- Высокий суд! Уважаемые присяжные! Дамы и господа!

Меня признали виновным в покушении на убийство, но я не протестую. Тот, кто сидит напротив меня, заслужил смерть. Он - убийца, мерзкий и безжалостный. Я ненавижу эту гнусную тварь, это тупое, агрессивное существо в кожанке. Сейчас вы узнаете, что совершил этот гад, которому я хотел бы выдавить наглые белёсые глаза...

История, разрушившая мою жизнь, произошла семнадцатого мая текущего года... Да, на дворе апрель, и до семнадцатого мая больше месяца, но всё это обязательно произойдёт. Так устроен мир, жестокий и незыблемый...

В тот вечер мы с женой собирались на премьеру очередного блокбастера. Я заранее купил билеты и радовался, что мы станем одними из первых в стране, кто увидит новый фильм прославленного режиссёра. Нет, премьера не состоится семнадцатого мая, она состоялась семнадцатого мая. К слову: если вы не любители подобного направления, не ходите на фильм. Спецэффектами в наше время никого не удивишь, а, по сути, великий режиссёр... ну... исснимался, что ли...

Мы с удовольствием посмотрели эту зрелищную чепуху и решили прогуляться по вечернему парку. В отличном настроении мы дурачились и не обратили внимания на человека, возникшего из боковой аллеи. Проходя мимо, он резко выбросил правую руку, и адская боль вспыхнула у меня в животе. Я осел на землю и почувствовал, что кровь просачивается между пальцев. Жена успела лишь вскрикнуть, когда мерзавец ударил меня ногой в висок. Я потерял сознание.

Очнулся я от боли, холода и тяжёлого взгляда. Открыв глаза, я увидел фигуру, ярко освещённую фонарём. Поняв, что я пришёл в себя, человек ухмыльнулся, помахал рукой в ёрническом прощании, а потом пошёл прочь валкой уголовной походочкой. Я приподнял голову и в нескольких метрах от себя заметил жену.

Она лежала на спине в луче фонаря. Из-под бёдер расплывалась тёмная лужа. Широко открытые глаза смотрели неподвижно, точно кукольные... Я понял, что она мертва, вернее, только успел подумать. Новая волна боли ударила в живот, я снова потерял сознание, а очнулся уже в больнице.

Почему я не умер? Зачем проезжал по аллее одинокий велосипедист, вызвавший полицию и скорую помощь? Как смогли врачи зашить мою печень, распоротую ножом убийцы? Если бы я умер... Боже, какое счастье не быть вообще! Вам незнаком мрак, в котором я очутился после пробуждения. По сравнению с ним трёхдневное небытие казалось наполненным светом и счастьем...

Вернувшись во мглу, я узнал, что жену похоронили. Погребение состоялось девятнадцатого мая. Сердобольные друзья решили не причинять мне лишних страданий и всё организовали сами. Поэтому, когда я встал на ноги, мне осталось только прийти на свежую могилу. Я сидел у глинистого холмика рядом с бетонной оградой, смотрел на табличку с фамилией и думал, что жену изнасиловали и убили, и меня тоже хотели убить...

Но похорон не было!

С этой мыслью я возвращался в опустевшую квартиру, где ещё пахло моей женой, где в шкафу и на спинках стульев висела её одежда, у кровати стояли тапочки, а на кухонном столе стакан, из которого она пила воду перед походом в кино... Казалось, что жена решила прикорнуть днём, как иногда делала по выходным. Я бросался в спальню и видел там разорённую постель, которую всё не решался переменить... Не в силах находиться дома, я бродил по городу, не понимая, куда иду, а дорога неизменно приводила меня к кладбищу...

Полиция начала расследование, но стало ясно, что дело смотрится "глухарём". Чиновники подробно описывали методы поимки преступника и просили набраться терпения. Я слушал их, а сам мысленно возвращался на кладбище, где лежала моя единственная, любимая жена.

Но однажды летом, когда я бесцельно шатался по улице, моё внимание привлёк один человек. Я всмотрелся...

И мир опять заблистал красками, солнце вспыхнуло с новой силой, победно взревели медные трубы! Валкой криминальной походкой навстречу мне шёл убийца. Да, этот самый зверь в человеческом образе, который сидит на свидетельской скамье. Он шагал неторопливо, слегка приоткрыв рот и глуповато озираясь вокруг.

После короткой эйфории появился страх: вдруг он меня узнает? Но подлец равнодушно прошествовал мимо и вошёл в лавку на углу. Я занял удобную позицию на автостоянке, откуда магазин хорошо просматривался. Мерзавец вскоре вышел с небольшим пакетиком. Я последовал за ним. Мой мозг заработал необычайно ясно. Я отлично понимал, что, если обращусь в полицию, то даже в случае успеха начнётся долгий процесс, приговор будет мягким, ведь смертной казни в нашей стране нет, а десяток лет для молодого бугая - сущий пустяк. Нет, суд должен свершиться по моим законам...

Дикое везение: убийца жил в одном квартале от места нашей встречи. Теперь можно было осуществить план, созревший во время слежки. Удостоверившись, что мерзавец отпер дверь парадного своим ключом, я направился к уже упомянутому магазину...

Так началось моё вживание в роль сыщика. Очень скоро я узнал всё о привычках негодяя, познакомился с его друзьями и постепенно стал своим человеком в компании - в ЕГО компании! И вот настал день, когда нас представили друг другу. Поначалу он смотрел на меня с презрением. Ещё бы: на первый взгляд я - чистый "ботаник". Но я недаром три месяца носился по городу, вынюхивая и выискивая. Уже четверть часа спустя он хлопал меня по спине и называл "реальным пацаном". Как омерзительны были проявления его жлобско-дружеского участия! Перед моим внутренним взором вновь появлялась аллея в парке, пустые глаза жены и тёмная лужа на асфальте. В такие минуты приходилось стискивать зубы и терпеть...

Шло время, наши отношения крепли. Постепенно он стал доверять и притаскивал на хранение всякие подозрительные пакеты. Подлец и предположить не мог, что мне известны источники его заработков - продажа краденого и торговля марихуаной. Кстати, возьмите это себе на заметку. Держу пари: у него дома и сейчас лежат граммов триста гашиша. Отправьте туда полицию - убедитесь сами. Однако не будем отвлекаться.

Так продолжалось какое-то время, пока не настал желанный день. Я арендовал в лесу коттедж со всеми удобствами, камином и глубоким звукоизолированным подвалом. Затем привёз туда всё необходимое и объявил своему корешу, что устраиваю вечеринку с ништяковыми тёлками. При слове "тёлки" его бельма засияли, и он сразу согласился, когда узнал про одинокий домик в лесу. Договорились приехать туда заранее, всё приготовить, а на следующий день прибудут девки. И в пятницу вечером маленький автомобиль неумолимо увлекал нас к финалу.

Добравшись, мы разгрузили спиртное и съестное, разожгли камин в гостиной. Оба предвкушали, облизывались. Только он не знал, почему у меня от волнения дрожат руки, почему я громко смеюсь, почему меня переполняет неземная радость... Когда мы уселись и откупорили по пиву, я больше не мог выдержать. Сказав, что мне надо отлить, я прошёл в сортир, достал из тайника шприц с ампулами, которые раздобыл у знакомых студентов-медиков, и вернулся в гостиную. Мерзавец по-прежнему сидел в кресле, посасывая пиво. Я подошёл сзади и вонзил шприц ему в плечо. От неожиданности он поперхнулся, пиво брызнуло на стол. Подлец вскочил, но было поздно: я успел нажать на поршень. Секунду-другую он яростно таращил белёсые глаза, а потом выругался площадной бранью и попытался меня схватить, но укол начал действовать. Гад запнулся о кресло и рухнул на пол. Даже в полубессознательном состоянии он продолжал отвратительно ругаться, но мало-помалу скорчился и затих.

Я перевёл дух и отшвырнул шприц. Настало время переходить к делу. С трудом - мерзавец оказался тяжёлым - я оттащил его в подвал. Затем, раздев догола, уложил брюхом вверх на массивный стол и намертво пристегнул к скобам в столешнице. Все девайсы я приобрёл в магазине, торгующем причиндалами для жёсткого секса. Чем такие лавчонки хороши: там никогда не удивляются и не расспрашивают, а выбор просто замечательный. Не магазин, а пособие для начинающего маньяка. Если кому интересно, могу дать адрес. Что, не хотите? Ну, как хотите.

Убедившись, что такие путы не смог бы разорвать даже медведь, я поднялся наверх, запер окна и двери, погасил свет и затушил камин. Вернувшись в подвал, достал чемоданчик с инструментами, разжёг угли в чугунной чаше и сунул туда три маленькие кочерги с деревянными ручками. На столике рядом с импровизированным очагом разложил клещи, молоток, тисочки, ножи, колючую проволоку, длинные иглы и прочее...

Кажется, кому-то стало дурно? О нет, я вовсе не садист, а возмездие! Вечное, непрекращающееся возмездие! Не пялься на меня, ты, сволочь! Я ещё переломаю тебе все кости по одной, как тогда, в подвале! А потом выпущу твои вонючие кишки и заставлю их жрать вместе с дерьмом! Заткнись, ублюдок!

Словом, когда всё кончилось, я сидел рядом с трупом, глядел на изуродованное лицо, которое не смог бы восстановить никакой патологоанатом, и курил, стряхивая пепел в пустые глазницы. Чувств больше не было. Я рассматривал мёртвое тело и удивлялся силе человеческого организма. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем мерзавец испустил дух, но никак не меньше трёх часов.

Я встал и осмотрел себя. Увидел, что весь залит кровью, и первый же прохожий сразу ринется звонить. Но глубокое безразличие накрыло меня с головой. Покачивась, будто пьяный, я поднялся наверх, вышел из коттеджа и сел в машину.

Наступила ночь. Дом смотрел на лес мёртвыми окнами, похожими на глаза убитого мерзавца. Впервые за вечер мне стало по-настоящему не по себе. Тогда я завёл мотор и поехал.

Куда? Конечно, на кладбище.

Могила зарастала редкой травой. Царила тьма, но я почувствовал шероховатое прикосновение, погладив глинистый холмик. Из желудка выползла гадкая пиявка и свернулась клубочком во рту. Враг умер, смысла в жизни больше не было. Помню, что, осознав это, я заплакал и стал царапать могильную землю ногтями. Вопль отчаяния вырвался из моей груди. Я заколотил руками по могиле, когда меня вдруг схватили за плечо и затрясли. Очнись, умолял чей-то знакомый голос, проснись, пожалуйста, проснись!

Я поднял голову и обнаружил, что сжимаю в руках мокрую подушку. А рядом... В страхе вскочил я с постели и прижался к стене. Любимая жена смотрела на меня с тревогой, а сквозь щели в гардинах пробивался утренний свет.

Это был сон! Чудовищный, длинный, кошмарный сон!

Я сполз на пол, не веря, что ужас закончился. Жена подбежала ко мне и крепко обняла. Так мы просидели долго. Наконец она высвободилась и сказала, что я страшно кричал во сне. Она говорила ещё что-то, но я не слушал, только смотрел на неё. Тогда она объявила, мол, спать больше не будем, лучше позавтракаем и займёмся уборкой, а вечером пойдём на кинопремьеру. Утро в дом, сон за порог, добавила она.

На календаре стояло семнадцатое мая...

День прошёл в хлопотах по дому. Ближе к вечеру мы засобирались в кино, как всегда, сердясь друг на друга и поочерёдно оккупируя ванную комнату, а затем помчались на остановку. Омерзительный ночной кошмар почти выветрился, но в трамвае возникло странное чувство, что я всё это уже видел. Вот неясно знакомая девица пихнула меня сумкой в бок... По мосту прошёл человек с собакой... Трамвай резко затормозил, а какой-то смуглый парень пнул дверь и крепко выругался...

Чем дольше мы ехали, тем чаще вспыхивало ощущение, которое принято называть "дежавю". Когда мы вышли, проблески воспоминаний о том, чего не было, слились в едином могучем сиянии. Мороженое, брошенное на асфальт... Неисправный эскалатор... Человек в военной форме... Запах хлеба из булочной... Слепой баянист, пиликающий "Калинку"... Каждая мелочь говорила, кричала, орала: было! было! было!!!

Ещё до начала сеанса жена поняла, что со мной творится неладное, но ничего не сказала. А я потерял всякую надежду, увидев первые кадры фильма. Я вспомнил его! Оцепенев, я смотрел на экранные события, зная, чем закончится действие. Постепенно чувства притуплялись, накатилась апатия. Жена смотрела на меня с неподдельным беспокойством. Когда фильм подошёл к концу, она решительно встала и повлекла меня из кинотеатра. Я тупо повиновался.

Большой парк находился как раз между центром и нашим районом. Жена свернула с улицы и пошла по дорожке, освещённой редкими фонарями. Я брёл, спотыкаясь о неровности и вяло осматриваясь вокруг. Сон возвращался, проснуться было невозможно. Поэтому я нисколько не удивился, увидев знакомую фигуру, шагнувшую наперерез из тёмной боковой аллеи...

Стоит ли говорить, что всё повторилось? Надо ли описывать вновь навалившийся мрак? Похороны уже состоялись, поэтому, когда я выписался из больницы, то нашёл на кладбище свежий могильный холмик и табличку с фамилией. Глядя на оплывшие буквы, я думал: что же было сном? Первый кошмар или пробуждение? Ответ пришёл быстро. Ведь мне известно, кто убийца. Следовательно, его нужно разыскать, и если мои воспоминания ложны, если такого человека нет, то, стало быть, реальность наступила сейчас, а всё предыдущее - лишь больничные видения.

Я нашёл его.

Ошибки быть не могло. Совпадали все детали: облик, имя, адрес, знакомства. Теперь не нужно было тратить столько времени на разведку. Сон вовсе не был сном. Жизнь выкинула загадочный фокус: переместила меня в прошлое, заставив пережить одни и те же события. Не имею ни малейшего представления, как это случилось. Да и выяснять не было никакого желания. Я испытывал лишь одно: свирепую ненависть, заполнившую остатки моей души...

Всё оказалось гораздо проще, чем в первый раз. И домик в лесу остался тем же, и события повторились с некоторыми нюансами, словно отснятый дубль, не вошедший в картину. Я долго выбивал из него признание. И он сознался, скуля, словно пёс, моля о пощаде. Никаких угрызений совести я не испытывал. Я не ощущал ничего, кроме желания, чтобы мерзавец пожил ещё...

Но он подох.

Не сразу я заметил, что потрошу остывающий труп. Тут же ненависть исчезла, осталось только чувство потери. Снова сидел я рядом с мертвецом, курил, стряхивая пепел в кишки, и спрашивал: а что дальше? Подвальные стены пульсировали, брызгая сукровицей, свет неоновой лампы под потолком то слабел, то вновь разгорался... В какой-то момент он засиял так ярко, что заставил зажмуриться. Сквозь веки проникло багровое сияние, по телу разлилось тепло. Стряхнув оцепенение, я заставил себя открыть глаза. Я сидел в шезлонге на балконе своей квартиры, держал горящую сигарету и смотрел на заходящее солнце.

Ещё не веря, я встал и на подгибающихся ногах пошёл в комнату. Первое, что бросилось в глаза - настенный календарь. Передвижная рамочка стояла на дате: пятнадцатое мая. В доме никого не было.

Трудно описать мои чувства в этот момент. Главным был ужас. Я заметался по дому, натыкаясь на мебель, и сильно ушиб мизинец ноги об угол шкафа. Боль отрезвила, заставила сесть и подумать. Бесспорно произошло второе перемещение, вновь бросившее меня в прошлое. Случившееся больше не казалось сном, оно превратилось в воспоминание о реальных событиях. Но они начнутся лишь послезавтра! Значит, есть время, чтобы всё изменить. И сделать это просто. Надо не ходить на премьеру, переждать, пока чудовищный день не канет в пустоту. Я нашёл билеты, отнес их на кухню и с торжествующей улыбкой бросил в пустую мойку. Затем чиркнул зажигалкой и радостно смотрел, как они обращаются в пепел.

Едва я успел ликвидировать следы аутодафе, в замке входной двери повернулся ключ. В прихожую вошла жена, недоверчиво принюхалась, но я бросился к ней и стал бешено обнимать. Она засмеялась и спросила, что на меня нашло, но я не мог остановиться...

Наступило семнадцатое мая. Жена начала искать билеты и, понятное дело, не нашла. В изумлении она перевернула весь дом, а затем потребовала купить новые. Пришлось уверять её, что в день премьеры это уже невозможно. Она расстроилась, но потом послала всё к чёрту, и мы решили посмотреть телевизор, раз уж поход в кино сорвался.

Солнце зашло, город засветился разноцветными огнями. Я сидел рядом со своей любимой супругой и держал её за руку, когда вдруг почувствовал разительную перемену. Её тонкие пальцы ослабли, словно кости превратились в хрящи. Я испугался и стиснул её ладонь. Жена повернулась...

В кресле сидел манекен с пластилиновым лицом.

Я шарахнулся и чуть не упал. Жена встала и заговорила. Голос тоже изменился, он поплыл, как лицо, стал тягучим и липким. Я не слышал, что она пыталась сказать. Судьба снова настигла меня. Было около половины двенадцатого вечера. Именно в это время мы возвращались домой по аллеям тёмного парка в том, казалось бы, навсегда исчезнувшем мире.

Реальность перешла в кошмар. Я бродил по квартире, охваченный смертной тоской, а меня преследовало нечто. Оно заламывало руки, кричало вязким, ломающимся голосом, но я думал только о мёртвом теле под фонарём...

Утро оказалось страшнее ночи. Лицо этого существа плавилось, его черты искажались. Угол рта сполз к подбородку, нос провалился, глаза растеклись чернильными кляксами, поредевшие волосы колыхались, будто водоросли. С кистей рук свисали капли полужидкой плоти. И оно упорно чирикало, стонало, выдавливало из себя обрывки фраз. Изменения коснулись всей обстановки. Паркет пошёл волнами, стены вытягивались, как резиновые, стремясь к фокусу, который оно образовывало своим дряблым телом. Если оно задевало мебель, место соприкосновения выпускало длинный язык, застывавший в густом воздухе. Скоро вся квартира покрылась наростами и бородавками, между ними приходилось протискиваться, как сквозь бурелом. Двери застряли в перекошенных косяках, однако оно свободно открывало их. У меня страшно болела голова, желудок сотрясали приступы тошноты. Я лежал на сплющенном диване и следил за движениями бесформенной амёбы, ползавшей по изуродованным комнатам. Свет, проникавший в искривлённое окно, делался всё более красным, превращая и без того чудовищную обстановку в настоящий ад. К вечеру и звуки исчезли, сменившись звоном в ушах. Наконец мозг сдался, не в силах выносить бред, который не смогла бы передать даже кисть самого Брейгеля. Я потерял сознание.

Когда я очнулся, всё вернулось на свои места. В воздухе носился мерзкий запах, на полу виднелись пятна рвоты. Наступило девятнадцатое мая - день похорон.

Я заставил себя сползти с дивана и осмотреть квартиру. Как и предполагалось, никаких следов супруги не было. И для того, чтобы убедиться в случившемся, мне оставалось только побывать на кладбище. Я отправился туда и нашёл только что засыпанную могилу.

Говорят, третий раз за всё платит. Чушь. Ни третий, ни десятый, ни тысячный раз не в состоянии оплатить деяние Судьбы, никакое возмездие не в силах унять боль, никакая месть не способна вернуть жизнь. Тогда я этого ещё не знал. И, стоя над глинистым холмиком, я поклялся, что убийца должен понести заслуженную кару. Он будет умирать долго, в чудовищных муках, умирать бесконечно, и будет так до тех пор, пока не вернётся ко мне погубленное счастье... Я поднял обломок камня и процарапал на бетонной ограде короткую палочку - самую первую. А затем отправился на поиски объекта мщения. И нашёл его там, где рассчитывал.

Я быстро уяснил одну забавную вещь. Вернуться удавалось лишь тогда, когда я приканчивал этого мерзавца. Вероятно, сам акт мести служил трамплином, катапультировавшим меня в прошлое. Стоило, например, размозжить врагу голову, как я обнаруживал себя в прошлом, где я мог хотя бы несколько минут прожить счастливым... Но короткое счастье всегда заканчивалось одинаково. Семнадцатого мая, в половине двенадцатого вечера лицо моей жены превращалось в плавящуюся маску. Я ждал этого момента, надеясь, что судьба смилуется, но тщетно. Сюрреалистический кошмар на тридцать шесть часов связывал меня, заставляя страдать рвотой и головной болью. А потом оставалось лишь пойти на кладбище к свежей могиле. И я снова сидел там, рассматривая рыхлую землю и суетящихся чёрных муравьёв, а затем брал обломок камня и добавлял на бетонный забор ещё одну палочку, вроде тех, которыми заключённые в тюрьме отмечают дни и годы своего заточения.

Со временем обнаружилось другое любопытное обстоятельство. Чем дольше и тяжелее мучился мой враг перед смертью, тем туже натягивалась катапульта, отбрасывающая меня назад. Поняв это, я стал изобретать самые страшные способы казни. Я расчленял его заживо, поджаривал на медленном огне, вспарывал живот и запускал во внутренности насекомых, часами сдирал кожу, жёг паяльником гениталии, клещами отрывал от тела куски мяса и запихивал ему же в глотку. Несколько раз я сковывал его и оставлял в старом бункере, который обнаружил в лесу. Однажды он продержался целых три недели. Я лил ему в щель воду из канистры, но только чуть-чуть, чтобы он не мог полностью утолить жажду, а жрать давал лишь немного солёной рыбы. Вскоре он совсем свихнулся и стал выть, словно вервольф. Мне доставляло невыразимое удовольствие наблюдать, как он ворочается на загаженном полу и пьёт смешанную с мочой воду. В тот раз меня отбросило на два с половиной года...

Да, я пробовал жить дальше, причём, не один раз. У меня появлялись и другие женщины, но, в конце концов, они уходили, а иногда я сам бросал их и возвращался к своему подлинному занятию: разыскивал убийцу и вершил суд, исступлённо надеясь, что моё заключение когда-нибудь кончится.

Но сейчас привычный ход событий нарушился. Полагаю, так случилось из-за того, что я решил казнить мерзавца до семнадцатого мая, а преступление ещё не совершено. И вот я сижу на скамье подсудимых, а живой подлец пялит на меня свои бельма...

Вы утверждаете, что я безумец. Тогда объясните, почему я, вернувшись, обнаруживаю на ограде всё те же нацарапанные палочки, отмечающие количество моих возвращений? И откуда я мог узнать столько подробностей о жизни моего врага, с которым знаком всего пару дней? Я был бы счастлив сойти с ума, но мне хорошо известно, чем всё закончится. Меня ждёт свежая могила, бетонный подвал и запах крови, от которого уже никогда не избавиться...

Милая моя, родная, единственная! Не смотри на меня с таким ужасом! Я уверен, что перемещался в прошлое только мой разум. Быть может, как только я уйду из этой реальности, человек, которого ты любила, вернётся. Прости. Я всего лишь хотел быть с тобой. Ведь есть крошечный шанс, что всё изменится. Ты только не бросай меня, пожалуйста! Приходи в тюрьму на свидания. Большого срока мне не дадут, даже если прокурор добьётся своего. Скорее всего, впереди психиатрическая клиника, но и это скоро закончится, лишь бы минули те три страшных дня. Мы будем говорить, я смогу держать тебя за руку, смотреть в твои прекрасные глаза и надеяться. Но если семнадцатого мая твоё лицо вновь начнёт плавиться... Тогда я знаю, что делать дальше.

Сразу по возвращении я возьму чистую тетрадь и опишу всё, что со мной случилось, а затем отправлюсь на кладбище. По дороге загляну в оружейную лавку и куплю пистолет с обоймой патронов. А потом немного посижу рядом с твоей могилой, прежде чем поставить точку. Люди, которые меня найдут, обнаружат тетрадь в кармане куртки. Они прочитают записи и всё поймут. А если не поймут, то не откажут в последнем желании: похоронить меня между свежей могилой и бетонной оградой кладбища, изрисованной короткими палочками, вроде тех, которыми заключённые в тюрьме отмечают дни и годы своего заточения...

Дамы и господа, я закончил. Благодарю за внимание.

- Суд удаляется на совещание!

Перед тем, как выйти из дома, я, как всегда, критически изучил себя в зеркале. Всё, вроде, было в порядке, процедура соблюдена, только вот физиономия меня не устраивала, но это привычно, потому я, опять же по процедуре, подмигнул себе ободряюще, надел маску и открыл внутреннюю дверь тамбура.

На улице было всё по-прежнему: вроде как наступила календарная весна, но в сгущающихся сумерках мела позёмка, завывал ветер цепляясь за всё подряд на своём пути. Я поскорее забрался в автомобиль, включил двигатель, снял маску и громко сказал навигатору: "Улица Олдрина, ресторан "Космодром". Пока машина меня везла, я откинул спинку кресла назад - смотрел через крышу на небо. Звёзд не было видно, только одна луна просвечивала через атмосферу. Я успел заметить огни нескольких бортов, двигавшихся в разных направлениях, а когда уже подъезжал к месту назначения, то увидел, что один из них готовится к посадке на нашу площадку. Судя по конфигурации огней, судно было частным. Помню, я тогда ещё подумал: "Кого это занесло в нашу глушь?".

