Петр, Петршик, две ночи я не спал — работал, а третью ночь мне не дало спать беспокойство. Беспокойство о тебе. Я лежал с закрытыми глазами и думал о будущем: вот ты родишься, вырастешь, станешь взрослым, станешь мужчиной — и вдруг задашь мне один вопрос. Да, я знаю, что задашь… И я беспомощно ворочался с боку на бок на своей постели. Мне страшно: что, если ты не поймешь?

Да, я знаю: вопрос этот будет мучить тебя многие годы, и в один прекрасный день он, как вылупляющийся цыпленок, проклюнет скорлупу уважения и дружеских чувств к нам, и ты спросишь: «Что же было тогда? Как могло такое случиться?»

Хоть и кажется, что это было бесконечно давно, скажешь ты, но ведь и мать и отец все-таки жили в то время. Как же все-таки они могли жить? Как могли молча сносить это страшное уничтожение человека? Как могли любить?

Рабство и убийства захлестнули тогда Европу. Справедливость была попрана, как никогда еще раньше, и каждый кусок хлеба, проглоченный на коленях, должен был отдавать горечью. Как могли они это терпеть? Как боролись, сопротивлялись этому? Все ли сознавали? Чувствовали ли?

Какие странные, непонятные, не похожие на людей были тогда люди! Была ли у них вообще человеческая кровь? Человеческие нервы? Человеческие сердца? Были ли они людьми?

Я, вероятно, никогда не увижу тебя, мой мальчик. Вероятно, никогда не смогу ответить тебе на эти вопросы, даже не смогу погладить тебя. Вероятно, никогда больше не увижу и твою мать, которая носит тебя под сердцем и по которой я тоскую по вечерам, более печальным, чем одиночество; вот день кончается, а я знаю: сегодня уже не придет никто, кого я хотел бы видеть.

Обниму ли я ее еще когда-нибудь? Сесть бы рядом с ней… Она взяла бы мою руку, приложила к себе, и я почувствовал бы, как ты шевельнулся. Как мне хочется, чтобы так было. Я хотел бы, чтобы ее волосы упали на мое лицо, как это бывало, когда она наклоняла голову и смущенно улыбалась моей радости. И я хотел бы дожить до тебя.

Каким ты будешь? Чьи будут у тебя глаза? Пусть они будут ее, Петр, большие и нежные, и ты смотри так же, как она, счастливо и опьяненно, на красоту, которую встретишь в жизни. И пусть тебе никогда не придется смотреть так грустно, как приходилось ей! Но нет! Твои глаза увидят уже другой мир. Ты никогда не узнаешь того ужаса подлости и позора, который нас окружал. Слава богу, ты никогда не узнаешь, как тонка была нить, на которой держалась наша жизнь!

Мы — зерна в земле, Петр. Мы — то есть наше поколение. Так мы говорим. Не все зерна взойдут, не все дадут ростки, когда придет весна. Любой из этих подкованных сапог, чей топот слышен над моей головой, может нас раздавить. Может нас растоптать — случайно, из злобы, из садизма, и мы это знаем. И с этим живем.

Но ты не думай, Петр, что мы боимся умирать. Не все из нас переживут это, но ведь не все и погибнут.

И это мы знаем и с этим живем.

Зашелестят поднявшиеся колосья, зарастут травой могилы — и о нас забудут. Заглохнет все — тревога и печаль, и только урожай скажет твоему поколению за нас, живых и мертвых: берите и ешьте, это их плоды, их тело.

И это мы знаем, и этим живем.

И все-таки иногда, когда полицейский вдруг остановится под окнами или неожиданно раздастся в тишине стук в дверь, — остановится сердце, перехватит дыхание от налетевшего ужаса. Этот миг, как внезапная смерть, и, как в минуту смерти (я часто об этом читал и слышал), пробежит перед тобой мысленно твоя жизнь. Не вся, лишь эпизоды, мелькающие друг за другом, иногда смешные и, как правило, не имеющие значения. Но в них ты узнаешь себя: вот таким я был.

Эти тревожные мысли мучили меня сегодня ночью, когда страх, что ты не все поймешь, не давал мне спать. Было это так страшно, что я и передать тебе не могу… Каково это не видеть, каково не знать, когда все это пройдет и люди снова будут людьми! Из глубины ночи, как из глубокого колодца, все мы видели звезды будущего. Но на струнах наших нервов смычок дней играл безумную мелодию, и судьбы людей вокруг меня и моя собственная судьба плясали под нее. Стихия чувств обнажилась, все сокровенное стало явным, появились страсти, которых ты от себя никогда не ожидал, безмерная нежность, суровость и мечтательность, страсти, дремавшие долгие годы и разбуженные ревом времени; появлялось бешеное стремление к счастью, которое бывает страшно, которое сокрушает все на своем пути, если не может быть удовлетворено. Люди обнажились — и это не было красиво. Жизнь была временной. Любовь была временной. Все было «на время». Казалось, что нет ни одной ценности, которая бы устояла, сохранилась.

Горе!

Неужели мы не сможем уберечь своих сердец от царящего вокруг нас опустошения?..

И такие моменты наступали иногда, Петр! И разве сможешь ты их понять, когда мы сами бывали подавлены их ужасом? Если бы я мог рассказать тебе обо всем этом! Возможно, мой голос сказал бы тебе то, чего не могут передать слова.

Но кто знает, встретимся ли мы когда-нибудь… Поэтому я пишу тебе. Я бросаю в море времени свое письмо, как бутылку с запиской; пусть счастливый прибой принесет ее к твоим ногам, и ты, стерев плесень наших душевных мук, прочти о нас и о современных нам людях. Чтобы понять нас, мой близкий и незнакомый.

Мой Петр!

Отчаянное сопротивление русских, огромные жертвы в войсках невольно заставляли немцев задумываться над вопросами войны на Востоке, в солдатской массе возникали сомнения в легкости обещанных побед, но железная сила в движении сминала тревоги и сомнения в нестойких душах. Эта железная сила сокрушала русские заслоны, проламывала оборонительные рубежи полков и дивизий Красной Армии и, подобно накатной волне, слабея и опадая, все дальше и дальше захлестывала российский берег.

В ноябрьских сводках с театра военных действий все чаще стали появляться названия мест, от которых больно сжималось сердце каждого русского: Красивая Меча, Ясная Поляна, Куликово поле, Мценск, Спасское-Лутовиново, Елец. А 18 ноября танковые клинья немцев проломились к Богородицку, Сталиногорску, вышли к Веневу и после жестоких боев пошли на Каширу. Теперь по зимним дорогам свободным ходом немецкие подвижные части могли быть через час под Рязанью. В результате глубокого обхода Тулы создалось невероятно тяжелое положение южнее Москвы. Сплошной линии фронта уже не существовало. Танковые части фашистов дерзко и решительно проникали в наши тылы, перехватывали дороги, брали под контроль мосты и станции. Но Тула оборонялась! На подступах к городу ущербно подтаивала железная сила гитлеровской армии.

22 ноября после двухдневных упорных боев немцы заняли Ефремов и на участке Ефремов — Мермыж создали три ударные группы из частей 35-го, 34-го армейских и 48-го танкового корпусов, чтобы захватить Лебедянь, Елец, Задонск и железнодорожный узел Касторная. По замыслу немецкого командования, эта операция должна была обеспечить успех фашистским войскам на тульско-каширском направлении, которое в эту пору являлось одним из главных для захвата Москвы.

На рассвете 25 ноября противник перешел в наступление против правого крыла Юго-Западного фронта. Войска Красной Армии под напором превосходящих сил вынуждены были с упорными боями отходить на восток и 4 декабря сдали Елец.

Старинный русский город встретил немцев полным безлюдьем и пожарами. Полки 95-й пехотной дивизии и 446-й полк 134-й пехотной дивизии, штурмовавшие город, оставили сотни трупов на молодом, едва припорошенном снегом льду реки Сосны.

Командир 134-й пехотной дивизии генерал Кохенгаузен, на рассвете морозного утра переезжая через Сосну, был до крайности рассержен тем, что командиры полков не приняли должных мер к захоронению убитых, которые валялись на реке среди брошенного оружия и снаряжения, среди трупов коней и вывернутых разрывами глыб льда. За ночь круто завернувший мороз подернул все тонкой изморозью, и встающее красное солнце ярко освещало следы страшного побоища.

На середине моста генерал приказал шоферу остановить машину и, выйдя на скользкие трескучие плахи настила, долго глядел на лед. Рядом с мостом ничком в луже крови лежал необычно длинный убитый солдат, он, видимо, не сразу умер, и от дыхания его каска с одного боку обросла пушистым куржаком.

Сухой морозный ветер сек дряблое, старушечье лицо генерала, а он все стоял, глядел на горящий город, на спускающийся с горы поток войск, и острый, перетянутый снизу подбородок его чуть-чуть вздрагивал.

Уж только потом, когда сел в машину и въехал в высокую часть города, когда увидел, что город пуст, горит и никто не тушит пожаров, генерал немного успокоился и спросил у своего адъютанта:

— Что есть Елец на русском языке?

— Кость, господин генерал. Кость, — с готовностью ответил уже немолодой вылощенный капитан-мазур, хорошо знавший о склонности генерала к русской топонимике. Зная еще и то, что генерал суеверен и в каждом новом названии видит определенное знамение, капитан тут же пояснил: — Кость, господин генерал, куриная. Маленькая. Вернее, косточка.

Но настроение генерала уже упало, и все ему сделалось ненавистным и раздражающим: заныла левая, перебитая еще в Испании нога; вдруг закружило голову: видимо, в машине было чадно, потому что мотор все время работал на больших оборотах; сзади в правое плечо сквозило холодом. «Кость, Не подавиться бы ею».

Неудовольствие вызвало у генерала и здание, выбранное квартирьером для штаба: окна маленькие, стены почти метровой толщины, однако все уже успело простыть, и дом гулко звенел под сапогами штабных чинов. Правда, кабинет генерала как-то ухитрились натопить, но все равно остывшие стены и потолок покрылись испариной и потемнели. Не хотелось снимать с плеч шинель, подбитую лисьим мехом, и генерал только расстегнул пуговицы, долго ходил по кабинету, прихрамывая на больную ногу. Иногда он останавливался перед приколотой к стене оперативной картой, смотрел на нее и с сумрачным предчувствием думал о том, что взята еще одна река. А впереди Дон! Командующий армией на объединенном совещании в Ливнах прозрачно намекнул, что на рубеже реки Дона войска станут на зимние квартиры. Но это не радовало Кохенгаузена.

— Вот они, зимние квартиры, — вслух ответил он на свои мысли, имея в виду лед Сосны и трупы на нем.

И так весь день и весь вечер: о чем бы ни думал генерал Кохенгаузен, что бы ни делал — на ум приходили слова командующего о зимних квартирах и угнетали душу своей явной иронией и неизбежной предрешенностью. Да и трудно было старому вояке думать иначе: советские войска добились самого главного — уничтожили у фашистов технику и сравнялись с ними силами. И вот за минувший день полки дивизии почти не продвинулись вперед, если не считать того, что отдельный ландшутц-батальон перехватил железную дорогу Елец — Волово и завязал бои на подступах к деревне Рогатово.

Русские пока не проявляли особой активности, и уходившая вперед разведка не обнаружила ничего угрожающего, и все-таки генерал Кохенгаузен лег в постель с беспокойным сердцем, долго не мог заснуть, наглотавшись валерьяновых капель. А ночью ему доложили, что из штаба корпуса получена шифровка, из которой явствует, что советские войска начали наступление в районе Тула — Венев — Михайлов — Ефремов.

— Нам, полагаю, изменений нет?

— Нам приказано действовать в рамках ранее полученного приказа! — отрубил адъютант, совсем не мигая своими круглыми серыми глазами. — Мы не укладываемся по времени, но нам известно, что Задонск русские эвакуируют.

— Как вы думаете, капитан, что это все значит? — спросил генерал, разглядывая крупную, породистую фигуру адъютанта, его красивую, хорошо посаженную голову в ранней седине, с височками, зачесанными вперед.

— Господин генерал разрешит мне высказать свои мысли? Я считаю, что русские уходят за Дон! — одним дыханием отрубил капитан.

«Не подумал ты, милый мой», — осудил мысленно генерал своего адъютанта, и на тонких волевых губах его промелькнула гримаса улыбки.

— Прикажите, чтобы мне подали кофе, и пусть никто не мешает.

Проводив невидящим взглядом адъютанта, генерал вылез из-под пухового одеяла, треща суставами, натянул на ноги меховые чулки, надел теплый халат и сел к столу, на котором всю ночь горела свеча. Генерал имел хорошую привычку не курить ночами, но сейчас, сев к столу, почувствовал, как едко пропитаны табачным дымом все его вещи. От халата, блокнота, даже вечного пера — от всего пахло остывшим дымом. Генерал закурил сигарету «Бремер», охмелел после первой затяжки и начал писать.

После боев за Рославль, а затем под Сухиничами, где дивизия Кохенгаузена потеряла более половины своего личного состава, генерал острым чутьем травленого волка понял, что здесь, в глубинных, исконно русских землях, не кончится война, а только начнется самый тяжелый и самый бесславный для германской армии период восточной кампании. С этой поры генерал начал записывать свои мысли, которые одолевали его, мешая ему жить, работать и думать. Хорошо осознав, что в войне с Россией наряду с военной проблемой возникла еще более важная, психологическая проблема, предвидя, что немецким войскам грозит судьба великой армии Наполеона, Кохенгаузен, как истинный немец, своими записками хотел перед кем-то — перед кем, он и сам не знал, — хотел оправдать себя и возвысить своих солдат, которые мужественно бились и погибли героями, но победы Германии не могли принести. И виновата в этом судьба!

Как-то непрочно держа в своих старческих пальцах золотое перо, генерал писал неторопливо, но безостановочно старческим ломаным почерком:

В дверь робко постучали, но генерал, погруженный в свои думы, не услышал, а когда дверь отворилась, он вздрогнул весь и часто задышал громкими прерывистыми вздохами. «Нервы, нервы», — осудил себя генерал и, взявшись за шарнирчик очков, не сразу снял их, а сняв, не сразу поднял глаза на вошедшего адъютанта, словно боялся, что этот умный офицер перехватит его мысли.

— Бои под Рогатовом? — спросил наконец генерал и, как всегда угадав то, с чем явился адъютант, начал слушать его, не перебивая и точно глядя в его жесткие преданные глаза. — И еще что? — Все так же цепко удерживая взгляд адъютанта, генерал верным движением взял обрезанную сигару, прикурил от свечи.

— Введены в бой все полки 262-й пехотной дивизии.

— Уже четыре дивизии! — воскликнул генерал и небрежно бросил в коробку нераскурившуюся сигару. — Четыре. Это более двадцати тысяч человек. Непостижимо. Это кость! И, схвативши ее зубами, мы не проглотим и не выпустим. Никак.

Адъютант не уловил смысла последних слов генерала. Командир дивизии легко встал из-за стола, глубоко всосал свою левую щеку, что и выдавало его волнение, мягко ступая по ковру в меховых чулках, подошел к карте. Капитан догадливо взял подсвечник с оплывшей свечой и встал рядом — трепетное пламя свечи фиолетовым огоньком блеснуло в напряженном глазу генерала. Крупномасштабная карта, со сдвоенными и потому приметными сразу разграничениями, вся иссеченная дорогами и речушками, раскроенная хвостатыми стрелами, указывающими направления ударов, с черными жирными скобками позиций полков и соседей, с мелкими и редкими очагами сопротивления русских, вызывала на этот раз у генерала чувство недоверия и неопределенности. По данным разведки, у противника ничего нет, кроме слабых отрядов прикрытия, которые при энергичных атаках легко покатятся на восток, и вместе с тем полки дивизии да и соседи справа и слева не могут продвинуться вперед.

— Кость, говоришь, господин капитан?

— Маленькая, я вам докладывал, господин генерал.

— Но кость?

— Но кость.

Генерал вернулся за стол, надел очки и, посидев с закрытыми глазами, решил:

— Передайте штабу: атаки на Рогатово не прекращать, а резервным подразделениям рыть оборону по линии шоссе и железной дороги. 446-му полку принять все меры к укреплению своих кварталов города.

— Но, господин генерал, наша разведка проходила до самого Дона. Как же все это? — попытался было возразить адъютант, и не потому, что не понимал генерала, а потому, что хотел показать генералу свою решимость идти только вперед. Генерал ничего не ответил адъютанту, втянув глубоко свою левую щеку, и тот, повернувшись, направился к дверям.

— Да, Отто! — уже на пороге остановил генерал капитана. — Дорогой Отто, не уставайте напоминать всем нашу солдатскую пословицу: «Десять метров окопа дешевле, чем один метр могилы».

Генерал Кохенгаузен, сердясь на себя, сердясь на непонятных русских, сердясь на работников верховного командования, которые не бывают на фронте и не знают истинного положения войск, где-то в глубине души радовался, что не ошибся в своих начальных выводах. Наступление русских, начатое под Тулой, конечно, захватит и Елец. Еще бы! Через Елец проходит пять железных дорог: на Орел, Волово, Раненбург, Липецк, Касторную — и шоссейная дорога из Воронежа на Ефремов. Нет, большевики Елец в стороне не оставят.

— Кость, — вслух сказал генерал, — из пасти нельзя выпустить и проглотить нет сил. Судьба, и мы перед нею бессильны.

Генерал очень спокойно выкурил свою утреннюю сигару, оделся, выпил чашечку кофе, опять принял валерьяновые капли и, приободрившись, с нездоровым блеском в глазах, выехал на левый фланг дивизии, где раньше всего надо было ждать удара русских, потому что именно здесь они угрожающе нависли над флангом дивизии.

Переезжая Сосну, он снова увидел припорошенные снежком трупы своих солдат — их все еще не убрали, и было их так много, что генерал не знал, с чем это можно было сравнить. На мосту, по краям настила, прижавшись один к одному, уступая дорогу генеральской машине, горбились под верховым ветром солдаты. Они шли на передовую. Лиц их почти нельзя было разглядеть в поднятых воротниках и низко надвинутых на глаза разномастных шапках. Генерал чувствовал, что солдаты продрогли и подавлены зрелищем устланной трупами реки, чувствовал, что в молчаливой душе солдата надломилось что-то главное, стержневое. Он отвернулся, чтобы не видеть их. Никогда еще генерал не переживал такого родственного чувства к своим солдатам, никогда прежде не любил их так по-отечески нежно, никогда прежде не понимал их так полно и близко, как в эту минуту. «Да, — с каким-то детским всхлипом получился вздох у генерала, — в беде нельзя не понять человека. А как, по существу, слаб и беззащитен человек перед своей судьбой, матерь божья!» Обречены на гибель тысячи людей, и нет на земле силы, которая бы могла спасти их. Если бы сам фюрер взялся облегчить судьбу своих войск, и он не смог бы помочь им, потому что начались коренные российские земли, с которых русские не уйдут дальше, а противостоять им нет сил.

— Кость! — вздохнул генерал. — Кость.

При въезде в деревню машину командира дивизии догнал мотоциклист — офицер связи. У него были обморожены щеки и нос, но стоял он перед открытой дверцей машины навытяжку и очень толково докладывал о том, что русские крупными силами предприняли охватывающую атаку на Елец и нужны срочные энергичные действия. По приказу командира корпуса в город срочно перебрасывается 134-й пехотный полк 45-й пехотной дивизии…

— Что же предлагается мне? — спросил генерал.

— Город на участке обороны вашей дивизии — отсюда все выводы.

— Вы свободны. Только потрите снегом ваше лицо.

— Слушаюсь, господин генерал.

Генерал Кохенгаузен, утянув левую щеку и пестуя в кулаке свой острый перетянутый подбородок, усиленно думал, желая разгадать окончательный замысел русских. Потом вышел из машины и удивился: из-за шума работающего мотора он не слышал, как тяжело гудит на востоке по всему фронту. Справа, по ту сторону города, с каким-то крутящимся и нарастающим воем выходили на цель снаряды советских реактивных минометов. Рвались они дробным залпом, будто брошенные из одной горсти; сизоватый воздух неясного утра кромсали всполохи, которые тут же опадали, сливались в густое бурлящее пламя, и дальше уж по земле растекался огонь с затихающим гудением. И когда это гудение, похожее на последние вздохи откачавшегося колокола, умолкало, неожиданно и легко, будто в нервном ознобе, вздрагивала земля.

— Предельно скоро, — коротко сказал генерал адъютанту и пошел к машине с подчеркнутым спокойствием, держа левую, согнутую в локте руку на пояснице. Он опять переживал чувство удовлетворения, уверенный в истинных шагах русских: они станут брать город, но не в лоб. Используя охватывающее положение своих войск по отношению к елецкой группировке, противник нанесет фланговые удары по вклинившимся частям 34-го армейского корпуса. Нужны экстренные контрмеры в масштабах всех войск корпуса.

Генерал Кохенгаузен, приехав в штаб 440-го пехотного полка, тотчас же позвонил начальнику штаба корпуса и изложил ему свои выводы и опасения.

— Вы, генерал, говорите о вещах, выходящих за рамки вашей компетенции, — вежливо отрезал начальник штаба. — Вам надлежит любой ценой удержать свои позиции и не допустить прорыва противника к городским кварталам. Русские — мастера лобовых атак. У них исчисления живой силы в более крупных величинах. Не забывайте об этом.

Но генерал Кохенгаузен был все-таки прав: на бои, начавшиеся восточнее Ельца, советское командование возлагало пока очень скромную роль — отвлечь внимание немцев от флангов. Командование же 34-го армейского корпуса приняло их за решающую атаку и стянуло в город большую часть своих резервов и артиллерию. К исходу дня гитлеровцы отбили все атаки наших войск.

Но утром части Красной Армии нанесли по обороне противника один за другим два удара: из района Маслова, Рогатова, в обход Ельца с севера, и южнее города на Никитское. Оба клина были нацелены в одну точку — Тросна, Никитское — и ошеломили гитлеровцев не столько своей внезапностью, сколько силой и неожиданной оперативной дерзостью советского командования. Спесивые немецкие генералы, набившие руку на охватах и котлах, под Ельцом сами оказались в жестких клещах и никак не могли поверить в это. Они считали, что русские не способны вести бои на окружение, которое требует от войск, кроме большой ударной мощи, маневренности и четкой согласованности во всех войсковых звеньях. Это по плечу только немцам! Даже генерал Кохенгаузен, чутьем и опытом разгадавший маневр советских войск, из чисто немецкого упрямства не мог допустить мысли, что русские сомкнутся за спиной его дивизии. И когда 8 декабря, рано утром, ему доложили, что подразделения противника появились в районе хутора Вязового и что штаб корпуса срочно покинул город, он все-таки отдал кое-какие распоряжения на случай отхода, но опять же ни одно из этих распоряжений не касалось линейных подразделений. А русские, подрубив фланги елецкой группировки, после короткой, но сильной артиллерийской подготовки решительно проломили оборону 134-й немецкой пехотной дивизии и ворвались в город с северо-востока. Особенно ожесточенные бои разгорелись в кварталах, прилегающих к старинному собору, за Красные казармы и кожевенный завод. На дорогах из Ельца началась паника — они были забиты обозами, техникой, автомашинами. Отступление началось, и ничто уже не могло предотвратить его. У мостов и заметей возникали пробки, и генерал Кохенгаузен приказал полкам своей дивизии отходить на запад без дорог. Под охраной танков и бронетранспортеров, по следам, оставленным их траками, ротные колонны двигались вначале руслом речушки, затем пересекли Тульское шоссе и перед железной дорогой Елец — Ефремов попали под организованный и дружный огонь русских пулеметов. Попытались уклониться — тоже огонь, губительный огонь. Оставалось одно — принимать бой и пробиваться силой, чтобы с ходу опрокинуть вражеские пулеметы, пока под их прикрытием не встала сплошным фронтом цепкая русская пехота.

По северу, за правым крылом и далеко впереди, наплывая там к югу, что-то горело сильным неровным огнем, и огненные тени вползали на небосвод, опадали, глохли, а рядом выметывались новые снопы света и теней. Зарево плотно опоясало войска немцев полукольцом, и было ясно, что части Красной Армии глубоко вмяли оборону германских войск.

Бронетранспортер, сплошь облепленный солдатами, волочил по глубокому снегу на коротком тросе «опель-капитан» командира дивизии. Сам Кохенгаузен сидел в теплой машине и, жестоко страдая сердечной болью, ничего не желал, зная, что положение его полков почти безнадежно. Освещая батарейным фонариком карту, он в сложном и запутанном лабиринте рек, дорог и границ видел только реку Воргол, куда должна выйти его дивизия. Окружение для генерала было совершенно очевидным и настолько позорным, что он решил и приказал полкам пробиваться на запад до последнего дыхания. Еще вчера он по-отечески жалел голодных и холодных солдат, гордился их подвигом и находил успокоение в том, что понимает и разделяет их участь. Сегодня же ни жалости, ни гордости, ни успокоенности не было у генерала. Сегодня он вообще не думал о солдатах, потому что его положение мало чем отличалось от положения солдат. Он считал себя глубоко обманутым и страдал от этого.

— Почему мы стоим? — спросил генерал и поднял фонарик на сидевшего впереди адъютанта в меховой нелепой шапке. Эта шапка, придававшая капитану вид легкомысленного охотника, вконец рассердила генерала: «Довоевались. Бог мой, как близко было наше падение». — Почему мы стоим? — повторил генерал. — И снимите вашу идиотскую шапку! Вы еще офицер германских войск.

— Я уже докладывал вам, господин генерал, не могут наши пройти. Удивительно, когда Советы успели закрепиться здесь. В чем-то эти русские совершенно непостижимы.

— Воюем полгода и не знаем, с кем воюем. То ни в какие расчеты не берем их, то начинаем удивляться их упорству, мужеству, силе. Рядимся в их одежду. Позор. Вызовите командира полка Вульфа.

От нагретого днища машины в меховых сапогах горели ноги, будто горячие шомпола прогнал кто-то через кости, и от ревматической боли в суставах смертельно заходилось сердце — не хватало дыхания. Пока адъютант настраивал вмонтированную в щиток машины рацию на волну 446-го пехотного полка, генерал, зная, что самое лучшее для него покой, все-таки полез из машины. И на воздухе в самом деле почувствовал себя лучше.

Стояла зимняя белая ночь с высоким и темным небом. Холодный восточный ветер гнал низкую поземку. Справа поднимался увал, и на огненном фоне далеких пожарищ сугробы дымились кровавым дымом. Рядом на малых оборотах мягко постукивал бронетранспортер. Сзади, на удалении видимой связи, чернели две приземистые громадины охранных танков — моторы у них тоже работали. Впереди хорошо слышалась стрельба, и, когда опадал ветер, стрельба заглушала шум моторов.

