеном”. Остается лишь удивляться, какими признаками должна обладать окаменелость, чтобы подходить под определение “недостающего звена”.

Каким бы плавным ни был переход в череде ископаемых остатков, условности зоологической номенклатуры всегда навязывают дискретные названия. В настоящее время существуют лишь два родовых названия на всех гоминид. Более обезьяноподобных сваливают в род австралопитеков, более человекоподобных – в род Homo. Промежуточным формам присваивают либо то, либо другое название. Это положение сохранилось бы и в том случае, если бы последовательность была сколь угодно плавной. Поэтому, когда Мильтон говорит о найденной Джохансоном “Люси” и о других подобных ископаемых, что “находки относят либо к австралопитекам, а значит, это обезьяны, либо к Homo, а значит, это люди”, он говорит кое-что (довольно банальное) об условностях наименования, но вообще ничего не говорит о реальном мире.

Но книга Мильтона не заслуживает столь вдумчивой критики. Единственный серьезный вопрос, который вызывает ее публикация, – зачем? Что касается потенциальных покупателей, то если издателям нужна фигня для продаж в мертвый сезон, для этого больше подойдет пара трактатов свидетелей Иеговы. Их интереснее читать, в них довольно милые картинки, и они не скрывают своей религиозной направленности.

Я ожидал, что вторая книга Майкла Бихи вызовет у меня такое же раздражение, как и первая. Я не ожидал, что мне будет его жаль. Первую – “Дарвиновский черный ящик” (1996), претендовавшую на научное обоснование “теории разумного замысла”, – оживляла искра убежденности, пусть и ошибочной. Вторая – это книга человека, который сдался. Попавший в ловушку ложного пути собственного, довольно неразумного, замысла, Бихи не оставил себе выхода. Пример для креационистов всех мастей, он отрезал себя от мира реальной науки. А реальная наука, в лице его собственной кафедры биологических наук в Лехайском университете, публично отреклась от него, разместив на своем сайте примечательный дисклеймер: “Хотя мы уважаем право профессора Бихи выражать свои взгляды, они принадлежат только ему и никоим образом не разделяются кафедрой. Наша коллективная позиция состоит в том, что теория разумного замысла не имеет научного обоснования, не подвергалась экспериментальной проверке и не должна рассматриваться как научная”. Как недавно написал чикагский генетик Джерри Койн в уничтожающей рецензии на труд Бихи в The New Republic, было бы трудно найти прецедент.

Некоторое время Бихи делал неплохую карьерку на отщепенстве. Пусть от него отреклись его коллеги, но они не получали лестных приглашений выступать перед всей страной и писать для New York Times. Не их имена, а имя Бихи триумфально гремело в мемосфере. Но что-то пошло не так, особенно на знаменитом судебном процессе 2005 года, когда судья Джон Э. Джонс III дал бессмертную характеристику – “вопиющая бессмыслица” – попытке внедрить теорию разумного замысла в школьную программу в Дувре, штат Пенсильвания. После своего унизительного поражения в суде Бихи – главный свидетель со стороны креационистов – мог бы пожелать восстановить свою научную репутацию и начать все заново. К несчастью, он зашел слишком далеко. Ему пришлось бороться дальше. “Край эволюции” стал халтурным результатом этой борьбы, и читать его неинтересно.

Теперь мы не так часто слышим о “нередуцируемой сложности”, и на то есть причины. В “Дарвиновском черном ящике” Бихи попросту голословно утверждал, что определенные биологические структуры (например, бактериальный жгутик, крошечный пропеллер, с помощью которого бактерии плавают) должны были обладать всеми своими составляющими, чтобы начать функционировать, а следовательно, не могли эволюционировать постепенно. Этот стиль аргументации остается столь же неубедительным, как в те времена, когда его предвидел сам Дарвин. Выдвигаются две конкурирующие теории, А и Б. Теория А объясняет множество фактов и подкрепляется горами доказательств. Теория Б не опирается на доказательства, нет даже попыток их найти. И вот обнаруживается единственный фактик, который А якобы не в состоянии объяснить. Даже не задаваясь вопросом, может ли объяснить его Б, делается ошибочный вывод по умолчанию: теория Б должна быть правильной. Кстати, дальнейшие исследования обычно показывают, что А в конечном итоге может объяснить данное явление: так, биолог Кеннет Р. Миллер (верующий христианин, который выступал от имени другой стороны в Дуврском процессе) замечательно показал, как бактериальный жгутиковый механизм мог сформироваться через известные функциональные промежуточные стадии.