"Космодром" - название ностальгическое, оно напоминает о тех временах, когда человек ещё летал в открытый космос и даже достигал других планет, мечтал о выходе за пределы Солнечной системы. Ресторан расположен в нашем городке недалеко от стартово-посадочной площадки, и потому его заввсегдатаи так или иначе причастны к ракетодрому и всему, что с ним связано, или были причастны, как я. Большей частью это местные жители, но бывают и транзитные посетители - команды бортов, отдыхающие перед обратным рейсом. Понятно, что все мы знаем друг друга, как минимум, в лицо.

В зале, как всегда, было накурено и шумно, но в этот раз большинство сидело поближе к гигантскому экрану, который показывал финальный матч чемпионата мира по футболу: США - Япония. Подавляющая часть зрителей болела за американцев, но были и такие, кто отдавал предпочтение японцам. Периодически вспыхивали беззлобные перепалки, которые никогда не перерастали во что-либо серьёзное: люди, причастные к ракетному транспорту, как правило, обладают уравновешенным характером.

Меня-то футбол интересует не очень, но всё же - финальный матч, потому я, сев за свой любимый столик под яблоней в кадке - он был свободен, так как стоял далеко от телевизора - тоже повернулся лицом к экрану. Те, кто заметил моё появление, приветствовали меня, и я отвечал им тем же. Я начал следить за игрой, но тут из кухни появилась с подносом Марта, и всё моё внимание обратилось на неё. Она будто почувствовала мой взгляд, посмотрела на меня, весело подмигнула и направилась к столику, куда несла заказ. Почти везде официантов заменили автоматы, но Карл не стал этого делать, в его заведении еду подают люди. Может поэтому в "Космодроме" посетителей всегда больше, чем в других ресторанах. Разгрузив поднос, Марта прямиком направилась ко мне:

- Привет, Петровски, всё молодеешь? - произнесла она привычную фразу.

- Видя тебя, - так же привычно ответил я ей.

- Что будешь заказывать? - спросила она, не доставая планшета из кармана передника.

- Эликсир молодости. - Наш диалог не отличался новизной и точностью определений.

- Стейк средней прожарки и колу? Петровски, меню надо разнообразить. Смотри, одна и та же еда изменит твою внешность и...

- Я этого и добиваюсь, - перебил я её. - Стану прекрасным как ты: рыжеволосым и белокожим. Знаешь, что, а давай-ка мне ещё и двойной виски с льдом.

- Ого, чего это ты вдруг? - Она наигранно удивилась.

- "В честь нашей встречи, мадам", - процитировал я неизвестного англоязычным писателя. - На мою пенсию я могу иногда пошиковать.

- Ну-ну, о`кей. - Она развернулась на месте, и я проводил её взглядом. Только когда она скрылась за дверью кухни, я опомнился и в который раз сказал себе: "Старый дурак, ну куда ты смотришь, зачем ты ей нужен, какие у тебя шансы? Ты уже выработал свой ресурс, пенсии тебе хватает только на себя самого. Конечно, она не девочка, но по возрасту могла бы быть твоей дочкой, если бы ты решился тогда завести детей". Как всегда, мысль о упущенном шансе завести семью начала отделять меня от окружающего мира и возвращать в бездну Катастрофы, потому я заставил себя продолжить наблюдать за игрой, чтобы не впадать в меланхолию. Американцы забили гол и большинство присутствующих дико заорали и повскакали с мест, приветствуя выход своей команды вперёд, а потом не менее дико засвистели и заулюлюкали, когда судья определил, что гол был забит из положения "вне игры". В этом шуме потонули немногочисленные радостные вопли болельщиков за японцев, а также чмоканье внутренней двери, которая впустила очередного посетителя. Казалось его появление заметил только я. Это был незнакомый мне высокий темноволосый молодой человек. Войдя, он снял маску, и стал оглядывать зал, видимо в поисках свободного места. Я вернул взгляд на экран, пытаясь вспомнить какая команда в какой форме играет и тут вдруг услышал над собой:

- Мистер Петровски?

Я посмотрел вверх и увидел того самого молодого человека, который только что вошёл.

- Да?

- Вы позволите? - не дожидаясь разрешения, он сел за мой столик напротив меня и выпалил практически в одно слово:

- Мне надо попасть на Луну.

- Что?! - сказать, что я был удивлён - это не сказать ничего, потому я не нашёлся, что ответить. Ну подумайте сами, сидит человек, смотрит футбол. Только что он проводил взглядом женщину, к которой неравнодушен, и ожидает, когда она, своей невероятной, покачивающей бёдра походкой, вернётся к нему снова с едой и выпивкой, и вдруг...

Он молчал, явно ожидая моего ответа, потому я спросил его, когда немного справился с изумлением:

- Зачем? После Катастрофы туда никто не летает!

- Мне надо посмотреть с неё на Землю. Я руковожу отделом территорий пригодных для жизни, и мне надо получить сведения для решения некоторых задач.

- Позвольте, но при чём тут я? Почему вы ко мне...

- Потому, что вы единственный из немногих оставшихся в живых межпланетников, побывавших на лунной базе.

- Да, но...

Он перебил меня:

- Мистер Петровски, не отказывайте, прошу вас, мне больше не к кому обратиться, сэр.

- Послушайте, э...

- Генри Голан, профессор-эколог из Беркли. Прошу прощения, что не представился сразу. Он достал телефон и повозился с экраном. Мой телефон звякнул: пришла его визитная карточка.

- Послушайте, мистер Голан...

- Для вас просто Генри

- Мистер Голан, вы приехали только чтобы поговорить со мной? - я задал этот вопрос больше для того, чтобы протянуть время, и окончательно осознать происходящее. - Вы же могли позвонить?

- Я боялся, что не могу вас уговорить по телефону, или вы просто не станете меня слушать.

- Но информации достаточно приходит со спутников, зачем вам Луна?

- Ну, с вашего позволения, спутники гораздо ближе к планете, чем Луна, большинство из них на геостационарной орбите и осталось их слишком мало, чтобы получить общую картину.

- Туда сейчас никто не летает, да и бортов, способных её достичь сейчас нет, их просто не строят. Оставшиеся стоят на вечном приколе и для полётов уже не годятся. Их даже не консервировали, просто поставили на стоянках и всё, - кажется я заговорил менторским тоном.

Он набрал воздуха, чтобы продолжить речь. В этот момент подошла Марта с моим заказом. Пока она ставила на стол тарелку с едой, приборы и стакан виски, он продолжил:

- Корабль, способный достичь Луны, есть. Он стоит на ракетодроме у нас, в Токио.

- Вы живёте в Японии? - я присвистнул: путь он проделал неблизкий.

- Петровски, не свисти, денег не будет, - сказала Марта и обратилась Голану:

- Здравствуйте, сэр. Будете что-нибудь заказывать?

- А? - Голан перевёл взгляд на Марту. Казалось, он только теперь заметил её присутствие.

- Принести вам что-нибудь? - в глазах Марты заискрилась улыбка и я тут же потерял нить беседы со странным молодым человеком.

- Да, пожалуйста, на свой выбор. - он хотел, как можно быстрее вернуться к теме разговора.

- Поесть или выпить? - Марта не отставала, - или то и другое?

- Вот то же самое - он указал на блюда на столе и продолжил. - Я узнавал, корабль в исправном состоянии есть, его достаточно подготовить к полёту и можно отправляться.

- Куда? - заинтересовалась Марта, и он автоматически ответил:

- На Луну.

Я увидел, как брови Марты взлетели вверх, но ироническая улыбка не покинула её лицо.

- Сию минуту, сэр - сказала она и, к моему неудовольствию, быстрее чем обычно исчезла за дверями кухни.

- Сэр, вы единственный пилот, который может управлять этим кораблём, имеет опыт космических полётов и знает лунную базу.

- Ну-у, - протянул я, - не то, чтобы знаю. Когда её консервировали, я был стажёром, провёл там меньше недели, а теперь я пенсионер и моя лётная лицензия закончилась.

- Это не имеет никакого значения, межпланетные лицензии теперь не выдают. - ответил он мне. - Вы же не будете совершать каботажный полёт, вам никто не сможет предъявить претензий, а корабль никому не нужен, его даже собирались утилизировать, и только по моей просьбе оставили в покое.

Мне внезапно страшно захотелось выпить. Я взял стакан и сделал глоток виски. Вернулась Марта, поставила на стол заказ Голана и, вопреки всем правилам, села на свободный стул за наш стол.

- Марта! - уже во второй раз за вечер я был удивлён.

- Не волнуйся, Петровски, если что, я успею встать и принять заказ, - ответила она с усмешкой. Голан мельком взглянул на неё и продолжил:

- Кроме каботажных полётов над планетой, другого способа сообщения пока нет. Конечно, пройдёт какое-то время после Катастрофы, и человечество восстановит более привычный транспорт. Ещё лет сто, а то и больше космические корабли не будут интересовать никого. Пилотов, способных ими управлять, как я уже говорил, почти не осталось, бывавших на лунной базе - вы один. Я собрал всю информацию о базе и думаю, что смогу запустить её системы наблюдения за Землёй: возможно появились ещё области, пригодные для проживания человека.

- Хотелось бы верить, - сказал я скептически.

- Много денег за полёт я предложить вам не могу, но все расходы по нему несёт наш университет, - он вдруг увял, потом обратился ко мне снова с прежней горячностью:

- Но вы должны понимать, что в случае положительного результата у человечества появится возможность...

- Да дело не в деньгах... - перебил я, и вдруг Марта подала голос:

- Петровски, соглашайся.

- Ты понимаешь, что такое полёт на Луну после стольких лет перерыва? - спросил я её.

- Я давно не управлял кораблём вне орбиты планеты...

- А что ты теряешь? Свою халупу на отшибе захолустного городка? Мерзкий климат?

- Возможность видеть тебя, - серьёзно ответил я, и только потом спохватился, что произнёс это непринятым, между нами, шутливым тоном. Марта ничуть не смутилась, напротив, выражение на её лице вдруг тоже стало серьёзным.

- Вернёшься - увидишь снова. Ещё надоем.

Мы смотрели в глаза друг другу и тут я понял, что, даже в присутствие постороннего, надо, пользуясь сложившейся ситуацией, все вопросы с Мартой выяснить сейчас и окончательно. Не понимаю, как я решился на это, может глоток виски, а может необычность ситуации повлияли, сделав меня столь смелым.

- Послушай, Марта, - мой голос вдруг осип несмотря на всю мою решимость, - мне нечего тебе предложить, и, кроме того, я старый...

- ...дурак, - закончила она за меня, и положила свою ладонь на мою руку.

Как будто сквозь туман, я снова услышал голос молодого человека:

- У вас будет время и возможность вспомнить навыки на тренажёре, я всё подготовил.

- Я в тебя верю, - сказала Марта.

Как вы думаете, что я мог сказать после этого?

- Так сразу не получится. Нужно будет собрать команду. Несколько старичков я на это, думаю, подписать смогу.

- У вас есть партнёрша? - вдруг спросила Марта профессора.

Голан, видимо, пришёл в растерянность от такого вопроса и ответил не сразу:

- Да, - он немного смутился. Потом посмотрел на меня и добавил: - Мы вместе работаем, и она тоже хочет лететь, но я боялся, что мистер Петровски...

- Мистер Петровски согласится - сказала Марта, встала и, восхитительно покачивая бёдрами, ушла на кухню.

Торенс пятнадцать лет. Она тинейджер, практически взрослый человек, но папа и мама продолжают загружать ее по полной программе.

- У тебя опять неуд по истории астронавтики! - возмущается папа.

- Зато отлично по стрельбе из бластера, - отвечает Торенс.

- Стрельба из бластера - это факультатив, - наседает папа. - Оценка не войдет в аттестат.

- Что с того? Ты бы хотел, чтобы у меня был еще и неуд по стрельбе?

- Торенс, при чем здесь стрельба? - Это в разговор вступает мама. - Нас прежде всего интересует история астронавтики.

- Но это же совершенно бредовый предмет! Какая разница, кто первым высадился на Луне - Колумб или Коперник?

- Ты сведешь меня в могилу! - кричит папа, хватаясь за сердце. Внутри него начинает что-то жужжать - видимо, опять полетело реле, - и папа падает в кресло. Мама бросается к видеофону звонить в мастерскую - отцу требуется срочный ремонт.

Мама и папа у Торенс - роботы. Внешне они точные копии ее настоящих родителей Линды и Петера Соренсен, отправившихся в звездную экспедицию семь лет назад. Внешне - родители, внутри - бесчувственные железки. Их только такими заявлениями и проймешь. Как будто Торенс не знает, что первым на Луне высадился Билл Гейтс.

- Мама, не надо никуда звонить, - кричит она. - Как отладить реле, мы проходили в пятом классе.

- Хорошо, - соглашается мать. - Заодно глянь и мое реле. В качестве профилактики.

Она приносит отвертку. Папа ложится на тахту, и Торенс вскрывает его грудную клетку.

- Здесь все так запущенно, - говорит девочка. - Понадобится еще и паяльник.

Мама спешит за паяльником, а Торенс, пользуясь моментом, отщелкивает несколько рычажков внутри отца. Ответственность снижается на двадцать процентов, добродушие повышается на сорок. Потом девочка регулирует подоспевшую мать. До ближайшего техосмотра никто ничего не заметит, а до техосмотра еще полгода.

- Папа, кажется, ты что-то говорил про мой факультатив? - напоминает Торенс чуть позже.

Отец, развалившись на тахте, смотрит чемпионат по женскому футболу - он и думать забыл о недавнем разговоре.

- Факультатив? Ну да, у тебя же в четыре стрельба из бластера. Не опоздай, дочка.

Торенс наклоняется, и папа чмокает ее в районе уха.

- А вечером мы с Акирой пойдем в кино, - говорит она. - Так что не ждите меня раньше одиннадцати.

- Хорошо, Торенс. - Мать, высунувшись из-за свежего "Космополитена", тоже целует дочь. - Не забудь взять десять крон на билет и мороженое.

"Все-таки они у меня славные", - решает девочка, закидывает на плечо бластер и спешит на улицу.

Ранним утром понедельника бортовой радиограммер "Фотонного мотылька" принял срочное сообщение исключительно дерзкого содержания. Мой старый приятель, еще по Школе звездных навигаторов, случайно перехватил сигнал, шедший из дальних областей Вселенной, и немедленно переслал его мне.

Почистив послание от микроволновой пыли и стянув в гармошку разъехавшиеся от долгого странствия волновые пакеты, я увидел перед собой чванливое и оскорбительное приветствие. Некто, именовавший себя "величайшим космопроходцем" и "покорителем Вселенной", слал сердечный привет всем людям. И в особенности - нет, вы только подумайте, какая наглость! - в особенности жителям планеты Земля. Не мог ведь не знать, подлец, кем бы он там ни был, что на планете Земля живу я, Радий Мирный! Что это, как не вызов моему авторитету? Ведь только я избороздил сотни галактик. Это на моих ботинках оседает прах сверхновых, на моих глазах рождаются звезды в пене ударных волн и гибнут миры, сожранные гигантскими черными дырами. Ни один корабль не сравнится с моим изящным и быстроходным "Фотонным мотыльком"! Наглость должна быть наказана, и я немедленно запросил у приятеля координаты источника сигнала.

В праведном негодовании я совершенно забыл про блинчики. Сгоревший завтрак был немедленно присовокуплен к списку грехов моего конкурента.

Ненадолго открыв форточки и проветрив кухню, я стремительно развернул корабль, стоически перенеся десятикратные перегрузки. Мой путь лежал к Луне, в ближайший филиал компании "Хамелеон-электроникс". Еще вчера мне сообщили о том, что заказ готов - как нельзя кстати перед долгим путешествием.

Об этом заказе стоит сказать подробнее. Моим давним желанием было совместить в одном устройстве как можно больше полезных функций. Хотелось виртуозного повара, тихим голосом рассказывающего анекдоты, снабженного ионным телевизором и телефоном реального времени. Годы странствий отучили меня от дурной привычки делить замкнутое помещение с людьми - всем известно, что трудно найти более истеричных, агрессивных и непредсказуемых существ. Важнейший нюанс заключался в том, чтобы набор всех нужных функций устройства был синхронизирован с моим мозгом.

Новейший интерфейс "мозг-компьютер", сокращенно ИМК, создавал прямое сопряжение между мозгом и внешним техническим устройством. Его принцип действия был красив и лаконичен: спектр электромагнитных энцефалограмм  совокупности с такой простой вещью как электрокортикограмма на фоне широкополосной импульсной активности нейронов. На практике это означало воплощение древней мечты человечества - джинна довольно широкого спектра возможностей, угадывающего желания.

В приемном зале "Хамелеон-электроникс" было пустынно. Земля в широком панорамном окне мягким зеленоватым светом сглаживала растр лунного пейзажа. В углу зала одиноко возвышалась большая коробка, перевязанная розовым бантом.

- Увы, - развел руками торговый представитель компании. - Все модели ИМК раскуплены еще до начала официальных продаж...

И это он смел говорить мне, Радию Мирному! Можно подумать, к нему явился не я, а президент каких-нибудь Соединенных Штатов.

- Я же оставлял вам заказ! - воскликнул я в гневе.

- ... но для вас, господин Мирный, имеется специальное предложение, учитывающее все ваши пожелания, - служащий торжественно указал на коробку с бантом.

- А к чему бант? - подозрительно поинтересовался я.

- Одна наша покупательница отослала назад свою модель, и...

- Да вы что, предлагаете мне брак? Да еще и бывший в употреблении?!

- О, что вы, господин Мирный! Модель абсолютно исправна. Просто дама затребовала непредусмотренных услуг... интимного характера. И никакого употребления произойти не успело, уверяю вас.

- Гмм...

- Мы сделаем вам хорошую скидку, господин Мирный, в знак нашего глубочайшего уважения к одному из величайших космопроходцев.

Выбора у меня не было. - А доставка?

- Доставка бесплатна! Не беспокойтесь, покупка будет ожидать вас на корабле. Прошу расписаться вот здесь.

Прощаясь с представителем "Хамелеон-электроникс", я спросил:

- Вы, кажется, сказали... "одному из величайших космопроходцев"?

- Ну... - замялся торговец. - Я слышал о некой радиограмме от неизвестного покорителя Вселенной.

Не говоря ни слова, я выбежал вон. Пора, наконец, положить конец клевете!

Оставшуюся часть дня я потратил на закупку продуктов. В этом я знал толк не меньше, чем в искусстве навигации. Выбрал мясо, травы, фрукты и, конечно, рыбу и белое вино - все лучшее, что только можно достать на Луне. Земля уже давно закатилась, когда я нагруженный пакетами добрался до "Фотонного мотылька".

В маленькой кают-компании моего по-домашнему уютного корабля в моем любимом плюшевом кресле расположился мужчина неправдоподобно атлетического телосложения с очень бледной кожей и светлыми вьющимися волосами, длине которых позавидовал бы сам Дюрер. На мужчине были только короткие штаны. Одной рукой он гладил страницы библиографического издания Мопассана, а в другой держал большой бутерброд с копченой рыбой - по всей видимости, из моего неприкосновенного запаса. В углу стояла раскрытая пустая коробка с розовым бантом.

- Я вам очень признателен за доставку, но я попросил бы! - воскликнул я, ошеломленный таким поведением. Ну и порядки в "Хамелеон-электоникс"!

- Слушаю вас, - приятным низким голосом произнес мужчина, продолжая неспешно жевать.

- Что?!

- Я вас слушаю.

- Да убирайтесь же! Доставка бесплатна, и вы ничего не получите! Какое хамство - так вот расположиться на моем корабле!

Мужчина перестал жевать. Помолчал несколько секунд.

- Я могу жить в кладовке, - покладисто предложил он. - Завтра утром я буду лучше знать ваши вкусы, господин Мирный.

- Вы намерены сидеть здесь до утра?! - Вы же меня купили.

- Ах, вон оно что... - я начал разбираться в ситуации. - Гмм... От внешности ИМКа мне, честно говоря, хотелось бы большей лаконичности. Скажем, в виде небольшого холодильника на ножках или...

- Завтра я буду каким захотите, я ведь уже сказал. Имейте терпение, - капризно заявило мое приобретение.

Я так и сел.

- Ты приучен перебивать? Ого, вот это новость! Моя прежняя хозяйка предпочитала такое поведение.

- Но мне-то что за дело? Теперь ты принадлежишь мне. Какого черта тебя не

перенастроили?

- Я настраиваюсь сам. И буду полностью вам соответствовать. Но для этого вы

должны спать.

- Зачем?

- Да вы, боюсь, не поймете, дорогуша, - томно протянул этот паршивец.

- Так... - Я принялся театрально ощупывать свои карманы в поисках телефона. - Я тебя немедленно сдаю назад. Еще всякая бракованная жестянка меня будет учить.

Расчет оказался верным. Какими бы ни были настройки, но устройство не должно вредить бизнесу своего продавца - это нулевой закон роботехники.

- ИМКи различаются по типу регистрируемых сигналов мозга и способам их преобразования в команду управления, - тут же послушно сообщил мне дамский угодник.

- Уже лучше, - довольно хмыкнул я. - ИМКи, основанные на использовании множественной активности вживляемых в ткань

мозга электродов, называются инвазивными...

- Ты мне что - электроды в мозг собрался совать?!

- Я далек от массового клинического применения, - сообщил робот. - Я новая неинвазивная модель. Использую в качестве информационного сигнала только потенциалы мозга с поверхности головы.

- Гмм...

- Основная программа моих действий - это желания, закодированные сигналами вашего мозга, господин Мирный. Иногда они могут не совпадать с вашими словесными приказами.

- В смысле?

- Вы можете говорить одно, но желать совершенно другого. Я же выполняю только ваши истинные желания.

- Ты не понимаешь моих приказов? - опешил я.

- Приказы слышу и понимаю. Но могу не выполнить, если они идут вразрез с вашими мыслями.

Я задумался. Надо будет внимательнее почитать инструкцию. Особенно параграф про соответствие трем законам.

- Ну, допустим... А зачем ты книгу гладил?

- Я есть сложная система, - робот поднял на меня большие глуповатые глаза.

- И потому я не есть просто сумма составляющих импульсов. Например, люблю

читать в свободное время. А мои глаза не функциональны, это просто декор, по

желанию моей предыдущей хозяйки. Считываю буквы ладонями.

- Ты испачкаешь книгу! Да и тебя что - надо кормить? В инструкции об этом

ничего не сказано!

Робот, помедлив, положил недоеденный бутерброд на журнальный столик.

- Нет. Просто я различаю вкусы и имею некие предпочтения. К примеру, люблю рыбу. Впрочем, вам, кажется, это не особенно интересно. Могу совсем не есть, если вам это окажется неприятным.

- Очень надеюсь. И вообще, ты слишком много болтаешь.

Корабль двигался за орбитой Марса.

Ночью я спал плохо. Мое приобретение таскалось по всему кораблю, курило, что-то доставало из холодильника, жрало, включало музыку... На замечания робот не реагировал, скупо повторив только, что пока у него нет карты потенциалов мозга, он не может серьезно относиться к моим словам. Законы роботехники, этот старомодный суровый домострой, всегда представлялись мне единственно правильными и надежными. Я вообще консерватор по натуре. Измучившись вконец, я заснул. Во сне мне казалось, что робот подкрадывается к кровати с целью сделать мне трепанацию.

Утром меня разбудил восхитительный запах кофе и жареных тостов. На чисто вымытой кухне молча и деловито сновал приятно преобразившийся робот - небольшой, размером с кота, аппаратик со множеством ручек и ножек. На его груди транслировались последние новости с Земли, модулированные от запаздывания.

- Как тебя зовут? - несколько запоздало поинтересовался я.

- Модели, принимающие женский облик, имеют заводское имя ИММА - сокращение от "интерфейс мозг-машина". Мужскому облику присвоено заводское имя ПРЯНИк - сокращение от "прямой нейрональный интерфейс", - хриплым баритоном сообщил робот.

- "Пряник"? - поморщился я. - Как тебя звала предыдущая хозяйка? - Эллаонилиэль.

- Ох, черт! Будешь зваться Барт, ясно?

- Да.

Для полета через всю Вселенную необходимо много фотонных двигателей, достать которые можно только на Ио. Чтобы двигаться быстрее расширяющейся Вселенной, "Фотонному мотыльку" нужно развить скорость во много раз больше световой. Как известно из теории сложения скоростей, каждый фотонный двигатель дает кораблю дополнительную скорость света.

Фотонные двигатели изготовляются в научном бункере, плавающем в метановом океане этого большого спутника Юпитера. Теоретическая основа для их производства - это петлевая квантовая гравитация. Двигатели выходят удобными и миниатюрными, как колокольчики, а все потому что, согласно этой теории, наш мир обладает дискретностью на самом мельчайшем уровне. Мир - суть реализация различных конфигураций элементарных кусочков пространства-времени. Умело переставляя их, можно добиваться таких результатов, по сравнению с которыми нанотехнология - это попытка слона ковыряться в муравьином ухе.

Мрачный разработчик фотонных двигателей отсчитывал мне последнюю их дюжину, а я, не теряя времени, привинчивал двигатели к специально просверленным дырам корпуса "Фотонного мотылька". Наконец, корабль стал напоминать праздничную градирню, увешанную рождественскими колокольчиками. Не питай я безграничное уважение к петлевой квантовой гравитации, я бы сильно усомнился в аэродинамических свойствах такой конструкции.