— Полковник готов вас слушать, господин генерал, — опустив стекло дверцы, сказал адъютант, и генерал полез обратно в машину, неприятно чувствуя, как остыла на ветру спина. От трубки пахло крепкими духами, которыми щедро пользовался капитан. Генерал подул в трубку:

— Вульф, Вульф, вы что, хотите, чтобы вас накрыли с тыла? Прием.

Откуда-то издалека, придавленный бушующим эфиром, через треск и шорох просочился голос полковника Вульфа, голос покорный и жалкий. Они говорили открытым текстом, слегка вуалируя речь и не называя друг друга по званию.

— Мы не можем подойти к насыпи. Упрямство может оставить меня в полном одиночестве. Подскажите. Подскажите голосом орудий. По линии железной дороги. В квадрате 16—18-а неполная семья перевалила на ту сторону. Перехожу на прием.

— Вам дан приказ на переход. Вам разрешено улучшить позиции. Слышите? Ваша голова поставлена выше интересов отечества. Вы, судя по вашим действиям, не поняли этого. В войсках неприятеля находятся солдаты, которые грудью бросаются на наши пулеметы. Неужели в ваших безупречных семьях не знают об этом? Не верю. Если вы через сорок минут не обеспечите клапан, я сомну вас. Повторите. Прием.

И опять тот же слабый, покорный голос, перебиваемый свистом, щелканьем, руганью немецких и русских голосов:

— Я заверяю, в квадрате 16—18-а будет клапан через тридцать минут. Я сам пойду.

Полковая рация выключилась, и капитан, повернув рычажок настройки, выловил русскую радиостанцию, которая искала какого-то Заварухина.

— Заварухин? Заварухин? Я не слышу тебя. Я не слышу тебя. Раз, два, три, четыре, пять. Заварухин? Я не слышу тебя. Стоять надо. Стоять, Заварухин. Пироги повезли тебе. Считай, что выкурим его к чертовой матери. Я — «Угол». Я — «Угол». Раз, два, три, четыре, пять. Я — «Угол». Перехожу на прием.

— О, — весело воскликнул адъютант, — да тут появился наш старый знакомый, Заварухин, господин генерал! Его полк держал Глазовку. Вы, полагаю, помните, как мы дали ему горячих?

Генерал Кохенгаузен хорошо помнил Глазовку, слышал — помнится — и фамилию Заварухина, но не проявил к словам адъютанта никакого интереса. И вообще ему не нравилось поведение Отто: беспечно болтлив, совсем не к месту и подозрительно спокоен. Неужели он, умный и опытный офицер, не отдает отчета, что дивизия на грани гибели? Генерал вспомнил, как адъютант укладывал в багажник русские валяные сапоги, и, вдруг закипая беспричинной ненавистью к нему, приказал:

— Капитан, идите к танкистам и свяжитесь с четыреста сороковым! Идите же, я хочу отдохнуть!

Когда крупный, упитанный Отто вылез, машина качнулась и приподнялась на рессорах. Отто громко и опять весело заговорил с кем-то у машины, и ему ответили тоже бодрым голосом. Потом послышался смех. «Они не знают, как я страдаю, страдаю за них, за Германию. Им нет дела ни до меня, ни до Германии. Каждый из них занят только собой. Тысячи, миллионы нас спаяны вроде бы одним делом, а живем и мыслим только в одиночку… С приходом Гитлера к власти немцы впервые после долгих лет унижений и неравенства пережили невиданный взлет национального величия и единения. Мнилось Германии, что пришел ее золотой век родства нации, и все немцы от мала до велика с открытыми глазами поверили в вечное братство. Никогда еще не было в истории Германии, чтобы тысячные толпы плакали одними слезами восторга и праздновали победы государства как свои семейные торжества. Казалось, вот оно, то, что извечно искала нация. Вот она, обретенная судьба! Речи фюрера повторялись как молитвы, любой жест фюрера понимался как указание перста самой судьбы. Слово «немец» стало паролем для входа в любое государство Европы. Но угарный век величия и исключительности германской нации продолжался недолго — только до заснеженных полей Подмосковья. И снова мы, протрезвевшие, всяк сам по себе. Корпус заткнул брешь моей дивизией. Я пробьюсь через русские заслоны ценой полка Вульфа. Вульф понял, что его жизнь в его руках, и положит всех солдат, чтобы вывести меня и таким образом себя. И все это делается во имя Германии…»

Генерал откинулся на кожаную спинку сиденья, ладонью захватил глаза и почувствовал под тонкими пальцами своими провалы височных костей. «Вся жизнь — обман и обман. Тридцать лет я тянул армейскую лямку, чтобы потом из рук какого-то политического выскочки, из рук ефрейтора получить генеральский чин. Это ли не унижение! А теперь я, старый, седой человек с дряблой и подвижной кожей на черепе, должен на брюхе выползать из русской западни. Бог мой, неужели и им понадобится целая жизнь, чтобы понять, что кругом ложь и обман? Я, кажется, схожу с ума». Генерал действительно почувствовал, что в голове у него все спуталось и усилились сердечные боли. Начало стрелять под левую лопатку.

Послышался протяжный и разрастающийся свист — у генерала мелькнула мысль, что Отто забыл выключить рацию, но тут же понял, откуда этот стремительно срезающий тишину звук, и утянул голову в плечи. Снаряд упал недалеко — о железный кузов машины ударились комки снега. Со звоном выпало стекло из левой дверцы. Генерал не столько испугался близкого разрыва, сколько и ранее пугавшей, а теперь подтвердившейся мысли о том, что русские успели ввести в прорыв артиллерию. Теперь конец. Он хотел достать карту, но услышал, что шофер нехорошо захрипел и повалился на сиденье, что-то забулькало, будто закипел кофе на медленном огне. «Могло бы и меня», — подумал генерал и стал торопливо и суетно вылезать из машины.

На улице было холодно, ветрено. Мела поземка. Снега светились текучим, неверным светом. На севере все так же горели пожары, и оттуда обжимным кольцом стягивались вокруг недалекие бои. Генерал постоял в нерешительности возле машины и по прилетающим и рвущимся снарядам определил, что стреляют русские батареи с востока, через 440-й полк. Это немножко успокоило генерала, и, как часто бывает с людьми в трудные минуты, у него появились обнадеживающие мысли: «Лжет Вульф, что русские поставили перед полком сплошную завесу огня. Нет у них и не может быть таких сил. Страх».

От танков, едва видимых во мраке, показались две фигуры — в первой, крупной, генерал узнал своего адъютанта. Второго не успел разглядеть, потому что между ним, генералом, и идущим к нему упал снаряд, — поднятый взрывом снег закрыл и людей и танки. Прошитый огнем, взметнулся снег у танков справа и слева. Адъютант, сбитый с ног, быстро поднялся и побежал. А второго с ним уже не было.

— Обстановка весьма осложняется, позвольте доложить, господин генерал! — запально дыша и осаживая дыхание, сказал адъютант и просунул свою руку под локоть генералу, чтобы помочь ему идти по снегу. Но генерал, понимая капитана, движением плеча брезгливо отстранил его дрожащую руку, и тот принял стойку «смирно».

— Давно ли понял, господин капитан, что обстановка весьма осложняется?

— Давно, господин генерал. Я знаю, о чем вы. Я следую вашему примеру, господин генерал. Вы бодры, деятельны…

— Вы хотите доложить, что четыреста сороковой больше не в силах держаться? — смягчился генерал.

— Полк начал отход.

— Что Вульф?

— Молчит.

По ту сторону машины раздался трескучий взрыв — опять посыпалось стекло. Встревоженные обстрелом, подняли крик солдаты у бронетранспортера. Адъютант опять подхватил генерала под руку:

— Вам нельзя здесь оставаться, господин генерал. Бьют поразительно точно. Я полагаю, где-то поблизости у них есть корректировщик. Вот скоты! Скоты!..

Танкист, стоявший у башни, мигом скатился вниз, и они вместе с адъютантом помогли генералу подняться в машину. А через минуту из командирского танка в эфир была передана кодовая радиограмма за подписью командира 134-й пехотной дивизии:

Уже по ходу радист танка дважды передал в эфир приказ командира дивизии. Получение приказа подтвердили все части, за исключением 446-го пехотного полка и дивизиона 150-миллиметровых орудий, прикрывавшего действия 440-го полка, арьергарда дивизии.

Контрнаступление Красной Армии под Москвой развернулось в широкую полосу — от Калинина до Ельца. Если войска северного и центрального участков западного направления готовились к наступлению при стабильной обороне, когда фашистские орды выдохлись и были остановлены, то на южном участке враг продолжал рваться на Задонск, Лебедянь и далее с целью глубокого обхода столицы с юга и изоляции ее от южного экономического района. Чтобы сорвать дальнейшее продвижение фашистов в глубь страны, командование Юго-Западного фронта приняло решение окружить елецкую группировку врага, ударом на северо-запад выйти в тыл 2-й танковой армии и оказать содействие армиям левого крыла Западного фронта в ее разгроме.

Операция требовала большого количества войск, а Юго-Западный фронт не располагал к этому времени свежими силами. Пришлось срочно создавать ударные группировки из фронтовых резервов и действующих соединений, которые мужественно сдерживали натиск фашистов восточнее Ельца.

Камская дивизия, собранная после октябрьских боев в Липецке и укомплектованная всего лишь на три четверти, с большой нехваткой младших командиров, касок и почти без инженерного снаряжения, была по сигналу «В ружье!» вызвана на фронт и включена в северную ударную группировку.

Стокилометровый марш по заснеженным дорогам дивизия совершила за двое суток и утром 8 декабря была введена в прорыв правее Ельца для создания внутреннего фронта, который должен был принять на себя удар окруженных войск противника.

Два полка дивизии развернулись сразу в непосредственной близости от города, а полк полковника Заварухина получил частную задачу. Ему было приказано: с наступлением темноты стремительно выйти к железной дороге Елец — Ефремов и на участке Глубокая Балка, хутор Вязовой, высота Огурец занять оборону с перевернутым фронтом.

Конные разведчики — их было человек двадцать, с тремя станковыми пулеметами на вьюках — при переходе через шоссейную дорогу наскочили на фашистский бронетранспортер, стоявший в засаде. Немцы только обстреляли разведчиков, но не погнались за ними. То же самое повторилось и в Глубокой Балке, где бойцы обнаружили вражеский танк, выбеленный известкой и почти до башен заваленный снегом. Немцы, вероятно, прогревали мотор, это и выдало вражескую засаду.

Начальник штаба полка капитан Писарев, ехавший вместе с конными разведчиками, сделал правильный вывод, что фашисты выставили охранные посты вдоль пути своего отхода. Прискакавший от головного дозора связной подтвердил этот вывод: через хутор Вязовой двигались обозы, автофургоны, орудия на конной тяге. А весь примерно трехкилометровый участок железной дороги от переезда до хутора был свободен. Его, этот участок, и захватили разведчики. Теперь они должны были до подхода главных сил полка не дать немцам, если они сунутся, перевалить через железную дорогу. Бойцы прямо на шпалах мастерили пулеметные гнезда. Самый левофланговый пулемет подняли на выемку и спрятали в низкорослом кустарнике. Боец Недокур тупым штыком от самозарядной винтовки вырубил кустарник, что мешал обстрелу, а лозу собрал и лег на нее возле пулемета.

Ночь только начиналась. С востока, зализывая кусты крупитчатым снегом, тянул ветер. Явно налаживалось на метель. На юго-востоке и севере сплошными перекатами гудела артиллерия. Вправо по железной дороге, куда ушли остальные, что-то хлябко стрекотало, будто там крутили давно не мазанную швейную машинку. Недокуру этот стрекот напомнил детство…

Перед школой у них, в Вятских Полянах, тянется длинный забор из штакетника, и ребятишкам страшно нравилось, вооружившись палками, бегать вдоль забора и трещать ими по сухим певучим доскам. Издали треск напоминал стрельбу, и девчонки в классах всегда вздрагивали от неожиданности. Школьный сторож дед Мохляков очень не любил эту ребячью шалость и даже хотел снести забор, но учительница ботаники Вера Сидоровна, каждый год делавшая в палисаднике грядки и ничего с них не собиравшая, отстаивала забор, к несказанной радости мальчишек. Однажды выдумщик Федька Недокур пролетел вдоль всего забора не с палкой, а с фанерной досочкой и поднял такой треск, что в школе были прерваны занятия, а из пожарной команды прибежал пожарник. Дед Мохляков, окончательно выведенный из терпения, при всей школе пообещал:

— Я этому Федьке дам похлебать редьки.

И верно, вечером этого же дня Мохляков изловил Недокура с фанеркой и набил ему полные штаны крапивы. С той поры и до самой армии в Вятских Полянах дразнили Недокура обидным напоминанием:

— Федька, не хошь ли редьки?

Вспомнил Недокур свое детство, улыбнулся сам себе и подумал: «Вернусь домой, куплю поллитровку водяры и схожу к деду Мохлякову — ведь смех будет на всю Казанскую дорогу. Федька, не хошь ли редьки?» Недокур поворочался на стылых лозинах и захотел рассказать о своих Вятских Полянах второму номеру, своему помощнику.

— А ты знаешь, какая згальная у меня была штука…

— Слушай-ка, фраер! — схватился вдруг второй номер и зашептал всполошным голосом: — Идет сюда кто-то!

Недокур вскочил на колени и там, где недавно рубил кусты, увидел группу идущих прямо на пулемет.

— Наши небось?

— Пропуск! — прокричал Недокур, клонясь из предосторожности за щиток пулемета, и тут же немцы сыпанули на его голос из нескольких автоматов.

«Максим», осаженный глубоко в снег, рыкнул негромко, и люди из кустов исчезли, будто провалились сквозь землю.

По откосу с полотна дороги к пулеметчикам поднялся капитан Писарев, лег рядом с номерами, стал глядеть во все глаза в мутный сумрак.

— Наши-то, все-то я имею в виду, когда подойдут? — спросил Недокур капитана.

— Ты верхом ехал, а они на своих двоих, вот и считай.

— И мы не галопом скакали.

— Бери пулемет, ребята! — распорядился Писарев. — Метров на четыреста вправо передвинем. Огневую видимость создадим.

Неразобранный пулемет тащили кромкой откоса. Капитан нес через плечо связку коробок с лентами. Через каждые десять-пятнадцать шагов припадали к земле, отдыхали и слушали. Начался крутой спуск с холма, выемка кончилась, и дальше железная дорога шла по невысокой насыпи. Тут, за насыпью, и залегли.

— Как только себя обнаружите, — наставлял капитан, — так сразу же на старое место. Опять верхом.

— Насколько же нас хватит, товарищ капитан? — жалобно возразил Недокур. — В нем шестьдесят кило весу да коробки.

— Дело покажет.

— Вы б не уходили от нас. Втроем надежнее.

— К другим наведаюсь.

Капитан бровкой дороги ушел к правофланговым, и, только он скрылся в снежной сумятице, перед насыпью, как белые призраки, показались немцы. Они шли густой цепью, обтекая холм. Капитана, видимо, заметили раньше, чем он их, и вначале застучали немецкие автоматы, а уж потом отозвался русский, более мягкий и ласковый для пулеметчиков.

«Шел бы к нам. Втроем надежней», — опять пожелал Недокур и впился глазом в смотровую щель на щите. Второй номер часто захлюпал носом, будто плакал.

— Ты тут что нюни-то распустил? — осердился Недокур.

— Ты, фраер, немцев не проворонь, вот так, с моряцким приветом, — грубым, железным голосом отозвался второй номер, и в его грубости, в полублатной присказке его «с моряцким приветом» и, наконец, в этом «фраере» Недокур услышал лихую, бодрую человеческую душу и уж совсем хорошо подумал о помощнике: «Не торопит. Бывал, видать, в переплетах».

Недокур длинной очередью прошелся по всей цепи, смял ее, положил в снег, и в густой поземке ничего уж нельзя было разглядеть. А немцы ползли к насыпи по-пластунски, на четвереньках, потом вынырнули из поземки, открыли бешеный огонь, закричали, но Недокур опять смял их и стал выхаживать по низинке — от подошвы холма слева до той полосы, которую держал капитан Писарев, справа.

Немцы откатились. Перед насыпью все стихло.

А Недокур со вторым номером, как и велел капитан, поволокли пулемет наверх. От нервного напряжения и усталости оба давились кашлем и потели как лошади. На старой позиции Недокур снял шапку, вывернул ее и стал проветривать. Распаренные уши больно прищемил мороз, а мокрые волосы на макушке схватились ледком.

— Они, что же, немчура-то, сунулись и пропали где-то? — спросил Недокур.

— Попрут, вот погоди. А капитан наш, видать, толковый. Видел, как он нас переставил? Будто в воду глядел. Вот это и есть военное искусство. А то ведь есть такие: кубари нацепил и ходит — я не я.

— Капитан Писарев молодец. Я его по первым боям еще знаю. И он меня знает, — с оттенком гордости сказал Недокур и смолк, будто язык проглотил.

Из выемки послышались сдержанные голоса, скрип снега и звяк чего-то железного. Пулеметчики замерли, под сырой от пота одеждой прошелся холодок, и у обоих заплясали зубы — немцы обошли! Но внизу вдруг гаркнул кто-то знакомо и буднично: «Принять вправо!» Недокур так оробел, что не сразу поверил словам родной речи, а второй номер засмеялся деревянным придурковатым смехом:

— Пока убьют окончательно, фраер, сто раз смертью оденешься.

По откосу к пулеметчикам лезли трое в полушубках, с автоматами.

— Пропуск? — Для формы уж радостно спросил Недокур и узнал в переднем полковника Заварухина.

— Были они? — не слушая рапорта Недокура, спросил полковник.

— Были. Здесь и там, у насыпи.

— Дали?

— Дали.

— Да чего дали, товарищ полковник, — вмешался второй номер. — Полторы ленты высадили, и все. Сами они не полезли.

— Майор Афанасьев, давай, родимый, броском, чтоб нам хоть на пяток минут опередить их. Хоть на минуточку бы.

— Третьи сутки пошли, Иван Григорьевич, все броском да броском. Где же сил взять людям?

Полковник Заварухин готов был сорваться, накричать на майора, столкнуть его под откос, но ни слова не сказал ему и, чтобы подавить гнев, стал говорить с комбатом-один, капитаном Семеновым, подчеркнуто резко:

— Семенов, разворачивайся от переезда вправо. Минометы ставь в выемку.

К откосу полковник не обернулся, просто кивнул головой, зная, что по нему не спеша спускается Афанасьев, — эта постоянная неторопливость майора, которой после боя нередко восторгался полковник, сейчас раздражала его, и он не мог видеть ее. Сочтя наконец, что майор спустился вниз, полковник обернулся и рядом С собой увидел его сидящим в снегу.

— Это что, майор? — спросил зловеще и почувствовал удушье. — Что это?

— Да то, Иван Григорьевич, что я тоже не машина, — невозмутимо сказал Афанасьев. — Мне здесь легче подохнуть. Подохнуть. Понимаешь ты это?

И дрогнуло что-то в душе полковника, сдало:

— Ты успокойся, Дмитрий Агафоныч. Все сделаем как надо. Иди давай, Дмитрий Агафоныч. Иди. Что сами — людей бы не погубить. Иди.

Майор Афанасьев поднялся и пошел под откос. Полковник теперь глядел ему вслед и думал с надеждой, что батальон его выполнит задачу лучшим образом.

Примерно через полчаса в стороне хутора, куда ушел батальон Афанасьева, разразилась густая ружейно-пулеметная стрельба. По тому, как от минуты к минуте креп и нарастал огонь, можно было судить, что это не случайная перестрелка, а начало крупного и затяжного боя. А еще через полчаса в бой втянулся уже весь полк Заварухина. Сразу же создалось трудное положение на флангах, и не потому, что немцы определили наиболее уязвимые места русского заслона, а потому, что между двумя потоками немецких войск оказался полк Заварухина. Батальон майора Афанасьева фашисты совсем столкнули с железной дороги, но комбат и бывший с ним капитан Писарев оттянули батальон не к позициям полка, а к Вязовому и после короткой перестрелки с обозниками захватили хутор. Полк Заварухина оказался не только рассечен, но и прорван, через него вытекали немецкие войска, он простреливался теперь с обеих сторон действенным массированным огнем пулеметов.

Не менее напряженный бой разгорелся у переезда: бойцы за каких-нибудь два часа отбили четыре атаки. Пулеметная рота, защищавшая переезд, перекалила все пулеметные стволы. Немцы в то время боялись плена как черт ладана и без угроз и понуканий шли на прорыв. Бойцы, спрятавшись за рельсами, держались твердо, и только тогда, когда за боевыми порядками вражеской пехоты загудели, залязгали танки, оборона вдруг умолкла. Шли танки на большой скорости, их железный шум быстро приближался, заполнив собою весь мир от снегов до неба. Мелкая дрожь охватила землю, и, казалось, тяжелым гудом налились рельсы. В белом мраке метели ничего нельзя было увидеть, нельзя было определить, сколько идет машин, в каком порядке, а ветер раздувал шум, и каждому бойцу думалось, что на него прет несметная бронированная сила.

Полковник Заварухин кубарем скатился с откоса и выбрался на шпалы. От переезда на выемку по двое, по трое бежали бойцы, совсем не замечая его. Проволокли «максим». Капитан Семенов, стоя между рельсами, махал руками и кричал из последних сил:

— Все ко мне! Ко мне!

Заварухин увидел капитана Семенова, услышал его сорванный голос и молча одобрил его решение: танки надо пропустить.

Шесть немецких танков беспрепятственно прошли через переезд и не ввязались в бой, а хлынувшая за ними пехота опять попала под огонь русских, и бой, то затихая, то разгораясь, продолжался до рассвета.

Утром Камская дивизия двумя полками нанесла удар по отходящим частям фашистов вдоль железной дороги и расчленила потерявшую управление дивизию Кохенгаузена на несколько групп. Штаб 134-й пехотной дивизии, по существу переставший функционировать, примкнул к остаткам 446-го пехотного полка, уже перемешанного с частями 45-й пехотной дивизии, и вся эта слабо организованная масса начала беспорядочный отход на северо-запад. Под станицей Казаки немцы сожгли и взорвали свой обоз из 220 повозок и 40 автомашин. В Мягком была захвачена машина самого генерала Кохенгаузена с его личными вещами: теплым халатом, одеялом на лебяжьем пуху, коробками сигар «Бремер» и фамильным термосом, в котором под серебряным колпачком-стакашком еще томился горячий кофе.

Перемешанные части 95-й и 134-й пехотных дивизий, обложенные советскими войсками вкруговую, в ночь на 15 декабря предприняли психическую атаку на совхоз «Россошенский», чтобы пробиться к селу Кривец и уйти из котла. Атаку фашистов приняли советские конники и в неглубокой балке за деревней Россошная вырубили более четырехсот фашистов. Но и покатый берег лога, по которому скатывались атакующие конные лавы, тоже был усеян трупами.

За реку Любовшу ушло общей численностью немногим больше полка гитлеровцев, у которых уже не было общего командования, и подразделения двигались, принимали бои или уклонялись от них сами по себе.

Деревянный сарай за домом привлек к себе наше внимание. На старой двери светлели свежие планки, покореженные стены были местами тщательно заделаны. Но прежде всего бросался в глаза железный засов на двери и огромный висячий замок на нем. Если уж немцы нашли нужным наглухо запереть этот захудалый сарай, где его хозяин хранил, наверное, свои сельскохозяйственные орудия и всякий хлам, — то это, конечно, неспроста.

Взломать висячий замок оказалось невозможным, пришлось вырвать из двери засов вместе с замком.

Перед нами открылось голое, совершенно пустое помещение с немощеным полом. Слабый свет просачивался сквозь единственное оконце, до того маленькое, что и головы в него не просунуть бы, и все же оно было забрано железной поперечиной. Зачем же немцам понадобилось так надежно законопатить этот сарай? Что они могли там прятать?

Вскоре мы обнаружили, что именно. В одном углу лицом вниз лежал немецкий солдат, по знакам отличия ефрейтор; молодой, рослый человек. Озадаченные жуткой находкой, мы повернули убитого на спину. К искаженному страшной гримасой лицу прилипли волосы в сгустках запекшейся крови, левым полуоткрытым глазом умерший словно подмигивал нам. Вызванный санитар полагал, что солдат скончался совсем недавно.

Как он умер? Где? Здесь, в этой затхлой дыре? Видимо, его тут заперли… Кто его бросил сюда? В полутемном сарае мы ничего не могли установить, и тело солдата вынесли.

Затылок его представлял собой кровавую массу, на теле же зияли десятки ранений. Оно было буквально насквозь пробито металлическими осколками. Наш комиссар выразил предположение:

— Ручные гранаты.

Но как это могло произойти? Можно ли бросить гранату в этом помещении? И кто это сделал? Каким образом? Через это маленькое зарешеченное окошко? Дверь-то ведь была на засове…

На убитом остался опознавательный знак. Звали убитого Ганс Шпербер, был он ефрейтором 10-й роты 3-го батальона 162-го пехотного полка.

Среди захваченных документов немецкого батальонного штаба я обнаружил небольшую пачку писем, адресованных ефрейтору Гансу Шперберу; и еще: донесение батальонного фельдфебеля в штаб полка, что дневник ефрейтора Шпербера не найден, очевидно, украден. Известно же, что в дневнике были антигосударственные высказывания. Установлено тщательное расследование на основании указа 22261/39 III разведывательного управления от 24.22.1939.

Письма Гансу Шперберу, светло-голубые листки, исписанные крупным, твердым, чрезвычайно ровным почерком, в таких же голубых конвертах, были от некой Эльфриды Вальсроде из Берлина, Доротеенштрассе.

Я сунул всю пачку в карман и зашагал из расстрелянной деревни, через которую шли грузовики, танки и пешие красноармейские части. Жители деревни еще оставались, вероятно, в лесах, только одна маленькая, очень старая крестьянка стояла возле полусгоревшей избы и, когда проходили колонны красноармейцев, низко кланялась, потом снова застывала, пока не показывалась новая колонна. Тогда она опять крестилась и кланялась.

Я сел на первый попавшийся пень и погрузился в чтение писем, адресованных Гансу Шперберу, немецкому солдату, убитому при таких странных обстоятельствах.

Эльфрида Вальсроде, несомненно буржуазного происхождения, была, по-видимому, дочерью врача. Судя по письмам, она принадлежала к тем редким женщинам тогдашней Германии, которые имели собственное суждение о жизни, о людях, о войне. В одном письме, где она рассказывала о новом фильме с Густавом Грюндгенсом, игравшим Фридемана Баха, она пишет: «Его отточенная игра на этот раз нисколько не взволновала меня». И еще: «Его акценты и поведение в том или ином случае я уже на несколько секунд раньше предугадывала». А упоминая об очередном велеречивом выступлении Геббельса, она лаконично прибавляет: «Надоевшая шарманка. Пусть бы не задирал так нос!» Войну Эльфрида Вальсроде проклинала. Открыто писала, что не может без возмущения думать о войне, «этой немыслимой бойне народов», больше того, ей стыдно быть человеком XX столетия, допускающим войны, которые по своей жестокости оставляют далеко позади варварские кровопролития средневековья, это «сладострастное убивание». Нет, Эльфрида Вальсроде отнюдь не маленькая девчонка и не безмозглая гусыня.