Бихи корректно подразделяет дарвиновскую теорию на три элемента: происхождение путем изменчивости, естественный отбор и мутации. Происхождение путем изменчивости не составляет для него проблемы, как и естественный отбор. Они являют собой “тривиальную” и “скромную” идеи, соответственно. Знают ли поклонники Бихи из числа креационистов, что Бихи принимает как “тривиальный” тот факт, что мы африканские обезьяны, родственники мартышек и потомки рыб?

Ключевой пассаж “Края эволюции” следующий: “На данный момент важнейший аспект многогранной теории Дарвина – это роль случайных мутаций. Практически все новое и значимое в дарвинистской мысли сосредоточено в этой третьей идее”.

Какое нелепое утверждение! Оставим в стороне историю: Дарвин не был знаком с генетикой и не придавал значения случайности. Новые варианты могли возникать случайно или могли быть приобретенными признаками, обусловленными пищей, – вот все, что знал Дарвин. Гораздо важнее для Дарвина был неслучайный процесс, в ходе которого одни выживают, а другие гибнут. Естественный отбор, вероятно, самая эпохальная идея, когда-либо пришедшая на ум человеку, ведь она – и только она, насколько известно – объясняет ту элегантную иллюзию дизайна, которая свойственна всем царствам живого, и, между прочим, объясняет нас самих. Какова бы она ни была в принципе, идея естественного отбора не “скромная”, как и идея происхождения путем изменчивости.

Но давайте последуем за Бихи по его уединенной садовой тропке и посмотрим, куда заводит его переоценка случайных мутаций. По его мнению, мутаций недостаточно, чтобы стал возможным полный спектр проявлений эволюции, которые мы наблюдаем. Это “край”, за которым должен вмешаться Бог. Отбор случайных мутаций может объяснять сопротивление малярийного паразита хлорохину, но только потому, что у подобных микроорганизмов огромные популяции и короткие жизненные циклы. A fortiori[218], с точки зрения Бихи эволюция крупных сложных существ, у которых популяции меньше, а век длиннее, не сможет состояться, так как ей не хватит “сырья” в виде мутаций.

Если бы эволюционные изменения действительно ограничивались мутациями, а не отбором, это было бы верно как для естественного, так и для искусственного отбора. Разведение домашних животных опирается на точно такой же фонд мутационной изменчивости, как и естественный отбор. Так вот, если бы вы захотели экспериментально проверить теорию Бихи, как бы вы поступили? Вы бы взяли дикий вид, скажем, волка, который гоняется за оленями на длинных дистанциях, и применили бы экспериментально отбор, чтобы проверить, возможно ли вывести, скажем, упорного маленького волка, который охотится на кроликов под землей: назовем его джек-рассел-терьером. А как насчет очаровательного пушистого ручного волка, который называется, к примеру, пекинесом? Или массивного, лохматого волка, способного таскать на себе бочонок с коньяком, волка, который отлично чувствует себя на альпийских перевалах и, возможно, в честь одного из них и получил свое название – сенбернар? Теория Бихи должна предсказывать, что придется ждать до скончания века, но необходимых мутаций так и не появится. Ваши волки будут упрямо оставаться неизменными. Собаки математически невозможны.

Не уклоняйтесь от сути, возражая, что разведение собак – форма разумного замысла. Это и вправду так (в некотором роде), но Бихи, проиграв спор о нередуцируемой сложности, теперь в отчаянии утверждает нечто совершенно иное: что мутации в любом случае слишком редки, чтобы позволить сколько-нибудь значимые эволюционные изменения. От водолазов до йорков, от веймарских легавых до водяных спаниелей, от далматинцев до такс – недоверчиво закрывая эту книгу, я будто слышу насмешливое гавканье и громкий, презрительный вой пятисот пород собак, – все они произошли от лесного волка за столь короткий промежуток времени, что по геологическим меркам это мгновение.

Если бы расчеты Бихи были верны, они бы одним махом нанесли поражение поколениям математических генетиков, которые неоднократно показывали, что темпы эволюции ограничиваются не мутациями. Бихи в одиночку выступает против Рональда Фишера, Сьюэлла Райта, Дж. Б. С. Холдейна, Феодосия Добржанского, Ричарда Левонтина, Джона Мейнарда Смита и сотен их талантливых коллег и интеллектуальных наследников. Невзирая на неудобный факт существования голубей, кочанной капусты и голубей-дутышей, весь корпус математической генетики, с 1930 года по сей день, совершенно ошибочен. Майкл Бихи, биохимик из Лехайского университета, от которого отмежевались в самом университете, единственный, кто провел правильные расчеты. Да неужели?