- А теперь вам лучше уносить отсюда дюзы, господин Мирный! И чем скорее, тем лучше.

- Что случилось? - удивился я.

- Да лучше б мы все не дожили до того дня, когда наука претерпевает такие надругательства!

Вот что рассказал мне ученый. Научный процесс, как известно, дело деликатное, а уж в петлевой квантовой гравитации тем более. Сотни моделей, тысячи формул, разочарования, изнурительный подгон параметров - и долгожданный успех, воплощенный в реальном приборе, - вот тернистый и благородный путь настоящего служителя науки. Но нашлись в суровой научной братии отщепенцы по прозвищу гуги.

Гуги были родившимися на Ио детьми научных сотрудников. Они обладали врожденным чутьем к структуре мира и могли шутя управлять ею, меняя и пространство, и время, и даже мысли, которые, как известно, тоже материальны, ибо суть частицы-переносчики от нейрона к нейрону. Но самое ужасное заключалось в том, что гуги напрочь отказывались использовать свои таланты на благо науки и занимались исключительно баловством, трансформируя помидоры в тампоны или даже превращая людей в поросят.

- Берегитесь их, господин Мирный. Для этих тварей нет ничего святого!

Посочувствовав напуганному жителю Ио, я поспешил продолжить свое путешествие. Честно говоря, от проблем ученых я был далек.

Пересечение границы Солнечной системы я любил отмечать торжественно. Барт, по обыкновению, чутко отреагировав на мое настроение, приготовил праздничный ужин. Насладившись белой рыбой в мятном соусе и превосходным белым вином, я пошел спать. Краем глаза заметил, как Барт с вилкой пристроился к остаткам рыбы. Ох уж мне эти выверты сложных систем! Но хотя бы перестал гладить моего Мопассана.

- Брысь к розетке! - прикрикнул я на него, кинув справочником навигатора "Гироскопы для всех". Барт был приучен не увертываться от ударов и, получив тяжелой книгой по тому месту, где могла быть голова, молча отправился мыть посуду.

Основной разгон завершался, и корабль выходил за пределы Млечного Пути.

Как-то утром, скромно позавтракав в постели телячьей отбивной и шоколадными пирожными, я собрался немного поработать.

- Что будет кушать ваша дочь? - вдруг спросил Барт.

- Кто?! - я чуть не опрокинул на себя чашку с кофе.

Барт плавно указал мне за спину одной из своих ручек.

Я обернулся и увидел маленькую девочку. От изумления я потерял дар речи. - Дядь, - сказала девочка, - дай конфеточку, у тебя пижама в клеточку.

И улыбнулась, обнажив десну с двумя выпавшими передними зубами. - Ты... кто?

- Я маленькая гуга. Можно звать просто Гу. А тебя как зовут, дядя? - Гуга... - только и вымолвил я.

- Не, это я гуга. А куда мы летим, дядя? Хочу далеко. И конфету тоже хочу. Это твой робот? Он умеет мыльные пузыри? Мои портятся, вот смотри. - Гуга что-то неуловимо сделала, и внутренняя переборка корабля растеклась у меня под ногами мыльной лужей. - Во какая фигня! - печально шмыгнула носом маленькая гуга. - Сейчас я еще попробую...

- Ты сейчас же отправишься домой! - слабо вскрикнул я, непонятно зачем бросаясь к девочке. Все-таки я всегда был героем, героем и умру. Но все же интересно, что я почувствую, когда гуга изменит мою атомарную структуру?

- Не, - сказала она.

Потолок спальни вдруг стал пористым и из него полезли большие дождевые черви.

- Проедят или не проедят все стенки, как думаешь? - Прекрати! Мы же погибнем!

- Так я тогда там снаружи все поменяю. Ты, дядь, не бойся. Я, правда, не очень умею, но разберусь.

Я обреченно закрыл глаза. Герой должен встретить смерть достойно. Существу, способному менять структуру пространства-времени, мне нечего противопоставить. Кроме того, мне не разобраться сходу в детской психологии.

Мимо меня шмыгнул Барт. Я открыл глаза и впервые увидел, на что способен мой маленький тихий повар.

Началась битва, равной которой мне никогда не приходилось наблюдать. Гуга, играясь, меняла структуру разных предметов, включая и мой корабль. Барт же, пользуясь способностью к личной трансформации, пытался ей помешать. Разумеется, он не мог остановить процесс распада переборки, взбреди такое в голову гуге, но он мог ее отвлекать, правильно распознав в ней всего лишь ребенка, не умеющего толком управлять своими желаниями. Своим же телом Барт владел виртуозно. Гуга пыталась делать дыры в корабле - Барт тут же трансформировался в какие-то удивительные игрушки-головоломки, отвлекая ее внимание. Так, конечно, он долго продержаться не мог: его быстрота и ограниченный набор функций не могли сравниться с рассеянной и детской, но безграничной мощью гуги. Еще немного, и атомарная структура корабля преобразовалась бы в охапку цветов или вазочку с мороженым...

- Хочешь трдло? - вдруг спросил Барт. - На реакторном стержне?

Гуга застыла и рьяно принялась рыться в мозгах Барта, отыскивая смысл неизвестного ей слова. Они замерли друг против друга. Тельце Барта шло рябью, раз за разом он восстанавливал свою структуру после атак гуги. А я с ужасом подумал, что было бы, окажись я на месте робота: гуга мгновенно превратила бы меня в никчемную слизь. Я похвалил себя за удачное приобретение.

Гуга, наконец, разобралась с трудным словом.

- Надо тесто с сахаром и колечком печь на стержне? Не, ты гонишь! Это ж фотонная ракета!

- Так сделай реактор сама, можешь? - тут же озадачил ее новым предложением мой находчивый робот.

- Ну! А ты фартовая жестянка! Пошли играть. И пузыри сделаешь? - Спрашиваешь! - в тон гуге отозвался Барт.

Они резво умчались куда-то, взявшись за руки, а я залпом допил холодный кофе.

Барт, успевая выполнять ежедневные обязанности, прекрасно поладил с Гу. Она больше не досаждала мне. Я спокойно занимался вычерчиванием курса и мелким ремонтом.

Чем быстрее летела ракета, тем быстрее бежало снаружи время. Когда все знакомые галактики остались далеко позади, скорость "Фотонного мотылька" возросла настолько, что время стало меняться даже внутри. У меня, понятно, на такой случай давно была сделана прививка. А вот Гу начала стремительно взрослеть.

Роковая метаморфоза произошла с ней после ускорения вблизи одного далекого квазара. Точнее, вблизи того места, где он должен был находиться. Квазар успел давным-давно исчезнуть, хоть его свет, сильно смещенный в красную область спектра, все еще регистрировался на Земле. Я как раз шел в рубку проверить показания приборов, и тут мимо меня продефилировала она, Гугиня. Прекрасная, как восходящая над Юпитером Ио. Мое лицо, должно быть, уподобилось красному пятну на этом самом Юпитере, а кровь забурлила с не меньшей скоростью, чем его ураганы.

В поведении Гугини произошли разительные перемены. Ее детская настырность и беспардонное любопытство сменились полным игнорированием меня, Радия Мирного. Смутное огорчение и беспокойство росли и мешали работе. Я смотрел на датчики метеоритных потоков, а видел ее гибкую фигурку в блестящем шелковом платье. Она была словно россыпь звезд ребра нашей Галактики...

Проклятье! Я для нее, видимо, был как вид Фобоса с Марса. Ее способности были направлены только на собственную внешность, корабль она оставила в покое, что не могло не радовать.

Барт больше не развлекал гугу радиоактивным трдлом. Он как-то вытянулся, вырос, подобрал все торчащие металлические жгутики, которые так нравились мне в начале путешествия. Стал мягким, упитанным котом. И все больше предпочитал ходить на задних лапах, повязавшись передником. Он напоминал мне степенного английского дворецкого из старых любимых романов. Глаза Барта стали совсем человеческими. Умные, печальные, проницательные, они украшали его строгую кошачью морду.

Однажды Барт попытался подарить Гугине цветок кактуса из кашпо в спальне, но я кинул в него тяжелым справочником по сопромату. Сам не знаю почему, но такая его выходка меня возмутила несказанно.

Однако еще больше я был потрясен другим событием. Как-то корабельным утром меня разбудили звуки музыки, "Серенады Солнечной долины". В кают-компании стулья были отодвинуты к стене, а посередине под "Чаттануги-чучу" азартно отбивал чечетку Барт. На нем были лакированные ботинки с толстыми каблуками. И изящный кремовый костюм в полоску - я такой давно хотел купить в Париже. Гугиня скользила вокруг кота в легком танце. Она улыбалась! И кому!..

- Ах ты, морда кошачья! Какого дьявола здесь происходит?! - я поискал было, чем швырнуть в Барта, но ничего не попалось под руку, и в сердцах выскочил вон, хлопнув дверью.

Вообще, отрывисто размышлял я, Барт уже мало походил на кота. Не в ботинках, конечно, дело... Явно не кошачьи пропорции тела, уверенный разворот плеч. И улыбка. И уши потеряли пушистую кошачью треугольность, спрятались за отросшими черными волосами.

Противоречивые чувства охватили меня. Неприятно, что она так ему улыбалась. Но одновременно я с приязнью думал, что теперь смогу сыграть с Бартом в шахматы и выпить с ним коньяку. Барт-кот в шахматы не играл и от коньяка виновато отказывался, не мог удержать в лапе пешки и рюмку - после драки с гугой-девочкой у него стала заедать трансформация конечностей. Да и потом - не пить же мне с котом, в конце концов!

"Фотонный мотылек" миновал последнее реденькое скопление очень старых галактик, напоминающих бордовые шары, состоящие словно из капель загустевшей крови.

Мрачные мысли одолевали меня. Источник сигнала, за которым я гнался, уводил все дальше и дальше в черную мертвую пустоту. Так далеко я еще никогда не забирался. Но я, Радий Мирный, не мог повернуть назад.

Что-то плохое стало происходить со временем. Оно перестало течь равномерно. То и дело нарушалась причинность, следствия событий предшествовали самим событиям: я постоянно хотел есть после обеда, мучился бессонницей, а настенные часы с кукушкой иногда шли в обратную сторону. Однажды я стал свидетелем энтропийного чуда - разбитая Гугиней фарфоровая тарелка вновь собралась из осколков.

Гуга постарела. Она все больше сидела в моем плюшевом кресле и что-то тихонько вязала. А еще она молчаливо варила мне борщи и жарила треску с картошкой на старенькой титановой сковородке.

Барт тоже менялся. Он стал выглядеть моим ровесником. Лицо его, уже совершенно человеческое, смотрелось обрюзгшим, как от долгих лет перегрузок, болезни всех пилотов. Спина стала сутулой. Взгляд некогда блестящих зеленых глаз потускнел, выцвел. Носил Барт линялый свитер в серую полоску. Я не без удовольствия отметил, что на его фоне я еще очень даже ничего! Я теперь старался гладить рубашку каждый день и чистил ботинки до блеска. Как ни странно, эта нехитрая процедура не давала мне упасть духом.

Как-то после обеда Барт сел за стол и, положив голову на скрещенные пальцы рук, некоторое время рассматривал тарелки.

- Знаете, Радий, - вдруг улыбнулся он. - Я только сейчас заметил, что Гуга иногда меняет на сервизе узор - сегодня вот божьи коровки...

- Опять рыбы захотел, Барт? Сколько раз тебе говорить, что ее и так мало осталось. Она ведь не нужна тебе. Ты ж не кот, ты вообще не живой, - беззлобно пожурил я его, не отрываясь от чтения бортового журнала.

Барт промолчал. Слез со стула. Рассеянно потеребил руками уголок скатерти и потопал прочь. Я почему-то глянул ему вслед. На макушке Барта я заметил лысину. А у меня вот с волосами все в порядке, несмотря на возраст.

Мы приближались, наверное, к краю Вселенной. Гироскопы больше не работали. С утра, вглядываясь в беспросветную тьму, я включил последний фотонный двигатель. Теперь при всем желании мы не могли лететь быстрее. И только сигнал вел нас нитью Ариадны. Я чувствовал себя одиноким рыцарем, верным данному слову, принятому решению, я стремился к важной для себя цели, несмотря ни на какие препятствия.

Время разрушалось. Теперь мой "Фотонный мотылек" был единственным островком упорядоченности посреди бесконечного хаоса, торжества энтропии, тепловой смерти Вселенной. Уж не ошибся ли мой приятель с координатами? Поворачивать было поздно. Иначе время станет сингулярным и мгновенно уничтожит даже гугу, властительницу атомарной структуры. Сингулярность могущественнее всего. Хотя кто ее, гугу, знает...

"Властительница" опять жарила рыбу. А я поймал себя на мысли, что за все время нашего знакомства так и не расспросил ее, как она меняет эту самую структуру. Впрочем, даже не это... А как она живет с этим, обладая безграничной мощью? Зачем она вообще здесь, на моем корабле, чего хочет? Раньше я как-то боялся спрашивать. Гуга была в потертом домашнем халатике, ее морщинистые полные руки были как всегда деловиты.

Барт, перебирая длинными пальцами струны гитары, тихо запел старинную английскую балладу. Его редкие волосы падали на худое опущенное лицо.

- Зло есть везде В каждом городе. Порой из-за туч Упадет солнца луч. Но не на Ноттингем. Если бы мы могли, Давно бы ушли. Нам бы крылья, Тогда бы мы улетели в небо Ведь никто здесь счастлив не был. Плачь, не плачь, Тюрьма нам да палач. Жестокий Ноттингем.^{3}

У меня защемило сердце от непонятной тоски. Смерть меня не пугала - я много раз смотрел ей в лицо. Нет, тут что-то другое... Я снова погружался в беспокойный сон. Мне снилась старенькая гуга в этом ее халатике. Снилось, как она проходит мимо меня, тяжело шаркая стоптанными тапочками, согнутая трудами еще одного длинного дня. Я видел это так давно, кажется, сотню жизней назад.

Когда еще была жива мама.

Снился Барт-человек. Он тоже шел мимо. Молча собирал вещи. Укладывал в чемодан рубашки, кремовый костюм в полоску, электробритву, часы с кукушкой и томик Мопассана в покрытом рыбьей чешуей переплете. Он надел черные лакированные ботинки. Возле самой двери обернулся. Улыбнулся. Зеленые усталые глаза в сеточке морщин, набрякшие веки. Сказал, глядя мне в глаза: "Всего хорошего, и спасибо за рыбу". Он распахнул дверь - за ней виднелась шумная, радостная, яркая толпа. Мощеные улочки Кракова. Булочная, куда я с мамой ходил за сдобными сахарными колечками. Они, горячие, словно таяли во рту...

Разбудил меня негромкий голос Барта:

- Помилуй, Боже, стариков, Их головы и руки. Я слышу стук их башмаков На мостовых разлуки... ...Их каблуки, их башмаки - Как призраки надежды. И пожелтевшие листы забытого романа, И золотые корешки Мюссе и Мопассана...^{4}

- Заткнись, ты, паршивая кошачья морда! - я вскочил с дивана, на котором задремал, и с остервенением швырнул в голову Барта бронзовым подсвечником. Робот, по обыкновению, не двинулся места, острое навершие разорвало ему губу, обнажив холодный ровный металл.

- Меня зовут Барт, - медленно сказал он, глядя мне в глаза. А я вдруг вспомнил, что в инструкции ничего не было сказано о соблюдении трех законов роботехники, и не без брезгливой опаски дернулся в сторону.

С этого дня Барт больше не напоминал человека. Он перестал разговаривать и стал обычным полосатым котом. Любил спать на коленях Гуги, когда она заканчивала хлопоты с обедом.

"Наверное, в Барте что-то испортилось", - решил я. И решил отложить этот вопрос на потом. Если оно будет у меня, это "потом".

Хотелось, наконец, поговорить откровенно с гугой.

- Что вы можете делать с пространством-временем, Гуга?

Она некоторое время молчала, только стучали вязальные спицы.

- Была девочкой - хотелось баловства, - ее скрипучий голос звучал монотонно и невыразительно. - Была женщиной - хотелось удовольствий для себя. Стала старухой - не хочется ничего.

- Но вы обладаете такой мощью! - не выдержал я. - Вам подвластно пространство и время!

- Нет цели для моей мощи, - вздохнула Гуга, продолжая работать спицами. - У меня нет стремления к познанию мира, которое движет учеными. Нет страсти к разрушению, которая движет фанатиками, желающими заявить о себе всей Вселенной. Нет страсти к созиданию, потому что уже все давно создано, в бесконечном многообразии вселенных, устроенных всеми возможными способами, и циклических, и замкнутых, и плоских... Я просто хочу вязать, мне это нравится. А для этого мне достаточно мотка ниток и двух спиц.

- А можете вы вернуть меня назад? - вдруг спросил я. Сильно болела и кружилась голова.

- Куда назад? - пожевала губами гуга. - В прошлое? Захотите ли вы прошлого, Радий? Мало кто знает, как бывает безрадостно повторение прошлых радостей. Или вы хотите назад, на Землю? Может, ее уж и нет давно... Довольствуйтесь тем, что есть. Баловство все эти ваши сиюминутные желания. С другой стороны, быть может, только они и имеют смысл, ведь бесконечность все равно сводит на нет все начинания, особенно те, что мудро рассчитаны на долгий срок.

- Как это, нет Земли?!

От усталости и бессонницы я снова начинал грезить наяву. Римский Колизей. Из века в век центр Рима, место скопление народа. Каждый камень вытерт бессчетным числом ног. Каждый камень - история. Каждый правитель считал своим долгом достраивать эту громаду, привносить что-то свое, потому что знал, что построенное здесь приобщается к вечности. К вечности человеческой цивилизации, как бы хрупка она ни была на фоне вечности вселенных. Наша Земля - такой же Колизей. Израненная, истоптанная, пропитанная кровью и насыщенная воплями жаждущих зрелища зрителей. И я был тут. Я, словно нищий, но гордый своей свободой римлянин, сидел в каком-то грязном закутке, жадно пожирая краюху хлеба. Пресыщенный зрелищем только что закончившихся игрищ, но ожидающий новых и новых. И ожидающий новых пиров. Я был тут свой, я был человек, как и все мы, несовершенные, слабые, но так жаждущие жизни и так любящие свою планету, свой храм, свой хлев, свою бойню... Земля не может, не имеет права исчезнуть!

В иллюминаторе что-то блеснуло. Звезда? Я бросился к приборам. В черной бездне действительно зажглась утренняя звезда. Да, было утро, часы показывали шесть... И планета. Я срочно пошел на посадку.

На маленьком космодроме, напоминавшем старую железнодорожную станцию, никого не было. Я ворвался в диспетчерскую. За пыльным столом сидел человек.

- Снова вы? - блеснул он на меня стеклами очков.

- Могу я послать радиограмму на Землю? - выкрикнул я, с умилением глядя на настоящего, живого человека. - Она ведь есть, правда?

- Земля? Разумеется, есть, - человек деловито взял ручку. - Диктуйте.

- Я, величайший космопроходец и покоритель Вселенной, шлю сердечный привет всем людям, - последнее слово я произнес с глубокой нежностью. - И в особенности жителям планеты Земля.

Я выбежал из диспетчерской. Пора лететь домой! Если до Земли доходит радиосигнал, то долечу и я, Радий Мирный! Что же до цели моего путешествия... Думаю, отправитель того наглого послания уже достаточно наказан - он ведь прошел той же страшной черной дорогой, что и я. Бог с ним, с этим самовлюбленным дурачком. Может, хоть станет настоящим человеком, преодолев такой тяжелый путь.

- Вы снова не подписались! - досадливо крикнул мне вслед диспетчер, но я уже не слышал его. "Фотонный мотылек" стартовал. Приглядевшись, я увидел в иллюминаторе гугу. Она стояла на стартовой площадке и махала мне рукой. К ее ноге прижимался полосатый кот.

Коридор был просторным, сумрачным и казался бесконечным. Вдоль одной стены тянулся ряд белых дверей без номеров и надписей. У стены напротив стояли бесчисленные оранжевые стулья, большую часть которых занимали люди - очень разные, странные в своём разнообразии. В пижамах и уличной одежде, в купальниках и в зимних куртках, несколько человек в различных униформах и даже один голый. Впрочем, никого из присутствующих не смущал и не удивлял вид друг друга.

Всё это не походило ни на что знакомое, но немного напоминало очередь в поликлинике, и Сергей неуверенно спросил:

- Кто последний?

Никто даже не посмотрел в его сторону. Только один старик в пуховике и вязаной шапке усмехнулся себе под нос.

- Что смешного? - спросил Сергей беспомощно. На душе было тоскливо.

- Оно, может, и очередь. Да только такой ты не видал ещё, - ответил старик. - Садись, дело долгое... а может и нет... Сложно сказать. Часов нет. Времени, кажется, тоже...

Сергей послушно присел между стариком и девушкой в толстом халате - просто понятия не имел, что ещё делать. В коридоре царила тишина. Никаких типично больничных звуков вроде кашля или стонов.

- Где мы? - спросил Сергей негромко.

Старик крякнул.

- Знаю только, где нас нет, - ответил он.

- И где? - не отставал Сергей.

Старик посмотрел на него добро, взгляд задержал надолго, и Сергей совсем смешался.

- Всё хорошо, ты посиди чуток. Все так - вопросы-расспросы, а потом успокаиваются.

- А может, я не хочу успокаиваться?! - заявил Сергей с таким бессмысленным упрямством, которого не испытывал с подросткового возраста.

- Леночка, - неожиданно обратился старик к девушке в халате. - А расскажи Серёже, как ты сюда попала.

Девушка закинула ногу на ногу, и Сергей уставился на толстые вязаные носки и потрёпанные домашние тапки. А потом спохватился: откуда старик узнал его имя? Но спросить не получилось - заговорила Лена. Голос её звучал негромко и ровно, почти монотонно.

- Люблю тишину зимнюю, снежную, тяжёлую. Тяжёлую, как сугробы, погрёбшие под собой кусты и деревца. Тяжёлую, как ватное одеяло, под которым я проснулась, наслаждаясь тёмным уютным теплом, зная, что вокруг холодно. А одеяло, выветренное летом под яблоней, прогретое лучами солнца, всё ещё сохранило в себе частицу лета. До лета прошлого и лета будущего было одинаково далеко.

"Как книжку читает!" - подумал Сергей, не зная, как относиться к странному рассказу. А девушка продолжала:

- Я повернулась медленно, осторожно, чтобы не потревожить Мулю, свернувшуюся клубком в ногах. Зашуршало постельное бельё, мурлыкнула во сне кошка, и снова воцарилась тишина. Мне даже в мысли не пришло тратить время, отодвинуть штору, выглянуть из окна. Я была уверена: сегодня выпал снег. Об этом беззвучно рассказала мне снежная тишина.

- Я, кажется, знаю, о чём ты, - заметил Сергей, вспоминая детство и зимние каникулы в деревне у бабушки.

- Я набросила на пижаму халат, - продолжила девушка. - Ноги сами нырнули в тапки. Волосы не расчесала - плевать, кто меня увидит? - она заправила прядь за ухо. - Я спешно открыла оба замка, и распахнула дверь, желая вдохнуть морозный воздух, ослепнуть на миг от белизны, а потом умыться свежим снегом. Как говаривала моя прабабушка: "Для красоты и здоровья".

Она не рассказала ничего особенного, но Сергею почему-то внезапно показалось, что это страшная история. И ещё он понял, что не хочет слышать её конец. Но не нашёлся, как поделикатней сказать об этом.

- В первую очередь меня ошеломила серость двора. Впервые в жизни меня обманула снежная тишина, и чувство это было пронзительно-тоскливым. И только потом я заметила его. Настолько чужеродного, что восприятие отказалось заметить сразу. Я успела подумать, что тишина как-то связана с этим существом. А вот испугаться не успела - так сильно овладела мной обида. А потом оно ринулось на меня, и я умерла, почти не почувствовав боли. А снег той зимой так и не выпал...

Непослушная прядь опять упала в лицо, и девушка снова заправила её за ухо.

- Писательница! - выдохнул старик с восхищением. - В какой раз слышу - и всё равно мурашки по коже.

- И что это было? - спросил Сергей.

Лена равнодушно пожала плечами, встала и пошла в сумеречную глубь коридора, нервно кутаясь в несуразно большой халат.

- Как это понимать? - обратился Сергей к старику.

- Расскажу и свою историю... Правда, так складно, как у Леночки, не получится, не умею, я человек простой. Странно только: иногда почти забываю, а потом послушаю кого-то и снова вспоминаю.

- Нет, спасибо, не надо больше историй! - сказал Сергей. - Толком объясните, что за место?

Старик промолчал.

- Не молчите! Слышите? Неужели сложно объяснить нормально?

- Сложно, - сухо ответил старик.

Они посидели молча.

"Времени здесь действительно нет", - заметил Сергей и секунду или вечность спустя сдался.

- Ладно, рассказывайте вашу историю.

Старик хмыкнул. Они помолчали снова.

- Пожалуйста, - попросил Сергей.