Не без участия читал я о ее постоянной тревоге, ее страхе за любимого, за того самого ефрейтора, которого мы обнаружили в таком изувеченном виде.

Она еще не знала, что его нет в живых, и, наверное, никогда не узнает, как он лишился жизни. Мы, вероятно, тоже не узнаем. Смерть этого немецкого солдата была прямо-таки загадкой.

В деревне не осталось ни одного раненого, кого можно было бы опросить. У немцев оказалось достаточно времени, чтобы увезти отсюда всех своих раненых.

С этих первых дней января 1942 года тысячи писем и документов немецких солдат прошли через мои руки. Письма Эльфриды Вальсроде и загадочная смерть ее возлюбленного Ганса Шпербера уже затерялись где-то в памяти, когда в красноармейской фронтовой газете на немецком языке я прочитал призыв одного немецкого солдата к своим товарищам по фронту сдаваться в плен Красной Армии.

Я насторожился. Звали этого солдата Франц Ушерт, и был он из 10-й роты 3-го батальона 162-го пехотного полка. Да ведь это, если я не ошибаюсь, та самая воинская часть, в которой служил обнаруженный в деревенском сарае мертвый немецкий солдат, погибший при чрезвычайно таинственных обстоятельствах. Я принялся листать свою записную книжку. Правильно! Те же рота, батальон и тот же 162-й пехотный полк!

Пять месяцев прошло с тех пор, но все, что было связано с ефрейтором Гансом Шпербером — нераскрытые обстоятельства его гибели, письма его невесты, дочери берлинского врача, противницы войны, — живо всплыло в памяти. Я заново перечитал письма Эльфриды Вальсроде, и жгучее желание разузнать все, что можно, об этих двух людях, в особенности же раскрыть, как и почему погиб ефрейтор Ганс Шпербер, буквально захватило меня. Быть может, этот пленные солдат из его роты что-то знает.

В результате не совсем простой работы по розыску я установил, что Франц Ушерт попал в плен на Юго-Восточном фронте и находится в распределительном лагере для военнопленных под городом Горьким. Меня особенно обрадовало и значительно облегчило мне задачу то обстоятельство, что Франц Ушерт, кстати обер-ефрейтор, перебежчик, добровольно перешедший на сторону Красной Армии. Я поехал в Горький.

Пленный Ушерт вошел в служебный кабинет комиссара лагеря. Совсем еще юноша, лет двадцати, не больше, коренастый, крепкий. Из материалов о нем я знал, что он обучался электротехнике, но обучение закончить не успел; уже три года он в армии. Аккуратный, подобранный, ботинки начищены, ни к чему не придерешься. Многие солдаты, попав в плен, страшно опускаются, не следят за собой, и комиссарам приходится постоянно призывать их к аккуратности и чистоте. А Франц Ушерт весь был как новенький. Спокойными светло-серыми детскими глазами он вопросительно смотрел на нас, в особенности на меня: я был в штатском.

Комиссар сказал, что я его земляк и хочу задать ему несколько вопросов. Франц Ушерт только кивнул.

— Вы добровольно сдались в плен, — начал я.

— Так точно!

— Почему?

Франц Ушерт мельком усмехнулся, посмотрел на комиссара, перевел взгляд на меня, потом сказал, что участвовал в боях под Москвой.

— И этого оказалось достаточно для такого решающего шага? — спросил я.

Он помолчал, по-прежнему не отводя глаз от меня, и тихо произнес:

— Почти. — И прибавил твердо и решительно: — Вполне было бы достаточно, так я думаю теперь. Но… мне посоветовали.

— Ваш советчик — человек разумный. Вы, стало быть, были в отпуске? Вы берлинец?

— Так точно! Мои родители живут в Шарлоттенбурге, и в Берлине я был с января до апреля. У меня прострелена ладонь. — Он показал левую руку с большим рубцом на ладони.

— И вам дали такой совет?

— Так точно!

— Фройляйн Эльфрида Вальсроде, не так ли?

Выражение его лица в эту минуту не поддается описанию: глаза чуть не вылезли из орбит, он уставился на меня с полуоткрытым ртом и долго не мог слова вымолвить. Это был настоящий шок. Я с трудом подавил удовлетворенную усмешку. Только что бледный как полотно, он так же внезапно весь залился краской. И, запинаясь, едва вытолкнул из себя:

— Вы… значит… знаете?

Я молча кивнул.

Он тяжело дышал и все не отводил от меня глаз. Этот изумленный и беспомощный взгляд трогал своей неподдельной искренностью. Ушерт, видимо, пытался понять, откуда мне известно об этой женщине и почему я именно с ним о ней заговорил. Я решил помочь ему.

— Но Ганс Шпербер погиб, — сказал я.

— Да, да, я знаю, — быстро проговорил он. Полувопросительно-полуутвердительно я продолжал:

— Он был вашим другом?

— Да.

— А почему его арестовали?

— Из-за одной партизанской девушки и из-за дневника.

Я заинтересовался. Может, близка разгадка этой таинственной трагедии? Дальше разыгрывать из себя всезнайку не хотелось.

— Что произошло с девушкой? И что за дневник?

— Свой дневник Ганс дал мне, чтобы передать его невесте!

— Ах, вот как! — Правильно, в письмах Вальсроде и Ганса о дневнике шла речь. Дневник оказался, значит, у него, у Франца Ушерта! — Дневник у вас?

Глупый был вопрос. Франц Ушерт удивленно покачал головой.

— Нет, разумеется. Ведь я отдал его фройляйн Вальсроде.

— Да, да! Конечно! Правильно!

И мы оба замолчали.

Я рассудил: таким путем не установить фактического положения вещей, ничего другого не остается, как признаться военнопленному Ушерту, что, в сущности, я ничего или очень мало знаю о том, что произошло. Быть может, он-то как раз все и расскажет. У меня создавалось впечатление, что у него нет причины о чем-то умалчивать.

— Выслушайте меня, Ушерт! — И я подробно изложил, при каких обстоятельствах натолкнулся на имена Ганса Шпербера и Эльфриды Вальсроде и почему меня заинтересовала судьба Шпербера и его подруги.

Он слушал, сидя напряженно и неподвижно. Только дышал часто, временами глубоко вздыхая. Когда я кончил, он спросил:

— Затылок был размозжен, вы сказали? И раны по всему телу?

— Да, и я никак не могу себе представить, каким…

— Значит, верно все, что говорили! — воскликнул он, перебивая меня.

— Что именно, Ушерт? Расскажите!

— Это длинная история.

Мы вышли во двор и зашагали. Время от времени присаживались на скамьи, стоявшие между тонкоствольными березками. Но потом опять пересекали двор вдоль и поперек, и Франц Ушерт рассказывал о своем друге Гансе Шпербере, о его невесте и ее письмах. Многое в этих письмах было ему знакомо, Шпербер нередко читал ему отдельные места. Рассказал Ушерт и о роковом дневнике Шпербера. А я все только слушал и слушал.

Ныне же ставлю перед собой задачу пересказать судьбу этих двух людей, ибо она больше, чем трагедия отдельных двух молодых немцев.

Всецело придерживаясь изложения событий по рассказу Франца Ушерта, я, само собой разумеется, составил себе собственное суждение о тех или иных взаимосвязях. И кое-какие эпизоды, лишь бегло упомянутые Ушертом, как не стоящие особого внимания, мне представляются чрезвычайно значимыми.

Эльфриде Вальсроде было около тридцати, года на два больше, чем ее возлюбленному. Франц Ушерт так ее описал:

— …худенькая, стройная, на первый же взгляд привлекательная, ибо главное, что производит впечатление, — это ее глаза и лоб. Высокий и чистый лоб и большие, темно-карие, удивительно теплые глаза. Умный, добрый человек — такова была моя первая мысль. Волосы — каштановые, гладко зачесанные назад и свернутые узлом на затылке, полностью открывали лоб и виски. По-моему, такая прическа не к ее выгоде, придает лицу некоторую строгость.

В годы, предшествовавшие падению Веймарской республики, Эльфрида Вальсроде входила в кружок «Немецкая молодежь». Это ей ничего не давало, кроме выездов за город в конце недели да походов в праздничные дни по Тюрингии и Гарцу. Походы, музыка и литература заполняли и наполняли эти ее годы. В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, она приветствовала перемену, как говорилось в одном ее письме. Чего она ждала? Не более чем чистоты и справедливости в политической жизни, о которой, в общем-то, не очень задумывалась. В ту пору Эльфрида отождествляла политику с вознею партий, подкупами, спекуляцией, махинациями на выборах и оболваниванием народа. Вольфганг Тиме, друг ее юности, стал штурмфюрером. Поначалу это ей не очень нравилось, но позднее она все же им гордилась… Тиме получил назначение в комитет искусств города Берлина, и на премьерах она сидела рядом с ним в первых рядах партера, среди именитых людей, и он, в своей форме штурмовика, казался ей совсем другим человеком.

Без какой-либо размолвки он вдруг оборвал отношения. Не прошло и десяти дней, как он уже был помолвлен с дочерью среднегерманского фабриканта. Эльфрида ничего не могла понять. Оба они никогда ни о каких помолвках не думали, над подобными глупостями только смеялись. Они считали себя новыми, свободными людьми, которые ломают старые мещанские законы и обычаи и ищут собственные, на их взгляд, правильные жизненные пути. И вот эта стремительная, сломя голову помолвка Вольфганга. Он и в самом деле стал другим с тех пор, как облачился в форму штурмовика. В том же году он женился и вошел в фирму тестя в качестве юрисконсульта и компаньона.

Он был первой любовью Эльфриды, с ним были связаны пять ее лучших, беззаботных лет. И вдруг такое разочарование! Она долго не могла оправиться. Когда Вольфганг Тиме несколько лет спустя, во время оккупации Норвегии, утонул, она горевала по нем, словно он все еще был ее близким другом. Одиночество сделало ее нелюдимой, а после смерти матери она замкнулась в себе еще больше.

К этому времени Эльфрида Вальсроде познакомилась с Гансом Шпербером. Из ее писем видно было, что этот мыслящий рабочий с первых же дней знакомства произвел на нее большое впечатление.

Ганс Шпербер, по профессии автомеханик, был великолепным спортсменом. Статный, с мускулистой, спортивной фигурой, светлый блондин, молодой, крепкий, непосредственный. Он был одним из сильнейших спринтеров Германии и до 1933 года входил в рабочее спортивное общество «Фихте». С приходом нацистов это общество было разогнано, и множество вновь возникших, конкурируя между собой, добивались Ганса, как театры добиваются какой-нибудь дивы. Ганс Шпербер, однако, из протеста никуда не шел. В конце концов победила все же его страсть к спорту, и он вступил в одно из унифицированных обществ. Но, обладая ясным и твердым классовым сознанием, избегал всяких официальных выступлений нацистов. Ганс Шпербер принадлежал к той части немецких рабочих, которые обладают чувством собственного достоинства и гордостью, и терпеть не могут опеки над собой, и возмущенно взрываются, когда их покровительственно похлопывают по плечу.

Годы, проведенные в рабочих спортивных обществах, уберегли его от одностороннего, доходящего до идиотизма увлечения спортом и побудили в нем интерес к истории, литературе, искусству. С Эльфридой Вальсроде он познакомился в филармонии.

Во время антракта он заговорил со своей соседкой о влиянии немецкой романтики на Чайковского, и Эльфрида Вальсроде, с удивлением взглянув на него, спросила, не музыкант ли он. Он рассмеялся:

— Да нет. Куда там.

Кто же он? Его профессия? Он, не стесняясь, показал свои красноречиво говорящие руки.

— Автомеханик я, фройляйн.

Так они познакомились.

В последующие дни и недели он и Эльфрида позабыли обо всем на свете, чуть ли не о том, что шла война. Они встречались каждый вечер, по воскресеньям выезжали на Ванзее или в Мекленбургскую пустошь, и не только мировые события, но и ближайшее их окружение погрузилось для них в некое туманное ничто — так были они полны собой и своим счастьем, пока не наступил тот самый июньский день, когда гитлеровская война с новой силой разгорелась на новом направлении. Против России? Как обухом по голове ударило их. Вот чего они меньше всего ждали. Почему еще и это? Взбесились, что ли, коричневые властители от своих побед? Неужели этой бойне народов конца не будет?

Никогда еще не был Берлин таким притихшим, как в эти летние дни 1941 года. Люди молча ходили по улицам города, никто не смел поднять глаз. Подавленность, страх, казалось, разлиты были в самом воздухе, Эльфрида Вальсроде позднее писала об этих днях:

То, чего оба опасались, наступило слишком скоро. Ганс Шпербер, проделавший поход на Францию и демобилизованный после перемирия, был призван снова. Его направили в Потсдам. Эльфрида тоже переехала туда, поселилась в небольшом отеле и проводила с Гансом каждую его свободную минуту. Это были дни, полные непрестанного страха перед внезапным расставанием, дни горчайшего, бесценного счастья.

Расставание не заставило себя ждать. Первого августа 162-й пехотный полк покинул Потсдам. Пункт назначения был неизвестен. Но поезда шли на восток.

— Подлинная дружба, особенно для фронтовика, — это большая неоценимая поддержка, — сказал Франц Ушерт. — В трудные минуты, в минуты опасности, отчаяния, разочарования, ей поистине нет цены. Были потрясающие примеры такой фронтовой дружбы. Люди рисковали собственной жизнью во имя спасения товарища.

Я отнюдь не хочу сказать, что у нас существовало чистое и благородное товарищество. Нет, это далеко не так. Надо признать, что верх брали крупные и мелкие негодяи, доносчики, подхалимы и карьеристы. В те дни, когда все шло более или менее успешно, когда трудности и лишения не сбивали с ног, нас еще объединяло какое-то чувство товарищества. Но стоило столкнуться с серьезными трудностями или даже, как в прошлую зиму, оказаться на грани катастрофы, гибели — и от товарищества ничего не осталось. Озлобленные, отчаявшиеся, сидели мы в своих обледенелых ямах, замерзшие и голодные, как молодые псы, ненавидя все и вся. Точно хищные звери, смотрели мы и рычали друг на друга, и не то чтобы жизнью рисковать ради спасения товарища, но и отдежурить за кого-нибудь никто не пошел бы. Друг друга обворовывали. Солдат из нашего батальона застрелил своего напарника, с которым стоял на часах, чтобы снять с него валенки и самому обуться в них.

В те тяжелые для нас дни, когда, отброшенные русскими, отрезанные от своих, мы оказались одни где-то среди необозримых снежных полей, замерзшие, голодные, под огнем ежедневных атак, а при отступлении под угрозой партизанских действий, да, тогда, правда, случались единичные проявления дружбы, но солдатского товарищества и в помине не было. Мы же с Гансом Шпербером стали друзьями именно в эту страшную зиму.

Сильны в нас устои так называемых чести, долга. Под Ельней мы несли страшные потери, русская артиллерия пробивала в наших рядах такие бреши, как никогда раньше. Оба мы, Ганс и я, лежали в окопе измученные, в полной апатии.

«Не будь Эли, — сказал вдруг Ганс, — я бы уж, конечно, был на том свете. Все это выше моих сил. Сыт по горло всем».

Не себя ради, а во имя Эли он воевал и терпел то, что уже было ему невмоготу. В это мгновение до нас донесся чей-то плач, стоны. Ганс поднял голову. Я осторожно выглянул из окопа. Ганс между тем уже приготовился пойти за раненым, который, очевидно, лежал беззащитный на открытом поле. Может, солдат из нашей группы разведчиков.

«По-моему, это лейтенант Тамм», — сказал я.

Ганс крепче натянул шлем и сунул за пояс две гранаты.

«Неужели пойдешь за этим?.. Неужели ты хочешь?..» — Я не договорил.

Ганс был уже за окопом.

«Ганс!» — позвал я. Но он уже полз по вздыбленной земле. Видите ли, в такие минуты в нас пробуждается, несмотря ни на какие разногласия и даже ненависть, нечто вроде атавистических инстинктов. Кто-то из своих в опасности, беззащитен. И твой долг помочь — так я объясняю себе поведение Ганса.

Артиллерийский обстрел ни на минуту не ослабевал. Из лесу по нас били десятки пулеметов. Я решил, что Ганс погиб. Уже хотел вылезть вслед за ним, просто невыносимо было одному оставаться в этой яме. И тут увидел его над кромкой окопа. Лицо мокрое, с прилипшими комочками земли.

«Осторожно!» — крикнул он и спустил раненого в окоп. Это и в самом деле был лейтенант Тамм. Когда я снял с него шлем, мне показалось, что он мертв, — таким восковым было его лицо. Но раненый дышал. Мы осмотрели его и долго не могли найти ранения.

И действительно, лейтенант Тамм был лишь легко ранен. У него оказалась простреленной навылет ягодица, что, конечно, болезненно, но не смертельно. Многие радовались бы такому ранению, открывавшему путь на родину. Тамм, однако, дальше фронтового лазарета двинуться не пожелал, не прошло и десяти дней, как он вновь появился уже в чине обер-лейтенанта и командира нашей роты.

Следует рассказать, что представлял собой этот обер-лейтенант Тамм, наш ротный. Он считался образцовым офицером, но все знали, что это стопроцентный негодяй. Едва ли еще кто так зверски убивал беззащитных штатских. В гражданке он был начальником штурмовых отрядов. Гитлера боготворил и ни о каких богах рядом с ним и мысли не допускал. Послушать Тамма — так им двигали только идеальные самоотверженные побуждения. На деле же его грабительские подвиги были настолько известны, что он получил кличку Ворон. Он очень любил штампованные выражения, одно из его излюбленных было: «Людей нужно силком тащить к их счастью». Этот принцип он особенно настойчиво применял к молодым девушкам.

Сам он был еще очень молод, около двадцати двух лет. Имел уже Железный крест первой степени и открыто заявлял, что без серебряной к нему пряжки в Германию не вернется. Его не любили и в среде офицеров, но, пожалуй, побаивались: знали о его сильных связях в штабе дивизии. Ничего он не страшился, всегда шел напролом — поистине натура наемника. Больше всего ему нравилось бесконтрольное хозяйничанье в оккупированных областях. Любил он, приняв позу бога войны, мерить взглядом дрожащих от страха жителей. Горе тому, кто по той или иной причине привлекал его внимание. То у него вызывали подозрение мозолистые руки, то, наоборот, холеные. То вдруг взбредет ему в голову, что именно интеллигентное лицо вот этого человека для шпиона типично, то простецкое лицо вон того… С подозреваемыми суд был короткий: он их расстреливал или вешал. И неизменно произносил при этом один из своих штампов: «Только мертвецы неопасны». Мы, солдатня, бог свидетель, Тамма терпеть не могли, хотя некоторые делали вид, что он их кумир. Знаю многих, кто ненавидел его, но никто так страстно, как Ганс Шпербер. «Палач в мундире лейтенанта, — сказал он как-то о Тамме. — И это называется примерный солдат». И еще: «Так зверски действует тот, кто хочет считаться истинным национал-социалистом».

Я решил все это рассказать вам, чтобы у вас создалось правильное представление об обер-лейтенанте. Это важно для понимания последующих событий. И такого глубоко омерзительного ему человека Ганс спас, рискуя жизнью. Позднее он этого так же не мог понять, как и я.

— Эльфрида Вальсроде была во многих отношениях замечательной женщиной, — продолжал Франц Ушерт, — Гансу она писала почти ежедневно. Нередко, когда по причине военных действий почта задерживалась, он получал потом сразу три-четыре письма. Я с удовольствием познакомился бы с ними, но Ганс не выпускал их из рук. Иногда, видя, вероятно, по моим глазам, как мне этого хочется, или же у него самого было желание поделиться каким-нибудь ее высказыванием, он отводил меня в сторону, говорил: «Послушай, что она здесь пишет» — и читал мне куски из ее писем.

Примерно через неделю после отъезда из Потсдама, — мы стояли тогда в Барановичах, — он получил первые письма от Эльфриды, три или четыре сразу. У нас еще гудело в костях и шумело в голове от грохота трудного переезда. Ганс лежал на железнодорожной насыпи и читал письма. Он читал их несколько часов. Снова и снова. Вечером был погружен в себя больше, чем обычно. Не видел того, что происходило вокруг, его взгляд был обращен в себя и в то же время словно в бесконечную даль…

Так как все эти письма я читал, передо мной полнее вставал образ Эльфриды Вальсроде, каким рисовал его Франц Ушерт.

То, что в этой долгой кровавой ночи Германии, где правил и праздновал свое торжество разнузданный ужас, где миллионы людей посылались в жерло войны, где каждого, кто хотел оставаться человеком, выслеживали, казнили или арестовывали, где взбесившийся властитель мог подняться на трибуну и призвать народ: «Идите и сотрите с лица земли другие народы!» — то, что в такое время в стране был человек, подобный Эльфриде Вальсроде, это утешительно. И пусть она и впрямь была бы одна на миллион других, она оставалась хранительницей чистоты чести и величия своего народа. Она никогда не следовала за теми, путь которых стал кровавым путем, никогда не повиновалась тем, кто призывал: «Убей в себе разум, верь и подчиняйся!»

Ночь, кругом черно, из окопов ничего не видно, завтра битва, и в ожидании ее солдаты не спят, вслушиваются в тишину, мысль о завтрашнем наступлении вызывает и страх, и надежду, и волнение. Думая об атаке, они видят поле, прошиваемое огнем. Интересно, а когда ранит, больно? Говорят, что не сразу, чуть погодя. А уж совсем дело плохо, браток, если ранит в живот. Так что не рубай перед боем. Ну а коли решился — не жалей, трескай до отвала. Оно, конечно, верно, — момент исторический, да тебе-то за эту историю дорого приходится платить. Такова уж солдатская доля. Интересно, кто пойдет первым? Ясное дело, первый полк и первый батальон…

В окопах роты Радвана капрал Граля свертывал самокрутку.

— Боишься? — спросил он сидящего рядом Козица.

— Чего бояться-то?

— В двадцать лет о смерти не думаешь. А я думаю о жене.

— Самое милое дело, — заметил Кшепицкий, — спать до самого наступления.

— Я так верю, — вставил Шпак, — что мы уцелеем. Предчувствие у меня такое. Должна же быть на земле справедливость…

Послышался смех.

— А ксендзу помолился? — беззлобно спросил Оконский.

— Помолился, — серьезно ответил Шпак, — очистил душу…

…Когда Вихерский вошел в блиндаж, Радван рассматривал фотографию Ани.

— Ты официально, как офицер штаба, — спросил он, пряча снимок в карман, — или в частном порядке?

— Скорее в частном. — Он сел и вытащил из кармана флягу.

— Знаешь, как это выглядит на деле? Десять раз пришлось оперативному переписывать проект приказа…

— Берлингу хочется, чтобы крещение прошло хорошо…

— Да. Мы наступаем на узком участке Ленино — Сысоево, но, насколько можно судить, неприятель глубоко построил оборону… Данные, правда, неточные…

— Точными данными, — саркастически заметил Радван, — будут располагать историки. Они-то и скажут вам, что было не так. А оборона у немцев действительно что надо. Интересно, — добавил он, — как пройдут танки через эту заболоченную речушку…

— Как-нибудь пройдут…

— Как-нибудь, как-нибудь, — передразнил он. — На занятиях ты нас учил по-другому.

— Командующий обо всем говорил подробно… Разве можно предугадать ход сражения?

— Все же, — сказал Радван, бросив взгляд на немецкие окопы, — приятно сознавать, что они там сидят и боятся. Знают, что готовимся к наступлению, только не знают когда. Теперь они не те, что в тридцать девятом, нет уж той спеси и уверенности в победе. Видишь ли, в сентябре они были для меня недосягаемы. А теперь чую, что доберусь до них. Что я не хуже.

— Перед атакой, — Вихерский кисло улыбнулся, — можешь побеседовать об этом с солдатами. Постарайся заснуть, время есть.

Но для роты Радвана битва началась раньше, чем для других подразделений дивизии. Начало артподготовки было назначено на 8.20, но около шести командир батальона майор Ляхович получил приказ провести разведку боем.

В будущем те, кто уцелеет, и те, кто здесь никогда не был, будут анализировать сражение, обоснованность приказов, правильность решений, точность исполнения. А 12 октября на рассвете можно было лишь оценивать степень трудности принимаемых решений. Разведка боем означала, что в атаку придется идти после короткой, пятиминутной артиллерийской подготовки и удержаться до начала собственного наступления. Ляхович бросил нечто вроде «разнесут мой батальон», быть может, добавил, что думает об этом приказе, и решил, которая рота…

Инструктор политучебы Павлик, прозванный недавно и не без резона Деревянный Макет, решил принять участие в наступлении, и Радван, когда на пять минут заговорила артиллерия, поднял роту. Он первым выскочил из окопа в туман и крикнул: «Вперед!» Сердце стучало в груди как молот, желудок подкатило к горлу, но это не был страх. У него начался приступ сильного кашля, но быстро прошел, воздух и туман наполнили легкие. Несколько десятков метров они шли в рост, как на параде, потом взвились ракеты и на них обрушился ураганный огонь немецких пулеметов. По крайней мере ясно, какая у них оборона! По колено в грязи они шли вброд через Мерею, не чуя холода и даже не слыша немецких пулеметов. Отдавшие приказ представляли себе разведку боем чисто теоретически, им же пришлось идти к немецким окопам не по карте, а брести по топкому, вязкому месиву. Солдаты спотыкались и падали в грязь. Павлик бежал рядом с Радваном и не мог ему надивиться: поручик шел словно на плацу.

В первых окопах немцы не выдержали. В серой предрассветной мгле было видно, как солдаты в круглых, точно горшки, шлемах вскакивали с земли и бежали по направлению к пригоркам. Вот и вражеские окопы. Именно здесь, идя за поручиком Радваном, Шпак впервые увидел живого немца, который, видно, не успел отойти со своими и теперь выстрелил из пистолета, не попал, хотел выстрелить еще раз, но штык Шпака пронзил его тело: новогрудский крестьянин увидел выпученные глаза и открытый рот врага и понял, что убил. На войне легко убивают и так же легко умирают. Ведовскому, стрелку из второго взвода, осколком угодило в висок, разорвав лицо, и теперь он лежит на дне окопа, словно мешок с песком.

— Остаемся здесь, — решил Радван.

Они заняли немецкие стрелковые рвы и уже через несколько минут увидели в тумане идущих в контратаку вражеских автоматчиков. Открыли огонь немецкие минометы. Вражеская цепь неумолимо приближалась, немецкие автоматчики появились уже у реки, стремясь отрезать их от польских позиций. Рядом Радван увидел Мажинского. Бывший инструктор боевой подготовки был сильно взволнован, но внешне хранил спокойствие.