Лучший способ для Бихи узнать это – отправить математическую статью, скажем, в Journal of Theoretical Biology или в American Naturalist, чьи редакторы передадут ее квалифицированным рецензентам. Они, возможно, сравнят ошибку Бихи с убеждением, что невозможно выиграть в карты, не располагая идеальным раскладом. Но не будем додумывать за рецензентов – я хочу сказать, что Бихи, как принято в гротескно неудачно названном Институте Открытий (не облагаемой налогом благотворительной организации, представляете?), в принципе обходит процедуру рецензирования и через головы ученых, с которыми когда-то хотел числиться в одном ряду, обращается непосредственно к публике, которая – как известно ему и его издателю – недостаточно квалифицированна, чтобы его раскусить.

Как можно утверждать, что эволюция “истинна”? Разве это не всего лишь ваше мнение, которое не более значимо, чем любое другое? Разве не все взгляды заслуживают равного “уважения”? Может быть, так обстоит дело, скажем, с музыкальными вкусами или политическими суждениями. Но если речь идет о научном факте? К несчастью, ученые действительно слышат подобные релятивистские возражения, когда осмеливаются утверждать, что нечто является фактографической истиной в реальном мире. Учитывая название книги Джерри Койна, мне приходится отвлечься на этот момент.

Ученый заносчиво утверждает, что гром – не молот Тора и не звон тестикул божества, оплодотворяющего богиню земли. Это зычное эхо электрических разрядов, которые мы наблюдаем в виде молний. Пусть эти племенные мифы поэтичны (или, по крайней мере, волнующи), они ложны.

Но можно гарантировать, что определенный тип антрополога сейчас вскочит и заговорит следующим образом: “Кто вы такой, чтобы придавать столь возвышенный статус научной «истине»? Племенные верования истинны в том смысле, что они составляют единую сеть с остальным мировоззрением племени. Научная «истина» – только одна разновидность истины («западной» истины, может добавить антрополог, или даже «патриархальной»). Как и племенные истины, ваша истина всего лишь соответствует тому мировоззрению, которого вы – так уж вышло – придерживаетесь и которое вы называете научным”. Крайняя версия этой точки зрения (я не шучу – я действительно с ней сталкивался) доходит до утверждения, что логика и доказательства как таковые суть не более чем инструменты мужского угнетения “интуитивного ума”.

Послушайте, антрополог[220]. Так как вы летаете “Боингом-747”, а не на ковре-самолете и не на метле; так как вы вверяете вашу опухоль лучшему из доступных хирургов, а не шаману и не знахарю, то вы можете убедиться, что научная версия истины работает. Ею можно пользоваться для ориентирования в реальном мире. Наука предсказывает – с абсолютной уверенностью, если только не случится конец света, – что в Шанхае 22 июля 2009 года будет наблюдаться полное солнечное затмение. Теории о лунном божестве, пожирающем солнце, могут быть поэтичны, и они могут соответствовать другим аспектам племенного мировоззрения, но они не предсказывают дату, время и место затмения. Предсказывает наука, причем с точностью, по которой можно сверять часы. Наука доставит вас на Луну и обратно. Даже если мы уступим до такой степени, что признаем научную истину всего лишь тем, что позволяет нам надежно, безопасно и предсказуемо ориентироваться в реальной Вселенной, то именно в этом смысле – по самой меньшей из мер – эволюция истинна. Эволюционная теория служит нам надежным и предсказуемым проводником в биологии, с таким развернутым и безукоризненным успехом, с которым мало что может потягаться в науке. Самое меньшее, что можно сказать об эволюционной теории, – что она работает. Разве что педант не зайдет дальше и не скажет, что она истинна.

Откуда в таком случае взялась глупость, которую часто повторяют, как попугаи: “Эволюция – только теория”? Возможно, виной тому неправильное понимание философов, утверждающих, что наука не в силах продемонстрировать истину. Все, на что она способна, – это не суметь опровергнуть гипотезу. Чем старательнее вы пытаетесь опровергнуть ее и чем более неотступно преследует вас неудача, тем сильнее ощущаете вы желание отказаться от названия “гипотезы” в пользу “факта” – однако же этому никогда не бывать. Эволюция есть неопровергнутая гипотеза – та, что поддавалась опровержению, но пока устояла.