- У меня тоже дело зимой было. Вот только снега навалило - на три зимы хватило бы. Я с Валькой поругался. Валька - супружница и проклятье моё по совместительству, - объяснил старик. Из-за чего же? Помню, домой пришёл, она на меня набросилась, я завёлся... А причину не помню. Вот как: из-за ерундовины какой-то погиб. В общем, поорали мы, и чувствую - натворю дел, если не остановлюсь... Есть за мной такое, даже сидел в молодости. ТемперамЁнт от беса - так Валька говорила. А в прихожей у меня в углу всю зиму куртка тёплая да штаны на лямках висят. Там же снасть и стул-ящик. Я, значит, ноги - в сапоги, в одну руку -снасть и одёжу, в другую - ящик, и ушёл, дверью хлопнув. Оделся уже в подъезде. Там же и сомнения первые появились: ни тормозка, ни термоска, ни прикорма. Знаю, что нельзя на нервах что-то делать. Лёд - он капризный, чувствительный.

Но знать - это одно дело, а ноги уже понесли меня к реке, к протоке моей любимой. А вокруг безлюдно, и на льду тоже ни одного рыбака, ещё и смеркаться начало, а сумерки у нас короткие, раз-два и темно. По всему нехорошо, но я всё ещё не ясно думал, ступил на лёд, сделал несколько больших быстрых шагов - потом чуток опомнился. Нельзя так, я на льду не один десяток лет прорыбачил, знал - первым делом проверь лёд. И тут только спохватился: пешню-то дома забыл.

И добавил, заметив вопросительный взгляд Сергея:

- Ломик такой. Лёд проверить, прорубь пробить... В общем - без неё никак. Ну я плюнул, выругался, но на душе даже как-то полегчало. Не судьба - подумал, надо возвращаться. Решил к товарищу зайти на судьбу и супругу пожаловаться, душу согреть, - старик щёлкнул по горлу. - Да только не суждено было тому сбыться. Послышался треск, а потом лёд под ногами покачнулся, и я плюхнулся на задницу, ящик упал рядом. Снасть я от испуга тоже выронил, она в воду плюхнулась.

А течение уже подхватило льдину со мной и потащило в направлении моста.

Я даже испугаться не успел. Голова работала ясно. Осмотрелся - на помощь звать некого. Доплыть до берега нереально, не выдержит моё сердце ледяной воды. Оставалось сидеть и не дёргаться, надеясь, что меня кто-то заметит, или льдину прибьёт к берегу ниже по течению. Только льдину качнуло раз, потом ещё. Слева плеснуло что-то крупное. Потом льдина подо мной снова задвигалась, словно кто-то снизу её раскачивал.

- Рыба? - спросил Сергей.

- Я сначала тоже так подумал, хоть и знал, что неоткуда в той реке взяться рыбе такого размера... Да и не стала бы рыбина льдину раскачивать. А та тварь то с одной стороны плеснётся, то с другой, то за спиной... И несколько раз мне казалось, что есть у неё лицо - почти человеческое, но и не человеческое. Но толком не рассмотреть: я и так из последних сил равновесие держал, головой особо не покрутить. Вода тёмная, вокруг сумерки... А оно плещется и ныряет, а потом льдина резко накренилась, и я соскользнул в воду. Почувствовал холод и боль - сердце остановилось почти мгновенно. К счастью. Я и не почувствовал, как та тварь меня сожрала... - старик замолчал.

- А откуда знаешь, что сожрала, раз умер раньше? - спросил Сергей. Сам факт смерти старика его почему-то не удивил.

- Откуда-то знаю, - ответил тот равнодушно.

- А что то было? Та тварь в реке?

- А вот чего не знаю, того не знаю...

- А я знаю - это, наверное, русалка была, - выпалила девочка с младенцем на руках. Сергей и не заметил, как она подошла. Скользнул взглядом по джинсовому комбинезону, светлым тугим косам и прикинул, что ей не больше двенадцати.

- Русалка? - хмыкнул старик. - Ну, может, и русалка.

- А я - Марта, - затараторила девочка. - Умерла во время пожара. Только не от огня. Дымно было, я уже ничего не понимала и не видела. И думала странное: о фантике, который бросила на землю вчера... то есть за день до... до того, как умерла. А ещё, что вот умру ни разу не поцеловавшись. Только не смейтесь...

Старик и Сергей серьёзно помотали головами, показывая, что и не собирались смеяться.

- Вот... Вдруг из дыма ко мне шагнул мальчик - незнакомый, но очень красивый. Как ангел... То есть я-то ангелов никогда не видела - даже после смерти не видела... А вы видели ангелов?

Мужчины снова помотали головами.

- Вот и я не видела. Но мне показалось, тот мальчик похож на ангела. Только без крыльев. А ещё он был каким-то ненастоящим. Дымчатым, как всё вокруг. Мальчик подошёл ко мне совсем близко и поцеловал. Как будто мысли мои прочитал. И мне стало стыдно, но и очень хорошо. Только поцелуй вытянул из меня весь воздух, и я потеряла сознание. Вот теперь даже не знаю: это всегда так?

- Нет, малышка, не всегда, - сказал старик и погладил морщинистой рукой плечо девочки, а потом кивнул на младенца: - А это твоя сестрёнка?

- Это мальчик, - поправила его Марта. - Видите: ленточка на одеяльце голубая. Я его на стуле нашла и взяла на руки. Нехорошо такому маленькому одному. Может, в следующий раз он и станет моим братиком...

- А откуда ты знаешь, что будет следующий раз? - спросил Сергей.

- А вы разве знаете что-то другое? - ответила Марта вопросом на вопрос.

- Нет, - сказал Сергей, - я вообще ничего не знаю...

- Вот видите! До тех пор, пока не узнаем точно, возможно всё! - заявила девочка. - Кем хочешь стать в следующей жизни?

- Не знаю, - растерялся Сергей. - Никогда об этом не думал.

- Так подумай, здесь никто не торопит, - дружелюбно посоветовала Марта.

- Я так думаю: никаких вторых жизней не будет. Дальше пойдём, - проговорил старик.

- Всё возможно, - повторила Марта, а потом спохватилась: - Ой, меня зовут! Пока!

Она развернулась и вошла в одну из дверей. Створка распахнулась всего на миг, пропуская девочку, так что Сергей успел увидеть только яркий свет.

- Я ничего не слышал, - удивлённо проговорил он.

- Дык не тебя звали, - отмахнулся старик.

Они помолчали.

- Все здесь умерли... - прошептал Сергей. - Значит, и я... Нет. Бред какой-то.

Он подскочил.

- Вы, как хотите, а я пошёл искать выход.

Старик беззлобно рассмеялся, вставать он явно не собирался. Сергей быстрыми шагами направился вглубь коридора, стараясь не смотреть на других людей. Те, впрочем, тоже не обращали на него внимания.

Коридор несколько раз поворачивал, но ни разу не разветвлялся, освобождая Сергея от необходимости принимать решение. Он шёл так долго, как можно пройти в месте без времени. А потом остановился просто потому, что желание идти дальше внезапно пропало.

- Вы здесь недавно, - заметила женщина, сидевшая слева. Как будто всё время только и ждала Сергея.

- Не знаю. Здесь нет времени, - ответил, почти огрызнулся, он.

- Но вижу, что вы ещё не бывали в многоэтажках. После них люди спокойней.

- Каких многоэтажках? - не понял Сергей.

Женщина встала, сделала несколько шагов вдоль ряда стульев и подошла к окну. Сергей так и не понял: было ли оно там уже раньше или появилось внезапно. Не получалось и вспомнить, не проходил ли он уже мимо других окон.

- Здесь не только время, всё - неправильное! - вырвалось у него.

- Другое, - поправила его женщина. - Смотрите же, вон они - многоэтажки.

Сергей подошёл к ней и выглянул из окна. На сером голом пустыре стояли бесчисленные ряды серых небоскрёбов.

"Все люди здесь - мертвецы, а это: дома-мертвецы", - подумал Сергей.

- Выглядят нежилыми, - сказал он.

- В них и не живут. В них ждут, если приходится ждать долго, - объяснила женщина.

- Что значит "долго" в месте без времени? - спросил Сергей. Потом добавил неуверенно: - Может, мне туда надо?

Женщина пожала плечами.

- Если будет надо, вам сообщат.

- Как?

- Вы поймёте. Как вы умерли? - внезапно сменила она тему.

Сергей поморщился, мысль о собственной смерти казалась неправильной и чуждой.

- Не помню, - ответил он.

- А вот я умерла преинтересно, - заявила женщина оживлённо, словно рассказывая, как провела выходные. - Это случилось во время последней экспедиции. Мы с ребятами - моими студентами, разбили палатки в степи. В тот раз без особой цели, просто возможность для молодёжи поупражняться в изучении пород и минералов. Да и почувствовать на своей коже походную атмосферу. Дети сейчас чувствительные, избалованные. То что нам романтика - костёр, палатка, тушёнка, им скучно и невкусно. Видели бы вы несчастные морды этих горе-студентов, когда те узнали, что в степи нет сети.

Вот они все и побежали с моим коллегой в посёлок за припасами. С редкостным единодушием, чтобы "помочь нести", значит. А в глазах голодный огонь: "Интернет!" Я покивала, конечно, серьёзно, хотя было ужасно смешно. Если в посёлке сеть и была, то такая... - женщина пренебрежительно махнула рукой. - Но я всегда за движение, поход туда-сюда, да с нагрузкой - это то, что молодёжи нужно, меньше сил на дурь всякую останется.

Она замолчала, задумалась о чём-то.

- Вот я не знаю: спас им тот поход жизнь, или те прилетели, увидев, что свидетелей, считай, нет?

Женщина снова замолчала. Сергею было не очень интересно, вопрос он задал больше из вежливости:

- И что было дальше?

- Дальше... Я занялась костром, хотела вскипятить воду для крупы. Ясное дело, это задание дежурных, но не поднялась рука оставить их в лагере. Вдруг... Я не смотрела вверх, не знаю, можно ли было бы заметить их приближение... Для меня они появились внезапно - огни в небе, да такие яркие, что я почти ослепла и тут же уставилась на землю, а она пошла пузырями, как кипящая вода. Тут-то я и поняла, что свет тех огней не только яркий, но и горячий... очень горячий! Палатки вспыхнули и обгорели вмиг как салфетки, поплыли скалы, земля кипела...

- А вы?.. - вырвалось у Сергея.

- И я... Больно было недолго.

- А потом?

- А потом я здесь оказалась. Что там дальше было - не знаю. И что вообще произошло - тоже не знаю.

Кто-то подошёл сзади и попытался протиснуться к окну. Сергей отпрянул, он терпеть не мог, когда так беспардонно вторгались в личное пространство.

Наглецом оказался немолодой стриженный под машинку мужчина в светлой бесформенной пижаме и шлёпках на босу ногу.

И не думая извиняться, он спросил:

- А лес видно?

- Лес? - удивилась женщина, отходя от окна. - Нет, не видела.

- А я так хочу назад в лес, - вздохнул мужчина. Он отвернулся от окна. - Я Славик Лёгкий, - представился он неожиданно. И я живу в волшебном лесу.

Сергей и женщина обменялись удивлённым взглядом, а Славик продолжил:

- Большую часть дня я провожу на белой поляне, там живут мои самые лучшие друзья: синие и пушистые. Их шесть... нет - двадцать... нет... - Славик начал загибать пальцы и беззвучно шевеля губами считать. Он несколько раз сбивался и начинал сначала, а потом махнул рукой.

- В общем - неважно. Разве нужно считать друзей? Иногда я гуляю по чаще. Там много красивого и интересного, но надо быть и осторожным. Косая кусается. Шаста кричит. А тот, что с бородой - плюётся. С синими-пушистыми веселей. А вечером я выхожу из леса. Там ждут серьёзные в белых халатах. Белый - вообще ужасно серьёзный, не то что синий. Серьёзные спрашивают, слушают и кивают. Потом говорят: "Ты же знаешь, это не больно" и колют. А я отлично помню, что это больно, но терплю, потому что потом снова можно вернуться в лес. Только однажды я вышел из леса и оказался здесь. Нет серьёзных, нет укола, нет леса... - Губы Славика задрожали, по бледному лицу потекли слёзы.

Женщина похлопала его по плечу.

- Всё будет хорошо, - пообещала она немного беспомощно.

- Вы уверены? - тихо спросил Сергей.

Она сердито посмотрела на него и едва заметно пожала плечами.

- Вообще, странные у людей здесь смерти. Чудеса какие-то. Что-то я за всю свою жизнь столько странного не видел, как услышал сегодня... - Сергей запнулся. Последнее слово звучало чужеродно в месте без времени. Неуверенно Сергей закончил: - ...здесь.

- Потому что смерть - не конец, - заявила женщина. - Это переход. В какой-то момент ваше сознание расширяется, и вы способны увидеть то, что раньше считали чудом. И этот момент - завершение жизни прежней. Некоторые идут дальше уже в младенческом возрасте, а кто-то достигает глубокой старости. И, конечно, никто уже не может рассказать оставшимся, что видел в момент перехода.

- Откуда вы это так точно знаете? - спросил Сергей.

- Да вы это и сами знаете. Просто постарайтесь вспомнить, как умерли.

Она ушла, уводя с собой всхлипывающего Славика. А Сергей снова подошёл к окну и посмотрел на выглядевшие заброшенными дома, на их тёмные окна, кажется, даже незастеклённые... Стекло! Откуда-то вынырнуло воспоминание: сильный удар, звон разбитого стекла, скрип тормозов, гудки... Его "Фиат" зажало между двумя грузовиками, но справа откуда-то появился тёмный тоннель. Что-то белое метнулось и скрылось в нём, и Сергей мог поклясться, что это был кролик.

"Очень современная сказка, - успел тогда подумать Сергей, выворачивая руль вправо. - Алиса въезжает в кроличью нору на машине..."

Воспоминание было светлым и тёплым. Сергей почувствовал спокойствие и умиротворение. И понял, что женщина была права. Всё будет хорошо. Он присел на один из свободных стульев и стал ждать, когда его позовут.

Олег Юрьевич поправил идеально повязанный галстук и внимательно посмотрел на часы. 08:58. Как истинная дева, он всё делал строго по графику, а как ещё? В его жизни не было ничего важнее порядка, а здесь, в районном Астроцентре No 23 каждая секунда и вовсе могла изменить судьбу. До обеда нужно было принять 12 человек, чьи прогнозы на эту неделю вызывали беспокойство. Олег Юрьевич подцепил верхнюю натальную карту из аккуратной стопки на краю стола и бегло пробежался по ней. Юркая Виола Львовна, 76 лет, знак зодиака Весы, асцендент - Водолей, типичный представитель гармоничной группы. Что там с ней опять не то? Юркая, словно стараясь соответствовать своей фамилии, появлялась у него на приеме стандартно раза три-четыре в месяц. Он перевел взгляд на экран с прогнозами и поморщился - среда, 01:42, смерть от естественных причин во сне, рекомендуется подготовка. Ну вот, он так и знал, снова от неё неприятности. Олег Юрьевич вздохнул, отогнал от себя эту мысль, как непрофессиональную и неэтичную, и, нажав на кнопку вызова, по привычке снова посмотрел на циферблат. Девять ноль-ноль, пора начинать приём.

В кабинет впорхнула сухонькая пожилая женщина с растрёпанными волосами. Её тонкие худые руки напоминали высохшие ветки дерева, из-под шерстяной юбки торчали острые колени, локти выпирали, так что казалось будто вся она состоит из одних углов и прямых линий.

- Доброе утро, дорогой Олег Юрьевич, - пропела женщина, без разрешения присаживаясь напротив. По пути она задела два стула, ваза на краю стола опасно накренилась, и только чудом не грохнулась на пол. - И зачем вы меня снова вызвали? Признайтесь уже, вы ко мне просто неравнодушны и поэтому дергаете каждую неделю по поводу и без.

Олег Юрьевич побагровел от возмущения:

- Виола Львовна, - он осуждающе постучал ручкой по столу, - вы свой прогноз на неделю вообще читали?

- Да, и что? - женщина непонимающе посмотрела на него. - А, или вы про смерть? Так мне из-за этого пришлось тащиться сюда в такую рань? Я даже расчесаться не успела!

- Тащиться? Да вы в соседнем доме живете, время девять часов! Четыре минуты! - возмутился было Олег Юрьевич, но тут же взял себя в руки и сдержанно продолжил. - Я настоятельно рекомендую вам подготовиться. Доделать начатое, вернуть долги, посетить астропсихолога, я вас сейчас запишу, есть свободное время после обеда...

- Не надо ничего, - Виола Львовна беззаботно махнула рукой, - пусть всё идет как идёт.

Олег Юрьевич нахмурился. Легкомысленность Виолы Львовны выводила его из себя. Воздушный знак, что тут сделаешь!

- Завещание хотя бы составьте. Это избавит родственников от хлопот, - не сдавался он.

- А зачем? - Женщина похоже явно над ним издевалась. - Ввсё, что нужно, я уже сказала, а с остальным сами разберутся. Поверьте, мой милый, я абсолютно спокойна.

Олег Юрьевич хотел было возразить, но часы тихо щёлкнули, извещая об окончании времени приёма.

- Хорошо. Ваше право, - сухо сказал он, - но я всё же прошу быть повнимательнее.

Он подождал пока закроется дверь, снова тяжело вздохнул, ещё раз проверил прогноз. Все точно, среда, 01:42, до смерти Виолы Львовны оставалось чуть больше суток. Чёткое, достойное завершение жизненного пути. Олег Юрьевич хотел уже перейти к следующему посетителю, но никак не мог успокоиться - впервые за долгое время ему казалось, что приём оказался напрасным. Надо же было так выстроиться планетам при рождении, что получилась такая непутевая женщина. Куда ведь проще идти по дороге, если точно знаешь, где и когда она свернет. Но эта пигалица, даром, что в почтенном возрасте, всё норовила бежать в темноте и без фонаря.

Олег Юрьевич встал, прошёлся по кабинету, после чего, немного поколебавшись, набрал номер секретаря.

- Марина, свяжитесь с Астропсихологическим центром. Пусть назначат Юркой дополнительную консультацию.

- Конечно, конечно, на завтра?

- Нет, на сегодня. Завтра она... может не успеть.

Секретарь замялась:

- А она согласилась?

- Какая разница, - раздраженно бросил Олег Юрьевич, - пусть психологи делают свою работу. Кто-то ведь должен?

Повесив трубку, он наконец переложил карту Виолы Львовны в папку завершенных консультаций. Всё было под контролем. Как всегда. Как и должно было быть.

К четвергу ему наконец удалось выбросить Юркую из головы. Психологи подтвердили, что на консультацию она явилась, отсидела положенные сорок пять минут и покинула центр в стадии полного принятия. Вчера, сам не зная зачем, Олег Юрьевич обновил на экране её прогноз на день и, увидев там ровную линию, удовлетворенно хмыкнул. Всё, карту можно сдавать в архив. На секунду ему показалось, что в сердце кольнуло что-то вроде сожаления, но он быстро взял себя в руки. Все живут и умирают по плану, таков порядок, нечего тут рассусоливать. Да и хлопот с ней было невпроворот, даже легче так.

Разобравшись со всеми консультациями, Олег Юрьевич довольно откинулся на спинку кресла. День прошел прекрасно, люди приходили растерянными, а уходили с чётким планом в голове. Он чувствовал гордость за свою работу, хорошо всё-таки, когда человек на своём месте. Особенно если это место ему выбрали звёзды.

В дверь робко постучала Марина

- Олег Юрьевич, к вам тут...

- Кто ещё? Без записи?

- Да говорю вам, он точно захочет меня увидеть! - раздался знакомый голос, и в кабинет протиснулась Виола Львовна, ловко отодвигая Марину.

Олег Юрьевич побледнел, покраснел и вцепился в подлокотники кресла так, что кожаная обшивка затрещала. Не слушая, что там щебечет Виола Львовна, лихорадочно схватив мышь, он открыл реестр прогнозов. Данные грузились дольше обычного. Олег Юрьевич расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и ослабил галстук. Воздуха не хватало.

Щелчок. Среда, 01:42 - смерть во сне. Подтверждено.

По спине потек пот. Нет, такого не бывает. Звезды не ошибаются. Никогда. Он обновил страницу. Ещё раз. И ещё. Ничего не поменялось.

- Ну, что там? - поинтересовалась Виола Львовна. - Всё ещё мертва? Или передумала?

Олега Юрьевича словно обдало жаром. Да как она смеет. Шутить. О таких вещах!

- Что вы сделали? - Он внезапно сорвался на крик. - Признавайтесь! Что? Спать не ложились? Шлялись где-то всё ночь? Это вы назло, да? Говорите!

Виола Львовна вздрогнула и резко выпрямилась, так что все её углы стали ещё острее:

- Я, чтобы вы знали, ложусь спать в 10:30. Сразу как закончится вечернее шоу. И сплю ровно девять часов, как вы же мне сами и рекомендовали два года назад. А сейчас мне, простите, пора. Я без записи.

Олег Юрьевич сник и обхватив руками голову начал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Плечи его так жалобно подрагивали, что Виола Львовна смягчилась и, присев рядом, похлопала по спине, как старого друга.

- Ну, милый мой, не надо так расстраиваться. Я и не знала, что вы так ждали моей смерти. Ну, подумаешь, выбрали мне звезды другую дорогу, не бывает такого, что ли?

- Не бывает... - простонал Олег Юрьевич, не поднимая головы.

- Ну я же всё-таки здесь. - Она мягко улыбнулась.

- Вы умерли! - он почти взвизгнул, резко разворачивая к ней монитор.

Смерть во сне. Подтверждено.

Дорогу по коридору до каюты Яна не заметила. Будто движение век начисто стерло из памяти этот отрезок времени: она всего на секунду прикрыла глаза, уткнувшись лбом в холодную стену лифта, а очнулась уже перед дверью с табличкой "Cpt. A. Odintsov". Кажется, акулы так спят - на ходу. Или пингвины? Счастливые пингвины, им этого хватает...

- Проходи, - сказал Андрей. Он стоял у порога, отступив в сторону, чтобы не загораживать узкий дверной проем. Момент, когда дверь открылась, Яна тоже не отследила. Сознание работало в проблесковом режиме, отсекая все неважное. Как низкочастотный импульсный модулятор.

Она вошла и присела на край койки. Больше здесь негде было сидеть: откидной стол и кресло занимали почти все свободное пространство жилого модуля. Половину противоположной стены скрывал экран, где медленно вращался бирюзовый шестиугольник в рельефных арабесках зеленых и оранжевых завитков. Цвета были условные: программа показывала уровни давления и температуры, а не реальную картину.

- Слушаю, - Андрей вернулся за стол. Кресло скрипнуло под его весом. Казалось, что эта крохотная каютка со стандартной обстановкой не была рассчитана на него - на его рост, на ширину его плеч и длину мощных рук, на его тяжелый шаг. Даже сидя, он выглядел тут медведем в слишком тесной клетке. Или атлантом, подпирающим головой низкий скошенный потолок.

Яна протянула ему планшет.

- Вот расчет. - Она сама удивилась тому, как хрипло прозвучал ее голос. В горле саднило, под веки будто толченое стекло насыпали. - Квадрат А - двадцать семь - восемнадцать. Они там.

Андрей молча водил пальцами по планшету, листая графики.

- Я все перепроверила. - Руки были пусты, и Яна зажала их между коленями, чтобы не тряслись. - Поля давлений взяла по замерам с пяти спутников. Составила модель. Восемь тысяч симуляций, совпадение очень хорошее. Это стабильный циклон, понимаешь?

- Яна...

- Зона низкого давления простирается на две трети сектора. Даже если они попали на самый край, их все равно должно было снести к центру. То есть, не совсем к центру, но магнитный дрейф я тоже учла, и...

- Яна. Что ты предлагаешь?

Она проглотила конец фразы. Начиналось самое трудное.

- Отправь спасбот.

- Нет. Исключено.

"Дышать медленно. Не торопиться. Не взвинчивать голос".

- Всего один бросок, туда и обратно. Это реально. Мы можем спасти их.

- Нельзя спасти утопающих, бросив еще одного человека за борт.

- Я... - Яна сглотнула неприятную сухость во рту. - Никого не предлагаю... бросать. Я полечу сама.

- Глупости.

- Я могу пилотировать бот.

- Ты полтора года не подтверждала квалификацию.

- Сходим на тренажер? Я обставлю тебя на стыковке к Венере-семнадцать.

- Там, - Андрей указал взглядом в сторону экрана, - не тренажер.

- Конечно. Там мой сын.

- Я понимаю, но...

- Нет, не понимаешь. У тебя нет детей.

Он не разозлился. Он вообще никогда не злился, Андрей Одинцов, чертов атлант, статуя гранитная. Тронул контактную панель - шестиугольник на экране окутала радужная вуаль. Зеленым крошевом посыпались цифры: высота, давление, радиационный фон...

- Вот последнее известное положение "Гершеля". Пять часов назад, когда оборвалась связь. Сейчас они примерно на две тысячи километров ниже аммиачного слоя. И это - в лучшем случае, если им удалось затормозить падение. Допустим, твой расчет верен и их затянуло в циклон. Вот этот квадрат.

Изображение на экране приблизилось. Цветные завитки стянулись в кольцо, напоминающее глаз урагана. В кольце медленно пульсировали красные точки - точно далекие маяки разгорались и гасли в изумрудно-рыжем тумане.

- Три рентгеновских выброса за последний час, интенсивность в две тысячи раз выше фоновой. Это не случайность, как ты понимаешь. Циклон образовался именно там, где всплески внутреннего излучения подогревают атмосферу. Представь, какой там уровень ионизации. И какие газовые потоки. Идти туда на малотоннажном судне - самоубийство. Прости.