— Обходят нас, — бросил он.

Радван взглянул на часы. До начала артподготовки оставалось десяток с лишним минут.

— Удержимся.

— На войне не всегда можно рассчитывать на пунктуальность — пробурчал Мажинский.

Вскоре Радван увидел его у позиций пулеметчиков.

— Как на учениях, — инструктировал Мажинский, — как на учениях. Подпустить поближе, не торопиться, вот теперь…

Надолго ли хватит боеприпасов? Они словно островок внутри немецкой обороны, кольцо которой сомкнулось вокруг. Наконец-то: восемь двадцать… Но ничто не нарушило тишину, польская артиллерия молчала.

Из-за тумана начало артподготовки передвинули на час позже. Что думает о подразделении первого батальона генерал Берлинг? Что думает Ляхович, вглядываясь в туман и слыша, как стучат пулеметы?

Радван наблюдал за медленно приближающейся цепью. Значит, так это кончится? Почему не начинают? Он огляделся, увидел лица своих ребят и кивнул Кшепицкому. Вырвал листок из блокнота.

— Попытайся пробиться к батальону, передашь командиру…

Кшепицкий выпрыгнул из окопа и согнувшись побежал через обстреливаемое поле. Туман редел и было уже почти светло. В голове пронеслось, что он как на ладони, и в то же самое мгновение он услышал свист снаряда, рухнул на землю, поискал глазами кустик или бугорок, чтобы сделать следующий прыжок. Поле показалось пустым и голым: он подождал еще немного, сделал рывок и понял, что ранен, хотя и не почувствовал боли. Не мог встать, прополз несколько метров в сторону батальона, но каждое движение давалось ему все труднее, тело становилось тяжелым, словно его придавило бетонной плитой. Но он успел еще услышать гул артиллерии и голоса «катюш». От снарядов земля встала на дыбы, разрываемая тоннами железа.

У пулеметчиков Радвана уже вышли все боеприпасы, когда заговорила артиллерия.

— Успели. — Радван облегченно вздохнул.

А стрелок Шпак смотрел на немецкие позиции, но которые обрушился шквал металла. Тучи черного дыма поднимались все выше и заслонили горизонт. Ему казалось, что сквозь этот дым он видит взлетающие вверх человеческие тела, окровавленные клочья лиц, рук, ног…

— Люди… — вырвалось у него.

— Ну что, папаша, — буркнул Оконский в изодранной, заляпанной кровью гимнастерке. — Не радуешься? Ведь живы еще…

За огненным шквалом пошла атака. Те, кто наблюдал за нею в бинокли на командных пунктах, увидели солдат первого батальона, идущих к Мерее и через Мерею. Они брели по топкому лугу, под сапогами чавкало жидкое месиво, грязь залепила лица, так они добрались до разведывательной роты, и Радван с оставшимися присоединился к атакующим взводам. Они заняли вторую линию немецких окопов и увидели перед собою поле под обстрелом пулеметов, а дальше — деревенские избы. Тригубово.

Сражение складывается из мелких эпизодов, в каждом из них погибают люди, а командиры направляют рапорты, содержащие несколько стереотипных оборотов: наступаем на Тригубово, взяли Ползухи, сильный натиск неприятеля с правого фланга, обеспечьте связь, пришлите танки.

Мы наступаем, то есть ежеминутно поднимаем людей с земли, заставляем их пробежать несколько шагов под огнем, залечь снова и подниматься опять, конечно, тех, кому снаряды не угодили в живот, в шею или в грудь… Майор Ляхович крикнул: «Ребята, орлы, за мной!» — и в тот же момент был сражен противотанковым снарядом прямо в грудь. Командование принял Пазинский и сразу же, таким же движением, как павший командир батальона, поднял солдат.

Немцы переходили в контратаку.

В роте Радвана советский офицер Дымин (тот, что обучал стрельбе из пулемета Мосина) упал, прошитый серией из немецкого пулемета… Радван вызвал Мажинского.

— Примешь командование взводом…

— Есть принять командование.

И вскоре он услышал, как тот отдавал приказ: «Внимание, передай по линии…»

«Порядок, справился парень», — подумал он.

Они наступали на Тригубово, вели бой в деревне Ползухи. В Ползухах капитан Вихерский принял участие в атаке батальонов второго полка. «В человеке заложен инстинкт борьбы, — подумал он, наблюдая за укрывшимися за постройками солдатами, которые то и дело выскакивали на дорогу, чтобы метнуть гранату и снова спрятаться, накрывая метким огнем немецкие точки сопротивления. — А ведь они новички…»

Заняв Ползухи, увидели далеко за деревней немецкие подразделения, готовящиеся к атаке… К деревне подходили «фердинанды».

— Где наши танки? — спросил Вихерский.

— Где танки? — опросил Радван Павлика, когда они залегли у Тригубова и от этой треклятой деревушки их все еще отделяла узкая полоска простреливаемого поля.

Поднявшиеся в небе немецкие самолеты спикировали на польские позиции, и над ними поднялись клубы черного дыма… Танки увязли… «Битва, как правило, состоит из событий, которые трудно предугадать», — любил повторять полковник Валицкий. В самом деле, невозможно было предугадать, что первый танк, въехавший на мост через Мерею (при грузоподъемности в 60 тонн), провалится и увязнет в трясине. Збышек Трепко, видевший все это из своей машины, был уверен, что он бы наверняка проехал, но второй танк тоже увяз, а когда на мост въехал третий, кругом стали рваться снаряды. Немцы обстреливали переправу. Показались самолеты. Збышеку стало ясно, что он находится под огнем и что ему совсем не страшно; он видел клубы дыма над Ползухами и Тригубовом, там сражался его отец, он гнал от себя эти мысли, но не думать не мог. Он не раз видел этого человека издалека, так и произнес про себя: «Этого человека…» Не хотел признаться перед собой, как приятно было ему впервые увидеть его во время занятий в Сельцах. Потом они виделись часто… После присяги встретились в перелеске, шли навстречу друг другу. Отец подал ему руку и угостил папиросой. Надо было… Как мог «этот человек» столько лет… столько лет…

Недалеко от танка взметнулась земля. Фонтан дыма черным опрокинутым конусом поднялся вверх… И снова — ни малейшего чувства страха. А вообще-то когда человек начинает бояться?

На «газике» подъехал запыхавшийся капитан.

— Танки через мост под Ленино! — кричал он. — Через мост под Ленино…

Бывший лесник капрал Граля погиб, когда они ворвались в пылающее Тригубово. Выскочил из-за дома, и в тот же момент его увидели два немецких автоматчика, которые еще отстреливались в соседнем доме. Он заметил их слишком поздно. Выстрелил, но те его опередили; он даже не почувствовал толчка, только небо и земля вдруг поменялись местами. «Вот и меня», — подумал он и понял, что это конец. Решил лечь так, как подобает умирающему, захотелось курить. Увидел Козица, который тоже выскочил из-за дома и метнул гранату. Изувеченных осколками немецких автоматчиков уже не было. Козиц склонился над ним.

— Дай затянуться, — попросил Граля. — Сбегай, табак в палатке.

Козиц свертывал самокрутку, но табак, как назло, все время рассыпался, аж капрал Граля разозлился:

— Даже сигарету свернуть не умеешь.

— Я сейчас вызову санитаров, — бормотал Козиц.

Граля усмехнулся и застыл с самокруткой в зубах.

Погиб в Тригубове и стрелок Оконский, когда к деревне уже подходили немецкие танки. Он и Шпак, укрывшись за амбаром, увидели подъезжающего «фердинанда». И впервые так близко. Их учили в таком случае пускать в ход гранаты, и Шпак, не задумываясь, метнул одну, за ним и Оконский. Сбоку отозвалось бронебойное ружье. Танк завертелся на месте точно жук, а из-под его гусениц вырвались языки огня и клубы дыма. Оконский поднялся, хотел что-то крикнуть, так, во всяком случае, показалось Шпаку, и в тот же миг упал, сраженный пулей. Немецкие танкисты выскакивали из машины. Шпак, продолжая лежать, выстрелил трижды и сбоку услышал стрекотание пулемета. Он целился в людей сосредоточенно и с толком: чуть пониже головы, в грудную клетку, потому как в голову легко промахнуться. Но приближался уже второй немецкий танк, пулеметы разрывали воздух, он склонился над Оконским и решил оттащить его как можно дальше, чтобы сдать санитарам. Этот парень из Влодавы был не слишком тяжел, а Шпак не слабого десятка. Но Оконский был уже мертв, снаряд разорвал ему шею, и, пожалуй, даже не мучился, так как не знал, что умирает. Капитан Вихерский погиб в Ползухах во время немецкой контратаки. Вместе с несколькими солдатами они оборонялись в большом здании местной школы… Подразделения второго полка уже отошли за деревню, а они остались, их шансы пробиться к своим с каждой минутой таяли. Немцы открыли огонь из минометов. Осталось еще трое солдат и Вихерский, но боеприпасы были на исходе, а капитана ранило в голову. От этой проклятой раны, впрочем, не слишком опасной, зависела их жизнь. Он сел на пол, зарядил пистолет ТТ.

— Убегайте черным ходом в сад и попытайтесь пробиться, — приказал он троим солдатам.

— А вы, капитан?

— А я останусь здесь, — ответил Вихерский. — Это приказ! Ну!

Солдаты выбежали, он остался один. Ждал. «Так это так кончается, — думал он. — Так умирают. Нет, не страшно, совсем не страшно, — повторил он, — жаль только того, чего уже не увижу. А сколько всего будет после моей смерти! Завидую тому, кто после войны пройдется в мундире как ни в чем не бывало по Новому Свету и Маршалковской…»

За дверью раздались голоса немцев… Удар сапога — и дверь нараспашку. Он выстрелил раз, второй, потом приставил дуло к виску…

Хорунжий Тужик умер в санбате, куда его привезли еще в сознании, только он не помнил, где его ранило: на подступах к Тригубову или уже в самой деревушке. Наверное, в деревне, потому как запомнился ему горящий дом и черные немцы, выскочившие из огня. Потом все залило солнечным светом. Он лежал в палатке и видел длинный ряд лежащих. Был удивлен, что их так много: «Сколько человеческих тел нафаршировали свинцом». Вдоль ряда шел врач с медсестрой, наклоняясь над каждым. Медсестра внимательно рассматривала лица, словно искала кого-то.

— В операционную, — бросил врач, бегло осмотрев Тужика.

Медсестра накладывала ему на лицо наркозную маску. Ему нравилась эта девушка, он вспомнил ту, которую любил и которая наверняка погибла в гетто или в лагере. И это была его последняя мысль. Он не слышал разрыва немецкой бомбы, упавшей неподалеку, не видел, как воздушная волна подняла полотнище палатки.

Молодой санитар, глядя в небо, грозил кулаком:

— Не видишь, сукин сын, что Красный Крест?

Танки прошли через пост под Ленине Они наконец-то увидели их, когда во второй раз поднялись в атаку на Тригубово. Шли цепью за польскими Т-34. Павлик по-прежнему рядом с Радваном во главе тающей роты; солдаты приобрели уже фронтовой опыт, их движения стали более уверенными и спокойными. Боевой дух поднимало присутствие танков. В четырнадцатый раз показались немецкие самолеты. Павлик увидел, как один из них спикировал и как сразу же после этого в струящемся воздухе загорелся польский танк. Люди в комбинезонах выскакивали из машины… Одному удалось пробежать несколько шагов, прежде чем его настигла немецкая пуля, второй рухнул у самых гусениц, третий пылал как черный факел. На мгновение Павлик увидел его лицо. Это был Збышек! Не помня законов передовой, он прыгнул, бросился на него, повалил на землю, стараясь потушить огонь своим телом и руками. А Збышек лежал на земле и ничего не чувствовал. Сперва он увидел перед собой пустое небо, так как самолеты улетели, а потом лицо Павлика.

— Отец, — сказал он. И повторил: — Отец. — Впервые он назвал его отцом, как бы примирившись со своей и Зигмунта судьбой. Павлик взвалил его на спину и пополз назад. Перед ним и за ним было простреливаемое пространство, на котором то и дело рвались снаряды, взметая землю. Наконец-то он увидел двух санитаров.

— Браток, — сказал тот, что повыше, не заметив звездочек Павлика, заляпанных грязью, — мертвеца ведь тащишь.

Зигмунт Павлик погиб через тридцать минут во время следующей атаки на Тригубово. Он бежал по полю с пистолетом к позициям немецких автоматчиков, за ним без приказа поднялись солдаты.

Немецкие автоматчики дрогнули, отошли на западный край деревни, но Павлик получил два ранения — в живот и в грудь. Умирал он в полном сознании. Радван стоял около него на коленях, и Павлик держал его руку. Видно, дружеское рукопожатие было ему необходимо.

Стефан Радван получил ранение на западном краю Тригубова, потерял сознание и был доставлен в санбат. Он не видел уже, как в бой был введен второй эшелон дивизии и началось совместное наступление на Тригубово польских и советских войск. Командование ротой принял стрелок (поручик?) Мажинский. Те, кто остались, пойдут дальше. Много дней отделяет их от конца пути. И пожалуй, немногие из них понимают, что долгожданный конец будет лишь началом.

Вечер 23 августа 1944 года[3] застал нас с паровозом и составом из пятидесяти вагонов, груженных боеприпасами, на станции Текуч. Согласно путевому листу, который нам вручили утром в Плоешти, мы должны были до полуночи привести поезд на одну из станций у самого фронта в Молдавии. Там следовало ночью разгрузиться и обязательно ночью же выехать обратно, чтобы с рассветом оказаться подальше от фронта. Уже целую неделю днями и ночами возили мы боеприпасы из складов, расположенных в лесах вокруг Плоешти. Всю ночь мы грузились, а под утро, набирая скорость, катили в сторону Молдавии. Так получалось, что ночи мы обычно проводили то в Яссах, то в Николине, то в Плоешти, а с наступлением дня отправлялись в путь, глаз не спуская с неба над головой — с русских самолетов, которые непрестанно кружили над нами, словно серебряные птицы. Нам было запрещено останавливаться где-либо в пути, кроме как в лесу или же в тех местах, где железнодорожное полотно было сверху прикрыто деревьями, чаще — зарослями акации, тянущимися вдоль рельсов. Но машинист, дядя Нику, обычно останавливал поезд где придется, как только услышит гудение самолетов. Без слов понимая друг друга, мы убегали подальше от состава, в заросли подсолнуха или кукурузы. Солдаты охраны, которые спали в деревянных будках на вагонах, просыпались ошеломленные и в страхе кричали нам, чтобы мы возвращались и уводили поезд в безопасное место. Однажды следом за нами прибежал сам начальник поезда, лейтенант из резерва, тощий как доска, и принялся нас уговаривать, чтобы мы вели поезд, не обращая внимания на самолеты. Но старый машинист, которого я привык почитать словно родного отца, заявил ему прямо в глаза, что мы не желаем погибать ради немцев и не поднимемся на паровоз, прежде чем самолеты не удалятся. Тогда и лейтенант закричал солдатам, чтобы прыгали с вагонов, и они тотчас рассеялись по всему полю вблизи полотна, повалились кто где, в полынь и кустарник. Ни офицер, ни солдаты уже не хотели воевать и были рады, что они на поезде с боеприпасами, а не на передовой. Когда мы с ними научились понимать друг друга, то, почуяв опасность, убегали уже сообща и возвращались к поезду, лишь когда начинало смеркаться либо когда уже больше не было слышно рокота моторов.

— Я говорю, тебе бы продержаться еще немного, ну хоть до осени, — не однажды заводил со мной один и тот же разговор дядя Нику, когда мы лежали, растянувшись на меже, устремив глаза в небо. — Ну вот как твой батька…

— Не беда, дядя Нику, — успокаивал я его. — Это мне на пользу. Сказал же отец, что лучше мне еще до призыва начинать кочегарить…

— Это-то верно, — соглашался старый машинист, не отрывая глаз от самолетов. — Да только и фронт пошатнулся, видать, больше не удержится…

На паровозе я работал всего несколько недель. Мой отец был стрелочником в Плоешти — на путях у паровозного депо. Они с дядей Нику знали друг друга давно — лет, наверное, двадцать, потому что поступили в депо почти в одно и то же время. Частенько, когда я приходил к отцу с обеденным котелком (рагу с фасолью или картофелем), — я заставал его вместе с дядей Нику: они оба устраивались обедать где-нибудь в укромном местечке, обычно в будке стрелочника. Пока они ели, я бегал для них за водой или папиросами. Если же это был день получки, дядя Нику посылал меня за вином в ресторан на вокзале: он любил выпить с моим отцом, но стаканчик-другой, не больше.

Они были настоящие друзья.

…Весь тот день мы мчались что есть духу, то и дело подгоняемые военными комендантами на станциях, где останавливались. Пошел слух, что в Молдавии прорван фронт. В Мэрэшешти, однако, мы получили приказ, запрещающий следовать дальше. Дядя Нику хотел тотчас дать задний ход, однако диспетчер направил нас в тупик, и там мы простояли до самого вечера. Потом лейтенанта — начальника поезда вдруг вызвали к телефону. Ни одного поезда не прошло вперед, по направлению к фронту; зато оттуда, с фронта, вереницей тянулся состав за составом, набитые нашими ранеными и военными; паровозы катились, неумолчно свистя и высекая искры из рельсов. Начальник нашего поезда вернулся со станции перепуганный: как с фронта, который, по-видимому, больше уже не сохранял стабильности, так из Бухареста ему угрожали военно-полевым судом за опоздание — за те самые четыре-пять часов, которые мы провели на станции Мэрэшешти, и настаивали, чтобы мы немедленно выезжали. Однако на станции Текуч нас опять задержали; тут снова дядя Нику и начальник поезда побежали на станцию к телефону.

— Оставайтесь в Текуче и защищайте поезд от немцев! — было приказано им по телефону.

Начальник поезда не понял этого приказа и обратился к машинисту: что бы, мол, это могло значить?

— Наши восстали против немцев, вот что! — напрямик заявил ему дядя Нику.

Он достал папиросу, но не успел закурить, как тишина и безмолвие станции были нарушены звуком громкоговорителей. Низкий, важный, слегка вздрагивающий голос начал зачитывать обращение, в котором объявлялось, что Антонеску свергнут и мы повернули оружие против гитлеровцев.

— Вот так вот! — сказал дядя Нику.

Затем он, сопровождаемый лейтенантом, пошел вдоль вагонов, спрашивая, чем загружен каждый из них. Лейтенант останавливался, при синем свете карманного фонарика разбирал номер вагона, затем глядел в бумажку и отвечал коротко, с готовностью:

— Винтовки и пулеметы… Патроны к винтовкам… Пулеметные ленты… Гранаты… Патроны…

Но они не успели вернуться к паровозу. На перроне и на станционных путях внезапно появились немецкие солдаты, человек двести, вооруженные и снаряженные как попало — одни с ранцами, другие только с плащ-палатками, скатанными и перекинутыми через плечо, иные с чемоданами в руках, с автоматами на шее либо под мышкой; они как безумные кидались следом за пробегающими поездами. Внезапно кто-то из них скомандовал, отрывисто, грубо, и все они будто окаменели. Потом они выстроились шеренгой на первом пути, часть их разом вспрыгнула на перрон и начала повальный обыск перепуганной толпы на станции, в то время как другие побежали к нашему поезду и к тем семи или восьми товарным вагонам, которые были рассеяны на путях в той стороне станции, где мы стояли.

— Удирают! — определил дядя Нику и ступил на подножку паровоза.

Немецкий офицер и несколько солдат, торопливые, злые, застегнутые на все пуговицы, побежали вдоль поезда, стуча рукоятками автоматов в двери всех вагонов, — до самого паровоза. Здесь они накинулись на машиниста и начальника поезда, окружили их, видимо, опасаясь, как бы те не убежали. Офицер был долговязый, тощий, хилый с виду — в точности как наш лейтенант.

— Was ist das?[4] — спросил он.

— Munition, — ответил лейтенант и махнул рукой в сторону Ясс: — Für Front![5]

— Nein, — отрывисто бросил немец. — Front kaputt! — проговорил он затем лихорадочным полушепотом. — Lokomotive wir…[6] Он поднялся на паровоз, сопровождаемый долговязым офицером, который проворно вскочил за ним по ступенькам с пистолетом в руках. Офицер жестом приказал что-то солдатам внизу, и вскоре вся их масса, наполнявшая перрон, хлынула к нескольким вагонам, поломанным и полусожженным, оставшимся после недавней бомбежки станции. По знаку офицера дядя Нику тронул паровоз, отцепил ранее помеченные вагоны с боеприпасами и начал медленно подгонять их к тем четырем вагонам, в которые уже набились немецкие солдаты.

— Подцепляй! — проворчал он мне.

Мы стали собирать вагоны с немцами, подцепляя их к нашему составу. Однако минут через тридцать-сорок дядя Нику остановил паровоз, раздраженно выхватил у меня из рук лопату и сам принялся кидать уголь в топку, к удовольствию офицера-немца, который явно любовался его усердием. Тут же он велел мне взять тряпку и пойти протереть фонари паровоза, прибавив шепотом:

— Расцепи незаметно их вагоны…

Я живо сошел, сделал вид, будто протираю фонари, а сам незаметно отцепил впереди четыре вагона с немцами. Когда я вернулся, дядя Нику уже нажимал на регулятор; поезд легко тронулся с места, однако сразу же развил такую скорость, какая не разрешается на станционных путях. Потом дядя Нику внезапно затормозил, пустив отцепленные вагоны с немцами дальше, вперед, туда, где ждали те семь-восемь вагонов, которые мы привели раньше. От резкого толчка я свалился на уголь, а немец на подножке испуганно охнул и зашатался из стороны в сторону, цепляясь за поручни. Увидев, что задуманное нам удалось, дядя Нику толкнул немца плечом и сбросил его на насыпь. Затем он быстро перевел регулятор на обратный ход, и мы помчались назад, толкая вагоны с боеприпасами впереди себя. Следом за нами с воплями устремились немцы, они метались внизу, на путях, некоторые вскидывали автоматы и пускали в нас длинные очереди, так что пули с жужжанием отскакивали от стенок паровозного котла.

— Halt!.. Halt! — взбешенно орали они.

Но дядя Нику только сильнее, с лихорадочным напряжением жал на рычаг.

Проскочив пять или шесть станций, мы в Лиешти замедлили ход; начальник станции и дежурный выскочили на рельсы, побежали рядом и закричали во весь голос, требуя, чтобы мы остановились.

Дядя Нику спустился на нижнюю ступеньку лесенки.

— Уходите! — умоляюще сказал он. — За нами гонятся немцы… Преградите путь погоне — нам надо как можно быстрее попасть в Плоешти…

— А что у вас в вагонах?

— Боеприпасы, — честно признался дядя Нику и сразу поднялся, стал к рычагу.

После этого мы ехали без всяких затруднений; теперь путь впереди был свободен — всюду на линии знали про нас. Станции приветствовали нас вскинутыми руками семафоров и разрешающими огнями сигналов, на затемненных перронах нас встречали и провожали фигуры начальников станций, держащих ладони у козырьков своих форменных фуражек.

— Ах ты господи! — то и дело восклицал дядя Нику, не в силах скрыть радости.

Так мы и ехали без остановок, пока, уже после полуночи, не задержались на станции Барбоши, у самого Галаца. Тут выяснилось, что дальше ехать не имеет смысла — город охвачен пожаром. Громадные языки пламени, похожие на всплески темной крови, окутанные волнами дыма и копоти, все разрастаясь, метались в темноте. Гитлеровцы бомбили город с воздуха. В Галац, который и прежде был переполнен гитлеровскими солдатами, теперь хлынули немецкие части, деморализованные, озлобленные голодом, — беглецы с Бессарабского фронта.

Увидев, что творится в Галаце, дядя Нику заметно опечалился. Он молча сошел с паровоза, огляделся вокруг и тяжелым шагом двинулся вдоль путей в диспетчерскую. Я стал отыскивать водонапорную колонку: здесь нужно было запастись водой, чтобы доехать до Плоешти. Колонка оказалась неподалеку — все вроде благополучно.

На выезде со станции станционные пути были заставлены десятками, даже сотнями заброшенных вагонов, вереницей тянущихся в ночной дали наподобие каких-то неведомых длинных чудовищ. Вдруг почти рядом с одним из этих вагонов внезапно замаячили тени немцев. В тот же миг семь или восемь гитлеровцев кинулись в нашу сторону с грубыми выкриками и, держа автоматы на изготовку, окружили паровоз.

«Должно быть, им сообщили по телефону!» — мелькнуло у меня в голове.

Унтер-офицер с серебряными галунами и два солдата в стальных касках, надвинутых на самые глаза, поднялись ко мне.

— Lokomotive… zurück… zum Güterzug![7] — приказал мне молодой унтер-офицер.

— Nicht Mechaniker[8]. — Я пожал плечами, прикидываясь наивным ребенком, чтобы оттянуть время.

Дяди Нику еще не было, к паровозу подбежали еще немцы — я топтался в будке, почесывая затылок. «Лучше всего было бы убежать, — размышлял я. — Без машиниста немцы ничего сделать не смогут… А в конце концов их все равно сцапают наши либо русские, отплатят им за все, что они натворили в Галаце…» Между тем дядя Нику спокойным шагом, поглядывая вокруг, приближался к паровозу. Немцы сообразили, что это машинист, и направили на него свои автоматы… Он махнул мне рукой: убегай, мол, на пути… Один из немцев стал втолковывать ему, что нужно подцепить к составу вагоны, и тыкал в сторону этих вагонов пальцем. Тогда дядя Нику начал понемногу «соображать». Он рукой отстранил направленный на него автомат и с притворной доброжелательностью на пальцах принялся объяснять немцам, что ехать дальше невозможно:

— Kohle nicht… Wasser nicht…[9] — и добавил по румынски: — Паровоз неисправен.

— Hinauf![10] — крикнул унтер-офицер и пистолетом подтолкнул старика к лесенке паровоза.

Офицер скомандовал — немцы разместились в вагонах, а несколько человек взобралось на крыши. Унтер-офицер, который ехал до этого с нами, отдал честь, приложив ладонь к каске, и поспешил обратно на паровоз. Тут, в кабине, он и остался возле дяди Нику, наблюдая за каждым его движением, а два солдата уселись позади меня.

Перед самым отходом появились начальник станции и рабочий с синим фонарем. Они прошли вдоль состава и успели вполголоса переговорить с дядей Нику под испытующими взглядами немцев.

— Сообщите вперед по линии здешнюю обстановку, — с угрюмым видом сказал им дядя Нику. — Мы должны с этими боеприпасами добраться до Плоешти.