Ученые обычно не возражают против подобного рода философов и даже благодарны им за то, что те озаботились такими материями, давая, соответственно, ученым свободу справляться с прогрессом знания. Но эти философы могут рискнуть заявить, что применимое к науке применимо и к повседневному опыту. Если эволюция есть неопровергнутая гипотеза, тогда это относится и к каждому факту реального мира, и к самому существованию реального мира.

Этот род аргумента встречает быстрое и справедливое возражение. Эволюция столь же истинна в любом угодном вам смысле слова, как тот факт, что Новая Зеландия находится в Южном полушарии. Если отказаться от использования слова типа “истинный”, как нам тогда осуществлять наше повседневное общение? И как заполнять анкету: “Ваш пол?” – “Гипотеза, что я мужчина, пока не опровергнута, но дайте мне проверить еще раз”. Как мог бы сказать Дуглас Адамс, это нечитабельно. И все-таки у философии, налагающей на науку столь строгие обязательства, нет оснований исключать повседневные факты из той же риторической фигуры. Именно в этом смысле эволюция истинна – разумеется, при условии, что научные данные в ее пользу убедительны. А они очень убедительны, и Джерри Койн демонстрирует их нам так, что ни один объективный читатель не сочтет их неубедительными.

Здесь я предвижу еще одно излюбленное обвинение, которое, как мне известно по личному опыту, будет занудно выдвинуто против д-ра Койна и его книги: “Зачем тратить силы? Вы лупите дохлую лошадь, воюете с ветряными мельницами. В наши дни никто не воспринимает креационизм всерьез”. Перевод: “Королевский профессор богословия в моем университете – не креационист, архиепископ Кентерберийский принимает эволюцию, следовательно, вы зря тратите свое время, излагая свидетельства”. Печальные факты таковы. Опросы и в Британии, и в Америке показывают, что большинство желает, чтобы теория “разумного замысла” преподавалась в школе. В Британии только 69 % опрошенных хотят, чтобы теория эволюции вообще преподавалась (данные Международных исследований рынка и общественного мнения). В Америке более 40 %[221] убеждены, что “жизнь на Земле существовала в ее нынешней форме с начала времен” (данные Исследовательского центра Пью) и что “Бог создал людей примерно в их нынешнем виде, в один прием, в последние 10 000 лет или около того” (данные Института Гэллапа).

Учителя естествознания, особенно в Америке, но все чаще и в Британии, чувствуют себя осажденными, и для них мало утешения в том, что горстка богословов и епископов время от времени может промямлить слова поддержки в адрес эволюционной науки. Время от времени промямлить недостаточно. В октябре 2008 года группа примерно из шестидесяти американских учителей естествознания собралась для обмена опытом в Центре научного просвещения при Университете Эмори в Атланте, и им нашлось чем поделиться. Один преподаватель сообщил, что ученики “разрыдались”, когда им сообщили, что они будут проходить эволюцию. Другой рассказал, как ученики постоянно вопили: “Нет!”, когда он начинал говорить об эволюции на занятиях[222].

Подобное характерно для США, но также – мне стыдно признаться – и для Британии. Газета Guardian сообщала, что в феврале 2006 года “мусульманские студенты-медики в Лондоне распространяли листовки, где теории Дарвина отвергались как ложные”. Мусульманские листовки напечатал фонд Аль-Наср, зарегистрированная благотворительная организация, не облагаемая налогами. Таким образом, британские налогоплательщики субсидируют систематическое распространение лженауки в образовательных институтах. Учителя естествознания по всей Британии подтвердят, что оказываются под легким, но все более усиливающимся давлением со стороны креационистских лобби, обычно вдохновляемых американскими или исламскими источниками.

Поэтому пусть никто не имеет нахальства отрицать, что книга профессора Койна необходима. И не только его книга… но здесь я должен признаться в личной заинтересованности. 12 февраля 2009 года исполняется 200 лет со дня рождения Дарвина, а этой осенью – 150 лет публикации “Происхождения видов”. Так как издатели любят юбилеи, в этот дарвиновский год логично было бы ожидать книг, связанных с Дарвином. Тем не менее – и это правда! – ни Джерри Койн, ни я не знали о книгах друг друга, посвященных доказательствам эволюции, когда каждый из нас приступал к работе над своей: его книга уже вышла, моя выходит осенью[223]. И, возможно, наши две книги не единственные. Давайте их сюда, скажу я. Чем больше, тем лучше. Данных огромное множество, современная версия истории удивила бы и вдохновила даже самого Дарвина, и она никогда не надоест. Ведь, в конце-то концов, эволюция и есть истинная история того, почему мы все существуем; она дает волнующе убедительное и отрадное объяснение нашему существованию. И это объяснение вытесняет – и сокрушает – все предыдущие, независимо от того, насколько стойко и искренне в них верили.