Она вцепилась руками в колени. Надо было что-то сказать, но правильные слова не находились. В ушах звенело, в затылке ртутной лужицей копилась боль.

- "Ши шэнь-фу" подойдет через восемнадцать часов. - Андрей погасил экран. - С кибер-роем для глубокой разведки.

Он не смотрел на Яну. Они оба знали, что за восемнадцать часов атмосферное давление и огромная гравитация Сатурна расплющат "Гершель", а его обломки погрузятся в гелиевый слой, куда не пробиться даже кибер-рою.

- Если бы это был твой сын...

- Не надо, - очень мягко сказал Андрей. - Яна, не надо так.

- Он мог быть твоим сыном, - с нажимом повторила Яна. И по его молчанию поняла, что удар пробил броню.

...Она долго сомневалась, стоит ли переводиться на "Алетейю". Опасалась, что воспоминания о неудачном студенческом романе помешают им с капитаном сработаться. Но уж слишком удачно подвернулась эта вакансия: "Алетейя" отправлялась исследовать метановые озера Титана как раз в то время, когда Майк получил первое назначение на "Гершель" для разведки полярных регионов Сатурна.

Майк светился от радости, узнав результаты распределения. Его ждали три месяца трудной, кропотливой, невероятно интересной работы; его ждали плазменные штормы и ледяные облака, пылающие венцы полярных сияний и до сих пор не разгаданная тайна Гексагона, гигантского шестиугольного вихря над северной макушкой Сатурна. А у Яны не было дурных предчувствий, ничего такого. Только иррациональное, необоримое желание быть поближе к сыну в его первом дальнем рейсе.

Но в космосе "поближе" означает миллионы километров. И когда "Гершель", захваченный гравитационным полем Сатурна, бросил в пустоту сигнал бедствия, "Алетейю" от него отделяли три с половиной часа самого полного хода.

Сейчас расстояние между ними сократилось до каких-то тысяч километров. Но связь с "Гершелем" пропала, и "Алетейя" могла только кружить над кипящим морем облаков, словно кошка, мечущаяся по берегу пруда, где утонул ее котенок.

- Яна, - Андрей наконец-то поднял на нее глаза - красноватые от усталости, с чуть припухшими веками, но невыносимо спокойные. - Ты знаешь, почему супругам и родственникам нельзя служить в одном экипаже?

- "Во избежание эмоциональных связей, способных повлиять на принятие решений в критической ситуации", - процитировала Яна.

- Каждое назначение на "Алетейю" утверждаю я. Будь у меня хоть тень подозрения, что наши прошлые отношения могут как-то повлиять на меня, - я отклонил бы твою кандидатуру. Именно по этой причине.

Он говорил обстоятельно, ровно, не спеша. Он мог себе позволить не торопиться. У него впереди было восемнадцать часов ожидания спасательного судна. А у Майка времени уже не было. Совсем.

Яна судорожно выпрямила спину.

- Я понимаю. Я... приношу извинения.

- Ты устала. Иди к себе и постарайся отдохнуть. Я сообщу, если будут новости.

- Подожди. - Яна перевела дыхание - невидимая петля стягивала горло. - Ты капитан, и ты отвечаешь за меня. За всех нас. Но и ты пойми меня, пожалуйста. Если Майк... если он не вернется - я не смогу. Знать, что я могла спасти его, что я была рядом и ничего не сделала... и жить с этим дальше... Я не смогу. Если ты позволишь мне попытаться - это хоть какой-то шанс. Для Майка. Для меня. Если нет... я лучше выйду в шлюз, чем буду сидеть и ждать, пока мой сын умирает там.

Ей казалось, что она видит его мысли, различает едва уловимую смену выражений на грубоватом рубленом лице - точно тени облаков, бегущие по асфальту в ветреный день. Потом его черты снова застыли, сделались каменными.

- Я проверю твои расчеты, - сказал он, и у Яны что-то разжалось внутри. - Мне нужен час. Пока я смотрю - ты спишь.

- Но...

- Ты не сменялась четыре вахты. Я не пущу тебя за штурвал в таком состоянии. Один час под "дельтой". Это приказ.

- А потом - пустишь?

Он смерил ее долгим взглядом. Утопил в стол клавишу внутренней связи.

- Ангар? Готовьте "пятерку". Полная заправка, тест-контроль, двойной антирад. Да. Да, второй док. Сорок минут, принято. - Отключил связь, тяжело сгорбился в кресле. - Довольна?

Яна сбросила ботинки, забралась на койку с ногами. Подтянула к себе обруч дельта-генератора, висящий в изголовье на гибкой проволочной дуге. Контакты захолодили виски. Она коснулась выключателя, и веки тут же налились свинцом, начали неудержимо слипаться.

Проваливаясь в глухой мрак, Яна ощутила - или это уже приснилось? - мягкую тяжесть одеяла на плечах и мимолетное прикосновение к щеке.

И тут же в уши впился мерзкий звон зуммера.

Она открыла глаза. Андрей сидел рядом, глядя на нее сверху вниз.

Вопрос замер у нее в горле. Андрей ничего не говорил, только смотрел, и взгляд у него был темный, теплый. Обволакивающий.

Как в тот день, когда они сидели в кафе, прячась от внезапно налетевшего ливня: Андрей в мокрой насквозь футболке, а Яна в его куртке поверх легкого платья - угораздило же ее одеться не по погоде. Над кофейными чашками клубился душистый пар, и Андрей смотрел на нее сквозь прозрачные завитки; смотрел и не отводил глаз, и Яна уже знала, что скажет "да".

Тем вечером они не вернулись в общежитие, а бродили до темноты по старому заросшему парку. Почва под деревьями была сухой, но еще по-весеннему холодной, а куртка, которую Андрей расстелил на траве, - уютной, как одеяло; а Луна - яркой, розовой и такой близкой, будто они уже шагнули за пределы земного притяжения.

...Следующим летом их курс отправили на первые баллистические тренировки, и Яна была втайне разочарована: в жизни невесомость оказалась совсем не такой. Потом она привыкла, но ощущение обмана осталось - как будто ей всего однажды довелось летать по-настоящему.

Она тронула языком сухие, саднящие губы и задала совсем не тот вопрос, что собиралась.

- Ты сердишься, что я ушла?

Андрей молча качнул головой. Яна зажмурилась.

- Я не влюбилась в Ника, - сказала она темноте под веками. - Не настолько влюбилась. Просто ты... меня слишком сильно тянуло к тебе. Будто комету к Солнцу. Броситься навстречу и растаять. Сгореть.

Он слушал, не перебивая, и Яна была благодарна ему за это. Если бы она сбилась, то не нашла бы в себе смелости повторить.

- Ты всегда был капитаном, даже в Академии. Центром притяжения. Упасть и сгореть - или всю жизнь кружиться рядом, следовать за тобой, дышать тобой... Я испугалась, что не смогу разорвать эту привязь, даже если захочу. Что если не уйду сейчас, мне не хватит сил уйти. Гравитационный капкан, понимаешь? Стоит сократить дистанцию - и останешься навечно прикованной к орбите. Может, я была бы счастлива с тобой, но не была бы свободна. Не смогла бы летать.

Ответа не было. Яна с трудом разлепила веки. Андрея не было; вместо косого потолка над ней нависал огромный экран с бирюзовым шестиугольником. Цифры летели многоцветной вьюгой поперек изображения, облачные завитки кружились в тошнотворном ритме, а Гексагон вдруг мигнул и треснул черной щелью зрачка, превращаясь в исполинский глаз.

Она вскрикнула и проснулась по-настоящему.

Каюта была пуста. Погасший экран чернел на стене - распахнутое окно в пустоту. Яна хлопнула себя по запястью и подняла трясущуюся руку к глазам. Вгляделась в мерцающие цифры на часах.

И закричала еще раз.

***

В рубке стояла напряженная тишина, если не считать звуков работающего оборудования - таких привычных, что сознание их отсекало. Яна переступила через порог и уцепилась за поручень, чтобы не упасть. Голова была тяжелой, а ноги ватными, как после наркоза.

Если все корабельные хронометры не сошли с ума, она проспала пятнадцать часов. И только один лживый сукин сын на этом корабле мог настроить дельта-генератор так, чтобы вырубить ее на пятнадцать часов вместо одного.

Но Андрея здесь не было. За командным пультом сидела Бланш Хименес, старший помощник.

- Где капитан? - Яне не задумывалась, насколько глупо звучит ее вопрос. Ей нужно было знать - немедленно.

- Там. - Не отрывая взгляда от приборной доски, Хименес указала в сторону обзорного экрана, где мерцал увеличенный в несколько раз, выпирающий вершинами за края кадра вихревой шестиугольник.

- Как? - У Яны сел голос, слово вылетело сдавленным писком. - Давно?

- На спасботе. Тринадцать с половиной часов назад. - Хименес наконец-то посмотрела в ее сторону. - Займите свое место, Райли.

Не чуя под собой пола, будто на тренировке по невесомости, Яна шагнула к пульту. Боковым зрением уловила, что ее сменщик отодвинулся, освобождая место перед консолью, - но сама не могла оторвать взгляд от экрана.

Тринадцать с половиной часов.

Если он отправился туда тринадцать с половиной часов назад и до сих пор не вернулся...

Если никто до сих пор не вернулся...

Она ударилась боком о кресло и не почувствовала боли. Все было плоским и ненастоящим, звуки и ощущения доходили до сознания как сквозь толстый пластик. Кто-то помог ей отодвинуть кресло и сесть. Она вцепилась в консоль, как на первой тренировке по невесомости. Перед глазами плыли радужные кольца.

Проклятый Сатурн. Проклятый Кронос, старик-Время, пожирающий детей. Чужих детей, не своих.

И Андрей. Черт бы побрал его непрошеный, бессмысленный героизм. Как, ну как он мог бросить корабль?

Впрочем, он-то как раз мог. "Незаменимый капитан - плохой капитан", - часто говорил он - и делал все, чтобы не быть незаменимым. Экипаж "Алетейи" работал как система с тройным запасом прочности и мог без труда пережить потерю любого звена, даже верхнего. Но Яна все равно не могла себе представить, как они будут обходиться без...

Она ведь не хотела, не собиралась втягивать его в эту авантюру, она все сделала бы сама. Зачем было вешать на нее еще и этот груз?

Уйти бы отсюда. К черту вахту. К черту все. Закрыться в каюте, включить дельта-генератор и спать, спать... Не думать, не помнить, не мучиться.

- Есть сигнал, - громко сказал связист.

Яне показалось, что стук ее сердца разносится эхом по всей рубке. Люди зашевелились, заоборачивались.

- Пеленг? - спросила Хименес.

- Три с половиной и двенадцать секунд от точки интереса. Передают стандартный сигнал бедствия. Позывных нет.

- Скорость?

- Вертикальная плюс сто пятнадцать, градиент отрицательный.

Яна дрожащими руками вывела себе на экран физическую сводку. Координаты сигнала почти не менялись - объект поднимался отвесно над полюсом. График вертикальной скорости еще держался посреди шкалы, но понемногу сползал вниз, к красной линии минимума. Сатурн не желал отпускать вырванную из его пасти добычу. А спасботу по какой-то причине не хватало тяги, чтобы выиграть в этом смертельном перетягивании каната с планетой-гигантом.

- Курс на точку. - Голос Хименес звучал как натянутая стальная проволока. - Держать высоту.

- Коммандер Хименес! - не выдержала Яна. - У нас есть второй бот. Прошу разрешить перехват.

Та даже головы не повернула.

- Лейтенант Райли, займитесь своим делом.

Кривая скорости почти коснулась красного порога. Яна сжала кулаки. Господи, если ты есть...

Зеленая линия дотронулась до красной - и отпрыгнула, словно обожглась.

- Прошли границу аммиака, - отрапортовал связист. - Скорость увеличивается.

Яна украдкой погладила бегущую по монитору линию. Словно могла пальцами удержать ее над опасным рубежом.

"Еще немножко, - молча попросила она. - Ну, еще немножко".

***

Яне казалось, что настоящий страх настиг ее только сейчас. Пока тянулись бесконечные минуты и часы подъема. Пока светлячок радиосигнала, то замирая, то рывком сдвигаясь с места, полз к "Алетейе", одолевая километры водородной, ледяной, метановой пропасти. Пока ангар не доложил об удачной стыковке, пока медики не сообщили, что приняли девять человек, пока, наконец, Майк не вышел ей навстречу из двери медотсека, мокрый от дезактиватора и ужасно нелепый в этой дурацкой одноразовой пижаме, - все это время она боялась, как никогда в жизни. Надежда, висящая на волоске, обжигала сильнее отчаяния.

Она не смогла выпустить Майка - руки не разжимались, словно их током свело. Он был живой, теплый и настоящий. Он пах дезактиватором, гарью и железом, он смущался объятий и пытался отстраниться, дурачок, а потом только говорил тихонько: "Мам, ну, мам, ну ты чего..." - и с испугом гладил ее трясущиеся плечи. И усадил ее на скамейку в коридоре, не обращая внимания на снующих мимо людей, и смотрел виновато - как в детстве, когда извинялся после шалостей.

Яна слушала звук его голоса и не могла наслушаться, а Майк рассказывал, как полетел реактор, когда они обходили полюс, - "ты же знаешь, мам, там всегда на дополнительной тяге, а тут раз - и заглохло". Как гравитация Сатурна сдернула "Гершель" на ту роковую сотню километров, где атмосфера начинает съедать скорость, и как они боролись, пытаясь удержаться на слабеющих двигателях, и как страшно было ниже аммиачного слоя, где ураганные ветра Гексагона начали швырять корабль словно погремушку. Как они пытались запустить спасбот, но его двигатель тоже был поврежден, и ничего не вышло, только потратили лишнее топливо на перекачку. Как пропала связь, заглушенная ионизацией, как оглохший корабль медленно и неудержимо снижался к точке невозврата, и гравикомпенсаторы уже начали выходить из строя, когда сквозь статические разряды пробился сигнал с бота "Алетейи"...

- ...И мы хотели погрузиться на бот, но он не открыл переходник. У него была повреждена обшивка и антирад потек, и он по комму велел нам перейти на наш бот, ну, тот, у которого двигатель отказал. Мы погрузились, а он подвел свой бот впритык и взял наш на жесткую стыковку. Я уж думал, с такой нагрузкой ему не разогнаться. Скорость набирали едва-едва. Потом плотность упала и стало легче, но все равно, это просто чудо, что топлива хватило... И ты тоже чудо, мам. Ты самая-самая лучшая. Капитан Одинцов сказал, это ты нас нашла.

- Капитан Одинцов? - машинально повторила Яна. Маленький уголок вселенной, где они были вдвоем с Майком, понемногу таял, и сквозь сверкающие радужные стены проступила реальность. - А где он?

Майк неловко оглянулся на закрытую дверь медотсека.

- Его пока оставили там. Я же говорил, у него антирад потек. Не знаю, насколько серьезно, он не пустил нас на борт... Мам?

Яна поднялась. Муторное чувство невесомости вернулось - будто в кошмаре, когда бежишь со всех ног и снова оказываешься на том же месте.

- Может, еще обойдется, - сказал Майк. Он комкал в пальцах край пижамной майки, голос у него простуженно звенел. - Он настоящий герой, мам. Он справится, ну что ты? Обязательно справится.

Она дернула рычаг двери. Дверь не открывалась, и Яна, рассвирепев, стала толкать ее, и тянуть, и колотить по ней ладонями и кулаками, пока Майк не оттащил ее, взяв в охапку. И тогда она наконец заплакала.

***

За прозрачной стеной стерильного бокса его лицо казалось серым и неживым, будто вылепленным из пластика. Незнакомым. Яна не сразу решилась подойти ближе.

Врачи уже все объяснили и назвали срок: двое суток. Может быть, немного больше. Но Яна еще не могла поверить, что это конец.

Он услышал ее шаги, а может, заметил ее отражение на внутренней поверхности бокса. Перекатил голову по подушке. Глаза у него были опухшие, страшные, с круглыми лиловыми синяками.

Яна положила руку на стенку бокса. Надо было что-то сказать. Поблагодарить за Майка. Попросить прощения. Может быть, повторить то, что было сказано во сне.

Она не могла выдавить ни звука.

Андрей тронул рычажок встроенного микрофона. Даже через динамики его голос звучал глухо и невнятно, она едва сумела разобрать.

- Восемь, - сказал он. - Их было восемь.

Яна кивнула. Слезы стояли у самого горла, запирая слова. Он снимал с нее вину, напоминая, что Майк был там не один, - но разве могла она сама простить себя?

Она вышла из медотсека через пять минут, когда Андрей задремал. Вышла, не попрощавшись, хотя понимала, что будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Майка оставили в стационаре еще на сутки - наблюдать. Можно было вернуться к себе, включить дельту и заснуть. Но ноги почему-то опять привели ее к двери капитана.

Каюта так и стояла незапертой. Яна поискала свой планшет, заглянула в стол и в стеллаж. Открыла дверь встроенного шкафа и замерла, глядя на старую, истрепанную курсантскую куртку, свисающую с крючка. А потом медленно сняла ее, обхватила двумя руками и села на пол.

В кармане куртки лежал желудь. И выцветший флаер из кафе.

В маленьком дворике на окраине Восточного Иерусалима толпился народ.

Как всегда по средам, сюда стекались любители тараканьих бегов - в основном, арабы, из местных.

В середине площадки было сооружено нехитрое "беговое поле", по которому хозяева этих жуков гоняли от старта к финишу своих питомцев. Тут же был тотализатор - ради него все и делалось! Ставки были разные, но, как правило, выше ста шекелей не поднимались. "Банк" держал старый уголовник Махмуд. Каждый раз, в конце бегов, он уносил с собой толстую пачку денег. Хотя, поговаривали, что это был у него не основной доход - бандюга, втихаря, приторговывал наркотой.

Состязания шли уже около часа, и постепенно начали вырисовываться фавориты - "Джек Николсон" Ибрагима и "Шумахер" Исы. Иса уже набил карманы деньгами, но, как известно, аппетит приходит во время еды.

И тут к группе игроков и зрителей подошли двое израильтян. Два крепких молодых парня, лет тридцати, с провокационными в этом месте вязанными кипами на головах.

Палестинцы (а жители Восточного Иерусалима, как известно, принадлежат к этой группе населения), завидев религиозных евреев, недовольно загудели.

- Мир вам, люди! - сказали подошедшие на чистом арабском, и это сразу разрядило обстановку.

- Чего пришли? - зло спросил "главарь" Махмуд. Своим чутьем он заподозрил неладное.

- Мы хотим поучаствовать в бегах. У меня есть классный таракан! - сказал один из евреев.

- Как тебя зовут?

- Моше.

- А твоего таракана?

- Мухаммед.

- Что-о? Ты посмел назвать какого-то жука именем Великого Пророка?!

- А что в этом плохого? - как ни в чем не бывало, возразил Моше. - Прекрасное имя! Ни чем не хуже, чем Джек или Николя.

- Да. Это прекрасное имя! Но зачем ты дал его таракану?!

- Чтобы оно мне принесло удачу! Аллах будет ему благоволить!

- Ты веришь в Аллаха?..

- Я верю в Бога. А как называть этого Бога - совсем не важно.

- И то верно. Бог он един для всех - и для евреев, и для арабов.

- Что правда, то правда.

- Ну, ладно. Ставь своего... гм... бегуна на старт!

Моше вынул из кармана небольшого коричневого "прусака" и поставил его в начало беговой дорожки. Таракан тихо сидел и шевелил усами.

- Твоя ставка? - спросил Махмуд.

- Десять тысяч шекелей!

- Ты сумасшедший?..

- Вот деньги! - Моше протянул пачку купюр "банкиру".

- Никогда не думал, что евреи могут быть такими дураками! - воскликнул Иса и поставил своего "бегуна" рядом. - Я ставлю тоже десять тысяч на своего! "Шумахер" его "сделает"!

Десять тысяч - это все, что Иса успел заработать к этому времени.

- Кто еще хочет поучаствовать? - Махмуд оглядел присутствующих.

- "Джека Николсона" выставишь? - спросил он Ибрагима.

- Нет. Джек устал и хочет отдохнуть. Посмотрим, как "Шумахер" сыграет, - Ибрагим был пожилым игроком и не хотел зря рисковать против "темной лошадки".

- Итак, сейчас будет два бегуна - "Мухаммед" еврея Моше, и "Шумахер" нашего Исы. Кто будет делать ставки?

В банк посыпались деньги. Кто-то ставил большие суммы, желая нажиться на "глупом еврее", но многие участвовали, чисто, из престижа, чтобы поддержать своего соплеменника, опасаясь подвоха со стороны "хитрых израильтян". Поэтому ставили небольшие суммы - от десяти до ста шекелей. "Банкир" все записывал на бумажку и аккуратно складывал деньги в коробку. Все ставили на победу "Шумахера". Все, кроме двух пришедших израильтян. Второй еврей тоже сделал ставку десять тысяч на "Мухаммеда".

Иса поставил своего таракана на старт и взял в руки палочку-погонялку. У Моше никакой палочки в руках не было. Он, явно, первый раз участвовал в подобном соревновании, и даже не знал, что таракан не всегда бежит туда, куда надо, и его надо направлять.

- Внимание! - скомандовал Махмуд. - Начали!

Он хлопнул в ладоши, и тараканы побежали.

"Мухаммед" моментально вырвался вперед и бежал точно по-прямой к финишу, ловко перебирая всеми шестью лапками. "Шумахер", тоже, сперва, побежал, а потом остановился и ринулся вбок. Иса стал его загонять обратно на дорожку, но, пока он возился со своей палочкой-погонялкой, таракан еврея уже был на финише.

Все замерли в гнетущей тишине.

- Мухаммед выиграл! - четко и громко сказал Моше.

- А ты уверен, глупый еврей, что уйдешь отсюда живым? - спросил Махмуд, доставая из-за пазухи большой нож.

- Безусловно! - ответил Моше, расстегнул куртку и вынул из кобуры подмышкой "Глок". То же самое сделал его приятель, до этого молча стоявший рядом.

Две "пушки" смотрели на толпу арабов, и те стали расходится, бормоча проклятия в адрес этих "подлых евреев". К Аллаху в гости никто не спешил.

- Давай наш выигрыш! - сказал Моше. - И положи нож в сторону, а то я очень хорошо стреляю!

Махмуд убрал нож, поднялся со скамейки, на которой сидел, и ушел, ни слова не говоря, оставив коробку с деньгами на земле. Вскоре, во дворе остались только два израильтянина, их "таракан" и деньги. Впрочем, таракан вернулся в карман Моше, а коробка с деньгами перекочевала в рюкзачок его друга, который тот держал на спине.

- Ну, Серега, здорово мы их "сделали"? - спросил Моше своего напарника по-русски.

- Нормально. Хорошая машина. И это задание для нее было самым простым.

- Пошли, отнесем "Мухаммеда" обратно в лабораторию! Только не болтай никому о нашей проделке! Мы не для того создавали этих роботов, чтобы тупо выигрывать в тараканьих бегах...

Он уже допивал свой кофе, когда какое-то, едва уловимое, движение или чей-то взгляд заставили его инстинктивно обернуться. У входа в кафе стояла стройная голубоглазая девушка. Он с сожалением посмотрел на часы, - до начала лекции оставалось всего несколько минут. Отставив недопитую чашку, он торопливо направился к выходу, на ходу застегивая застревавшую молнию на куртке. Девушка все еще стояла у входа, рассеяно всматриваясь вглубь зала. На мгновение их взгляды пересеклись, и он узнал ее. Нет, конечно, это не могла быть она. Переутомление сыграло с ним злую шутку.

Он толкнул дверь и оказался на сырой прохладой улице. Стояла поздняя осень. Ветер трепал еще остававшиеся на ветках редкие листья. Пройдут зимние месяцы и, как обычно, наступит весна. Но эти пожелтевшие листья ее не увидят, - та весна будет не для них. В природе ничего не повторяется.

Так размышлял тридцатисемилетний преподаватель права, поднимаясь по узенькой улочке к корпусу юридического факультета. Он вспомнил свой первый день в школе, прогулку с отцом за город, почему-то запомнившуюся на всю жизнь, и, наконец, тот роковой день, когда незнакомый голос в телефонной трубке сообщил, что Юли больше нет.

Вот уже три года, как он снова и снова возвращается к тем трагическим событиям, шаг за шагом восстанавливая их в памяти. Почему он не поехал на опознание? Ведь сделать это мог только он. У нее никого не было в этом городе. Может, он хотел оставить хоть маленькую надежду? Сейчас трудно понять мотив его поступка.

Он вошел в аудиторию. Восемнадцать юношей и девушек затихли, ожидая, как стареющий юрист-неудачник начнет вешать им на уши лапшу из собственных туманных рассуждений об объективности правосудия. Сегодня он собирался изложить свои идеи в этой области, чтобы в дальнейшем оформить их в виде диссертации.

Он начал с сути без предисловия:

- Представим на минуту, что совершено преступление и есть свидетели, способные опознать личность преступника. Однако не было бы и предмета нашей беседы, если не задаться вопросом о степени достоверности имеющихся свидетельств. Представьте, что свидетель ошибается. Тогда мы рискуем обвинить невиновного. Фемида бесстрастна, в руках у нее весы, но, как мы знаем из физики, любое измерение необратимым образом воздействует на предмет измерения, искажая результат. Совершая правосудие, мы порой не замечаем, как наказанным оказывается невиновный.