— Как видишь, немцы тоже намерены ехать в Плоешти, — оказал рабочий с фонарем. — Станции к югу в их руках, и они намерены сконцентрировать свои силы там, в нефтеносном районе, ближе к Бухаресту!

— А потом что? — удивленно произнес дядя Нику.

— Они не должны туда попасть! — сквозь зубы процедил рабочий. — А вы, с боеприпасами, — обязательно!

— Хорошо, но…

— Я предупредил начальника военного патруля на станции… Берите жезл!

На рассвете мы прибыли в Брэилу — паровоз тяжело отдувался, с трудом волоча за собой длинную вереницу вагонов. Состав серой змеей полз среди низеньких домишек на окраинах города, постепенно вырисовываясь на фоне тающих ночных теней. Время от времени я поднимался на тендер добавить угля и глядел назад, на вагоны, облепленные немцами, точно мухами; меня пугала мысль о том, как мы будем от них избавляться…

Немцы расставили на крышах вагонов пулеметы, которые стояли с вправленными лентами, готовые открыть огонь в любую минуту, а на платформах застыли в боевой готовности несколько скорострельных зенитных пушек.

Однако немцы на паровозе не позволяли мне слишком долго глядеть по сторонам и жестами приказывали снова кидать уголь в топку. Огонь под котлом вспыхивал, порою громадные черные языки пламени прорывались из топки к нам в кабину. Котел от напряжения гудел, готовый взорваться, как будто машинист имел намерение погубить нас всех вместе с паровозом. Однако при этом он отнюдь не спешил — вел поезд осмотрительно, постоянно поддерживая настолько малую скорость, что с ней и за двое суток не добраться до Плоешти. Время от времени он открывал клапан, без нужды выпуская наружу пар, а я не переставал кидать в топку уголь — с виду все как надо. Унтер-офицер, бледный, вконец утомленный бессонницей и напряжением, — ведь он все это время ни на шаг не отходил от дяди Нику — раздражался, когда мы выпускали пар, однако не знал, что предпринять, потому что машинист с озабоченным видом то и дело показывал ему красную черту на циферблате манометра. Я сообразил: дядя Нику добивается того, чтобы мы как можно скорее остались без воды, притом по возможности в открытом поле. Для этого еще ночью он открыл кран под тендером, через который вылилась чуть не половина всего запаса воды.

В Брэиле нам навстречу вышел начальник станции в сопровождении рабочего в фуражке, надвинутой на самый лоб, так что лица не разглядеть. Этот рабочий заговорил с нами открыто, не остерегаясь немцев, но так, что понять его полностью мы смогли только впоследствии. Смысл его слов был такой: хорошо, что немцы набились в поезд, они у нас в руках и никуда теперь не денутся…

— Ведите себя спокойно, — наставлял он. — Не подавайте виду, что делать дальше — вам скажут в свое время. — Говоря это, он все время «осматривал» паровоз. — Сколько немцев у вас едет?

— Два батальона, — шепотом ответил дядя Нику. — Восемьсот или девятьсот человек… Сорок вагонов, из них на двадцати стоят пулеметы и еще шесть платформ с орудиями… Но боеприпасов мало, только то, что с нами.

— И они приказали вам ехать именно в Плоешти?

— Да. Велели сегодня вечером быть там.

— Ни в коем случае! — вздрогнул рабочий. — В Плоешти идет тяжелый бой. Все станции к югу отсюда еще в их руках…

Мы начали задерживаться на стоянках. В Лаку Сэрет долго «не могли найти» начальника станции. Унтер-офицер приказал дяде Нику дать несколько свистков. Но никто так и не явился. Лишь позже, когда офицеры из тех вагонов, где везли боеприпасы, с ревом устремились к окнам станционного здания, вышел дежурный и дал нам отправление. Точно так же нас провожали железнодорожники и на следующих станциях — Траян и Урляска. Но в Янке немцы больше не пожелали ждать добром и с самого начала отправили в диспетчерскую офицера с несколькими солдатами, откуда привели под конвоем дежурного. По нетерпению, беспокойству немцев, по тому, как они толкали дежурного к паровозу и заставляли его дать сигнал отправления, мы поняли, что тевтонская наглость и самоуверенность их покинули и теперь они попросту трусят.

— Земля у них под ногами загорелась, Маноле! — шепнул мне дядя Нику.

К нашему паровозу, не торопясь, уверенным шагом приблизился светловолосый молодой железнодорожник. Он был высокий, худощавый, с выпуклыми, точно виноградины, глазами.

— Точные указания получите в Чилибя, — сказал он негромко. — Теперь можете отправляться.

Дядя Нику наклонился, чтобы пожать ему руку, и спросил про обстановку в стране и в столице.

— Всюду идет смертельная битва с этими! — Он кивнул головой в сторону немцев. — И в Бухаресте, и в Плоешти, и в Констанце, по всей стране… Наша армия восстала против них.

— Та-ак, — протянул дядя Нику, светлея лицом.

Затем парень добавил — с безразличным видом, чтобы не смогли понять немцы, которые стали глядеть на него настороженно, будто охотничьи псы, — что всю минувшую ночь и все утро тянутся через станцию колонны немцев, хотят пробиться на юг, к Бухаресту или на Дунай, а затем в Болгарию. Наши их отрезали в Урзичени, Слобозии и в Кэлэраши. Нельзя допустить, чтобы хоть один из них добрался до Бухареста… или сумел спастись за Дунаем, закончил он.

— Wohlan… Wohlan[11], — торопили его ничего не понявшие немцы.

— Погоди. — Дядя Нику опять схватил его за руку. — А что делать, если у нас вода кончается?

— Нужно добраться до Чилибя, там возьмете воду… Вы и там не должны стоять долго, потому что через Чилибя они побегут из Молдавии и вам тогда несдобровать.

И неожиданно для немцев, которые уже начали выказывать признаки нетерпения, появился начальник станции и дал нам сигнал отправления. Некоторые из офицеров, стоявших возле вагонов и у окон станции, взмахивали руками и спрашивали с недоверием и тревогой:

— Пло-ешти?.. Пло-ешти?

— Jawohl[12], — отвечал начальник станции.

— Danke… Danke![13] — восклицали они и спешили обратно в вагоны.

У самой Чилибя дядя Нику резко остановил поезд — так, что закачались вагоны. Сдавленно заскрипели неисправные тормоза, едва не разлетевшись вдребезги; с пронзительным стальным звоном ударились друг о друга буфера, их звон отозвался во всех концах состава, а немцы от сильного толчка чуть не ссыпались с платформ и крыш вагонов.

— Was ist das?[14] — завопили из окон офицеры.

Дядя Нику показал им на семафор, который неожиданно опустился, запрещая дальнейший путь; затем он в сопровождении немца спустился на рельсы. Видя, что никто из станционных служащих не спешит показаться, он обошел вокруг паровоза, оглядел его с притворно-озабоченным видом, затем поднялся в кабину и показал унтер-офицеру на понизившийся уровень воды. Меня он послал отцепить паровоз от состава, и мы со скоростью улитки двинулись в обратную сторону, к водонапорной колонке. Я вспрыгнул на тендер и под угрюмым, недоверчивым взглядом одного из солдат направил шланг в отверстие бака… Но вода не потекла. Один из офицеров, толстый, смуглолицый, — он сел к нам еще до станции Фэурей и каждый раз, когда нам сразу не давали пути, угрожал дежурным по станции пистолетом — подошел к нашему паровозу. Увидев, что воды нет, офицер принялся грубо кричать на дядю Нику и с яростью угрожать ему оружием. Затем он подозвал нескольких солдат и вместе с ними отправился за начальником станции, который все еще не изъявлял желания нас встретить. Найдя его, немцы обрушились на него с криками, что нет ни капли воды, и угрожали расстрелом. Начальник станции, степенный, тихий, с ясным, как у ребенка, лицом, сперва, казалось, был в недоумении, делал вид, будто не понимает, о чем говорят немцы и за что ему угрожают. Лишь немного позже он вздрогнул, как бы очнувшись, знаками показал, что понял, и крикнул, вызывая кого-то из станционного здания. Появился еще один железнодорожник, который, видимо, до того времени попросту прятался; начальник станции велел ему пустить воду. Железнодорожник неторопливо прошел в дверцу водонапорной башни, и вскоре вода потекла, но так скупо, что нам потребовалось изрядное время для наполнения бака. Дядя Нику с путевым листом пошел к начальнику в кабинет.

— Вы прибыли раньше времени, — глянув на часы, проговорил начальник станции, когда они с дядей Нику остались одни. — И теперь вам придется стоять здесь не меньше двух часов, — добавил он тихо. — В Бузэу вы не должны прибыть раньше восьми… А там получите новое распоряжение…

Когда мы выезжали со станции Чилибя, начальник станции стоял на перроне, глядел на часы и сдержанно, едва приметно улыбался уголками губ. Мы простояли на станции значительно дольше двух часов, и теперь следовало в самом деле торопиться, чтобы к семи поспеть в Бузэу.

Однако все эти события усилили недоверчивость и бдительность немцев — они стали предусмотрительнее. Те, которых они приставили следить за нами на паровозе, уже ни на миг не выпускали автоматов из рук, наблюдая за каждым нашим шагом; те же, что были в вагонах, встали в дверях и у окон, в любой момент готовые стрелять. Встревоженным выглядел и дядя Нику.

В Бузэу мы ворвались на полном ходу, с долгим, оглушительным свистом. По перрону и вокруг вокзала, по ближним и дальним улицам, возле депо и вереницы пакгаузов — всюду расхаживали румынские часовые, были расставлены пулеметы, несколько орудий. Дядя Нику обернулся ко мне, глаза у него сияли. Немцев сразу покинула храбрость, однако они не ушли ни от окон, ни от пулеметов, установленных снаружи — на платформах и крышах вагонов. Снова сошел толстый офицер и твердым и размеренным шагом принялся разгуливать вдоль состава — так, что щебень скрипел у него под подошвами. Два осмотрщика вагонов, ожидавшие нас с молотками в руках, начали со всех сторон оглядывать и обстукивать колеса; затем дежурный стал записывать номера вагонов и пристально разглядывать, чем загружен каждый из них. От него мы узнали: в Плоешти все еще идет бой, и здесь, в Бузэу, на аэродроме в Зилиште, а также на дороге, что ведет к повороту на Бузэу и дальше на Ардеал, идет бой с немцами.

Мы надеялись, что наш рейс завершится здесь, в Бузэу, ожидали, что наши, захватившие станцию, атакуют и разоружат немцев. Однако мы ошиблись: были приняты все меры, чтобы помешать немцам выйти из вагонов и избежать схватки с ними. Ловушка, как выяснилось позже, была приготовлена для них впереди, там, где мы и не предполагали. Потому я и дядя Нику прямо остолбенели от удивления, когда увидели начальника станции на путях с зеленым флажком, разрешающим нам следовать на Плоешти. По левую руку от него таким же, как и он, мерным шагом шествовал деповский рабочий, одетый в почерневшую от мазута и угля спецовку; время от времени он внимательно оглядывал вагоны с немцами. Начальник станции взял наш путевой лист и принялся рассматривать его и писать какие-то цифры — якобы для дела. При этом, не отрывая глаз от документа, он бормотал вполголоса, так, чтобы немцы не могли его понять:

— Будьте особо внимательны на перегоне Инотешти — Альбешти… На пути завал из веток акаций… Вам следует быть там, как только начнет темнеть. Примерно через час…

Дядя Ниму взглянул на часы и быстро повернулся ко мне:

— Угля… полную топку угля, Маноле!

Начальник станции еще немного подержал путевой лист и протянул его рабочему. Тот тоже «читал» его несколько минут и делал в нем карандашом какие-то пометки. Затем проговорил полушепотом, но отчетливо:

— Там вас ожидают наши солдаты… Они позаботятся об этих… А сами вы должны, как сумеете, избавиться от тех, что на паровозе… — После этого он с улыбкой вернул путевой лист дяде Нику, при этом оказал, пытаясь запутать немцев, если они что-нибудь поймут: — Учтите, в Плоешти вас ждут с боеприпасами наши — у шлагбаума, что возле нефтеочистительного завода.

Дядя Нику взял путевой лист и поднес руку под козырек. Потом повернулся к рычагу. Помедлил, успокоился. Паровоз некоторое время пыхтел на месте, будто его сдерживали, и легко тронулся, увлекая за собой вагоны. Мы сразу же стали наращивать скорость — ведь меньше чем за час нам нужно было покрыть пятьдесят километров, а это было довольно трудно с таким составом, как у нас.

У немцев все это вызвало новый прилив радости: бледнолицый унтер-офицер с восхищением глядел на убегающие назад телеграфные столбы и кукурузные нивы, то и дело дружелюбно похлопывая по плечу дядю Нику, который, словно окаменев, стоял то возле рычага, то у окошка. Немец даже достал из кармана шоколадку, разломил надвое, дал ее нам с дядей Нику.

— Возьми себе, — приглушенным голосом велел мне дядя Нику.

Он повернул рычаг до предела, и мы помчались, словно ветер, вперед. При такой скорости вагоны скользили будто сами, без паровоза, и только частый перестук колес напоминал о том, что мы едем по рельсовой колее. Ветер свистел в ушах, и вместе с ним уносились назад столбы, заросли акации, поля кукурузы. Справа громоздились, все ближе и выше, холмы, усеянные виноградниками, теряющиеся в тени заката и тумана сумерек. По левую руку засыпали поля, утомленные, сожженные за день подножия с растянутыми, плавными поворотами, причем рельсовая колея сверкала, ничем не занятая, на много километров вперед. Дядя Нику не сбавлял хода даже на поворотах, где насыпь была испорчена, и казалось, вот-вот поезд сорвется с рельсов. Нам уже незачем было смотреть на часы, а только добиваться — скрытно, упорно, напряженно, — чтобы все шло в нужной последовательности. На такой сумасшедшей скорости мы проследовали и Мизил, едва различив тени железнодорожников, они все сошлись на перрон и застыли, по-военному отдавая нам честь, как будто салютуя поезду, который уже обречен на гибель и не вернется. Тогда впервые мне пришло на ум: может, дядя Нику нарочно гонит во всю прыть, чтобы неожиданно въехать на участок, где насыпь повреждена, свалить весь состав…

Но только мы выехали на простор, как вдруг на перегоне дядя Нику изо всей силы нажал на рукоятку и остановил поезд так, что вагоны столкнулись, пронзительно лязгая буферами. Я вместе с лопатой едва не завалился в топку, унтер-офицер упал на дядю Нику, точно манекен, а двое солдат покатились по полу. Сзади донеслись испуганные крики немцев. Дядя Нику проворно соскочил с паровоза и, прежде чем немцы сообразили, что произошло, принялся разбрасывать крупные камни, наваленные на рельсах перед самым паровозом. Когда унтер-офицер опомнился и, перепуганный, подбежал к нему, он показал ему камни и знаками объяснил, что они были навалены на рельсах.

— Gut… Sehr gut! — воскликнул немец с мгновенно изменившимся, просиявшим лицом.

Несколько минут спустя дядя Нику вернулся на паровоз, задержался на лесенке и крикнул немцам, которые продолжали толпиться около состава:

— Fertig… Fertig![15]

Мы снова поехали и опять набрали такую же бешеную скорость, как прежде. Над холмами и у горизонта, над дальними полями, небо утрачивало постепенно дневную окраску, делалось темно-синим; надвигались сумерки, уже пеленой потянулся туман, как будто накапливаясь на рельсах впереди нас. Время от времени дядя Нику оборачивался ко мне и глядел с каким-то особенным выражением, в котором были и радость и тревога. Лишь теперь я сообразил: он остановил поезд на полном ходу только для того, чтобы опробовать тормоза. Должно быть, он также определил расстояние, которое достаточно для торможения, чтобы хвостовые вагоны на ходу не сошли с рельсов на поврежденном полотне.

— Все в порядке, Маноле! — усмехался он.

На прежней скорости мы пролетели Инотешти. Дядя Нику знаком велел мне больше не бросать уголь в топку, а сам замер на своем посту — у окошка. Сумерки скрывали теперь и холмы и поля темной пеленой, прозрачной, как паутина. Поезд двигался по плавной кривой на равнине, и нам был виден весь состав — вагоны, заполненные немцами, — затем с протяжным свистом он вошел в выемку, поросшую колючим кустарником и акацией. Полотно уходило книзу, постепенно скрываясь в тени, пропадая среди размытых откосов.

Так мы двигались еще несколько сот метров, после чего поезд вошел в зону полного мрака… И в этот момент мы внезапно опять остановились, словно ударились о стену; паровоз, скрежеща неподвижными колесами, заскользил по рельсам, вагоны заскрипели, ударяясь друг о друга и сзади всей массой наваливаясь на нас. Снова немцы сгрудились, посыпались между вагонами и прямо на насыпь, вопя от ужаса. Дядя Нику мгновенно повернулся к унтер-офицеру, хотел схватиться за него, а тот направил пистолет ему в грудь. Я даже сам не помню, как взмахнул лопатой, — они оба замерли, ошеломленные… Дядя Нику опомнился первым и махнул рукой вперед, туда, где перед паровозом были свалены ветки акации. Опомнился и унтер-офицер — толкнул старика стволом пистолета, и оба они покатились вниз, на насыпь. Дядя Нику окликнул меня, и мы с ним вместе, понукаемые немцами, принялись растаскивать завал из веток. Однако путь оказался разрушенным: шагах в десяти от паровоза два рельса были сняты и унесены. Увидев полотно без рельсов, немец с пистолетом накинулся на дядю Нику. Тот заслонился от него веткой, которую держал в руке, потом не торопясь зашагал обратно к паровозу.

В тот же миг темнеющая впереди куща акаций осветилась веселыми огоньками и в беспорядке загрохали орудия, застрекотали пулеметы. Румынские солдаты, спрятавшиеся в акации на откосах, открыли по составу огонь. Унтер-офицер зашатался, словно получил неожиданный удар, обернулся и опять замер, с трудом держась на ногах, с потемневшим, перекошенным лицом… Дядя Нику обеими руками схватился за живот и будто сломался, оседая на насыпь, рядом с немцем, который упал вниз лицом. В страхе перед немцами, оставшимися на паровозе, я кинулся к дяде Нику, чтобы оттащить его в безопасное место. Немцы, однако, уже не могли мне помешать — из зарослей выскочили несколько наших солдат и взобрались в кабину паровоза.

Позади нас, вплоть до хвостового вагона, разгорелась битва. Немцы быстро оправились от замешательства и кинулись к орудиям и пулеметам — они метались будто одержимые. Положение у них было безвыходное — они были зажаты между откосами выемки. Некоторые немцы, спрыгнув с вагонов, решили было влезть на откос и спрятаться в кустах. Но их встретил шквальный пулеметный огонь, который скосил всех. Увидев, что нет возможности спастись бегством, они один за другим возвратились к поезду и расположились у вагонных окон и на платформах, приготовившись к обороне. После этого их огонь стал более спокойным, они стреляли прицельным огнем по откосам. Огонь наших тоже как будто ослабел — сделался редким, рассеянным. И это дало немцам передышку, позволило собраться с силами; неожиданно двойным залпом ударили по акациям орудия с платформ. Наступил решающий момент; наши забросали вагоны и платформы гранатами — в результате орудия на платформах оказались подавленными, а головные вагоны загорелись. Наши солдаты сразу же скатились на полотно справа от паровоза и побежали вдоль состава, ведя уничтожающий огонь по вагонам и бросая гранаты. Наконец они ворвались в офицерский вагон и стали выбивать немцев оттуда штыками, а те, с поднятыми кверху руками, спасались на крышах, освещаемые пламенем горящих вагонов и сбитые с толку, потому что их обстреливали со всех сторон. Вскоре офицеры прекратили сопротивление и стали выбрасывать оружие в окна, а сами спускаться по лесенкам, сдаваясь в плен.

Все это время я хлопотал вокруг дяди Нику. Мне помогал один из наших солдат — вместе с ним мы оттащили старика в сторону и перевязали ему живот бинтом. К дяде Нику постепенно возвращались силы, он подозвал меня к себе и еле выговорил:

— Скорее отцепляй вагоны с боеприпасами, чтоб на них огонь не перекинулся!..

Наши стали укладывать унесенные ими же рельсы, а я кинулся расцеплять вагоны. Те вагоны, что были заняты немцами, пылали ярким пламенем, над ними вздымались столбы дыма. Дядя Нику снова подозвал меня к себе и сказал свистящим полушепотом:

— Нужно ехать в Плоешти, Манольчик!..

Потом он настойчиво потребовал, чтобы мы подняли его на паровоз. Там он уселся на пол, опершись о стенку, отделяющую кабину от тендера, устремив глаза на манометр и сжимая руками живот, из которого сквозь повязку сочилась кровь. Боль корежила его, мешала дышать, однако не могла сломить его железную волю. По его лицу, бескровному, изжелта-белому, промелькнула слабая улыбка — она испугала меня, я понял: старик долго не протянет.

— Тебе придется вести поезд одному, Маноле, — прошептал он. — Нажми на регулятор… С пути глаз не спускай… Вот… Что ты видишь?

— Закончили укладку рельсов, дядя Нику… Путь свободен!

— Давай сигнал… вот… еще раз! Так! Что позади, об этом больше не думай!.. Пусть наши солдаты возятся с немцами… А мы должны ехать дальше, чтобы товарищи не ждали нас возле шлагбаума… Держись за рычаг… Легче… Еще легче!.. Теперь сильнее… Вот так… — Паровоз дернул вагоны и заскользил с легкостью, все более набирая скорость. — Держи руку на регуляторе! — продолжал дядя Нику. — Так… Теперь хорошенько гляди на рельсы… дальше… вперед… прямо!

С пятью вагонами, в которых были боеприпасы, мы на всей скорости проносились мимо станций, окутанных вечерней тьмой. Время от времени я заполнял топку углем, чтобы мы смогли добраться до Плоешти, и снова застывал возле рычага, уставившись в окошко… Дядя Нику сидел съежившись в своем углу, возле тендера, и по-прежнему держался рукой за живот. Лицо его все сильнее покрывалось белизною, увлажнялось капельками пота, которые ярко вспыхивали в отсветах огня из топки. С потерей крови силы его убывали: должно быть, его терзала ужасная боль — зубы у него были все время стиснуты, а глаза не моргая устремлены на регулятор скорости. Он только вел счет станциям, мимо которых проносился наш поезд, вполголоса, скрипя зубами, произносил их названия и подгонял меня. Он предчувствовал близкий конец, и, должно быть, опасался, что не дотянет до Плоешти.

После того как мы проехали Валя-Кэлугеряскэ и колеса застучали по мосту через Теляжен, он велел мне понемногу снижать скорость. Паровоз убавил ход, запыхтел редко и с шумом, как утомленный человек, там что у меня сильно дрожала рука на регуляторе.

Когда мы проезжали мимо виднеющихся справа синих огней нефтеочистительного завода, машинист почуял запах нефти, встрепенулся и спросил:

— Что видно?

— Ничего, дядя Нику…

Вскоре с обеих сторон показались силуэты невысоких домиков — предместья Плоешти. Над ними, дальше за городом, темнело черное облако — горела нефть. Внезапно оттуда донеслось несколько автоматных очередей, напугавших нас: дядя Нику встрепенулся, спросил:

— Эй, что там видать?

— Огни шлагбаума…

— Метров пятьсот. Тормози! — приказал он. — Легче… Еще легче… Так… Теперь сильнее… еще… И до конца!

Паровоз протяжно выдохнул пар и послушно остановился шагах в двухстах от шлагбаума. Из темноты вынырнуло несколько теней, они молча через пути поспешили к вагонам. Один из бегущих задержался у паровоза, коротко спросил:

— Боеприпасы?

— Да, — ответил я.

Я наклонился к дяде Нику — он дышал с трудом. Жестом велел мне приблизиться. Глаза у него уже леденели.

— Дядя Нику!.. — пробормотал я со слезами на глазах.

— Будешь хорошим машинистом, Маноле, дорогой! — невнятно пробормотал он… Потом глубоко вздохнул, собрал остатки сил и медленно, с паузами продолжил: — Расскажи товарищу Дуна из депо, как все произошло… а потом поезжай к Петре… к батьке своему…

Утром 20 августа 1944 года знойное синее небо стало вдруг серым. Воздух звенел от разрывов снарядов и буравящих его сотен советских бомбардировщиков и истребителей. Огромные столбы пыли и дыма закрыли солнце. Все, что долгие месяцы накапливалось, укрывалось в лесах, оврагах, садах, в земле, что приводилось в готовность и усиливалось изо дня в день: людские массы, оружие, боевая техника в невиданных еще количествах, все, что зрело для Седьмого сокрушительного удара, — вся эта грозная сила, наэлектризованная одним мощным зарядом — нетерпеливым стремлением двинуться вперед и смести преграждающего путь врага, — по одному приказу пришла в движение, и неприятельские укрепления затрещали под ее напором.

Танковые полки и бригады, посадив на свою броню пехоту, на полной скорости мчались вперед по дорогам и без дорог, по разным направлениям. Казалось, что-то стихийное было в этом потоке и им нельзя было руководить, направляя его к одной разумной цели. Между тем управление было, и оно было отличным: танковые экипажи разговаривали между собой по радио, командиры машин — с командирами взводов, те — с командирами рот, ротные — с батальонами, и так до командира бригады, корпуса, армии, фронта…

В первые часы наступления немцы и румыны пытались еще оказать сопротивление, на отдельных участках фронта оно было упорным. Но уже к двенадцати часам дня вражеская оборона рухнула едва ли не на всем протяжении — от Пашкан до Ясс. Войска 2-го Украинского фронта почти прямолинейным движением своих ударных группировок устремились на юг, чтобы уже 23 августа в районе Леушени — Леово встретиться с войсками 3-го Украинского фронта и замкнуть кольцо окружения войск генерал-полковника Фриснера.

Немцы откатывались в глубь страны, на юг, даже не подозревая о том, что путь им отрезают войска маршала Толбухина. Советские танки и самолеты настигали отступающих. Почти все дороги были завалены поврежденной неприятельской техникой и трупами немецких солдат. В кюветах лежали с перебитыми ногами и распоротыми животами немецкие битюги, барахтаясь в искромсанных упряжках. Настигнутые нашими танками, одни из немецких солдат тут же падали на землю, прятали свои головы как бы только затем, чтобы не видеть своего смертного часа; другие, обезумев, с дикими криками бежали в степь; многие офицеры стрелялись…

Неудержимый наступательный порыв, достигший ко второй половине дня наивысшего напряжения, порождал своего рода соревнование: одна дивизия стремилась обогнать другую, первой ворваться в город или селение.

Полночь.

Часы на Торговой палате бьют двенадцать, их дребезжащий металлический звон разносится повсюду — даже до вечно заболоченных улочек Здравца. Потом опять все стихает; льющееся с безлунного неба голубоватое сияние окружает дома и деревья прозрачным ореолом и делает город каким-то нереальным.