Книга Джерри Койна исключительно хороша. Биологию он знает чудесно, использует ее мастерски и пишет легко. Охват материала у него отличается завидной полнотой, и тем не менее он одновременно умудряется сделать книгу компактной и хорошо читающейся. Среди ее девяти глав есть глава “Каменная летопись”, полная примеров, разоблачающих самую популярную ложь креационистов, – о незаполняемых “пробелах” в ископаемой летописи. “Покажите мне ваши переходные звенья!” Джерри Койн их показывает – и они весьма многочисленны и убедительны. Не только ископаемые остатки крупных эффектных животных наподобие китов и птиц или родственников латимерий, выбравшихся из воды на сушу, но также и микрофоссилии. Последние обладают чисто количественным преимуществом: некоторые виды осадочных пород практически полностью состоят из микроскопических окаменевших скелетов фораминифер, радиолярий и других кальциевых или кремниевых простейших. Это означает, что можно построить чувствительный график какого-нибудь избранного параметра как непрерывную функцию от геологического времени, систематически рассматривая керн отложений. Один из графиков Койна показывает род радиолярий (красивых простейших с малюсенькими, напоминающими фонарик раковинками), застигнутый в момент “видообразования”, – два миллиона лет назад он разделился на два вида.

Подобное разделение одного вида на два и есть то, что подразумевается в заглавии Дарвина, и это одно из немногих слабых мест в его великой книге. В наши дни Джерри Койн – вероятно, ведущий специалист по видообразованию, и неудивительно, что его глава под названием “Происхождение видов” удалась отлично. Как и “География жизни”. Возможно, самое непосредственно убедительное свидетельство против креационизма содержится в географическом распределении животных и растений на континентах и островах (в широком смысле “острова” – это и озера, и вершины гор, и оазисы, то есть, с точки зрения животного, любая небольшая территория, где оно может жить, окруженная более обширной территорией, где оно жить не может). Изложив обширные данные по теме, Койн заключает:

Подобное жульническое упущение, как это ни прискорбно, характерно для креационистов. Они обожают окаменелости, так как приучены верить – ошибочно, как показывает Койн, – будто “пробелы” в ископаемой летописи смущают теоретиков эволюции. Географическое распределение видов действительно смущает креационистов – и они демонстративно его игнорируют.

Книга включает внятное разъяснение естественного отбора на уровне гена – Дарвин излагал его на уровне индивидуального организма. Койн описывает, как паразитический червь изменяет внешний вид и поведение своего хозяина-муравья, превращая муравьиное брюшко в симулякр красной ягоды, соблазнительно задранный вверх, причем стебелек, соединяющий брюшко с грудью, специально ослабевает. Вы догадываетесь, что будет дальше. “Ягоду”, полную яиц червя, съедает птица, окончательный хозяин червя. Говоря словами самого Койна,

Совершенно верно. Этот род геноцентричного “адаптационистского” языка стал практически универсальным среди эволюционных биологов, работающих в этой области. Забавно поэтому вспоминать самоуверенную враждебность, с которой на него тридцать лет назад обрушился тот, кому посвящена книга Койна, – его старый учитель, выдающийся генетик Ричард Левонтин. Приходится к месту и то, что Койн дает крайне необходимое пояснение идеи “эгоистичного гена”, корректно растолковывая, что оно не связано с ложными утверждениями, будто мы детерминистически запрограммированы быть эгоистами. Как же все поменялось спустя тридцать лет!

Глава “Двигатель эволюции” начинается с великолепного макабрического примера. Гигантские японские шершни разоряют гнезда медоносных пчел, чтобы накормить своих личинок. Один шершень-разведчик находит пчелиный улей и оставляет в нем нечто вроде химической “черной метки”.

Койн рассказывает эту историю для того, чтобы противопоставить ужасную судьбу европейских пчел, интродуцированных в Японию, местным японским пчелам, у которых было время в ходе эволюции выработать защиту.