Оставив в стороне нравственную сторону проблемы, исследуем эту аналогию глубже. Допустим, мы располагаем материальными свидетельствами преступления, или, как говорят криминалисты, - уликами. Обычно встает вопрос о достаточности этих улик для обвинения. Действительно, улики часто подводят. Часто не имеющему отношения к делу предмету или событию по ошибке или из злого умысла приписывается статус улики. Так можно ли первого попавшегося под руку несчастного, на которого указывают факты, бросать за решетку?

Формулируя вопрос о принципиальной возможности объективного правосудия, сразу же ответим на него отрицательно, ибо судья, будучи субъектом в такой расстановке, о предполагаемом преступнике, как объекте, может иметь лишь субъективное знание, за исключением того редкого случая, когда преступник и судья - одно и то же лицо, как, например Иуда, а совесть - высший обвинитель. Ведь сказано, что только тому дано судить, кто видит наши сердца до дна. Повышая постановку вопроса, следует заметить, что любое свершившееся событие или исторический факт можно считать достоверными лишь с определенной степенью этой достоверности.

Тут ему вспомнилась девушка из кафе, как две капли воды похожая на Юлю. Странная мысль пришла ему в голову. Он потряс головой и, поправив очки, продолжал:

- Принципиально важно не то, что мы не имеем достаточной информации о том или ином недоказанном событии. Важно принципиальное отсутствие до поры этой информации. В этом случае событие принимает характер незавершенности или, можно даже сказать, вневременности. Событие вроде уже имеет место, но еще не свершилось, оно изменчиво и зыбко. И лишь дополнительные знания, проливающие свет на это событие, найденные порой много лет спустя, кристаллизуют его в реальный факт.

Он закончил. Рыжеволосый парень, слушавший особенно внимательно, развил его мысль, сравнив состояние недоказанного факта со Шредингеровской кошкой из одноименного парадокса, изобретенного основателем квантовой механики. Смысл этого парадокса заключается в том, что до тех пор, пока мы не знаем, жива ли кошка, заключенная в черный ящик вместе с хитроумным механизмом, который в результате случайного срабатывания может лишить кошку жизни, мы должны описывать ее суперпозицией состояний жизни и смерти.

По дороге домой он все думал о девушке из кафе.

Их роман длился недолго. Вспыхнув, как сверхновая, любовь ослепила их, затмив все вокруг, но, быстро растратив энергию, превратилась в черную дыру, в которую они стремительно падали, не находя выхода.

Первая же ссора, произошедшая через неделю со дня их знакомства, оказалась роковой. Автомобиль, взятый напрокат, мчался по заснеженной трассе в направлении, противоположном городу, в котором она обрела счастье и без которого уже не мыслила свою жизнь. Что произошло дальше, неизвестно никому. Очевидцев аварии нет. Возможно, отказали тормоза или свет фар встречной машины ослепил водителя. В результате телефонный звонок и голос в трубке, который до сих пор звучит в ушах, как будто впечатался в мозг. И еще записная книжка с его адресом, чудом сохранившаяся в огне. По ней и определили личность погибшей женщины.

В этой книжке она вела нечто вроде дневника и никогда не расставалась с ней. Из нее он понял, что Юля собиралась вернуться, дав им обоим возможность осмотреться и сделать правильные оценки. Знал бы он это раньше - остановил бы ее. Но в тот момент эмоции торжествовали над здравым смыслом.

Он открыл ящик письменного стола, пытаясь привычным движением руки нащупать Юлин блокнот. Он не раз просматривал ее записи, в надежде найти пропущенную, но не находил. Он почти наизусть помнил каждую запись. Одна из них гласила: "Я, как Киплинговская кошка, которая гуляет сама по себе". Она всегда стремилась к свободе и получила ее...

Он полностью выдвинул ящик, но блокнота не было. Он перекладывал папки из одной стопки в другую уже десятый раз. В это трудно было поверить, - он так ценил эту реликвию, единственное напоминание о Юле. Два дня назад он, по-видимому, выбросил ее вместе с ворохом ненужных бумаг, утратив нечто большее, чем просто единственную вещь, напоминавшую ему о любимом человеке.

Он закрыл глаза, и перед его взором возник рыжий парень с третьего курса. На коленях он держал эфемерную Шредингеровскую кошку. Она мурлыкала и, спрыгнув с колен, отправилась гулять сама по себе, ожидая своей участи.

Чёрный кот опаздывал на летучку. Так Председатель называл еженедельное собрание по понедельникам чёрных котов Первой улицы Третьего квартала города.

Пересекая по диагонали двор, он увидел осторожно ступающего по утоптанному скользкому снегу полного невысокого мужчину в старой чёрной куртке и таких же старых синих джинсах. Такой случай нельзя упускать! Чёрный кот обогнал мужчину и затаился за углом девятиэтажного дома. Человек поравнялся с котом, и тот выскочил из своей засады и перебежал ему дорогу. Коричневые ботинки со стёртыми до бела носами мужчины пересекли Линию Судьбы, как её пафосно называет Полумохнатый, коллега чёрного кота по работе.

Мужчина рассеяно глянул на чёрного кота, потом вдруг улыбнулся и, присев, пригладил его шерсть на голове. Кот от неожиданности даже не успел убежать. Сразу не успел, а потом уже и не захотел. Касание человека оказалось неожиданно приятным, и чёрный кот сидел и щурился от удовольствия, думая, как это приятно. "Кто и зачем заставил их вредить этим славным двуногим существам?" - удивлялся кот. Впрочем, у него это не очень-то и получалось.

Потрепав напоследок кота за ухо, человек встал и пошёл дальше своей дорогой. Посмотрев ему вслед, чёрный кот, вспомнив о своей работе, с тревогой подумал: "Он хоть поплевал через левое плечо, чтобы смягчить проклятье? Или хотя бы отошёл три шага назад?" Нет, ничего такого человек не делал. Кот лихорадочно думал, как теперь освободить человека от собственного проклятья. "Стоп! Я же в отпуске!" - радостно вспомнил он. - "Не считается!"

Кот ещё раз обогнал мужчину и потёрся об его ногу. Штанина пахла неисправным утюгом, какие бывают только у холостяков.

Пробежав ещё пару дворов, чёрный кот юркнул в узкое подвальное окно хрущёвки. Спрыгнул на пол и, слившись с темнотой, устремился вглубь подвала. Чтобы избежать разлившуюся на пути лужу, он прыгнул к стене на доски. Дремавшие на них мыши шарахнулись в разные стороны. И всё-таки кот не успел. Когда он вбежал в комнату, на него уставились три пары горящих глаз.

- Опаздываем! - недовольно глянул на него Председатель. И подождав пока опоздавший займёт своё любимое место у старой ржавой трубы, продолжил заседание. - Итак, сколько у тебя проклятий, Полулохматый, за указанный период?

- Одно, Ваше Кис-кишество!

- Маловато, - нахмурился Председатель.

- Но зато оно очень серьёзное, - стал оправдываться Полулохматый. - Клиент после моей работы написал завещание!

- Пятнистый? - обратился Председатель ко второму коту. Тот сморщился, услышав своё прозвище. Оно ему не нравилось. Пятнистый родился с изъяном. Он не был полностью чёрным. На его голове было небольшое белое пятнышко, почти незаметное, но всё же. И Пятнистому приходилось каждый день доказывать, что он чёрный кот. Доказывать своим усердием. Он старался быть передовиком в проклятье человеческих судеб.

- Сколько?

- Шесть - отозвался Пятнистый, преданно смотря на Председателя.

- Результат?

- Два весьма...

Чёрным котам было дано видеть последствия своих проклятий. И они у Пятнистого были не так сильны, поэтому ему приходилось брать количеством. На десяток попыток у него редко выходило хотя бы одно стоящее. Если проклятье закончится лишь занозой в пальце - стоило ли вообще стараться?

- А зачем мы вообще это делаем? - вдруг спросил опоздавший чёрный кот.

- Что? - не понял Председатель.

- Проклинаем людей?

- Ну...не знаю... - Председатель, собственно, никогда об этом не задумывался. Для него это была просто работа. - Я думаю...

- Неприятности закаляют характер! - подсказал своему начальнику Пятнистый.

- Правильно, - обрадовался Председатель и хмуро покосился на свернувшегося клубком возле трубы чёрного кота. Председатель уважал его за черноту шерсти, чистую кровь и славу предков. Но как работник он был никудышный. - Хватит философствовать. Из-за тебя мы отстаём от месячного плана. Даю тебе срок один день на три проклятья! Марш на работу! Летучка закончена!

Белый фруктовый пароход проплыл мимо порта и повернул на юг. Он зашел в Байя-дель-Торо только для того, чтобы сбросить почту, а по пути на север пароход задерживался, чтобы принять часть груза. Звездно-полосатые флаги на его мачте ярко развевались в золотистом солнечном свете полудня. Лучи солнца делали море более синим, а пальмы более зелеными и яркими. Полдюжины небольших катеров, толпившихся вокруг белого парохода, разбрелись и направились в разные стороны вдоль городской набережной.

Сеньор Беквит сидел в большом плетеном кресле на веранде белого дома, расположившегося на склоне холма. Он посмотрел на корабль и тяжело вздохнул. Это не был тоскливый вздох, и в нем не было скрытого пафоса. Вздох был знаком удовлетворения, которое переполняло Беквита. Он сидел непринужденно, попыхивая длинной черной сигарой. У его локтя мелодично позвякивал стакан, когда он менял позу.

Его огромное тело, одетое в безупречный белый парусиновый костюм, красноречиво говорило о довольстве. Только забинтованный большой палец левой руки выдавал небольшой признак дискомфорта, и Беквит улыбнулся, почувствовав тяжесть повязки.

Это была память об инциденте, вызывавшем у него чувство полного удовлетворения. Конвей вывихнул Беквиту большой палец в их последней схватке, две недели назад, в Нью-Йорке. Теперь Конвей был мертв.

Раздался стук копыт маленького ослика, на котором мальчик-слуга спустился на пристань, чтобы получить для хозяина нью-йоркские газеты. В них должны были быть подробности смерти Конвея, и Беквит с удовольствием вздохнул при мысли о том, что прочтет их.

Маленький ослик быстро поднял на холм мальчика с его легкой ношей, смуглокожий слуга вошел к Беквиту и положил перед ним доставленные газеты со всеми их "журнальными разделами", "ротогравюрными" иллюстрациями и всеми другими мелкими особенностями, которыми гордились журналисты. Беквит даже заметил ярко раскрашенный раздел комиксов. Он небрежно отбросил ненужные листы. Газеты проделали из Нью-Йорка путь в четыре тысячи миль, чтобы Беквит мог насладиться одним-единственным сообщением на первых полосах: он прочтет о смерти Хью Конвея, мультимиллионера-филантропа, покровителя искусств и обладателя многих других достоинств, которые так любят репортеры. Конвей был убит самым открытым и дерзким образом, и убил его он, Уильям Беквит, наслаждающийся теперь свободой в белом доме над гаванью.

В газетах он прочитает о письме, приколотом к груди мультимиллионера, в котором тот же Уильям Беквит изложил свои причины для убийства и описал способ, которым он намеревался избежать наказания.

Беквит весело улыбнулся про себя, представляя возбужденное негодование, с которым редакционный комментарий укажет на лазейку, которой он воспользовался. В течение нескольких недель весь Нью-Йорк будет изливать негодование и гнев на его спокойное неповиновение закону и власти Соединенных Штатов, а он в это время здесь, в Байя-дель-Торо, будет жить открыто и счастливо, откровенно прославляя совершенное им преступление, - уважаемый и проклинаемый всеми.

Вот газеты - перед ним. Убийство Хью Конвея - хорошее пугало на первых полосах.

Беквит развернул одну из газет здоровой рукой и пробежал взглядом по заголовкам. Хью Конвей... Хью Конвей... Где он? Не на первой странице. Беквит, нахмурившись, взглянул на дату. Это была дата следующего дня после убийства, и, несомненно, новость о преступлении должна была стать сенсацией.

Беквит посмотрел на вторую страницу. И там ничего. Он пробежал взглядом третью и четвертую страницы. Нетерпеливо отбросил тонкий лист и взял второй. Дата была той же, а название газеты совпадало с названием одного из самых сенсационных журналов Нью-Йорка. Уж эта газета, по крайней мере, отлично обыграла бы убийство.

Новый авиационный рекорд... Кризис в Европе... Громкое дело о разводе... Ни слова о Хью Конвее.

Вторая страница... Беквит скомкал газету и выбросил. Он сердито откусил кончик сигары.

Он убил Конвея, задушил его двумя руками!

Беквит взял третью газету, затем четвертую. Ни слова о Конвее. Беквит гортанно зарычал, затем его осенила идея. Полиция могла скрывать преступление в течение дня или больше, надеясь поймать убийцу прежде, чем тот сбежит. Более поздняя газета расскажет об этом.

Конечно, это так и было. Беквит слегка улыбнулся, осознав, что подобное поведение полиции было вполне предсказуемым. Полиция хотела бы объявить о преступлении и одновременно - об аресте убийцы. Уэллс, комиссар полиции, любил такие трюки. Уэллс, Беквит и Конвей вместе ходили в школу, и Беквит знал комиссара как облупленного.

Неторопливым жестом он выбрал газету следующего дня и развернул ее, только чтобы убедиться в своей догадке.

Первая страница все еще была посвящена обыденным событиям, и вторая тоже. Ни одна газета даже на второй день после убийства не написала ничего о том, что было крайне важно для Беквита.

Он нетерпеливо просмотрел газеты следующего, третьего дня. И следующего, четвертого. Когда последняя из газет присоединилась к скомканной стопке у ног Беквита, он сидел с озадаченным видом.

Он был одновременно озадачен и раздражен. Его левый большой палец был забинтован, напоминая о том, что Конвей вывихнул его в борьбе за жизнь. Громоздкая повязка все еще напоминала об этом событии. Конвей был мертв. Он был мертв уже три недели, но, по крайней мере, в течение недели после его смерти ни одного упоминания о нем не появлялось ни в одной нью-йоркской газете. Почему? Конвей был хорошо известен и являлся важной фигурой в финансовом мире. Его убийство, несомненно, должно было стать новостью первостепенной важности. Но ни один абзац не был посвящен ему. Беквит задушил Конвея в его собственном автомобиле и скрылся на ожидавшей яхте.

Одной этой мелодрамы было достаточно, чтобы сделать преступление сенсацией для всех Соединенных Штатов, не говоря уже о Нью-Йорке. Но все нью-йоркские газеты проигнорировали его, как проигнорировали и презрительное письмо Беквита в адрес полиции.

Вечер перешел в сумерки, а сумерки в усыпанную бриллиантами ночь. Внизу, в городе, на площади слабо играл оркестр, и темноглазые сеньориты чопорно прогуливались в кругу, охраняемые дуэньями, чинно слушая музыку, но бросая жадные взгляды на молодых людей с оливковой кожей, которые менее чопорно прогуливались в другом направлении, покручивая пробивавшиеся усики и рассчитывая на восхищение прекрасного пола. Время от времени приглушенные аккорды гитары звенели в воздухе и взрывы более шумного любовного празднества доносились из части города, посвященной кантинам и их менее откровенным копиям.

Беквит надел шляпу и вышел на мощеную улицу. Он собирался пойти в Американский клуб и мрачно осознавал, что ему запретят там появляться, если, конечно, его важность при правительстве Гарриоса не превзойдет обычную неприязнь англосаксов к убийце. Беквит в любом случае отправится туда сегодня вечером. Газеты могли не напечатать подробности убийства Конвея, но Мелтон, американский консул, наверняка получил из Нью-Йорка телеграмму.

В своей саркастической записке Беквит написал Уэллсу, что направится в Байя-дель-Торо, и комиссар, конечно, телеграфировал в консульство, чтобы узнать, явился ли он на самом деле. Беквит усмехнулся, думая о трогательной вере американцев в действенность требования консульского представителя. Уэллс будет настаивать, чтобы правительство Новой Боливии предало преступника правосудию. Беквит знал об отсутствии договора об экстрадиции.

Внутри клуба было мучительно жарко, и многие сидели на террасе над входом, потягивая напитки из музыкально звеневших стаканов. Две или три сигары мерцали в темноте, и белая фигура официанта, перемещавшегося от столика к столику, была похожа на призрак.

Перед тем, как войти, Беквит минуту постоял в дверях. Оркестр был хорош - один из лучших военных оркестров этого музыкального народа. Сейчас он играл мягкий и мечтательный вальс, под звуки которого на площадке внизу кружились молодые люди и благопристойные чопорные женщины, которыми мужчины сдержанно восхищались. Полдюжины мигавших огней отвлекали от романтики сцены, но позволяли время от времени мельком разглядеть чье-нибудь мрачно-прекрасное лицо, очерченное в резком свете дуговой лампы.

Беквит не обратил внимания на эту часть сцены, он искал среди сидевших фигур Мелтона, консула. Мелтон придвинул свое кресло к перилам и смотрел вниз, на площадь с необычайно задумчивым выражением. Беквит заметил Мелтона, когда красный огонек его сигары на мгновение осветил лицо. С напускным безразличием Беквит опустился в кресло рядом с консулом. Мелтон повернулся к нему и прищуривался, пока не узнал.

- О, привет, Беквит, - небрежно сказал он. - Жарко, не правда ли?

Не дожидаясь подтверждения своих слов, Мелтон стал разглядывать чопорную толпу. Помолчав, он сказал:

- Знаете, Беквит, что мне это напоминает? Это напоминает мне Спрингфилд, Массачусетс, в ноябре. Это так необычно...

Он улыбнулся в темноте.

- Помню, как я в это время ходил к девушке с коробкой конфет под мышкой.

- Официант! - позвал Беквит.

Мальчик подошел и принял заказ.

- Вы здесь уже десять лет, - продолжал консул, вспоминая. - А я пять лет не был в Штатах, но все еще могу представить толпы людей, идущих смотреть водевили, и других, взволнованно забирающихся в трамваи. Я бы многое отдал, чтобы услышать сейчас звон трамвая...

- Я был в Нью-Йорке две недели назад, - сказал Беквит, почти уже готовый выпалить причину своей внезапной поездки на север и рассказать, что он там делал. - Ездил туда, но все было так странно... Я не чувствовал себя комфортно, пока не вернулся.

- Надеюсь, я не буду чувствовать себя странно в Нью-Йорке, - мечтательно сказал консул. - Я вернусь в следующем году. Знаете, я думаю о жареной рыбе. У них здесь нет таких видов рыбы, и они не готовят ее так, как мы. Первое, что я собираюсь сделать, когда приземлюсь в Нью-Йорке, - это поесть в ресторане. Заказажу жареную рыбу и лепешки с кленовым сиропом. Не знаю, почему жареная рыба так мне нравится, - задумчиво добавил он, - я ведь никогда не любил ее, когда мог заказать.

Беквит беспокойно пошевелился.

- Есть какие-нибудь новости в последнее время? - спросил он, сохраняя непринужденный тон.

- Ничего, кроме бумаг, - рассеянно ответил Мелтон. - Ваш мальчик-слуга был на пристани и получил партию. Я говорю, Беквит...

И он пустился в яркое описание радостей жизни в Спрингфилде, Массачусетс, которое Беквит слушал без интереса, время от времени потягивая гренадиновый рикки.

Когда Мелтон ушел, Беквит был озадачен, но убежден, что не было никакого сообщения или запроса консулу из Штатов относительно него. Он медленно поднялся к своему белому дому на склоне холма, недоумевая, почему нет сообщений. Когда он входил в дом, ему пришло в голову очевидное объяснение. Уэллс, естественно, попытался сохранить убийство в тайне в течение двадцати четырех часов. Это был один из его любимых трюков: сохранить преступления в тайне на время расследования, чтобы история преступления и поимка преступника могли быть объявлены одновременно. Обычно его лимитом были двадцать четыре часа.

Очевидно, однако, в этом случае он смог продлить время. Он, должно быть, обладал невероятным влиянием на газеты, чтобы удерживать журналистов в течение семи дней от эксплуатации такого сочного куска мелодрамы.

Беквит усмехнулся. Уэллс пытался спасти свое лицо. Он скрывал от публики свою неудачу в течение недели, но не сможет поддерживать тайну слишком долго. Когда придет следующая почта, еще через семь дней, газеты распространят новость о смерти Конвея и унижении Уэллса, и триумф Беквита станет их главной темой. Человек, который дерзко нарушал закон, насмехался над полицией до такой степени, что сообщил свой адрес, наверняка будет высоко оценен прессой, даже если его разоблачат.

Следующая почта расскажет историю, и унижение Уэллса будет еще более полным из-за задержки. Газеты будут ругать его за попытку скрыть преступление.

Беквит заснул с чувством глубокого удовлетворения, несмотря на недавнее разочарование.

3 апреля не стало выдающегося еврейского - это слово принципиально важно - прозаика, поэта, литературоведа и историка Даниэля Клугера.

Определить его как писателя одним словом трудно, поскольку Клугер брался почти за все литературные жанры и в каждом работал блестяще, оставив настолько яркий след, что стереть его невозможно.

Даниэль Клугер был для меня, безусловно, кем-то большим, чем писателем. Он был другом, одним из тех, с кем у меня было полное понимание почти во всех вопросах, связанных с литературой, подходом к еврейской истории, отношением к жизни. Заставить себя написать слово "умер" по отношению к нему я не могу - как минимум, половину его "Еврейских баллад" помню наизусть, время от времени переслушиваю их и проговариваю про себя. Думаю, не только я, а тысячи и тысячи евреев в самых разных уголках мира. Его книги стоят в первом ряду на полке моих самых любимых и многие читаны-перечитаны и будут еще не раз читаться...

Так кем же он на самом деле был, Даниэль Клугер?

Физик по образованию, талантливый ученый, он, отслужив на флоте, начал писать научно-фантастические рассказы и очень быстро вошел в круг тех молодых писателей конца 1970-х годов, которые и определили все последующее направление развития как российской фантастики и фэнтези, так и серьезной прозы (уместно вспомнить, что в этот круг входил и тогда еще совсем юный Виктор Пелевин).

Впервые я познакомился с творчеством Даниэля еще мальчишкой, прочитав в 1979 году его трогательный фантастический рассказ в журнале "Химия и жизнь". А в 1994 году Клугер появился в наших палестинах и почти сразу опубликовал серию детективов, объединенных фигурой сыщика Натаниэля Розовски, расследовавшего совершенные в Израиле странные преступления. Позже эти детективы были изданы одной книгой "Убийство в Кесарии", которая не раз переиздавалась в серии "Библиотека приключений" и отлично читается и сегодня. Уже в этих повестях чувствовалось тяготение Клугера к еврейской мистике и истории, но в полную силу проявилось оно гораздо позже.

В начале 2000-х годов он начинает активно сотрудничать с ныне, к сожалению, тоже покойным писателем и каббалистом Александром Рыбалка, и вместе они создают первое подлинно еврейское фэнтези "Тысяча лет в долг", построенное по всем законам жанра, но основанное на талмудических преданиях.

Мое личное знакомство с Даниэлем Клугером состоялось в начале 2000-х годов, когда я стал редактором газеты "Русский израильтянин". Я пригласил его вести рубрику "Еврейская страница" и ни разу об этом не пожалел. Тогда же, помнится, Клугер зазвал меня в какой-то ангар и рассказал, что в молодости начинал как рок-музыкант и автор песен, на многие годы от этого отошел, но вдруг неожиданно для самого себя снова начал писать стихи, класть их на музыку и хотел бы, чтобы я послушал и оценил. Песни были из тех, что сразу врезаются в память. Помню, как меня потрясла его песня о близком друге, бандите и поэте, погибшем во время очередной разборки:

...Слова легли цветным узором, Покрыли листьями настил. Он был поэтом или вором, Но главным стало слово "был". Его продали с потрохами, Перепродали ни за грош. Он изводил себя стихами, Поставил точку, выбрав нож. Мы были все на этой карте, Но оказались ни при чем. Лишь женщина в осенней Ялте Вдруг зябко повела плечом.

Была в том цикле и еще одна великолепная баллада - о Мефистофеле:

Она мила, какого ж черта Тебе понадобилось, Черт?! Мешает шпага иль ботфорта, Иль просто старый посох стерт?

А спустя несколько месяцев Даниэль собрал в Тель-Авиве небольшую компанию друзей и исполнил "Балладу о Прекрасной Даме", "Шахматную балладу" и балладу о знаменитом еврейском пирате, а позже раввине-каббалисте Яакове де Куриэле. Все эти баллады, построенные на реальной исторической основе, поразили захватывающим сюжетом, глубокой психологичностью образов и очень естественными, живыми диалогами. К примеру, "Баллада о Прекрасной Даме", в которой красавица Сюзанна яростно доказывает фра Томазо Торкведмаде, что ее отец никакой не тайный иудей, а оклеветанный христианин. В финале она соглашается на требование Великого Инквизитора стоять рядом с ним на казни отца. И вот последние аккорды:

Нерадостны воскресные парады Осенним утром в пасмурной Севилье. Стояла одесную Торквемады Сеньора в черной кружевной мантилье. Произнесла легко слова пустые, И улыбнулась раннему лучу. Но накануне - может быть, впервые - Она зажгла субботнюю свечу...