Наступает новый, девятый день сентября 1944 года.

До утра еще далеко, но едва ли кто-нибудь, кроме детей, спит в эту ночь. Да и как уснуть, когда на том берегу реки, всего лишь в двух-трех километрах от центральной площади, находятся части наступающих советских войск. «Москва объявила Болгарии войну», — сообщалось в позавчерашнем, последнем, номере местной газеты; только какая-то чудная война получается: никто не стреляет, нигде не ведется никаких приготовлений к боевым действиям. Напротив, безмолвие словно сгустилось, еще в сумерках приостановилось всякое движение — ни тебе прохожих, ни повозок, ни автомобилей, даже собаки, выбегающей из подворотни. И вопреки безмолвию, вопреки тому, что замерло всякое движение, все до такой степени напряжено, будто с минуты на минуту последует взрыв. Все чего-то ждет — с надеждой или страхом, с самыми противоречивыми предположениями. Что же будет дальше? На радость взойдет слабеющее, но все еще летнее солнце или грянут новые беды?

За кинотеатром «Одеон» — пышный особняк в стиле барокко; по-видимому, когда-то здесь жили люди искусства, теперь же, во мраке, дом выглядит каким-то ободранным и запущенным, и вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову, что это зловещий притон агентов Общественной безопасности. Перед домом стоит один-единственный «опель», тоже старый и тоже обшарпанный, а ведь совсем недавно тут не смолкал рев мотоциклов с колясками и без колясок, полицейских автобусов, юрких пикапов, кишмя кишели люди — куда-то спешившие, неуклюжие, с бычьими шеями.

В сотне метров отсюда, почти рядом с турецкой баней, под сенью двух тополей — самый важный по своему значению и по «огневой мощи» полицейский участок с арочным входом. Но и он опустел — часовой, что постоянно торчал в трехцветной полосатой будке, исчез, как сквозь землю провалился, махнув рукой и на свою службу, и на пост, и на высший долг перед царем и отечеством, хотя об этом долге только и разговоров было в последнее время.

В другой части города, в самом конце Александровской улицы, где она расстается со своим пышным убранством и скромно петляет по ухабистой булыжной мостовой в сторону товарной станции, окруженной жалкими хибарами, расположился Пятый полк — казармы, конюшни, сеновалы, деревянные бараки, навесы, широко распростершийся плац, обнесенный колючей проволокой в четыре ряда; со стороны улицы проволоку заменяет низкая кирпичная ограда и живая изгородь — кустарник, посаженный здесь для того, чтобы хоть немного скрыть от постороннего взгляда неприветливые постройки. Парный патруль, круглосуточно сновавший перед расположением полка, тоже исчез, лишь возле побеленной известью караулки топчется ссутулившийся солдат — когда он поворачивается в сторону уличного фонаря, на острие его штыка вспыхивает красноватый отблеск.

И Пятый полк притих, и он молчит, хмурый, неприветливый, хотя даже с его плаца можно уловить все, что разыгрывается по ту сторону Дуная. А там, в порту Джурджу, светится целое ожерелье желтоватых точек, их отражения тоненькими длинными змейками бегут по воде и никак не могут от нее оторваться. И слышится рокот мотора, глухой, непрерывный и настойчивый, словно это не мотор гудит, а тупая боль сверлит тебя изнутри.

Нет, в эту ночь не заснуть!

Не потому, что никак не уляжется ужас, постоянно нагнетаемый армадами бомбардировщиков, устремляющихся к нефтеперегонным заводам Плоешти, — их полеты прекратились недели две назад.

И не потому, что разрозненные колонны немцев, утративших бравый вид и парадный лоск, запыленных, жалких, под покровом ночи лихорадочно переправляются на понтонах, отступая на юг, к Югославии и Греции, — их последние части ушли месяц назад.

В эту ночь не дает уснуть необычное молчание, предчувствие разительных и неотвратимых перемен, от которых — на счастье или на беду — никому не уйти, неизвестность, повисшая над каждой крышей, словно страж, словно судьба.

И Николай не спит. Он валяется на кушетке в гостиной не раздеваясь, мечется как на угольях. Его давит обида, одиночество и отчаяние: друзья собрались в доме Лозева, выпускника технического училища, возглавившего группу ремсистов[27] после провала Чампоева. Там, в трехстах метрах от матросских казарм, в полукирпичной, полудеревянной развалюхе, принадлежащей безрукому отцу Лозева, они ждут приказа Кузмана, приказа о развертывании боевых действий, о начале боя. «Настал решительный час», — сказал он им еще вчера, собрав их в саду напротив женской гимназии, сказал совершенно открыто, без оглядки на строгие правила конспирации. И велел явиться на сборный пункт с оружием, хотя прозвучало это слишком громко — ведь у них есть всего-навсего один допотопный револьвер, одна граната времен первой мировой войны (бог ее знает, взорвется она или нет!) и дамский браунинг, инкрустированный перламутром, по всей вероятности, позаимствованный из реквизита местного театра.

Но вот нелепость — Николая туда не позвали, о нем вроде бы забыли, хотя в последнее время ничего от него не скрывали и на занятиях «культпросвета» (человек будущего должен быть всесторонне образованным!) с удовольствием слушали его лекции о происхождении жизни на Земле. Только Кузман стрельнул в него своими узкими глазами, в них промелькнула было какая-то мысль, но он сразу отвернулся с виноватым и несколько растерянным видом. Что же, черт возьми, получается! Поддерживают с ним дружеские отношения, обещают принять в РМС — сейчас он пока что числится как бы «сочувствующим», — но вот настал решающий момент, о котором столько мечтали, и все его сторонятся и самым безжалостным образом бросают одного.

Что за отрог это был — не знаю, так как шли мы по незнакомым местам, без проводника и военной карты, но это был отрог, на котором где-то должна была кончиться Босния и начаться Санджак[31]. У отрога был узкий, но ровный гребень, и вдоль гребня перед нами упорно уходила вперед совсем почти затравевшая дорога, которая ни подымалась сколько-нибудь заметно, ни спускалась под гору. Правый склон в полутьме, которая делает долины глубже, спускался полого, и на нем пахли землей полосы пашни, — наверно, они (прямоугольные и вытянутые книзу!), хоть их и не было видно и о них можно было только догадываться, чуя по запаху. На правой обочине дороги кое-где возникали остатки изгородей, которые, может быть, перед самой темнотой чинили и подправляли чьи-то руки, скрепляя пару кольев ореховыми побегами. Слева, поодаль от дороги, беспрестанно выстраиваясь в убегавший вперед ряд, тянулась густая вереница темных кустов — там, освободившись от тяжести вспугнутых птиц (наверное, птиц?), раскачивались смутно видимые ветки; там, в то самое время, когда мы проходили мимо, разворачивались новые и набирали силу уже развернувшиеся листья. А отрог, выдвигаясь из самого себя, тянулся все дальше и дальше, все глубже в Санджак, в полумрак, полный неизвестности. Передний конец отрога, наверное, острый и крутой, как у военного корабля.

Мы были ударной тридцаткой (так мы все еще назывались, хотя сейчас нас осталось двадцать шесть человек), отобранной из всех батальонов бригады. Мы были хорошо вооружены и получили задание помочь одной более молодой и неопытной части, которой было приказано оставить, наконец, свою территорию и присоединиться к главным силам армии, — помочь ей в переходе через важные коммуникации противника и в первых боевых действиях в новых для нее условиях. Мы больше десяти дней занимались выполнением этого задания в части, где приказания все еще должны были повторяться дважды, и каждый боец был сам себе интендантом и кашеваром, — и уже порядком стосковались по своей бригаде, которая, хоть и двигалась, растянувшись дугой, но удалилась уже на значительное расстояние. Мы скучали по ней и гордились ее «военизацией» и маневренностью; гордились по праву, но, может быть, и с избытком «местного патриотизма». И когда командир отделения (он был комиссаром одного из наших батальонов, и на эту временную должность его назначили потому, что он был и хорошим комиссаром и бывшим офицером) на двенадцатый день сказал, что в сумерки мы тронемся «домой» и если пройдем до ближнего фланга бригады прямиком, дорогой, которой не ходила ни одна из наших частей, то доберемся за две ночи, — это была для нас великая радость, похожая на радость крестьян, которые, засидевшись и заскучавши в гостях, возвращаются, наконец, к своим дворам и обычным работам.

И когда на следующий день мы в сумерки снова пустились в путь (из-за угрозы со стороны вражеской авиации двигались мы только в темноте), эта радость продолжала жить в нас, усиленная теплотой встречи с весной — армия по-настоящему открывает для себя и ощущает весну и ее красоты, только когда наступает или пробивается на соединение с теми, кто ведет наступление. В верхушках елового бора на склоне, по которому мы начали подниматься, на каждой вершине перед нами и над нами тлело по одному закатному солнцу, мягкому и очень светлому, — огонь в ветвях, который не жжет их и пробирается сверху вниз, заполняя промежутки между елями дымом света, его мерцающей пеленой. Хохлатые синицы звенели невидимыми гильзами от патронов, уже превращенными в игрушки, — звенели, ударяя патронным горлышком по горлышку и роняя из них по три-четыре капли дождя. Тропинка под нами и перед нами кое-где становилась ступенчатой — ступеньки образовывались еловыми корнями и были покрыты слоем сухих иголок. На одну из таких ступенек, может быть, за полчаса до нашего появления, стекла последняя струйка из-под растаявшего лесного сугроба. Вода просочилась сквозь хвою и ушла, а на хвое осталась мягкая темно-бурая кайма — пленка перегноя, принесенного иссякающей струей. И я, ставя ногу на эту ступеньку, ощущаю не только радость, с которой мы вышли в путь, но и — внезапно и всем своим существом — уверенность в том, что на этом втором марше с нами случится что-то особенно хорошее. И, уже стоя на ступеньке и занося ногу на следующую, оборачиваюсь к идущему за мной товарищу, изумленный, обрадованный этим предчувствием. И мне кажется, что то же самое ощущают и другие: тот, кто поднимается передо мной мгновением раньше, с той же ступеньки оглянулся на меня; тот, к кому обернулся я, посмотрел на идущего следом за ним. И двое наших раненых, которые ехали на конях, понурые и молчаливые, даже они, почудилось мне, сели попрямее и стали глядеть по сторонам.

После полуночи мы добрались до отрога, которым, по нашим расчетам, заканчивалась Босния и начинался Санджак. А эта ночь и этот гребень точно захотели подшутить над нами. Когда мы приближались к отрогу, сумрак зеленью и чистотой полянок и воздуха, легким ветерком и колыханием ветвей, новизной незнакомых мест помог нам идти быстро и легко — даже наш руководитель, который на марше возглавлял батальон только тогда, когда не было видимости (его неторопливость гарантировала неразрывность колонны!), сейчас шагал вперед так ходко, что мы только диву давались и основательно упарились. Когда темнота сгустилась, ветерок совсем улегся, а воздух, особенно у самой земли, сделался почему-то еще теплее. От всего этого нас разморило, двигаться стало труднее, клонило в сон. Так мы добрались до верха отрога с ровным гребнем и здесь снова немного оживились. Под ногами появилась трава, как раз столько, чтобы ее чувствовали подошвы и чтобы кони наших раненых на ходу могли ее пощипывать. Появились развалившиеся изгороди, которые так неутомимо ставятся людьми, немилосердно разрушаются и никогда не могут быть полностью уничтожены. Потом, хоть и изредка, стали попадаться яровые поля — знак того, что вопреки всему люди пашут и вопреки всему будут сеять. И это нас заставило идти еще быстрее, так что вскоре мы окончательно вымотались. Контуры колонны и пространство, окружающее нас, стали зыбкими.

Колонна, более плотная в головной части, начала передо мной разрываться, таять, чтобы через несколько мгновений восстановиться снова. Кусты, растущие в отдалении справа, поворачивались, переходили через дорогу, перерезая колонну и затемняя ее и все вокруг. Потом, точно широкая темная дверь на петлях, они отходили влево, освобождая дорогу и пространство впереди, открывая вид на колонну. Это долго повторялось и происходило все чаще, становясь все надоедливее и томительнее. Остатки изгородей справа перебегали дорогу, иногда поочередно, а иногда вперемежку с кустами. И это тоже повторялось долго и мучительно. Через некоторое время началась какая-то несуразица с лошадьми раненых, шедшими передо мной. Я смотрю (никак не могу сказать, что не смотрю): кони приросли друг к другу крупами, и один идет головой вперед, а другой назад, при этом они напрягаются, стараясь оторваться друг от друга. И пока все это происходит с конями, раненых на них нет. Смотрю опять: кони отрываются друг от друга, беззвучно и быстро, становятся в ряд идут как положено. И раненые снова сидят на них, сгорбленные и безгласные. Потом я все меньше ощущаю себя, я исчезаю, и все было бы хорошо, если бы не ручной пулемет, оттягивающий мне плечо. Из-за чего я и просыпаюсь, и мне становится ясно, что часть пути я прошел во сне. Но тотчас же мне откуда-то приходят на память подвесные подушки, которые перед войной за маленькую приплату можно было получить в вагонах третьего класса; такая подушка решила бы все проблемы, и нет сокровищ, которых я не отдал бы за нее сейчас! Но подушки нет, нет и крючка, на который она вешается, и это не поезд едет, а ковыляю я сам, и мне холодно.

Да, мне холодно — и чем дальше, тем больше, ибо и ночь вдруг захолодела. Холодно и остальным, ибо никто не оборачивается к идущему сзади соседу, никто ни с кем не перешептывается, и колонна движется и сохраняет строй механически, идя, казалось бы, убыстренным шагом, которым на самом деле продвигаются вперед медленно. Судя по этому, я бы сказал, что приближается рассвет: колонны, прошагавшие всю ночь, всегда движутся так перед рассветом. Конь под одним из раненых окончательно убедился, что рука всадника, держащая уздечку, совсем ослабела, и он то и дело приостанавливается, чтобы щипнуть травы. Раненого при этом встряхивает, и он порой коротко стонет, как в полусне. Остановки коня задерживают колонну и нарушают строй, и боец, идущий вслед за конем, начинает сердиться — это первый голос, который раздается после долгого молчания и однообразного топота ног. Но и он звучит коротко и неясно. А раненый после долгой паузы, а может, и сразу (но голос куда-то исчезал и вернулся) отзывается:

— Ничего не могу с ним поделать. Возьми у меня повод и веди!

— Да? Если ты в ногу ранен, рука-то у тебя здоровая! — отвечает совершенно так же боец, но мне его голос незнаком, не припоминаю, чтобы я когда-нибудь его слышал — наверное, это от ночи, от усталости и предрассветного озноба.

Сзади, обгоняя идущих гуськом бойцов, появляется наша санитарка (то боец, то санитарка) Зора. Она быстро проходит мимо меня, и я, несмотря на сонливость и холод, ощущаю частицу того удовольствия, которое испытываю каждый раз, когда мимоходом встречаю ее или вижу, как она шагает в колонне где-нибудь впереди. Она молча берет под уздцы коня, на котором сидит раненый, и так же молча занимает место в колонне. Почти стряхнув с себя сонливость, я на каждом повороте различаю ее силуэт, вижу даже то, чего сейчас невозможно и не следует видеть: она статная, а талию можно продеть в кольцо (только его нельзя было бы сдвинуть ни вверх, ни вниз!), ремень винтовки врезался ей в плечо и заметно оттянул его, а винтовка наискось прилегает к спине и подчеркивает ее прогиб и тонкость талии. И во мне вдруг снова воскресает предчувствие, с которым я начал этот переход; да, оно здесь, и все время, в том или ином виде, живет во мне.

Впереди, в темноте, которая, как это обычно бывает перед рассветом, стала еще гуще, замаячило какое-то большое строение — его многочисленные пристройки и надстройки удерживали вкупе лишь крыша и мрак. Голова колонны остановилась прямо перед этим строением, и мы подходим и становимся тут же. Вокруг здания (это ясно чувствуется) нет никакой ограды. Наш комиссар зажег электрический фонарик. Темное здание исчезло, а появился край низкой тесовой крыши, не опирающейся ни на что; затем возникло окно, в котором дыра от выбитого стекла была заткнута скомканным кожухом; наконец, рядом с окном вывеска с буквами «уа», оставшимися от прежнего «Хан»[32] после того, как два винтовочных попадания уничтожили нижнюю правую черточку буквы «х» и все «н».

— Да, это тот самый хан, я знал, что на рассвете мы выйдем к нему, — сказал комиссар, погасив фонарь, а с ним и надпись, и добавил из темноты: — Здесь мы немного передохнем. Разведайте, кто есть в доме, и снимите раненых с коней.

Разведка, грохотанье в дверь, местонахождение которой я не мог точно определить (я остался при раненых), перекличка и уговоры продолжались довольно долго. И вот перед темным домом, точно клок сена, который только что схвачен огнем и который разжигают маханием в воздухе, появился какой-то фонарь — он держался в воздухе и двигался сам собой. Раздалась команда снять раненых. Зора перекинула ремень винтовки через шею и шагнула к раненому, коня которого вела под уздцы, — все это я скорее чувствовал, чем видел. Она немного повозилась и сказала:

— Помоги-ка, Секулич!

Я помог ей, и мне нисколько не было трудно — впрочем, в конце перехода или когда на марше случалось что-нибудь новое и неожиданное, у меня всегда появлялось «второе дыхание». Я отдал свой ручной пулемет товарищу, чтоб он отнес его в дом, а мы с Зорой быстренько переплели руки, и, когда раненый сел на них, я неожиданно для себя самого сжал Зорино запястье. Она никак не отозвалась на это. Но мой большой палец лежал у нее на пульсе, и, кажется, я слышал, как этот пульс отбивает что-то неясное, но очень тревожное — какое-то мое воспоминание.

Мы вошли в большое, от долгого безлюдья выстуженное помещение, едва освещенное только в центре, где находился очаг, на котором давно не разводили огня, и где, держа в руке закопченный фонарь, стоял небольшого роста угловатый парень с босыми ногами, на которые падал мутный, протканный темными волокнами свет фонаря. Ноги эти почему-то привлекали внимание прежде, чем можно было отдать себе отчет, чем именно. И как только мы внесли раненых и посадили их на треногие табуретки, а следом вошли все остальные и начали оглядываться по сторонам, не зная, что делать дальше в этом помещении, — парень с фонарем направился к двери, ведущей внутрь дома, вышел и закрыл и дверь и свет. Оставшись в темноте в совсем незнакомом доме, мы встревоженно загомозились, словно темнота вдруг стала превращаться в опасность.

— Эй ты, куда унес фонарь? — крикнула Зора, которая в подобных обстоятельствах сразу берет на себя заботу об огне, освещении и пище. Но никто ей не отозвался. Тогда свет карманного фонаря смешал и разогнал наши тени и отыскал дверь в соседнюю комнату. Наш комиссар застучал в нее и сказал, не повышая голоса, точно тот, к кому он обращался, стоит за дверью, прислонившись к ней спиной:

— Давай сюда фонарь!

И парень в самом деле тотчас появился, будто стоял за дверью. Он неторопливо вышел на середину комнаты.

— Фонарь, — сказал он, — не мой, а хозяйский.

И поставил его на пол, точно желая сказать: вот, получайте, мне он нужен как собаке пятая нога! И не торопясь ушел опять в свою дверь. Но нам от хмурого, дымного света фонаря, который ни освещал, ни грел, намного лучше не стало — от заброшенного очага исходил сумрачный холод! И тогда к двери подошел пулеметчик — рослый, долговязый «пуце» — черногорец из Катунской нахии, которого в бригаде окрестили Органистом, потому что он даже в самых тяжелых боях отстукивал на своем итальянском пулемете короткие музыкальные фразы. Он любил шутить и поддразнивать — чаще всего жестом (меня, когда бы мы ни повстречались, он приветствовал, подняв ус и подвигав кожей лба, а вместе с ней и шапкой, которая была лишь ненамного чернее его лица), но самоуправства и разгильдяйства не понимал и не терпел.

— Эй, сербиянин, где ты там? — крикнул он и отворил дверь. Помолчал столько времени, сколько требуется для того, чтобы человек встал и подошел. Но никто не появился. Пулеметчик уперся рукой в распахнутую дверь, точно пробуя, может ли она еще открыться, и снова крикнул — на сей раз голос его отдался эхом в невидимом коридоре:

— А ну выйди, да поскорее! У нас тут раненые, и нам холодно!

Парень появился в дверях и стал вполоборота, сердито глядя на нас.

— Куда это ты все пропадаешь, брат? — спросил его пулеметчик. — Как все равно ныряешь: то ты тут, то тебя нету…

— А чего вам надо-то? — окрысился парень. И это получилось как у слуги, который хоть и идет выполнять приказание, но обязательно возражает хозяину.

— Полегче, брат! — сказал пулеметчик, подняв брови и приспустив на лбу шапку. — Мы ведь не немцы, не четники…

— А откуда я знаю, кто вы такие? На лбу-то не написано.

— Вот как раз на лбу и написано! Погляди-ка получше!

Парень поглядел, точно раньше не удосужился этого сделать. Но все-таки оказал:

— А чего мне глядеть? На лоб-то что угодно можно нацепить, особенно ночью…

Что ж, и правда можно, подумал я. В некоторых местах четники нацепляют на шапки пятиконечные звезды, когда идут грабить. Но наш комиссар прерывает мою мысль: он велит парню принести немного дров и углей.

— Дрова хозяйские, а я тут больше не служу.

— Зануда ты, хоть служишь, хоть не служишь! — наконец вышел из себя комиссар, сдержанный и неторопливый в таких случаях, как и на марше.

Разозлились в конце концов и остальные. Кто-то даже заговорил насчет платы за дрова.

Наша бригада, вообще говоря, любила расплачиваться наличными, но упоминание о плате за дрова в этих местах, в этих условиях, в лесу, и из уст крестьянина, носящего винтовку, было выражением его оскорбленности и протеста! А Новак, в мирное время деревообделочник, который уже уселся на пол, вытянув свои больные, обмороженные ноги и опираясь на поставленную между ними винтовку, сказал: какие деньги? Мы должны согреться и отдохнуть, а не то он, чье ремесло — делать скамейки и табуретки, сейчас самолично возьмется их ломать. Он сказал это деловито и по-свойски, как человек, который знает свое дело и которому все скамейки и табуретки приходятся не то родней, не то собственностью.

В тот же миг в дверях появился высокий, легкий для своих лет, предупредительный человек с хорошо смазанными суставами и позвонками, одетый в шаровары неопределенного цвета и национальности. Он закланялся и заулыбался во все стороны, два его золотых зуба были заметны даже при свете его фонаря.

— Вот он какой! Вот и работай с ним и мучайся! — пожаловался он нам, точно мы пришли специально для того, чтобы вникнуть в его передряги и учинить суд над строптивым парнем. — А дрова мы найдем, чего-чего, а дрова-то еще есть. Сходи, — обратился он к парню, — сходи. Ты знаешь, где они, принеси!

— Чего это ты распоряжаешься? Сам неси!

Так ответил угловатый парень, но видно было, что он колеблется: сходить или не сходить? Тут поднялся Новак, отряхнул штаны — притом спереди, а не с той стороны, на которой сидел, и сказал: нет надобности, чтобы этот упрямец ходил за дровами, он и сам принесет, пусть только хозяин покажет, где они. И сразу же пошел к выходу, а парень за ним. Вскоре они притащили по охапке каких-то старых кольев и дранки. Новак опустился на колени перед очагом, вытащил нож и принялся стругать обрезок доски, готовя лучину и стружки. Когда их накопилось достаточно, он сложил на очаге — причем ему помогала Зора — растопку и дрова, а парень принес откуда-то горячих углей и молча протянул столяру. Но тот их не принял — разжег огонь большой затейливой зажигалкой в виде пушечного снаряда. Парень вдруг воззрился на снаряд, пригнулся, зажег стружки с другой стороны, подул в огонь и снова исчез в коридоре, дверь которого на сей раз оставил открытой. Между тем хозяин все это время проявлял чрезвычайную активность: крутился, надзирал, давал указания, жаловался, на все лады стараясь выведать, кто мы такие и кто у нас главный. А Новак, еще орудуя над очагом, повернул голову и искоса оглядел его от кончиков шаровар до верха шапки, которая по форме походила на феску, а по цвету — на меховую папаху.

Огонь, потрескивая недружными залпами, ярко разгорелся, осветил помещение и сразу сделал его более теплым, знакомым и уютным. Из дранки выскакивали пылающие смолистые сучки, зажигая многочисленные отблески на оружии. Зора занялась ранеными и начала поправлять их повязки, а мы, остальные, расселись вокруг огня, по обе стороны от нее, и те, что оказались с нею рядом, чем-нибудь ей помогали — когда она занималась своими санитарными обязанностями, окружающие всякий раз превращались в помощников. Глядя, как она работает, я почувствовал, что на нее смотрит еще кто-то. Я обернулся. Оказалось, что ее восхищенно созерцает ершистый парень. Наши курильщики общими усилиями наскребли горстку табаку и начали крутить цигарки, угостив хозяина. Он стал было отнекиваться (и у него, мол, где-то есть коробка с самосадом; собственно, это ему следовало бы угостить их) и сказал парню, чтобы тот пошел и поискал его коробку.

— Ступай сам поищи! — ответил тот и снова ушел.

А хозяин, внимательно глядя на цигарку, которую скручивал, снова начал жаловаться на слугу.

— Вот он какой, цацкайся тут с ним!

— А чего ты цацкаешься? — спросил я.

Но наш разговор прервало пение. Отдохнув и согревшись, Органист и бойцы вокруг него, точно это не они всего четверть часа назад сидели в хмуром молчании, затянули удалую красноармейскую песню об атаке, ранении, последних патронах, которые надо передать товарищу. Так у нас часто бывало. Но песня что-то застряла на стадии начального, тихого, пробного гудения, сама не зная, превратится ли она в настоящую песню или перейдет в дремоту. И пулеметчик спросил комиссара, останемся мы здесь на короткий привал или будет время поспать. Комиссар ответил, что останемся самое большее на час и на рассвете тронемся снова. Тогда пулеметчик тряхнул головой:

— Ну, значит, попоем и пошутим! — Он вскинул брови, подвигал шапкой и гаркнул: — Эй, комроты, даешь пулеметы!

Но тут же как будто забыл о песне, подмигнул, глядя куда-то поверх голов, и сказал:

— Гляди, гляди: Зора ведет предварительные переговоры с нашим Златоустом!

А Зора действительно разговаривала с хозяином. Пулеметчик снова затянул песню, бойцы подхватили, и в короткой паузе между двумя фразами слышно было, как санитарка говорит: «Хотя бы для этих двух раненых…» Потом видно было, как хозяин отвечает ей — пространно, с сокрушением разводя руками. Песня в это время снова замолкла. Хозяин оглянулся: он предпочитал иметь дело с одной Зорой, чтобы другие не слушали. Он попытался продолжать как можно тише, но теперь и это стало слышно — наверно, потому, что всем хотелось послушать. И хозяин, видя, что делать нечего, заговорил в полный голос, чтобы мы все слышали. Он брал нас в свидетели перед Зорой.