Койн добавляет, что пчелы способны пережить высокую температуру, но еще одно соображение с точки зрения “геноцентричного взгляда” состоит в том, что это не обязательно для того, чтобы естественный отбор способствовал данной адаптации. Рабочие пчелы стерильны: их гены выживают не в самих рабочих особях, а в виде копий в организмах меньшинства обитательниц улья, предназначенных для размножения. Если бы даже рабочие пчелы в центре роя варились вместе с шершнем, результат все равно стоил бы подобной жертвы. Копии их генов “варки” остаются жить.

Есть отличная глава “Пережитки, рудименты, эмбрионы и скверный дизайн” – темы, хорошо рассмотренные у самого Дарвина, а также “Как пол движет эволюцией” и “Как насчет нас?” об эволюции человека. Но по-настоящему Койн оказывается в своей стихии там, где речь заходит о еще одной линии убедительных свидетельств, которая была недоступна Дарвину. Молекулярно-генетическая революция началась в 1953 году, и, застань ее Дарвин, у него дух захватило бы от восторга. Каждое живое существо несет в каждой своей клетке пространный текстовый рецепт создания себя. В наши дни мы умеем читать эти тексты с точностью и полнотой, которая ограничена только (быстро снижающейся) ценой и временем. Так как тексты ДНК всех животных и растений используют один и тот же четырехбуквенный код, мы располагаем кладезем возможностей для сравнений. В свое время Дарвин мог сравнивать, скажем, крыло летучей мыши, плавник кита и широкую лапу крота, наблюдая взаимосвязи между горсткой костей. В наши дни – и в ближайшем будущем это станет еще дешевле – мы умеем делать это в прямо-таки грандиозных масштабах, сопоставляя миллиарды букв текста ДНК летучей мыши, кита и крота и в буквальном смысле подсчитывая однобуквенные различия и сходства. Более того, нам не приходится ограничивать сравнения одной группой, например, млекопитающими. Универсальный генетический код позволяет нам проводить побуквенные текстуальные сравнения между растениями, улитками и бактериями, как и между позвоночными. Это не только дает доказательства факта эволюции на порядки надежнее, чем даже те убедительные свидетельства, которые сумел собрать Дарвин. Мы можем также сконструировать – окончательно и решительно – полное древо жизни, универсальную родословную. И мы можем найти в огромных количествах молекулярные аналоги рудиментарных эволюционных реликтов типа аппендикса у человека и крыльев у птицы киви.

Ибо геном усеян мертвыми генами. Огромные пустоши территории ДНК составляют кладбища заброшенных, вытесненных старых генов (плюс бессмысленных последовательностей мусорной ДНК, которая никогда не функционировала), где время от времени попадаются островки современных, действующих генов, которые действительно считываются механизмом трансляции и приводятся в действие. Мертвые, нетранслируемые гены называются псевдогенами. У нас плохое обоняние, по сравнению, скажем, с собаками, потому что большинство наших предковых генов обоняния стали неактивными. Они все еще есть у нас, но они мертвы. Молекулярные биологи по-прежнему могут прочесть их – сомкнутые ряды молекулярных “ископаемых”, – однако организм их не считывает.

Замечательно уже то, что мы можем построить древо жизни, основываясь на активных генах, и обнаружить, что разные гены совпадают по родословной. Еще более убедительно то, что та же родословная обнаруживается у мертвых генов, чьи последовательности ДНК ничего не значат и могут рассматриваться только как инертное историческое наследие. Как это объяснит креационист? Как он объяснит само существование псевдогенов? С чего творцу замусоривать геном бесполезными, нетранслируемыми вариантами генов и, более того, располагать их в животном и растительном царствах именно в том порядке, который создает впечатление – обманчивое впечатление, как, надо полагать, он вынужден будет признать, – что они эволюционировали, а не были сотворены?

Койн правильно обозначает самое распространенное заблуждение о дарвинизме как “идею, что в эволюции «все происходит случайно»… Это распространенное утверждение откровенно неверно”. Оно не просто откровенно неверно – оно очевидно неверно, однозначно неверно даже для самого скромного интеллекта (словосочетание, на котором я изо всех сил торможу). Если бы эволюция действовала случайным образом, она бы не работала вообще. К несчастью, вместо того чтобы сообразить, что они, следовательно, недопонимают эволюцию, креационисты заключают, что эволюция – ложь. В частности и этим недоразумением объясняется немалая доля той невосприимчивой враждебности по отношению к эволюции, которая вообще заставила Джерри Койна написать эту книгу. Необходимость была велика; исполнение великолепно. Прочтите ее.