Помню состояние шока, в которое меня повергли эти баллады. Сразу захотелось напечатать их в газете, хотя я не раз, чтобы отбить наседавшие толпы графоманов, громогласно объявлял, что никаких стихов в нашей газете никогда не будет. Но это было событие экстраординарное: в еврейской литературе на глазах рождался новый поэтический жанр! Клугер переплавлял еврейскую историю в поэзию, каждая баллада была наполнена высоким поэтическим напряжением и нередко совершенно неожиданным финалом, глубина которого осознавалась далеко не сразу.

Так, в "Балладе об Эрвине Блохе" рассказывается, как немецкий солдат после короткого отпуска домой возвращается на Восточный фронт и на Варшавском вокзале видит толпу евреев, которых отправляют в Освенцим. Он помогает старому раввину поднять упавшую тетрадку с переписанными для него любимым учеником псалмами. Раввин поясняет солдату вермахта, чем ему дорога эта тетрадь, но этим, оказывается, все только начинается:

...И, помолчав, добавил раввин (Был неподвижен взгляд): Он из Варшавы уехал в Берлин Лет двадцать пять назад. Слышал, в Берлине он стал отцом, Но взял его рано Бог. Был на тебя он похож лицом, А звался он Хаим Блох...

Разговор со старым раввином становится поворотным для выросшего в берлинском сиротском приюте Эрвина Блоха. Он возвращается на фронт другим человеком - и остается им до самой своей гибели. А хоронят его, как и положено, под солдатским крестом. Возникает странное ощущение, что автор тебе что-то не дорассказал, но последние строфы все расставляют по своим местам:

Но перед смертью, в горячем бреду Видел он тот вокзал. "Стойте! - вскричал он. - Я с вами иду!" - И за раввином встал. "В ад вместе с вами дорогу избрал, Не поверну назад!" Но рабби сказал: "А с чего ты взял, Что эта дорога - в ад?"

Потом баллады стали множиться и, как правило, одна была лучше другой: трагическая баллада о любви вдовы и коэна; о еврейке, которая хитроумно обманула решившего на ней жениться казачьего атамана и предпочла смерть крещению в дни резни Богдана Хмельницкого; очаровательный, то смешной, то грустный, но необычайно мудрый цикл баллад о придуманном им еврейском местечке Яворицы, построенный на еврейском фольклоре; "Хасидский вальс", представляющий собой переплавку известной истории о Шестом Любавичском ребе, и многие, многие другие - всего Даниэль написал больше семидесяти баллад.

Помнится, он не раз говорил, что с их написанием связано немало мистики. Например, когда он писал "Шахматную балладу", то назвал ее героя рабби Шимоном просто для рифмы и уже потом узнал, что раввина, игравшего в шахматы со своим сыном, ставшим Римским папой, действительно звали рабби Шимон. То же произошло и с героем баллады о любви Сендер-коэна и вдовы Рейзл, во время своей свадьбы в Кракове провалившихся под землю: раввина, с которым связано это предание, звали рабби Ицхак, но во время написания баллады Клугер этого не знал...

Писательская фантазия и кругозор Даниэля Клугера были поистине безграничны, он продолжал активно работать и в других жанрах. В 2003 году вышла его книга "Дела магические", составленная из рассказов в жанре юмористических детективов-фэнтези, действие которых происходит в мире, где карфагеняне-семиты победили ариев-римлян, место науки заняла магия, и частный сыщик, маг и по совместительству хронический алкоголик Ницан ведет расследования вместе со своим ручным демоном в облике крысы, старательно снабжающей его спиртным.

Тогда книг в этом жанре в России выходило не так много, и можно сказать, что Даниэль Клугер в значительной степени определил пути его развития.

В повести "Мушкетер" Клугер тщательно обосновывает свою версию о том, что один из трех мушкетеров - Портос - был марраном, бежавшим из Португалии (отсюда и прозвище), а также осторожно намекает, что из марранов вполне мог быть и д'Артаньян, постоянно подчеркивающий свое происхождение из Гаскони - гнезда бежавших от испанской инквизиции евреев.

Сам Даниэль и внешне, и внутренне тоже, безусловно, был мушкетером. Не из тех мушкетеров, которые, как это понимаешь со временем, были не очень симпатичными забияками из романов Дюма, а в том смысле слова, который обычно в него вкладывается романтиками и идеалистами.

Во всяком случае, по внутреннему благородству, порядочности, уровню образованности, широте интересов и уму мне трудно сравнить его с кем-либо другим среди моих знакомых. А ведь они в большинстве своем тоже очень порядочные, умные и интеллигентные люди.

Кстати, у Клугера есть еще немало книг, посвященных и другим литературным героям - например, "Новые приключения Гулливера", где герой великой книги Свифта расследует преступления, оставшиеся по воле его создателя нераскрытыми; "Тайна капитана Немо" - о прототипах героев других великих книг, сборник беллетризированных биографий великих сыщиков "Гении сыска" и великое множество сборников детективов, фантастических повестей и рассказов, включая блистательную "Академию Шекли".

Еще одна бесконечно любимая мною книга Клугера - "Летающая в темных покоях", сборник написанных в лучших традициях Эдгара По и, одновременно, Башевиса-Зингера мистических рассказов, основанных на хасидских преданиях, но при этом предельно реалистичных.

Я знаю, что в этом жанре работали многие, но Клугер - один из лучших, и пишу я это отнюдь не потому, что так принято в некрологах.

В последние десятилетия вышло и немало его блестящих литературоведческих и исторических исследований, посвященных прототипам героев великих книг и содержащимся в них загадках. И, само собой, нельзя не вспомнить среди его наследия книгу "Баскервильская мистерия" - вот уж точно лучшее на сегодняшний день исследование законов детектива и корней этого жанра.

Как все это умещалось в одной личности, понять просто невозможно.

В последние годы Даниэль тяжело болел, но до последнего дня продолжал напряженно работать, писал и выступал с концертами и все больше погружался в изучение Торы и соблюдение ее заповедей. В Бога он, кстати говоря, верил всегда и в интервью, которое я брал у него на пятидесятилетие, на вопрос о вере ответил: "Конечно, верю! Обе мои бабушки были глубоко религиозными еврейками, обе были очень умны, а я их обеих безумно любил и допустить, что они в чем-то ошибались, попросту не могу". Но в последние два года это все же было нечто совсем иное, куда более глубокое. Помню, как он прислал мне на WhatsApp свою фотографию в тфилин и талите и написал: "Никогда не думал, что это такое счастье - накладывать тфилин".

Всего пару недель назад я прочитал в свежем номере журнала "Артикль" его новую повесть "Парижский исполнитель" - о знаменитом Видоке и начале карьеры выдающегося русского сыщика, близкого друга Пушкина Ивана Лапранди, имевшего еврейские корни. Собирался позвонить Даниэлю, чтобы выразить свое восхищение, но, как обычно, замотался и не успел. Теперь уже не позвонишь...

Но его "Еврейские баллады", детективы и остальные произведения, слава Богу, остаются с нами и еще долго будут востребованы еврейскими, да и не только еврейскими читателями. И это, поверьте, тоже не просто слова...

Доктор философии Эдгар Лепеллье долгое время рассматривался коллегами как типичный "enfant terrible", "несносный ребенок". И дело тут не столько в тяжелом характере и даже не в относительно молодом возрасте. Докторскую степень по философии и параллельно по биологии он получил в двадцативосьмилетнем возрасте, в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году. Тогда же начал работать экстраординарным профессором на кафедре не где-нибудь, а в старейшем университете Европы - Сорбонне. Еще свежи были воспоминания о бурной "парижской весне", о студенческой революции шестьдесят восьмого. К слову сказать, какое-то участие Лепеллье в тогдашних беспорядках принимал, во всяком случае, его видели на баррикадах. Правда, знакомые утверждали, что профессор, будучи человеком до крайности рассеянным, попросту шел домой и на перегородившую улицу баррикаду влез исключительно потому, что не хотел делать крюк по боковым улочкам.

Так или иначе, полиция завела на Эдгара Лепеллье досье именно после студенческой революции, но никаких связей с левацкими и экстремистскими организациями выявить не смогла.

За полтора года он успел войти конфликт со всеми, с кем только можно было (и с кем было нельзя ни в коем случае), опубликовал ряд статей, повергших в шок добрую половину философов и социологов. Потом вдруг уехал из "столицы мира" за океан, в Америку. Работал в частном колледже. Неуживчивый характер и тут сыграл свою роль. Он скитался по университетским кампусам, выступал, срывал овации студентов и шквал возмущенной критики коллег (которые его отказывались признавать коллегой). По ходу дела написал и издал семь научно-фантастических романов, получивших высокую оценку среди читателей и критиков (отчасти, возможно, из-за того, что Э. Лепеллье публиковал свои художественные произведения под псевдонимом, да к тому же, женским - "Мэри С. Найт").

К американскому периоду относятся и неожиданные эксперименты бывшего парижского профессора с галлюциногенным препаратом ЛСД. Оказавшись в американской университетской среде на излете популярности движения хиппи, Лепеллье провел немало времени в их коммунах, где и попробовал впервые это сильнодействующее средство. Тут следует сказать, что ЛСД пытались использовать психиатры, занимавшиеся исследованием механизма возникновения галлюцинаций при параноидальной форме шизофрении. Мы обращаем внимание читателя на этот момент, поскольку, как станет ясно из дальнейшего, увлечение психоделическим образом жизни и экспериментальными формами самовыражения своеобразным образом преломились в его научной практике.

В конце концов, вернулся в Европу, в Гейдельберг. И здесь, не успев приступить к преподаванию на кафедре истории философии, погиб в автокатастрофе. Это произошло первого февраля тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Сама автокатастрофа вызвала недоумение как у полицейских, так и у немногочисленных друзей (если можно назвать таковыми людей, с которыми он встречался не чаще раза в месяц и на головы которых не обрушивал ни своей знаменитой язвительности, ни взрывного гнева): во-первых, автомобиля у него не было, а "опель", в котором обнаружили тело "несносного профессора", принадлежал хозяину маленького магазина и оказался угнанным с автостоянки накануне. Так и не удалось выяснить поначалу, сделал ли это сам профессор по эксцентричности характера, или за этим угоном и катастрофой скрывалось нечто более серьезное.

Несмотря на столь бурную, хотя и короткую жизнь, умение оказываться в центре скандала, несмотря на изданные книги - художественные и научные, - несмотря, наконец, на загадочность жизненного финала, Эдгар Лепеллье был благополучно забыт почти сразу же после смерти. Разве что чокнутые любители научной фантастики ныне в состоянии припомнить романы "Чернильный цветок" или "Пресыщение" некоей Мэри С. Найт, почему-то пользовавшиеся популярностью в начале семидесятых. Они даже рассматривались некой полемикой с книгами знаменитого Филиппа Дика, да какой-нибудь педантичный библиотекарь после часового раздумья назовет вам, скажем, "Философию жизни и смерти" - студенческую работу о Ф. Ницше и, возможно, "Утонченный вампиризм" - о религиоведческих работах М. Элиаде, с которым Лепеллье пытался вести полемику (неудачно), будучи аспирантом.

Впрочем, мы несколько погрешили против истины, говоря о всеобщем забвении имени Лепеллье. Один человек все-таки продолжал хранить память о нем, продолжал тормошить полицию, требуя все новых и новых расследований по факту гибели четвертьвековой давности. Этого человека звали Джейн Мюриэл, она познакомилась с "безумным Эдгаром" (так назвали Лепеллье его первые американские студенты) в Штатах, во время короткого периода работы последнего в технологическом колледже городка Грин Спейс (штат Висконсин). Джейн стала его верной подругой, повсюду сопровождала его. В трагический день семьдесят шестого года, по ее уверению, они должны были встретиться.

У нее осталась часть работ погибшего философа, в том числе и те, которые он, возможно, вовсе не предназначал к публикации.

Именно благодаря мисс Джейн Мюриэл - или, вернее сказать, уже миссис Джейн Мюриэл-Коэн - наследие философа и социолога Эдгара Лепеллье увидело свет - в конце прошлого года. И вновь, как при жизни, "enfant terrible" подтвердил свою репутацию и вызвал в академических кругах бурную полемику. В него направляли стрелы язвительной критики так, будто он был жив и мог ответить. Разумеется, такая ситуация выглядит сомнительной с точки зрения этики, но, думается, оппонентов до известной степени можно понять - столь шокирующими выглядят взгляды Эдгара Лепеллье.

Мы предприняли столь длинное вступление биографического характера, чтобы читателю яснее представилась та обстановка, в которой создавалась безумная теория. А теперь - собственно о его теории и о книге "Реальность галлюцинаций", являющейся основным трудом Э. Лепеллье, увидевшим свет спустя двадцать три года после его смерти.

Память. Наша память. Она до сих пор остаётся загадкой – как для тех, кто с успехом изучает работу мозга и создаёт искусственный интеллект, так и для всех остальных. Нам ясно, что она есть. Но где? В мозгу? В мифической душе? Или в ещё более мифической ноосфере, витающей где-то за облаками в информационном поле космоса?

Нет, давайте без эзотерики! Каждый знает, что именно в нём самом живёт его собственная память. Правда, иногда кажется, что… не только его собственная… Откуда берутся прозренческие догадки, казалось бы, вовсе не основанные на той информации, которой мы обладаем сознательно? А основанные на какой-то другой, неизвестной нам информации, о которой мы только догадываемся? Откуда берутся сны, показывающие нам реальность, которую мы никогда не видели наяву? Или почему вдруг такие «сны» или фрагменты «снов», какие-нибудь яркие цветные картинки вдруг сами собой, помимо нашей воли возникают где-то в глубине сознания, на втором плане, как бы параллельно нашему сознанию, и совершенно не мешая работе сознания в эту минуту. То есть мы находимся в здравом уме и совершенно осознанно включены в реальность, занимаясь какой-то работой или умственной проблемой, но при этом наше сознание словно хулиганит, занимаясь по своей воле ещё и таким «художественным творчеством», рисуя эти картинки?! Я называю это «сознанию захотелось порисовать».

Похоже, что наш мозг, как испорченный телевизор, начинает принимать трансляцию видеофильмов, тогда как его и не думали включать.

Но всё же это скорей не загадки нашей памяти, а загадки нашего творчества, наших творческих способностей. Хотя, казалось бы, как отделить одно от другого, как отделить творчество и мышление от собственно памяти?

Как отделить память от сознания?.. Впрочем, это уже совсем другая тема. Хотя в ней-то и самая суть!

Наша память не перестаёт нас удивлять – иногда шокирует и восхищает, показывая нам во сне что-то с такими потрясающими деталями, о чём мы, казалось, и думать забыли. А порой она нас и по-настоящему пугает, если при встрече старого знакомого вдруг вылетает из головы его фамилия… Или если в разговоре о книгах автора, сто раз нами прочитанного, все сюжеты и герои которого вместе с его известной всем биографией давно у нас в голове, мы вдруг забываем имя самого автора.

Другими словами, бывает так, что комплексное видение всех запечатлённых в коре контекстов какого-то явления наш мозг прекрасно воспроизводит, визуализация многовариантного восприятия этого явления отнюдь не нарушена, а при этом название (определение) самого явления не всплывает в памяти…

Так в памяти могут жить яркие краски картин известнейшего художника, а само его имя вы вспомнить не можете. Но потом оно постепенно опять всплывёт в услужливой памяти… через какое-то время. Будто для этого что-то прокручивается в мозгу.

Порой забытое слово возникает само собой через час или день, словно подсознательная работа мозга поднесёт без всяких наших усилий нужную информацию на блюдечке.

В памяти что-то срабатывает! И тогда – слово всплывёт.

Или – не всплывёт… И не всплывёт ещё много раз.

И тогда – Альцгеймер?

Человек забывает всё больше слов и названий окружающих его предметов. Забывает свой дом и улицу и перестаёт узнавать даже самых близких людей.

Постепенно исчезает память. Потом исчезает разум, сознание. И наконец – сама жизнь. И не от того, что кирпич на голову упал или сосуд разорвался в мозгу. Или тромб в сердце.

И тут с очевидностью выстраивается цепочка.

Память. Разум. Жизнь. Три вещи, связанные в одно целое.

Но существует ещё и «четвёртое» – ещё один фактор, без которого не могут существовать все три. Не память, не разум, не жизнь.

О существовании этого фактора мне стало известно ещё в дошкольном возрасте.

В нашем саду, в моём далёком-предалёком детстве, стояла бочка с водой. Не железная или из пластика, где сейчас на дачах хранят водопроводную воду для полива и где вода портится, и в ней могут жить только комариные личинки.

Вода в той бочке из детства была дождевая, стекавшая с крыши в оцинкованные корыта во время ливней. А потом её вёдрами заливали в бочку.

И воду в ней не меняли, потому что в моём далёком-предалёком детстве не требовалось ничего поливать в саду, климат был совсем другой. Вместо теперешних летних засух шли местные почти ежедневные дождички и нередко – проливные, дошедшие с моря ливни.

А сама бочка была настоящая – из дубового дерева, огромная и пузатая, выше меня и с железными обручами, опоясывающими её в нескольких местах, как делалось в таких настоящих, давно ушедших в прошлое, бочках. А ещё вокруг дома и сада росли огромные дубы, и осенью их пожухшую листву заносило в сад и на дно бочки. Возможно, дубильные вещества дубовых листьев делали воду целебной, экологически пригодной для жизни.

И в этой бочке у меня годами жили рыбки и маленькие рачки. Рачки были из забракованных по размеру и подаренных мне рыбаками за полной ненадобностью из-за непригодности в пищу. Рыбки – те попадали из озера в ведро с водой, которой собирались мыть машину. Я их за-чёрпывала из ведёрка стеклянной банкой и, трепетно прижимая банку к груди, чтобы вода не расплескалась на заднее сиденье, везла домой и выпускала в бочку.

Вы скажете: что тут особенного? Рыбки живут дома в аквариуме хоть сто лет!

Да только бочка стояла в саду, а не в доме. А климат в годы моего да-лёкого-предалёкого детства, как я уже говорила, был совсем другим. Зимой были морозы. До тридцати. Вода в бочке замерзала до самого дна и превращалась в огромную, слегка выглядывавшую наружу ледяную глыбу.

И я всегда думала: а как же там рыбки?

А рыбкам было хоть бы что.

Весной лёд таял, и рыбки оживали.

Эти рыбки и маленькие рачки сохранялись во льду не просто живыми – они сохраняли все свои навыки, разум, какой там он у них есть, и сохраняли память о том, как жить в бочке. Когда я, забравшись на чурбак, стоявший у её основания, наклонялась к воде, они тотчас выплывали из глубины и хватали белые крошки, которые я им бросала, а рачки, наоборот, поскорей прятались от меня в темноту, зарываясь в дубовые листья на дне бочки.

Меня это, конечно, очень удивляло. Ведь даже ребёнок знает, что птица на сильном морозе, превратившись на лету в ледышку и упав на землю, больше уже не оживёт. Так же, как и человек. В отличие от рыб и раков, мы не можем существовать без тепла. Вне тепла. На то мы и теплокровные.

В отличие от прочих – холоднокровных вроде рыб и раков.

А чем мы ещё отличаемся от них?

Разумом. Тем, что у нас есть разум. Как у собак или кошек, они тоже теплокровные.

Следовательно, и разум, и память, и сама жизнь у нас устроены по-другому. Не так, как у странных существ, которые могут замерзать и оттаивать.

А как? Как устроена наша память?

Сложно. Но ещё и так, что ей необходимо тепло.

Об этом я не уставала думать всё детство и всю юность… Потому что, если что-нибудь в нас закладывается в самом раннем-прераннем детстве, это остаётся в нас на всю жизнь. В человеке живут самые страшные и агрессивные комплексы, если ребёнок был чем-то напуган. Или обижен, или, наоборот, в нём с самого детства – только восторг и любовь к чему-то, чем он был восхищён. Например, любовь к своей маме, остающаяся с нами всю жизнь. Или интерес к тому, что заинтересовало в самом раннем возрасте. Это будет сидеть в твоей памяти и не покинет тебя всю жизнь. Это будет, как нарывающий палец, о котором невозможно забыть, если он нарывает… и не думать о нём нельзя! А если с возрастом не исчезают возникшие в детстве вопросы и есть ещё что-то такое, что думает с детства помимо тебя над этими вопросами, и ты не знаешь, как это помимо тебя самого происходит… Результат один и тот же! Ты не можешь не думать.

Вот и я думала обо всём этом, пока не окончила школу и на первом курсе мединститута написала статью об одном из возможных механизмов памяти у теплокровных.

Именно у теплокровных, в том числе у человека. И гипотезу не о рыбьей памяти, а памяти человеческой – нашей памяти, которая, как и мы сами, не может существовать без тепла. И где механизм сохранения информации – вовсе не такой, как у рыб! Механизм нашей памяти динамический, и он прекращается без притока тепла. Но механизм этот и не такой как у искусственного интеллекта, хотя и тот не работает без притока энергии – без электричества.

В общем, опять-таки: каковы мы сами, такова и наша память. И мы, и она исчезаем из этого мира без притока и генерации нами тепла…

А что такое тепло?

Это, как известно, всего лишь физическое явление. Тепло – это внутренняя энергия тела, пусть даже обусловленная кинетической энергией движущихся атомов, но данная нам в ощущениях как некое «тепловое поле». Электрическое поле можно определить как пространство, в пределах которого существуют или проявляются электрические явления. Магнитное поле – как пространство, характеризующееся проявлениями магнетизма.

А с точки зрения простого наблюдателя, «тепло» тоже можно определить как «поле», то есть пространство, где его внутренняя энергия проявляется тепловыми явлениями. А с другой стороны, чисто научной, тепло – это излучение электромагнитных волн, в основном инфракрасного спектра.

Поэтому, даже не по аналогии с электроном, а по аналогии с нашим восприятием двойственной природы электрона, который в представлении физики тоже – то волна, то частица (и даже ещё сложнее – и частица, и волна одновременно), мы можем сказать, что и память наша существует в такой двоякой форме. В виде дающего нам жизнь тепла и в виде инфракрасных волн. Разумеется, не просто волн, а таких, которые несут информацию… А точнее – колебаний инфракрасного излучения, промодулированных несущими информацию электрическими импульсами, идущими от органов чувств сначала в кору головного мозга, где происходит их первичная запись. А потом «волны памяти» циркулируют по замкнутому кругу в структурах нашего мозга.

Циркулируют, пока мы живы, пока в нас генерируются и циркулируют тепловые волны… И из этого вечного движения нашей памяти возникает и наше сознание…

Сознание?

И где же оно? Как понять, что такое сознание?

По аналогии с тем, что такое движение.

А движение возникает только тогда, когда есть чему двигаться.

Иногда мы легко можем определить «что двигается». К примеру, наши руки-ноги. Это несложно. А что такое движение? Как ЕГО определить – сказать не так просто. И даже невозможно. В применении к нам самим позволительно будет сказать: «движение – это жизнь».

Ну и что мы поняли?..

Поэтому не так важно сначала назвать, ЧТО на самом деле двигается. Мысли. Нейроны. Или код, создаваемый их электрической активностью.

А вот назвать в данном случае причину движения – несущую силу – мы можем. Это инфракрасные волны. И от этого уже плясать.

Вот об этом я написала статью на первом курсе.

Как написала, так и забыла. Потому что хорошо понимала, что наука ещё не достигла такого уровня, чтобы подтвердить или опровергнуть мою гипотезу. Нет у неё пока для этого ни суперсовременного микроскопического инструментария, ни соответствующих методов исследования.

Вспомнила я о своей статье через много лет, когда редактор журнала перестал принимать мои фантастические рассказы (о которых даже мой сын говорит: «Ой, только не эта твоя оголтелая политика…»). Да! Смесь оголтелой политики с такой же невообразимой (ей под стать) фантастикой – смесь гремучая! И вполне обоснованы опасения редактора, что читатель такое принимать не станет. Однако поживём – увидим. Наша реальность уже изменилась так, что в ней происходят совершенно невероятные, бессмысленные и невообразимые ещё вчера гибридные войны! Думаю, в будущем нас ожидает и не такое! Нас ждёт ещё более «оголтелая гибридная» действительность, а поэтому и сама литература не может не стать гибридной. И к подобному будущему стоит готовиться с помощью именно такой – «гибридной литературы».

Да только с редакторским «Don’t», как и с Трампом, в отличие от Байдена, не поспоришь. И мне следовало переключиться от неприемлемой пока гибридной литературы на что-то совсем другое, ведь голову, как известно, нельзя оставлять без работы – не работать она не может. Потому как иное – чревато… И я решила хотя бы набрать на клавиатуре свою давнюю студенческую статью и превратить её в эссе.

Статья не была издана в сборнике студенческих научных работ. К слову, была у меня и другая статья, опубликованная. Там я тупо, вручную считала погрешности и коэффициенты корреляции. Потому что в те далёкие времена о компьютере не мечтал никто, но мой папа-математик научил меня вычислять всё по формулам. К тому же, статистический материал был невелик. Тем не менее доходили слухи, будто на кафедре кто-то считал, «что это почти кандидатская». Тема тоже была интересная, хотя и в подмётки не годилась загадке природы памяти! Речь шла о выявлении так называемых сцеплённых генов у алкоголиков. В сущности, это была обработка статистического материала, собранного студентами. То бишь, можно ли найти генетически обусловленные признаки – вроде группы крови, размеров черепа, или показателей кислородного обмена –и как-то связать их с алкогольной зависимостью. Ха-ха-ха.