— Да откуда взять-то! Мы же ничего не доим. Вся работа стоит. То четники проходили на Неретву[33] и с Неретвы, то итальянцы из Чайниче в Плевлю…

Но Зора знала, как надо действовать на войне в деревнях и на постоялых дворах: тебе пять раз повторят «нет», а ты проси в шестой, точно только начинаешь и тебе еще ничего не сказали. «Чего-нибудь горячего. Хотя бы какого-нибудь кофе. Мы заплатим». Но и хозяин стоит на своем. Он бы с дорогой душой, да откуда взять-то? Откуда?

— Погляди, погляди получше: итальянские солдаты торгуют сахаром, даже когда бегут, — почти наставительно говорит ему наш комиссар. — А мы тебе серебром заплатим. Мы как раз на днях у пленных гестаповцев нашли югославские серебряные полтинники.

— Да уж хоть золото, хоть серебро — что делать, коли нету!

Так говорит хозяин, и очень ему жаль, что он ничего не может сделать для нас. Он даже сдвигает на затылок шапку неопределенной национальности и вытирает лоб рукой; может, и вспотел. Наконец его осеняет, что, вероятно, нашлась бы горсточка сахару у его матери: у старух всегда в сундучках что-нибудь припрятано. А поджаренный и смолотый ячмень у него есть, это не вопрос. И он поворачивается к упрямцу, который уже опять тут.

— Сходи, — просит он, — разбуди старую и уломай ее как-нибудь, чтобы дала тебе, если у нее случаем есть, немножко сахару для товарищей…

— Ну нет. Иди сам!

Парень явно над ним насмехается. Хозяин сердито вскидывает голову и исчезает в коридоре. А слуга подходит к очагу и подкладывает дров. И я тогда отчетливо вижу, что ступни у него почти квадратные, огрубевшие от вечного хождения босиком, а на левой ноге — два мизинца. Пулеметчик тоже это заметил и внимательно разглядывает их. А потом говорит:

— Будь у тебя этот шестой палец на руке, был бы ты хорошим трактирщиком.

— А если у тебя на руке?..

Однако и их разговор прерывают: кто-то из бойцов вспомнил об «анкете» насчет послевоенных желаний и просьб. На каком-то из предыдущих привалов или стоянок очередь как раз дошла до Органиста, и теперь его зовут отвечать. И пулеметчик заявляет: он попросит, чтобы ему за его военные заслуги был выдан «мессершмитт», и он из него нужник сделает.

— Запиши, дядя Васо, — говорит, перефразируя Нушича[34], тот, кто «проводит анкету», несостоявшийся актер. — Органисту выдать из трофейных самолетов один «мессер» для интимного употребления.

Пускаясь в примечания и добавления к этой шутке, бойцы забывают, что рядом с ними — девушка. Я отворачиваюсь от очага (на войне я приобрел привычку втыкать окурок в пепел и смотреть, как снизу пробивается струйка дыма, что мне сейчас и удалось наблюдать) и ищу взглядом Зору. А она стоит и расчесывает свои неукротимые волосы, на которых едва удерживается пилотка, — расчесывает, уставившись в полутемную глубину комнаты, в несуществующее зеркало. Зора, которая любит и пошуметь, и пошутить, сейчас не смеется и не сердится: отвернулась от нас и выключилась, не хочет слушать и не слышит. И мне вдруг становится жаль ее, я вижу, что ее короткие немецкие сапоги раскисли от росы и покривились, и лицо, по крайней мере та сторона его, что обращена к огню, испещрено мелкими темными точками, которые, как мне кажется, появляются у нее каждый раз после бессонной ночи и сильной усталости. И я ругаю себя: нечего сказать, нашел время ей запястье пожимать! И решаю никогда больше этого не делать, хотя бы пока не кончится война. А где-то в глубине души чувствую, что, как только представится случай, обязательно сделаю, и меня не остановит даже опасность быть в качестве «любовника» изгнанным в другую бригаду.

Тем временем норовистый малый, поворошив дрова на очаге, присаживается рядом на корточки и, опершись на мое колено, выводит меня из задумчивости вопросом:

— А все-таки, что вы за войско?

— Партизаны, — отвечаю я и придвигаюсь к его уху, чтобы ему было слышно и чтобы не прерывать разговора остальных, в чем он явственно был заинтересован.

— Знаю, что партизаны, но какие?

— Мы из пролетарской бригады, — говорю я, и в горле у меня, как всегда в подобных обстоятельствах, что-то сжимается из-за моей проклятой возбудимости и из-за того самого, что мне вечно мешает, когда надо кого-нибудь с чем-нибудь поздравить.

Парень обгорелым сучком вычерчивает на пепле ружейный приклад. А потом спрашивает, что такое «пролетарская» — то же, что и «пролетающая»? Не совсем то же, объясняю я, а он слушает и перечеркивает свой чертеж на пепле.

Тут входит хозяин, неся в руках резной медный поднос с чашками, деревянными (коробочками, огромной джезвой и тонкогорлым кувшином, — гибкий, словно подмазанный во всех суставах, но с победным видом: он не ошибся в своих предположениях, выпросил, что надо, и вот подает!

— А он, — еще в дверях переходит хозяин в наступление, — видали сами, какой он! Для раненых товарищей, для усталых бойцов сделать не хочет. С самого Дмитрова дня уперся и ни работать не желает, ни уходить.

— Как это — ни работать, ни уходить? — спрашивает Новак. По его понятиям, стул может стоять прямо или не стоять, а балансировать на одной ножке, наискось, не может. — Как это?

— А так: требует, чтоб я его кормил, а работать не хочет. И какой-нибудь постоянной власти, чтобы рассудить это, — нету.

— Уж как ты меня кормишь — лучше не говорить! А что ты не скажешь, почему я не хочу ни работать, ни уходить? Почему не скажешь, как на Дмитров день не хотел мне заплатить, как договорились?

Парень произносит это, не подымая головы. И, сказав, что хотел сказать, встает — и вот чудо! — берет поднос из рук хозяина. И, что еще чуднее, хозяин отдает ему поднос, и оба присаживаются на корточки у очага и приступают к варке кофе — парень по-настоящему, а хозяин больше для виду.

Однако слова трактирщика об отсутствии постоянной власти нас задели, в особенности Новака. Как же так — неужели этот хозяйчик в самом деле не знает о народно-освободительных комитетах, легальных и нелегальных? А если в этих местах в самом деле нет никаких комитетов, почему это он не воспринимает нас как «власть вооруженных трудящихся»?

— Хм! Нет постоянной власти! — говорит Новак, принципиальный во всех обстоятельствах и в данном случае — особенно. — Нет постоянной власти! — повторяет он.

А тут еще факт урезания в харчах, попытка недодать договоренное жалованье! И мы окончательно ощетиниваемся. Отношение парня к нам, наше раздражение против него мы оставляем до лучших времен, ибо тут наемного рабочего хотят дважды ограбить, а на что же тогда мы, бойцы пролетарской бригады?

— Как это, как это он хочет вычесть у тебя из жалованья? — спросил Новак, отводя взгляд в сторону, дабы не видеть, как хозяин (собственноручно) разливает кофе по чашкам, спросил как раз в тот момент, когда стало ясно, что кофе хватит на всех. Может быть, побоялся, как бы обнаружившаяся несправедливость не «потонула» в кофе с сахаром.

Парень отвечает:

— Пускай он сам скажет. Пусть скажет!

В вопросе Новака хозяин — это было видно — ощутил некую опасность, некое изменение настроения в пользу слуги. Ответ парня прозвучал для него вызовом и раззадорил его.

— И скажу, не думай! — отрезал он и поднялся от очага, предоставив слуге разливать чашки с кофе и наблюдать за второй джезвой, которая вот-вот должна была вскипеть. — Товарищ спрашивает, как? А вот как.

И он начал рассказывать, помахивая рукой, но мягко, округлым жестом — точно мелет кофе, мелет и мелет…

— Пришел он ко мне за два года до войны, голый, босый, лохматый и в лишаях. Я сжалился и взял его, чтобы он за коровами смотрел да в трактире помогал. И он сначала хороший был: неопытный, конечно, но поворотистый, смышленый, забавник — каждого развеселит, расскажет чего-нибудь. Часто, бывало, рассержусь на него, но он и дело сделает, и разговорит. Полюбил я его. Как началась война и все прахом пошло, я понял, куда дело клонится и каких теперь можно ждать заработков, но все-таки решил: ладно уж, коли нет у него ни отца, ни матери, лучше нам вместе держаться. Но он мало-помалу начал показывать свой норов. Выгонит коров на пастбище, привяжет их в лесу, у соседей им травы накосит или молодой кукурузы надергает, и поминай как звали! Я дознаюсь, кричу: ты что, на меня беду накликать хочешь, мало мне горя?! А он: не кричи! Ссоры у нас то и дело, и, слышу, он меня перед людьми на смех подымает. А позапрошлой зимой увидел у какого-то нищего гусли и сам сделал три штуки и развешал тут по стенам. А как появилась и стала охранять порядок при итальянских оккупантах «народная милиция», та, что после разбежалась или в четники пошла, — так от этих гуслей житья не стало: как засядут, как заведутся, жгут мои дрова, пьют в долг, пиликают на гуслях по трое враз. Что, не было этого, не пиликали?

— Было. Пиликали.

— Пиликали, пиликали, и чего только не напиликали на этих твоих гуслях!

Так прошла эта зима, вся под гусли. По весне хозяин раз просыпается среди ночи и слышит — музыка какая-то. На следующую ночь — опять музыка, и звук доносится вроде бы из каморки, которая в пристройке. Он встает, идет на звук — и глядь, в каморке горит лампа (в этакое-то время и при этакой-то цене на керосин!), а парень, одетый и обутый, разлегся на постели и играет на свирели. «А, играешь, и лампа тебе потребовалась, чтобы ошибок не делать?» — спрашивает хозяин, задыхаясь от негодования. «Учусь играть, и лампа мне и правда нужна», — отвечает тот, не двигаясь с места. Хозяин чуть было не шарахнул его лампой по голове, но вместо этого только вырвал у него свирель из рук. Вырвал, поглядел, — и что-то ему чудно показалось. «Откуда у тебя свирель?» — «Сам сделал». — «Как? Из чего?» А он с насмешкой: «Из меди!»

Отобрал у него хозяин свирель и несколько раз ночью просыпался, все думал — из чего она? Утром осмотрел ее хорошенько и догадался: из кровати, из трубки от кровати. У трактирщика была особая комната для постояльцев получше, а в этой комнате — пружинная кровать, украшенная медными трубками и шариками. На этой кровати однажды ночевал, когда еще был владыкой, сам патриарх Гавриил, которого теперь немцы таскают по тюрьмам и тиранят. И вот с этой-то кровати парень упер трубку для свирели. Какую кровать загубил!

«Нет, брат, шалишь! — подумал хозяин. — Ты у меня трубку, а я у тебя из жалованья вычту, потому как и мне ничего с неба не падает, а убыток должен возмещаться — это любой закон подтвердит». Но этот негодяй и вредитель отрекается: не от кровати и не от кровати! И трактирщик хранит свирель как доказательство — сейчас он ее принесет, и ее и кое-что другое, и тогда уже ему не отвертеться.

Хозяин в самом деле выбежал из комнаты, а парень поглядел ему вслед и рассмеялся, не показывая зубов, — с издевкой над хозяином и загадочно — по поводу того, что должно быть хозяином принесено. А тот принес в одной руке свирель, а в другой узенькую лучковую пилу — лобзик.

Свирель первым делом взял в свои руки пулеметчик. Он осмотрел ее, попробовал звук, взвесил ее на ладони и снова попробовал звук. Партизаны, сгрудившись вокруг него, тоже принялись ее разглядывать и оценивать. А сам мастер в это время полоскал чашки и делал вид, что он ни при чем, но из-под этой маски проглядывало любопытство и нетерпение услышать, что люди скажут о его умении, и казалось — если его похвалят, он не замедлит признаться, из чего сделал свирель.

— Все как полагается, — заключил Органист.

— Как полагается, но из кровати, — дополнил хозяин. Надо сказать, что при всем своем негодовании он не мог не восхищаться мастерством парня и даже в какой-то мере гордился им.

— А это, знаете, что это такое? — спросил он, показывая пилу.

Как выяснилось, то была не только пила, но и часы, стенные, из спальни для гостей. Парень, оказывается, повстречался с каким-то четником из Пизы, у которого во время зимнего похода оккупантов на партизан сгорел приклад винтовки. Он купил или выменял на что-то у этого четника бесприкладную винтовку и решил сам сделать к ней все деревянные части — миниатюрный итальянский карабин давно ему нравился, и он пытался его достать. Он раздобыл кусок сухого, как порох, орехового дерева, напильник, долото. Не хватало только лобзика.

Между тем у хозяина имелись старинные стенные часы. Они почему-то остановились; глухо стало на постоялом дворе, счет времени, ход которого и без того был нарушен, совсем потерялся. И хозяин попросил парня, раз уж тот взялся мастерить, глянуть, что такое с часами и можно ли их починить. Парень согласился. Разбирал часы, собирал, утаскивал в свою каморку и в конце концов заявил, что починить их невозможно. Пришли итальянцы, хозяин отыскал среди них часовщика, и тот как открыл механизм — не хватает пружины! А спустя какое-то время хозяин на чердаке конюшни застиг слугу в пылу работы — выпиливает себе по чертежу приклад, а пила совсем новенькая и узенькая, чудная какая-то. Он взял, поглядел, а пила-то из пружины!

— Вот она! — восклицает хозяин. — Часы на нее пошли. Часы и напильник!

И пила пошла из рук в руки. Органист хотел было попробовать ее на звук, но она была слишком сильно натянута, звука не дала. После него ее рассматривали остальные, давая понять при этом, что она еще не попала в настоящие руки и еще попадет в них — в руки Новака. У Новака, который ждал ее и принял, не придавая особого значения, пила задержалась дольше, чем у всех остальных, вместе взятых. Он сначала оглядел ее в целом, а потом вынул из кармана своего зеленого итальянского мундира (снятого в долине Рамы с берсальерского майора, которого Новак переодел в свои лохмотья) очки, столь редкую и странную в партизанском войске вещь, и водрузил их на свой курносый нос — нос от этого сразу сморщился и задрался кверху, так что стал еще короче. Надев очки, строгий и подтянутый солдат Новак стал тем, чем и оставался под своей униформой: седоватым, морщинистым мастером, несколько чудаковатым и напускающим на себя важность; он смотрел то сквозь очки, то поверх них, — неуверенно в той мере, в какой это свойственно всем близоруким или по-настоящему скромным людям. Мастер оценил форму ручек, испробовал их подвижность, ощупал зубцы, сравнил их друге другом, измерил ширину стального полотна — ему недоставало только штангенциркуля, полагающегося механикам. Занимаясь неторопливыми обмерами, он отыскал парня взглядом, выражавшим признание, и спросил, он ли это сделал. Затем устремил на трактирщика серьезный взгляд поверх очков и многозначительно сказал:

— Способный парень. Очень способный. Мы таким после войны будем давать государственную стипендию: учись, друг, развивайся!.. А где винтовка, к которой он приклад делал?

— Винтовку у него отобрали. Один четник на нее позарился, натравил итальянцев.

— Способный парень. Самоучка, а мастер. Золотые руки, — повторил Новак, и все затихли, слушая его слова, даже Зора, повернувшаяся к нам спиной, чтобы поправить свою зеленую итальянскую гимнастерку, застыла неподвижно, прислушиваясь к суждению мастера. А парень, как будто не веря, искоса поглядывал на бойцов и на Новака, поднимая брови, точно они, — особенно та, что над глазом, который был обращен к нам, — мешают ему нормально видеть.

— Да, способный мастер, разрази его гром! — согласился хозяин. — И это меня как-то к нему привязывает. Но на свирель пошла спинка кровати, на пилу — часы и напильник, и я все это подсчитал и вычел у него из жалованья… Немного! Что такое постоялый двор без часов, а кровать без трубки с шариком. И вычел-то я с него по довоенным ценам, а жалованье платил по теперешним. Ведь платил?

— Платил, это да!

— Платил и вычел только одну треть. А он уперся: или все ему подавай, или он больше не работает. Не работает, а из дому не уходит. Видит, что я человек мягкий, привык к нему (пять с половиной лет не шутка, да и детей у меня своих нет), вот он и пользуется. И идут у нас ссора за ссорой, только что не деремся. Ни у меня твердости не хватает его прогнать, ни власти нету, чтобы нас рассудить…

Тут добродушный старый столяр снял очки и снова стал «товарищем Новаком». Он выпрямился, кашлянул, но ничего не сказал и не предпринял, ибо в этот момент парень исчез в коридоре, а наш комиссар, застегивая на себе длинный ремень, сказал: «Пора готовиться к выступлению. Светает». И я только тут почувствовал, как я смертельно устал и как мне хочется спать. Я сонно поднял глаза на окна, хмуро, с зябким ощущением поглядел на них — они незаметно подступили к нам сзади, засветились серым светом, комната стала сумрачнее, огонь побледнел и утратил часть своего тепла. И от всего этого я тотчас почувствовал себя еще более бесприютным и заспанным.

— Новак, расплатись за все! — сказал комиссар (Новак у нас казначей), и с этого момента все стало делаться с каким-то странным ускорением или с еще более странным и почему-то приятным замедлением. Новак быстро забинтовал свои обмороженные ступни, которые временами гноятся, быстро обул и зашнуровал ботинки. А с уплатой, похоже, тянет, даже заметно тянет. Может быть, он думает, что прежде всего надо бы разрешить конфликт между хозяином и парнем, ибо власть все-таки существует, и он эту власть устанавливал и инструктировал даже на территориях, с которых нам приходилось вскоре уходить и на которых его оставляли для подпольной работы. Да и Органисту, похоже, хочется сделать что-то в этом роде. Вдруг (или мне только кажется, что вдруг?) Новак принимается быстро отсчитывать серебряные полтинники хозяину на ладонь, а хозяин ухмыляется и притворно отказывается, — в убыстренном темпе. Бойцы подпоясываются. Зора одевает раненых — и все это то замедляется, теряет четкость, то ускоряется, идет рывками, рвется на части. Из коридора выныривает упрямый парень — вид его изменился, и несколько мгновений он кажется мне почти незнакомым. Потом я узнаю его совершенно; ни на кого не глядя, он садится у очага и кладет на пол перед собой кучу обувки — это разворачивается очень медленно. В самом деле, надо решить его спор с хозяином или не надо? Как же, решишь его при этой спешке, перебивках и при том, что временами все куда-то исчезает!

— Дай мне, сколько сказал, — говорит парень хозяину и разминает в руках заскорузлые шерстяные носки и онучи. — И свирель дай. Я иду с ними, с войском…

Хозяин ошеломленно смотрит на обувь, на парня, рот его приоткрылся. Зора всего этого не видит и не слышит (или, может быть, я пропустил момент, свидетельствовавший об обратном?). Она занята своим делом: кончила возиться с раненым, стоит к нам спиной и снова поправляет гимнастерку, затягивает на талии ремень, неторопливо, но сильно — язычок щелкает о пряжку.

— Что-то ты чересчур прихорашиваешься, — говорит ей комиссар. Говорит довольно рассеянно, как бы мимоходом; на самом деле он думает о чем-то другом. Он расхаживает между бойцами, всматривается в трактирщика тем обращенным внутрь взглядом, который означает узнавание и припоминание, а из пустой сумки, висящей у него на боку, выглядывает длинная деревянная ручка немецкой гранаты. Он один в батальоне их ценит и охотно применяет; наверно, потому, что бросать их — дело простое и не требующее торопливости.

— А я, товарищ комиссар, и в мирное время любила хорошо одеваться, — отвечает Зора, но, по-моему не комиссару, а куда-то в пространство; в какое-то мгновение мне показалось — правда, я в этом не очень уверен, — что она усмехнулась в мою сторону и даже что эта усмешка — воспоминание о том, как я пожал ей запястье. И тут я вспомнил то, позавчерашнее, предчувствие и спросил себя: может быть, это и есть то самое, что должно было случиться? Но ответ теряется где-то, а комиссар говорит:

— Через две минуты выходим!

— Постойте, и я с вами! — заторопился парень, и я с ощущением, что все это продолжается давно, смотрю, как он путается в длинных и заскорузлых ремешках онучей. Комиссар останавливается возле него и заявляет:

— Правильно. Спор решен, и моего, заключительного слова не требуется.

— Этого — да, но я даю тебе другое, — подхватывает «несостоявшийся актер» и принимает позу репортера, записывающего историческое заявление важного лица. — Вместо того заключительного слова, по праву комиссара на заключительную речь, ответьте, пожалуйста: что бы вы больше всего хотели получить после войны?

— Киоск! — отвечает комиссар. — Я уж на всю жизнь находился и попрошу себе инвалидный киоск — один такой был на Теразиях[35]. Поставлю в нем солдатскую койку, заплачу за то, чтобы мне приносили из столовой еду в судках, и буду себе лежать и лежа торговать табаком, есть и курить…

— Запиши, дядя Васо: комиссару — киоск с койкой!

Я застегнул гимнастерку, затянул пояс — и то и другое — сидя и так, точно делаю это на ком-то другом, неловко и деревянно. Поставил ручной пулемет между коленей и опираюсь на него, готовый встать, но все еще сонный; оттого, что я оперся на пулемет, спать вроде бы хочется еще больше. Народ зашевелился, трактирщик снует между бойцами, заглядывая им в глаза, точно спрашивает каждого в отдельности, видим ли мы, что надумал парень, и каждого хочет расположить и привлечь на свою сторону. Органист, как всегда после таких кратких привалов и такой усталости, с трудом тащит свой пулемет — сгорбился, волочит длинные ноги; впрочем, может, опять представляется. Трактирщик спрашивает его серьезно, почти с состраданием:

— Сдюжишь ли так-то?

А он отвечает с той же серьезностью:

— Перхоть у меня. Одолела, проклятая…

Кое-кто уже выходит на улицу; пошел, чтобы не отстать, и парень — он уже в дверях. Хозяин топчется перед ним — и хотел бы загородить ему дорогу, и не решается. Не знает даже, куда руки девать, и спрашивает:

— Значит, правда уходишь? Уходишь?

— Ухожу. А ты дай мне, что сказал. Хотя бы то, что от войска получил…

И парень, пригнувшись в дверях, не оглядываясь на то, что оставляет, выходит из трактира. Следом за ним выходит и хозяин. Со двора слышится голос комиссара: «Приведите коней для раненых!» Затем через распахнутую дверь откуда-то из-за гор доносится волнами, то усиливаясь, то затихая, артиллерийская стрельба — стреляют где-то очень далеко, и кажется, будто где-то за множеством отрогов прокладывают туннель, и мины, давясь собственным грохотом и дымом, взрываются в туннеле. И снова слышится голос комиссара: «Дайте мою винтовку новому бойцу! Она там, на коне, который пулемет везет!»

И я, поднимаясь с пола, снова вспоминаю вчерашнее предчувствие. И, довольный, думаю: вот сейчас Зора, как вчера, позовет помочь ей… И в самом деле, в тот же миг (или мне показалось, что в тот же миг) позади меня раздается голос Зоры: «Секулич, помоги-ка!» Я срываюсь с места, взволнованный, счастливый, как после прекрасного сна, сердце мое бьется у ствола ручного пулемета, прижатого к груди. Через несколько секунд мне уже не верится, что Зора опять именно меня позвала помочь, — я дремлю, засыпаю, мне послышалось… Но Зора голосом, который разгоняет последнюю дремоту и который не оставляет ни малейших сомнений, снова кричит:

— Секулич, помоги-ка! Что это с тобой, Секулич?!

Среди трофеев, захваченных у Черного моста, оказались, кроме оружия и обмундирования, два батарейных радиоприемника, принимавших только Берлин. Но Вандель Дима, партизан из 2-го взвода, электротехник по профессии, помудрил над ними и «развязал язык радио». Теперь можно было брать все больше радиостанций. Московское радио тогда еще не вело передач на албанском языке, но по прибытии в Албанию советской военной миссии Москва иногда транслировала специальные передачи, в которых принимали участие албанские революционеры и патриоты, эмигрировавшие во времена Зогу и фашизма. В передачи включались новости, репортажи военных корреспондентов из Албании, патриотические албанские песни и народная музыка.

Целыми ночами просиживал около приемника Вандель Дима и однажды поймал Москву. Полилась народная албанская мелодия. После этого диктор сообщил, что очередная передача на албанском языке состоится в следующее воскресенье в семь часов вечера на той же волне. Об этом стало молниеносно известно всем.

В воскресенье после обеда во дворе школы собрались слушать Москву партизаны и крестьяне из соседних деревень. Большинство из них никогда не видели в глаза ни радиоприемника, ни даже патефона. Школьный зал был переполнен. Оставшиеся на улице толкались в дверях, влезали на окна, на деревья.

А 2-я рота батальона в это время вела бой на Вотском перевале с балыстами, рвавшимися к Верхней Рэзе…

Вандель Дима, обливаясь потом, уже около получаса возился с приемником, пытаясь поймать Москву на указанной прежде волне. Все ждали молча. Крестьяне и партизаны всякий раз озадаченно глядели друг на друга, когда из аппарата доносились свист, грохот какого-нибудь немецкого марша или раздавались надрывные голоса дикторов, которые, казалось, ругались сами с собой на неизвестных языках. Наконец все услышали голос диктора, говорившего по-албански на северном диалекте с иностранным акцентом и употреблявшего много турецких слов.

— Ш-ш-ш! — произнес Вандель Дима, приложив палец к губам. — Поймал.

Многие, кому довелось слушать радио впервые, вытянули головы: кого же «поймал» Вандель. Радио же гремело:

«…вчера утром в Тихом океане американские самолеты пустили ко дну два японских судна с боеприпасами… Господин Чан Кайши выехал вчера вечером в Нью-Йорк… Принц де Роландо развелся с женой, поскольку она опозорила венец, и она утопилась в нефтяной скважине в Хильденкоре… Албанские националисты во главе с Абазом Купи освободили почти всю страну и скоро возьмут Тирану… В конце нашей передачи, — продолжал диктор, — слушайте генерала Персина, бывшего главного инспектора албанской жандармерии, который расскажет вам о том, как высоко ценят британские власти господина Абаза Купи… Говорит Лондон! Дамы и господа…»

— Да это Лондон, балда! — закричал партизан из первых рядов, угрожающе потрясая кулаком Ванделю. В зале послышались ругань и возгласы:

— Вот оно что! Абаз Купи! Что еще ждать от англичан?! Всю жизнь хитрили, как лисы!