Но я отвлеклась. И хотя моя статья о памяти отнюдь не укладывалась в «кандидатскую», а просто прошла как доклад на заседании СНО психиатрии, там всё-таки были схемы и примитивные чертежи. Можно ли совместить такое с форматом эссе?

Да вот только как обойтись в тексте хотя бы без той же, необходимой для понимания, шкалы электромагнитных колебаний, где важна именно микроволновая часть спектра?

Или – как обойтись без примитивной картинки мозга, где друг против друга расположены два мозговых полушария, рабочее и исполнительное, в коре которых фиксируется информация, приходящая от органов чувств (и где два одинаковых полушария напоминают два свитка Торы и как бы между ними – полушариями – находится огибающий их гиппокамп, выглядящий, как отрезок пергамента с текстом между двумя свитками)? Ведь именно в гиппокамп, который связывает между собой оба полушария, приходит из кортикального наружного слоя полушарий уже зафиксированная там информация? Она приходит в виде электрической активности нейронов коры, и в гиппокампе из этих импульсов создаётся код, которым и модулируются проходящие через гиппокамп инфракрасные волны. Те самые тепловые колебания, несущие информацию во все структуры мозга, в том числе и обратно – в кору, уже для воспроизведения информации при воспоминании! Волны памяти, несущие её по извечному замкнутому кругу. Вечно и всегда, пока мы живы. Пока в нас генерируется тепло.

Такова схема существования нашей памяти в структурах мозга.

Но нельзя обойтись и без того, что навело меня на эту мысль – без схемы ртутной трубки задержки, использовавшейся в запоминающих устройствах ЭВМ самого первого поколения – схемы, которая как бы символически, по аналогии, поясняет механизм «волновой» памяти в структурах нашего мозга.

С этого я и начинала свою статью.

Только ведь и эта безумная, с первого взгляда, мысль об этой самой, давшейся мне, «ртутной трубке» тоже впендюрилась в мою детскую голову ещё «во времена рыбок». Но произошло это только уже классе в пятом, когда в гости к нам приехала дедова племянница из Франции. Она была, пожалуй, постарше моей мамы, но, как и все иностранцы для советского человека, представлялась мне какой-то загадочной – по-осо-бенному молодой и красивой, всегда улыбающейся, блестящей европейской женщиной. Приехала она на своей машине, что тоже было в новинку для тогдашней совдепии. Но меня удивило не то, что она одна приехала за рулём через границу, а то, что дома, в Руане, она так же каждое утро ездила на машине на работу в Париж, где, будучи математиком, работала на ЭВМ. В начале шестидесятых для всех в СССР подобные поездочки и такая работа представлялись чем-то невиданным и по заграничному невероятным. А главное, я очень хотела понять, что же такое ЭВМ.

Мне объяснили, что электронно-вычислительная машина – это как телевизор, только с памятью, и можно в любой момент делать расчёты, смотреть любые фильмы и читать любые книги.

Про телевизор я уже знала. Можно сказать, с пелёнок помнила что-то вроде ящика, больше похожего на фонарь, сделанный самим моим папой, где мелькали головы красиво подстриженных тёток с пышными причёсками. Потом я ходила в бабушкину половину дома смотреть купленный телевизор, похожий на огромную деревянную тумбу со стеклянным экраном вместо дверцы, где показывали уже не только головы дикторов.

А скоро в Минске заработал завод, выпускавший более современные телевизоры в более плоском пластмассовом корпусе. А так как все вокруг воровали, то можно было по дешёвке раздобыть детали, из которых многие знакомые сами собирали телевизоры. Мода такая была тогда в Минске. Собрал и мой папа, целых два – и для бабушки с дедушкой, но они не хотели отказываться от своей деревянной «тумбочки».

Уяснив, что ЭВМ – это почти телевизор, только с огромной пристройкой из разных радиодеталей, обеспечивающих память, я стала спрашивать, как же эта память работает. И услышала про разные виды памяти.

Но больше всего мне понравилась ртутная линия задержки, где в трубке, заполненной ртутью, постоянно бегают из конца в конец ультразвуковые колебания, которые и сохраняют нужную информацию.

А так как голову мою занимали всё те же рыбки, сохранявшие во льду свою память, я решила, что нет!.. Такая память, которая размещается в огромной электрической машине и не работает без электричества, не годится для моих рыбок.

И вдруг я вспомнила, как совсем недавно взрослые обсуждали Нобелевскую премию, присуждённую за изучение строения ДНК, которая отвечает за генетическую память в каждой нашей клетке, и эта особая разновидность белка есть у всего живого. В том числе и у рыбок. И я решила, что именно такая химическая память подходит для их крошечных головок.

А у человека с его огромным мозгом, кроме ДНК, должно существовать ещё что-то, хранящее нашу память – возможно, по принципу огромной ЭВМ с её ртутными трубочками.

И как раз в те годы папа стал переводить мне с английского интереснейшие детективчики Агаты Кристи, из которых я знала про умные «серые клеточки» Пуаро, и мне пришло в голову, что в жидком содержимом каждого нейрона могут бегать какие-то особые волны, переносящие и хранящие нашу память.

Первые ЭВМ, как и компьютеры, широко применяемые в настоящее время, были созданы по типу предполагаемых моделей мозга. Подобно тому, как считалось, что в мозгу запоминание производится определёнными группами нейронов, так и в древних электронно-вычислительных машинах запоминающими устройствами являлись группы радиоламп, потом – сердечники с различным намагничиванием и пр.

Теперь создатели ИИ идут дальше и предлагают всё новые модели компьютеров, основанные на записи информации в электромагнитном поле (ЭМП). Если ещё более совершенные их модели будут созданы, они будут идеальны в том смысле, что при минимальном объёме смогут хранить и обрабатывать невообразимо огромное количество информации, сравнимое с объёмом человеческой памяти.

Но если этот способ хранения информации – наилучший в природе (в технике), почему бы не предположить, что мозг тоже работает на этом принципе, что память человека (по крайней мере, долговременная) также основана на хранении информации в ЭМП? Почему бы биологам не позаимствовать модель мозга у кибернетиков? И вообразить новый принцип работы этой модели.

Ведь, по большому счёту, ни навороченная компьютерная томография, ни энцефалография (запись электрической активности мозга) ничего нам не говорят на самом деле о том, что происходит, когда мы думаем, вспоминаем и фантазируем! Отклонения энцефалограммы лишь сигнализируют о том, что в мозгу есть либо некая повышенная активность, либо какая-то грубая патология и её следствие – например, эпилепсия.

И всё!

Нет, конечно, известен сейчас и электрический механизм памяти – мы пытаемся изучить, как в зонах коры происходит запоминание информации с помощью нейронных электрических импульсов, идущих от органов чувств. Знаем мы и о «химической» памяти. О том, как в синапсах мозговых клеток выбрасываются наружу – в эту синаптическую щель – коктейли различных нейромедиаторов, а те воздействуют на рецепторы множества контактирующих между собой отростков нейронов и создают тем самым особую информационную картину нейронной активности! Создаётся образованный нейромедиаторами код – ключ «из конкретной информации», который уже может быть сохранён в какой-то определённой зоне коры. Но это не есть долговременная память. Каждая такая зона коры хранит конкретную информацию не только потому, что в этих зонах происходило запоминание (фиксация информации, обучение), но и для того, чтобы в любой момент в этих зонах могло происходить воспроизведение нужной информации, извлечение её и сравнение с памятью… Сравнение с тем, что сохранено в нашей памяти.

Но где находится эта память? Где хранится то, с чем сравниваем мы извлекаемое из памяти и пытаемся одновременно определить – «правильно мы вспомнили» или ошиблись… Замкнутый круг. Другими словами, речь не о трёх видах памяти, как это принято сейчас считать. Не о том, что называют «непосредственным отпечатком сенсорной информации», «кратковременной памятью» и «долговременной памятью», природа записи которых электрическая либо химическая.

На самом деле это всего лишь три вида запоминания – три механизма записи и воспроизведения информации. Потому что никакая бесконечно длящаяся циркуляция электрических импульсов и никакое количество вновь и вновь вырабатываемых в синапсах нейромедиаторов не способны хранить до нашей смерти всё то, что мы запоминаем в течение нашей жизни.

На это не хватит ни 150 миллиардов нейронов, ни в несколько раз большего числа отростков этих нейронов, которые многократно контактируют между собой. Не хватило бы ни глюкозы, ни кислорода, создающих энергию – ни для хранения того, что уже зафиксировано в коре вышеупомянутыми механизмами, ни для сохранения того, что продолжает «запоминаться», заполнять нашу память каждую новую минуту жизни… Память, которая бесконечна!

В настоящее время существует точка зрения, что объём человеческой памяти практически не ограничен. Человек, скорей всего, запоминает всё, хотя воспроизвести может гораздо меньшую часть запомненного, и то с большими трудностями. И только при нейрохирургических операциях, в состоянии гипноза, во сне или при определённой психической патологии может воспроизвести любую информацию, которая хранится в мозгу. Неограниченность объёма человеческой памяти, стопроцентное сохранение всей информации, когда-либо поступавшей в мозг, подтверждается и примером, который приводил знаменитый психиатр Э. Крепелин (неграмотная крестьянка во время болезни вдруг заговорила на чужом языке, который «не знала» и только слышала случайно в детстве).

Итак, где, в чём может храниться такой бесконечный объём нашей памяти?

Как и по аналогии с природой ИИ будущего – только в электромагнитном поле.

Но что является материальным носителем информации, и как обеспечивается кодирование у теплокровных?

Начнём с истории. Ещё в двадцатых годах прошлого века в скептически принятых опытах А. Г. Гурвича было показано, что растения излучают ультрафиолет, и что ЭМП присуще любой живой клетке. Опыты не нашли продолжения, но позднее установили, что живая ткань действительно излучает ультрафиолет, и доказали информативность излучения клетки. Если микробная клетка находится в состоянии митоза, излучаемая энергия содержит информацию о делении. Если клетка заражена культурой вируса и находится в состоянии гибели, то резкий скачок ультрафиолетового излучения, содержащего соответствующую информацию, вызывает мгновенную гибель здоровых – соседних клеток другой культуры, отделённых кварцевым стеклом, которое надёжно защищает от вируса.

Таким образом, каждой живой клетке присуще ЭМП и информационность излучаемой энергии.

Нейрон же – наиболее специализированная клетка теплокровных, и именно она в процессе эволюции всегда имела самое непосредственное отношение к информации, поступающей извне. Нейрон, как и мозг в целом, потребляет намного больше энергии, чем остальные органы, и именно его специализация шла в направлении создания ЭМП и использования инфракрасной части его спектра для записи информации.

Способность генерировать и использовать инфракрасную часть ЭМП развивалась в процессе эволюции живого и гипертрофирована именно у теплокровных, а особенно у человека, в мозгу которого – самый развитый и совершенный механизм терморегуляции.

Он нарушается к старости, вызывая в климактерическом возрасте приливы жара, а потом – ознобы у постоянно мёрзнущих стариков, что сопровождается потерей памяти и угасанием всех когнитивных способностей с наступлением всё более преклонного возраста. Быть может, учитывая всё это, и стоит изучать природу болезни Альцгеймера?

Особенностью природы мозга является не только повышенное потребление глюкозы и кислорода (энергии), но и следствие этого – особенная чувствительность к асфиксии по сравнению со всеми другими тканями тела. Мозг можно оживить, то есть восстановить его функции, только в пределах 8 – 10 минут после клинической смерти. Тогда как весь организм после успешной реанимации может жить в искусственно поддерживаемых условиях целые годы, но существовать будет «живой» труп, лишенный памяти и всех умственных способностей.

Человеческое тело выживает, а личность умирает. Живёт и сам мозг, некроза не наступает, а вот функции его – потеряны.

Если отбросить всё, что мы знаем о мозге, и взглянуть на него с какой-то иной точки зрения, с точки зрения неспециалиста, просто как на кусок ткани (подобно всем другим – мышечной, соединительной, костной), то мозг производит впечатление однородной желеобразной массы, а точнее, среды.

С физико-химической точки зрения мозговая ткань приближается к состоянию геля. То есть, говоря отвлечённо, мозг – это среда, в которой существует ЭМП, обеспечивающее память, разум, мышление, сознание.

Разумеется, для существования ЭМП среда не нужна, оно может существовать и в вакууме. Но в живом среда нужна не только как нечто, породившее это ЭМП, не только как источник энергии, необходимый для его существования, но и для торможения – задержки электромагнитных колебаний, как это происходит в «ртутных линиях задержки», где ртуть использовалась подобным образом для циркуляции и торможения несущих информацию звуковых колебаний, – в запоминающих устройствах ЭВМ первого поколения. В трубке, заполненной ртутью, для кодирования информации также использовались колебания, но только звуковой частоты.

Итак – схема работы ртутной трубки задержки.

Вспомните схему замкнутого электрического контура, который все мы когда-то рисовали на уроках физики. Представьте зрительно вытянутый в длину прямоугольник и две его длинные параллельные друг дружке стороны, верхнюю и нижнюю. Они соединяются по бокам двумя вертикальными сторонами этого прямоугольника. Представьте, что верхняя горизонтальная сторона прямоугольника – это и есть железная трубка, заполненная ртутью и закрытая по концам кристаллами кварца, а внутри трубки от одного её конца к другому распространяются ультразвуковые колебания. Они и являются носителем информации. Сама же исходная информация изначально представлена в виде комбинаций электрических импульсов постоянного тока. Через специальные переключатели она поступает на возбудитель и превращается в высокочастотные импульсы, которые подводятся к кристаллу кварца на левом конце трубки. Под действием этих импульсов в кристалле кварца возбуждаются механические колебания той же частоты (прямой пьезоэлектрический эффект), которые распространяются внутри трубки. Достигая её противоположного конца, они воспринимаются кварцевой пластиной и преобразуются в колебания электрического тока (обратный пьезоэлектрический эффект).

С помощью детектора эти колебания превращаются в комбинации электрических импульсов постоянного тока, такие же, какие были на входе, но только сдвинутые во времени.

Эти импульсы усиливаются и через электронные переключатели вновь подводятся к возбудителю, и таким образом обеспечивается непрерывная циркуляция импульсов, несущих определённую информацию в замкнутом контуре.

Наверное, я могла подробно описать, где находятся все эти важные структуры – переключатели, возбудитель, детектор и усилитель в этом замкнутом контуре. Но читателю эссе, а отнюдь не читателю научной статьи, станет скучно, и он просто бросит читать. Поэтому я скажу только самую суть. А она заключается в том, что в моей статье рядом с этой схемой ртутной запоминающей трубки была нарисована ещё одна такая схемка – «мозговая схемка», ещё один замкнутый контур по аналогии с первым. И в нём на верхней горизонтальной стороне прямоугольника вместо ртутной трубки – нейрон коры, где происходит запись информации посредством электрических импульсов (и также – считывание, воспроизведение). А на нижней стороне контура в роли «усилителя» находится нейрон ретикулярной формации, где электрические импульсы могут преобразовываться в инфракрасные колебания (ИКК). Или, возможно, электрические импульсы здесь только усиливаются и одновременно генерируются ИКК. Ведь ретикулярная формация – это, так сказать, энергетический орган нашего мозга. Она будит нас, активируя деятельность мозга после окончания сна и в целом – отвечает за энергетику. Так что здесь, в нейронах ретикулярной формации, скорей всего, усиливаются электрические импульсы и генерируются ИК колебания. А сама модуляция ИК колебаний несущими информацию электрическими импульсами – химическим или электрическим «информационным ключом» – будет происходить в гиппокампе.

И ещё важный момент. Две вертикальные стороны прямоугольника в замкнутом контуре нашей второй («мозговой») схемки – это вертикальные связи, «белое вещество» нашего мозга, так называемая глия. Она представляет большую часть объёма мозга. Эти длинные «белые» волокна – отростки нейронов (аксоны и дендриты) обеспечивают связи нейронов коры с нейронами ретикулярной формации. А если сказать образно, несут волны нашей памяти по замкнутому кругу во все мозговые структуры.

Таким образом, как и в «ртутной трубке», так и в замкнутом контуре мозговых структур, образованных «серым» и «белым» веществом нашего мозга, информация будет храниться в течение того времени, пока будет обеспечиваться непрерывная циркуляция импульсов, содержащих эту информацию.

Основным недостатком запоминающих устройств на «линиях задержки» является периодическая система (способ) выборки информации из устройства. Сохраняемые данные могут быть получены лишь в момент прохождения соответствующих сигналов через усилитель (ретикулярную формацию). Таким образом, при считывании (воспоминании) необходимо ждать, пока информация дойдёт до конца трубки. То есть – пока импульс пройдёт весь путь от кортикального слоя до ретикулярной формации. А потом и обратно. Время поиска данных в такой системе равно полному времени прохождения волн вдоль такой линии.

Напрашивается аналогия с механизмом воспроизведения в нашей памяти. Нам требуется какое-то время, чтобы вспомнить. В одних случаях это происходит мгновенно, в других требуются большие усилия, и у каждого из нас это происходит по-разному. Индивидуально.

Оценим ориентировочно количество информации, содержащейся в ртутной линии задержки (расчёты опустим). При длине трубки 1 м, скорости распространения ультразвука в ртути 1000 м/сек и частоте УЗ колебаний 10 МГц – количество импульсов вдоль трубки будет равно 1000.

Если при соблюдении тех же условий использовать в качестве носителя информации волны более высокой частоты – т. е. электромагнитные колебания, то можно значительного уменьшить размеры линий задержки и увеличить количество хранимой в них информации.

Для внутриклеточных размеров, то есть внутри живой клетки, может существовать только излучение, расположенное на шкале электромагнитных волн в диапазоне от 1 мм до 10 мкм, то есть, электромагнитное излучение, занимающее участок этой шкалы, включающий микрорадиоволны, инфракрасные, видимые световые и ультрафиолетовые колебания.

Но для размеров и свойств нейрона подошли бы частоты на шкале электромагнитных волн в виде микрорадиоволн и инфракрасных колебаний. Представить существование в мозгу световых или более жёстких волн (особенно рентгеновских лучей, гамма-излучения) очень трудно. Радиоволны же (кроме микрорадиоволн) обладают слишком большой длиной волны, чтобы представить генерирование их в клетке. Хотя… есть очень интересный кусочек диапазона на шкале ЭМК, от 1000 мкм до 10 мкм, где радиоволны одновременно являются инфракрасными. Следовательно, такое излучение может обладать некими общими свойствами — то есть микрорадиоволны могут генерироваться подобно инфракрасным в теле человека, и при этом такие инфракрасные колебания смогут распространяться на дальние расстояния подобно радиоволновому излучению.

Инфракрасные колебания являлись бы очень удобным носителем информации внутри клетки, внутри мозга. Тогда отпал бы вопрос о каких-либо генераторах, всего лишь какая-то более нагретая часть нейрона могла бы служить источником инфракрасных колебаний.

Мы уже говорили о том, что хранение информации в виде постоянно циркулирующих электрических импульсов, как и с помощью нейромедиаторов, энергетически невыгодно. Но особенно трудно обеспечить именно «хождение», их непрерывную циркуляцию. Для серий импульсов должен существовать какой-то восстановительный механизм. Применительно к электрическим импульсам это трудно. Генерирование же ИК колебаний у теплокровных просто. Излучать может какой-то элемент клетки. Например, весь аксон – теплоизолирован, и только кончик – излучатель. Эту же роль может играть и выделение тепла при химических реакциях в синапсе.

Поэтому куда выгоднее представить, что не электрические импульсы являются хранителями информации, а ИК колебания, промодулирован-ные этими импульсами. С этой точки зрения можно даже предположить, что процесс кодирования может идти не обязательно в ретикулярной формации и гиппокампе, он может происходить уже в нейронах коры, одновременно с записью информации.

Электроимпульс несёт информацию о внешнем мире. Он существует мгновение, в течение которого способен и запечатлеться в нейронах коры как «непосредственный отпечаток сенсорной информации», и про-модулировать инфракрасные колебания, генерирование которых необычайно просто и не требует больших затрат. При дальнейшей постоянной циркуляции роль усилителя колебаний будет играть и ретикулярная формация.

После этого импульс может затухнуть. А ИК колебания, уже промо-дулированные им и, следовательно, содержащие информацию, циркулируют внутри контура и генерируются вновь и вновь. Тут контуром может быть изначально и один нейрон, и вся структура головного мозга.

Из всего сказанного можно сделать вывод, что огромная частота ИКК допускает, что контуром может быть и сам нейрон, то есть что информация хранится интранейронно. Генерирование, модулирование и постоянная циркуляция обеспечивается его внутренними структурами. Нейрон является линией задержки, а синапсы – генераторы инфракрасных колебаний.

Предполагая другие варианты, надо признать, что многочисленные горизонтальные связи между нейронами коры создают единый мозговой контур, обеспечивающий дублирование информации, так что соблюдается основной принцип голограммы. И потому, собственно, Лешли, обучавший крыс прохождению лабиринта, а потом разрушавший различные участки коры, не добился нарушений памяти. Ему так и не удалось выяснить, в каком из участков коры хранилась информация о том, как следует проходить лабиринт. Создавалось впечатление, что память об этом распределена по всему мозгу. Любой участок коры, подобно голограмме, хранит память о том, как находить выход из лабиринта.

Главный же «мозговой контур» в широком смысле скорей образован вертикальными связями, то есть связями с ретикулярной формацией, а также с подкоркой и другими структурами – мозжечком, продолговатым мозгом.

Итак, в целом возможна такая схема. Сам нейрон вместе с синапсами играет роль генератора ИК колебаний, усилителя, а также возбудителя. Линией задержки служат длинные отростки нейронов, образующие вертикальные связи с подкоркой и ретикулярной формацией. Однородная среда нервного волокна способна обеспечить необходимую задержку электромагнитных волн, а достаточная длина – хранение большего количества информации, чем внутри нейрона.

Такая точка зрения опровергает утверждение, что память и мышление обеспечиваются только корой, хотя и не противоречат тому факту, что при разрушении коры мышление отсутствует. Разрушая кору, мы разрушаем все контуры – все системы, обеспечивающие циркуляцию

ИК колебаний внутри всех этих контуров. Наступает состояние, которое называют декортикацией. И внешне будет казаться, что, разрушая кору, мы уничтожаем пресловутое «серое вещество», высший продукт эволюции – само мышление.

Даже если нейрон играет роль генератора ИКК, даже если он участвует в записи, обработке и считывании информации, неверно считать, что кора – основа памяти и мышления, как нельзя выделять главные и неглавные элементы в замкнутом контуре. Не исключено, что «белое вещество» мозга является тем субстратом, в котором, упрощённо говоря, содержится информация, составляющая человеческую память!

Что можно привести в подтверждение этой гипотезы?

Во-первых, это чрезвычайно тонкая терморегуляция, превалирующее значение постоянства температуры тела для человека – и наступающая декортикация (стирание памяти) и смерть после 42 градусов по Цельсию. Если у ребёнка грудного возраста длительно высокая температура, то впоследствии у него формируется умственная недостаточность. Такое часто бывает последствием менингита. При высокой температуре может происходить нарушение модуляции несущих информацию инфракрасных колебаний совсем другими ИК колебаниями – большей амплитуды и частоты (аналогично стиранию в магнитофоне). Или в целом нарушается система генерирования и циркуляции ИКК.

Во-вторых, есть данные, что при лечении менингита, энцефалита успешно применялся красный лазер. Существует антагонизм между красным и инфракрасным светом, и возможно, что облучение антагонистичным красным светом сглаживает эффект избыточного теплообразования.

Эта гипотеза может объяснить, почему, например, утром легче вспоминается то, что мы пытались запомнить накануне вечером.

При нашем механизме записи происходит постоянное обновление циркулирующей в мозговом контуре информации. Происходит её постоянная перезапись. Когда мы запоминаем большое количество информации, амплитуда ИК колебаний может быть недостаточной. Увеличение амплитуды происходит ночью, когда мы не заняты новым запоминанием, и образующаяся в ретикулярной формации энергия идёт не на запись новой информации, а на «усиление» старой. Амплитуда поступающих на «перезапись» колебаний увеличивается, и в результате на следующее утро память становится прочнее.

И если «под занавес» наших рассуждений всё-таки обратиться к эзотерике, следует вспомнить о том интересном участке на шкале электромагнитного спектра, где идёт перекрест радиоволн и инфракрасных колебаний (между 1000 мкм до 10 мкм). Возможно, волны с такой амплитудой обладают некоторыми общими свойствами – и свойствами радиоволн, и свойствами инфракрасных колебаний одновременно. Короче говоря, это особые «гибридные» волны! Почему бы эзотерикам не ухватиться за подобную идею? Ведь совсем не исключено, что Мессинг, угадывая мысли испытуемого, брал его за руку именно для того, чтобы, благодаря своим «экстрасенсорным способностям» уловить «гибридные» волны человеческих эмоций. Ведь, оказываясь на сцене рядом с великим Мессингом, испытуемый невольно волнуется. Он потеет от волнения, краснеет, его может даже бросить в жар, а значит, его терморегуляция нарушается. И… амплитуда ИК может меняться, и в его мозговом контуре бегают уже «гибридные» инфракрасные колебания, обладающие благодаря своей «гибридности» свойствами РАДИОВОЛН!

И что тогда?

Ну, надо же хотя бы под завершение полунаучного текста подкинуть читателю хоть одну эзотерическую идейку!