— Закрывай радио, эй, тебе говорят!

— Найди Москву, ты, Москву! Эх ты, сын Лигора Димы!

Техник стал опять настраиваться на нужную волну и, когда из приемника вдруг полилась на русском языке такая распространенная и столь любимая албанскими партизанами песня «Полюшко-поле», облегченно выдохнул:

— Поймал…

Многие думали, что эта песня родилась где-то здесь, в Албании. Партизаны обрадованно и с гордостью шептали друг другу: «Слышишь?» — «Слышу…» — «Поют нашу песню!..» И все, будто сговорившись, подхватили ее на албанском языке:

И даже когда в приемнике замолкала песня, партизаны, полные энтузиазма, продолжали петь:

— Тише, тише! — закричал техник, размахивая руками. — По-албански говорят!

Все замолчали. Но крестьяне и партизаны, толкавшиеся около дверей школы, подавшись вперед, нажали на передних, и те, задев, опрокинули батареи, установленные при выходе. Приемник замолчал. Виновники так и замерли, со страхом глядя то на командира батальона, то на техника, багрового от гнева. Нарушители тихонько вернулись на старые места, а техник торопливо подсоединял батареи. Все напряженно ожидали. С Вотского перевала все реже слышались винтовочные выстрелы… Вот наконец в приемнике мигнул зеленый огонек, и опять послышалось по-албански:

— Говорит Москва! Говорит Москва! Дорогие друзья, в нашей сегодняшней передаче вы услышите сводку Совинформбюро, обзор газеты «Правда» и корреспонденцию «Отважные партизаны страны орлов». Говорит Москва! Говорит Москва!..

Техник горделиво улыбался, поглядывая на радостные лица людей. Его глаза будто говорили: «Видите? Это я поймал Москву! Не будь меня…» Но скоро улыбка его пропала: голос диктора потонул в оглушительном визге, будто прямо здесь заработала гигантская пила. Вандель опять склонился над аппаратом, но, стоило ему поймать волну московской радиостанции, в приемнике снова грохотало, шумело, свистело… Раздались недовольные голоса:

— Да приведи ты его в порядок, черта!

— Зачем вертишь, дьявол этакий?

Джа Шамети схватил техника за воротник и, тряся его, сказал:

— Поставь на Москву, тебе говорят! Что народ мутишь!..

Вандель Дима нахмурился и хотел было стукнуть старика, но, взглянув на комиссара, с досады кусавшего губы, сдержался.

— Товарищи! — сказал комиссар. — Друзья мои! Не виноват техник. Это те, кто боится правды, глушат передачи.

— Вот подлецы!

— А англичан почему не глушат?

— Видно, им больше нравится ложь.

Техник хлопнул в ладоши и закричал:

— Тише, я опять поймал Москву!..

«Говорит Москва! Говорит Москва! Продолжаем нашу передачу на албанском языке, — говорил диктор. — Слушайте сообщение специального корреспондента «Отважные партизаны страны орлов»…»

Джа Шамети, только что сердившийся на техника, с маху обнял его и расцеловал в обе щеки. Техник вытер щеки рукавом шинели и тихо сказал:

— Вытри губы, они у тебя в сале, дядюшка, а потом уж лезь целоваться!

Джа Шамети обиделся и в отместку за такие слова чмокнул техника в губы…

— Эй, вы! — крикнул Бесник. — Разошлись, как бабы на свадьбе. Дайте послушать, честное слово!

Москва рассказывала об успехах албанских партизан и разоблачала квислинговское правительство Тираны, предательские организации «Балы Комбэтар» и «Легалитет».

— Вот так, правильно говоришь! — закричал Джа Шамети.

— Ш-ш-ш! — шикнул на него молодой партизан.

— Что «ш-ш-ш», внучек? Будто понимаешь в делах! Слыхал, как англичанин болтал, или нет? «Патриоты, патриоты!» Какого дьявола «патриоты», чтобы им провалиться! Будь Селям жив, всем бы дал прикурить!

— Верно, верно, джа Шамети, только сейчас дай нам послушать Москву. Ты никуда не денешься, поглаголишь потом сколько тебе влезет, — сказал другой партизан.

Джа Шамети сердито покрутил усы и сел, но не выдержал и проговорил:

— И Москва никуда не денется. Теперь, как поймал ее сын Лигора, уж больше не отпустит. Не видишь, что ли, как он проводами обвязал все от потолка до пола? Или не так, Вандель?

Вандель кивнул в знак согласия.

С Ботского перевала больше не доносились выстрелы. Значит, партизаны 2-й роты разбили балыстов… Все слушали голос Москвы.

Концлагерь, куда нацисты бросили Мейрэме шесть месяцев назад, находился километрах в трехстах на северо-запад от той области, где действовала Пролетарская рота. Большинство узников были русские и поляки, но и французов, чехов, итальянцев, бельгийцев тоже было немало. Триста заключенных женщин жили в бараках отдельно от мужчин. Комендант лагеря, сухощавый подполковник с пронзительным взглядом, маленькими щетинистыми усиками и без ноги (он потерял ее на Украине), отличался жестокостью. Для вящей оригинальности над входом в лагерь комендант прикрепил большой плакат «Добро пожаловать!». В центре лагеря на площади он приказал поставить двое весов и вогнутое зеркало, в котором человек видит себя вниз головой и с огромным животом. Весы были устроены таким образом, что на каждые сто килограммов они показывали тридцать лишних. Узники, полуголодные, выбивались из сил на тяжелых работах. Каждое утро тысячи людей выгонялись восстанавливать разрушенные шоссейные и железные дороги, взорванные мосты. По мере продвижения Советской Армии по югославской земле заключенных все чаще заставляли возводить баррикады и рыть окопы. Комендант предупредил, что, если русские или партизаны приблизятся к лагерю, он уничтожит всех узников.

Заключенную Мейрэме вскоре поставили убирать комнаты комендатуры и дом офицеров два раза в день. Кроме того, дважды в неделю вместе с 1-й «ротой», состоявшей из ста женщин, она стирала белье. Под конвоем эсэсовского взвода женщины с рассветом уходили на реку и возвращались оттуда поздно вечером, кончив стирку. А если не справлялись с работой за день, стирали до двух-трех часов ночи.

Вначале трудности жизни в лагере не были так ощутимы для Мейрэме. Она и раньше, в доме Эдмонда Мады, работала по тринадцать-четырнадцать часов в сутки. Но на третий месяц она тяжело заболела и за неделю страшно исхудала. Ревматизм, не тревоживший ее последние пять лет, теперь снова основательно мучил ее. Глядя на себя в зеркало, она приходила в ужас: неужели это конец? Особенно расстраивалась она вечерами, когда два открытых грузовика отвозили в крематорий трупы умерших за истекшие сутки.

Но больше всего, пожалуй, мучил ее вопрос, как узнали немцы имена товарищей, державших с ней связь в городе? Не попал ли им в руки тот список, в который она завернула пирог Меркурию накануне его ареста? Эти тягостные мысли лишали ее сна. Ее утешало лишь воспоминание о том, как тепло поглядели на нее Джевдет и Али в гестапо и как доброжелательно улыбался ей Меркурий.

…Однажды к вечеру, прибирая в комнатах комендатуры, Мейрэме вышла на минуту к колодцу. Там же брал воду и один молодой заключенный. К ее удивлению, он заговорил с ней. Это был албанец из города Призрена в Югославии. Не поднимая головы от бидона, он тихо предупредил, чтоб она не подавала виду, что понимает его. Спросив, за что она арестована, он торопливо рассказал ей об успехах Советской Армии, о скорой капитуляции Германии. Узник был без руки, работал в саду при комендатуре и каждый день в одно и то же время приходил за водой.

На следующий день они опять встретились у колодца. Называя Мейрэме «мать», узник спросил, в состоянии ли она продолжать борьбу против фашизма здесь, в лагере. Мейрэме с готовностью согласилась. Он рассказал ей, что в лагере действует антифашистская организация, имеющая связь с партизанами. Необходимо, сказал он Мейрэме, быть очень осмотрительной, так как у нацистов есть провокаторы среди заключенных, и немцы уже дважды раскрывали план подпольной группы, готовившей побег для товарищей. Мейрэме горячо заверила его, что и перед виселицей ничего не расскажет.

Доверие товарищей по лагерю окрылило ее. Она опять почувствовала себя в рядах борцов, и жизнь в концлагере приобрела для нее иной смысл: она продолжала прерванную на полпути борьбу, борьбу, какую ведет и ее сын! И это давало ей силы.

Выполняя задание революционного комитета лагеря, Мейрэме во время стирки белья тайком опускала в реку обвязанную ветками алюминиевую флягу с записками партизанскому штабу. По договоренности, партизаны отвечали комитету в ту же ночь. Если они были согласны с изложенным в записке, то давали три винтовочных выстрела подряд; если нет — взрывали три ручные гранаты. Если же раздавались четыре выстрела и дважды рвались гранаты, значит, к мосту, дыша через камышинку, подплывет партизанский «водолаз» и бросит фляжку. Чтобы усыпить бдительность нацистов, за час до прибытия «водолаза» в реку бросали такие же ветки, какими была обвязана фляжка. Связь с партизанами доверили только Мейрэме, и никто другой не должен был знать об этом! Кроме того, Мейрэме регулярно сообщала товарищу из Призрена подробности о количестве офицеров и солдат, об их вооружении, о расположении комнат комендатуры…

В тот день, когда в Черногории тяжело был ранен Веснин, Мейрэме опять встретилась у колодца с товарищем из Призрена. Он рассказал Мейрэме, что этой ночью несколько товарищей хотели бежать, но не удалось: они погибли. Только один советский офицер, раненный эсэсовцами, сумел вернуться в барак. Рана нетяжелая, но, если ее не лечить, дело может кончиться плохо…

— У нас есть один заключенный-врач из Дакии, да он ничего не может сделать, потому что нет лекарств… Ты не можешь пройти в амбулаторию?

— Нет, сыночек, — ответила Мейрэме, споласкивая ведро. — Туда меня не пускают…

— Тогда отправь это письмо партизанскому штабу. Здесь и рецепт врача.

Набирая воду в бидон, он незаметно выронил свернутую записку. Мейрэме же, вытерев руки о подол, нагнулась за ведром и подняла ее. Обернувшись, Мейрэме увидела немца, который, как ей показалось, пристально глядел на нее. У Мейрэме екнуло сердце, но она смело прошла мимо: не остановил — значит, ничего не заметил.

…В ту ночь Мейрэме вернулась в лагерь без лекарств. Видимо, партизаны не сумели достать их сразу. Теперь надо ждать еще три дня, пока женская «рота» не пойдет вновь на реку. На второй день советскому офицеру стало хуже, потому что его гоняли рыть окопы. Рана постоянно кровоточила, и врач-датчанин был очень обеспокоен. Если раненый останется без лекарств, он не сможет выходить на работу, и нацисты сразу поймут, что он был среди пытавшихся бежать, а за это, как известно, — расстрел.

В установленный день женская «рота», как обычно, пошла на реку. Мейрэме с замиранием сердца ждала сумерек, а с ними — «водолаза». Но как назло ее окликнул часовой. Она обругала его сквозь зубы и подошла. У большого дуба стоял эсэсовец, он конвоировал двух чешек и польку с бидонами в руках. У Мейрэме подкосились ноги: она поняла, что должна пойти с женщинами на соседний стан за молоком для немцев. А если «водолаз» появится в ее отсутствие?.. Она попыталась убедить охранника, что нездорова, но тот толкнул ее дулом автомата и дал пинок. Мейрэме едва удержалась, чтоб не упасть, схватила бидон и, превозмогая усталость, быстро пошла вперед. Конвоиры, шедшие поодаль, загоготали, увидев, как заторопилась Мейрэме: от одного пинка выздоровела, не поспеешь за ней. Но она не обращала внимания на их издевки… Только бы поскорее вернуться обратно, еще до появления «водолаза»!

Когда узницы углубились в лес, они неожиданно услышали позади себя какую-то возню и стон. Мейрэме обернулась: четверо партизан бесшумно расправлялись с конвоем. Когда все было кончено и партизаны забрали оружие, женщины бросились обнимать своих спасителей и, плача от радости, побежали вместе с ними в их штаб, который находился в часе ходьбы, на вершине густо поросшего лесом холма. Мейрэме, однако, помнила о задании комитета и решила посоветоваться в штабе, как быть.

Поднимаясь на холм, женщины с ужасом оглядывались вниз, на долину, где виднелся лагерь смерти. Мейрэме на миг забыла все на свете: мысли ее полетели к сыну. Где-то он?.. Ждет ли мать из заключения?.. Как бы он обрадовался сейчас… И вдруг Мейрэме увидела невдалеке партизана-боснийца с торбой на плече и короткой камышинкой в руках. Он спускался по холму к реке. «О, господи! Не он ли?! — У нее потемнело в глазах, она прислонилась к дубу. — Что делать? Как же попадут теперь лекарства в лагерь?» — стучало в голове.

Никто из узниц женской «роты» не был в курсе дел. Даже если и поймают случайно «букет веток» от «водолаза», все равно не будут знать, кому передать… Ведь доверено только Мейрэме. Если лекарства не попадут сегодня же в лагерь, русский товарищ… Нужно решать немедленно! Мейрэме бросилась за партизаном с камышинкой. Босниец повернул голову, услышав окрик. Мейрэме жестами пыталась объяснить, однако тот ничего не понял и заспешил к реке. Мейрэме схватила его за руку и не отпускала. Тогда он повернул обратно и привел ее в штаб. Командир послал за косовцем из соседней роты. Через него Мейрэме объяснила командиру, в чем дело.

— Тогда нет смысла посылать «водолаза», и это плохо! — в задумчивости произнес командир. — Товарищи пишут нам, что раненый в большой опасности…

— А если… если я вернусь туда?! — глухо сказала Мейрэме.

Командир не сразу понял ее. Да и мог ли он подумать, что эта пожилая, изможденная женщина всерьез решила вернуться в лагерь, чтобы спасти жизнь человеку, которого даже никогда не видела? Мейрэме словно прочитала мысли командира.

— Мне нужно вернуться, ведь только я знаю, кому передавать лекарства, — твердо выговорила Мейрэме.

— Ты коммунистка? — восхищенно глядя на нее, спросил командир.

Мейрэме ничего не ответила. Только глаза засияли. Ее охватило непередаваемое чувство гордости и радости. Партизанский командир назвал ее коммунисткой! Она похожа на коммунистку?.. Коммунистка?! Листовки распространяла? Так этим многие занимались. Собирала помощь партизанам? Скрывала их у себя? Э, да это все делали… Вот Джевдет, Али, Бесник… Это да!

— Я… я с партией, — проговорила она торопливо, боясь, как бы ее молчание не истолковали как бахвальство.

…Через час с бидоном молока на плече, с лекарствами за пазухой Мейрэме подошла к тому месту, где были убиты нацистские солдаты, и отчаянно закричала. Немцы, услышав крик, вскоре оказались около Мейрэме. Эсэсовец, начальник охраны, не мог прийти в себя от ярости, узнав, что партизаны расправились с охранниками у самого лагеря. Он поверил рассказу Мейрэме и — то ли в качестве вознаграждения за ее возвращение в лагерь для отбытия наказания, посланного фюрером, тогда как три другие женщины перебежали к партизанам, то ли потому, что сомневался, не отравлено ли молоко в бидоне, — дал Мейрэме целый котелок молока.

Дней через десять албанец из Призрена сообщил Мейрэме, что русский офицер выздоровел, признателен ей на всю жизнь и очень хотел бы сам поблагодарить ее. У Мейрэме глаза наполнились слезами. Только один раз в жизни она испытала такую же огромную радость: когда после страшного сообщения жены Эдмонда Мады о смерти сына она нашла Бесника в горах живым и здоровым. И вот теперь русский офицер казался ей таким же близким, как ее единственный сын.

…Через три недели после того, как Мейрэме вернулась в лагерь с лекарствами для русского офицера, в концлагере вспыхнуло восстание. По указанию революционного комитета в день восстания женская «рота» из ста человек задержалась со стиркой на реке. В два часа ночи нацисты, ругаясь и крича, погнали женщин к лагерю. Те несли на головах корзины с бельем. Узкая дорога вела через густой лес. В лесу под покровом ночи к женской «роте» постепенно присоединились тридцать боснийских партизан, переодетых женщинами. Они тоже несли корзины на головах, но только с оружием и боеприпасами.

Голова колонны подошла к входу в лагерь. Охранники обменялись паролями. Мейрэме шла впереди. Из барака охраны вышел офицер. Он встал у входа и направил луч электрического фонарика на входивших заключенных женщин. Мейрэме была впереди. Ослепленная, она прищурилась, вошла, за ней вторая, третья… пятая… Офицер все стоял и освещал входивших. И дула обоих пулеметов, установленных в бункерах, также были наведены на вход. Офицер тихо о чем-то говорил окружавшим его солдатам… Неужели немцы что-то пронюхали? Мейрэме споткнулась и упала вместе с корзиной. Охранник, шедший впереди, обругал ее. Она поднялась и с трудом взгромоздила корзину на голову. Пошла дальше, а краешком глаза наблюдала за входившими. Еще немного — и свет фонарика выхватит из тьмы лицо первого «гостя». Но… в помещении охраны зазвенел телефон: кто-то позвал офицера. Он погасил фонарик, сунул его в карман и, не торопясь, направился в помещение. Мейрэме перевела дух. Охранники закрыли ворота, и скоро в лагере воцарилась тишина.

После полуночи партизаны-боснийцы открыли огонь с берега реки и с кладбища села Вала. Большинство немцев заняли позиции вокруг лагеря, чтобы отразить нападение партизан. Около бараков осталось по одному охраннику. Километрах в сорока к востоку гремела канонада: наступала Советская Армия.

Пробравшись в лагерь, партизаны из женских бараков перебрались в мужские и передали оружие. Революционный комитет раздал оружие заранее организованным отрядам узников… Разрезав ночную тьму, в небо взвилась красная ракета. В одно мгновение во всех сторонах лагеря узники открыли огонь по заранее намеченным объектам. Отряды революционного комитета обрушились одновременно на посты часовых, бункера, радиотелеграф и комендатуру лагеря. Снабженные специальными ножницами, узники в западной стороне лагеря перерезали в четырех местах проволоку. Заключенные хлынули к берегу реки, направляясь в освобожденную зону Шинэковы.

Голова колонны заключенных достигла подножия горы Мараши, в двух километрах к западу от лагеря, а хвост колонны не успел еще перейти реку Ив. Многие еле двигались от истощения, сильно ослабевших и больных товарищи несли на руках.

Немецкий отряд обошел с флангов колонну заключенных и занял перевал Миники — единственный путь в зону Шинэковы. Три раза поднимались в атаку на Миникский перевал части революционного комитета с оружием, захваченным у немцев в лагере, и только на четвертый смогли овладеть им. И тут на подмогу гитлеровцам, оборонявшим лагерь от боснийских партизан, подошла немецкая моторизованная рота, направлявшаяся на фронт на смену частям, сильно потрепанным в боях с Советской Армией.

Тогда Мейрэме впервые увидела того русского офицера, которому приносила лекарства. Он руководил восстанием в лагере. На языке, неизвестном Мейрэме, он четко и спокойно отдавал приказы. Какая-то девушка рассказала Мейрэме, что русский офицер распорядился, чтобы женщины, больные и безоружные отходили под прикрытием группы революционного комитета. Остальные будут прорывать фашистские клещи, которые сжимались все теснее вследствие превосходства в людях и технике.

На рассвете немцы завершили окружение. Восставшие гибли. Казалось, все кончено. В сером небе показались самолеты. Много самолетов, не сосчитать! Медленно кружась над освобожденной зоной Шинэковы, они сбрасывали сотни парашютистов. Кто-то сказал, что это к немцам пришло подкрепление. Бойцы революционного комитета продолжали самоотверженно сражаться… К винтовочным выстрелам и пулеметным очередям присоединились крики и вопли женщин, стоны больных и раненых. Судя по всему, конец близился. И вдруг один самолет, низко пролетев над перевалом, сбросил несколько бомб на позиции немцев. Кто-то крикнул по-русски:

— Это наши, друзья, советские!

Людям не верилось. Все замерли. Когда же стало ясно, что десантники-красноармейцы наступают на немцев с тыла, все, вооруженные и невооруженные, бросились, окрыленные, вперед, на немцев, которые теперь оказались между двух огней. Со всех сторон неслось мощное «у-р-ра!».

Нацисты отступали, стараясь избегнуть полного окружения. На Миникском перевале появились первые советские воины. Заключенные и партизаны обнимали и целовали своих спасителей, не скрывая слез радости.

Мейрэме перевязывала раненого чеха, когда сзади раздался чей-то возглас: «Мама!» Она повернула голову и увидела двух бойцов, несших на носилках раненого русского офицера. Мейрэме подбежала к нему.

— Спасибо вам, мама! — произнес русский и протянул ей бледную руку. — Спасибо…

Мейрэме не поняла, что сказал ей русский, но кивнула головой. Бойцы подняли носилки и понесли раненого к советской санитарной машине, стоявшей внизу, на дороге.

Мейрэме побежала к нему и стала просить товарищей подождать немного. Они переглянулись удивленно.

— Ты — албанка, товарищ?

— Да, сыночки, албанка я.

— До свидания, — сказал русский, с трудом помахав рукой Мейрэме.

— Дай бог тебе здоровья, сын мой, — ответила она, провожая его затуманенным от слез взглядом.

К полудню передовые части Советской Армии, прорвав фронт немцев в долине Чиковы, соединились с десантом, высадившимся в районе Шинэковы.

Немцы поспешно отступали в северо-западном направлении, оставляя на поле боя оружие и убитых.

Штаб бригады размещался в большом красивом белом доме, совсем не пострадавшем от обстрелов. Это был крепкий дом, под черепицей, с верандой и двумя кирпичными трубами, на которых аисты устраивали себе гнезда. Между домом и колодцем стояла окруженная кустами сирени гипсовая статуя святого Иоанна. На крыше и над дверью дома красовались кресты. До них никому не было дела. Но по этим крестам все догадывались, что дом принадлежал попу. Он сбежал из села еще до прихода партизан. Видно, не был уверен, что поладит с новой властью. Поп, вероятно, бежал в последнюю минуту или предполагал вскоре вернуться: все вещи оставались на своих местах, даже иконы и лампадки висели по углам.

В передней комнате, занимавшей добрую половину дома, топилась высокая чугунная печь. Было очень душно и накурено, как в заурядном придорожном кабачке. Два небольших окошка, совсем не по размеру комнаты, с разноцветными стеклами, потрескавшимися и склеенными пластырем, пропускали так мало света, что и в солнечную погоду здесь, наверное, было сумрачно. Командир батальона Космаец, войдя с улицы, постоял минуту, пока глаза не привыкли к темноте. Дверь визжала, как несмазанная крестьянская телега, и непрестанно хлопала, пропуская в помещение все новых и новых людей. В комнате не было никакой мебели, если не считать длинного массивного стола с двумя дубовыми скамейками вдоль него да еще одной скамейки у самой стены. Совсем недавно здесь все дышало миром и спокойствием мещанской жизни, какую можно часто наблюдать в глухих районах. На стенах, кроме икон, висело несколько вышитых гладью картин на библейские сюжеты, на окнах болтались дешевые занавески. Когда-то они были, видимо, ярко-белыми, прозрачными и нежными, как паутина, растянутая на стерне, а сейчас посерели от копоти. Занавески почти не пропускали тот скудный свет, который старался пробиться в комнату, и поэтому Космаец не узнал сидящих за столом, пока не подошел вплотную.

Посреди стола возвышался объемистый глиняный кувшин, а перед каждым из сидящих за столом стоял стакан из толстого стекла.

— Привет, друзья, — поздоровался Космаец и, кивнув на кувшин, спросил: — Можно и мне прополоскать горло этим напитком?

Все как по команде повернулись в его сторону.

— Эге! Это Космаец или его тень? — громче всех выразил свои чувства Никола Бранкович, командир второго батальона, высокий мужчина лет двадцати пяти, худощавый, с продолговатым лицом и узким длинным подбородком. Его большие черные глаза плутовски щурились. Он легко, как мальчишка, перепрыгнул через скамью, бросился обнимать Космайца.

— О тебе даже газеты пишут, а ты, как сурок, скрываешься где-то и боишься нос высунуть. Куда это годится?

— Зато ты прочно обосновался в тылу, — пошутил Космаец.

— Штаб мной дорожит и не посылает на передовую, — парировал Бранкович, ничуть не смутившись. — Не сомневаюсь, тебе после такого успеха еще один орден вручат.

— У меня и так достаточно наград.

— Достаточно? Э-э, ты не знаешь, что после войны орден любую дверь откроет. И чем больше будет орденов, тем легче будут открываться двери. Я видел одного русского парня, так у него двенадцать наград. А что мы с тобой? Имеем по ордену и уже нос задираем, как боснийская невеста перед свадьбой. Я рад, что хоть один человек в бригаде прославился на весь мир. О нас не каждый день в газетах пишут…

— Отпусти же, буйвол, ты меня удушишь, и я не успею получить новый орден, — взмолился Космаец. — У меня уже скрипят позвонки и трещат ребра. Теперь я догадываюсь, почему ты накопил столько сил.

— Ты близок к истине, — благодушно отозвался Бранкович. — Я не спешу отличиться. Быть около штаба совсем неплохо, но завтра-послезавтра, самое большее через три дня, мы с тобой встретимся там, где и положено встречаться бойцам.

— Тебе уже кое-что известно? — поинтересовался Космаец.

— Почти все, что знаю, высказал. Остальное объявят на совещании. Для этого нас и собрали. Вот и русские пришли. Значит, скоро начнется.

В комнату вошли пять советских офицеров. Все встали и шумно приветствовали их.

— Скоро начнется настоящая работа, — только и успел шепнуть Логинов Космайцу: русских позвали в другую комнату.

Совещание закончилось быстрее, чем можно было ожидать.

Прошло несколько минут, и все уже знали свою задачу, знали, что через несколько дней начнется наступление, которое так давно и с нетерпением ждали. У присутствующих вырвался короткий вздох облегчения. Видимо, им изрядно осточертело топтаться в окопах.

Привыкшие к походам, партизаны с трудом сдерживали свою необузданность, когда приходилось засиживаться на одном месте. Они, как перелетные птицы, тянулись к новым местам; угнетало их однообразие и особенно ограниченность действий.

Бранкович, выбрав подходящий момент, толкнул Космайца в бок.

— Я тебе говорил, что скоро меня обязательно выкурят отсюда, — сияя от гордости, заметил он. — Слышал, моему батальону поручили самую почетную задачу — первому прорываться?

— Главное, не кому поручают, а кто первый прорвется, — снисходительно ответил Космаец.

— Значит, ты не веришь, что мой батальон выполнит задание? — вспылил Бранкович.

— Верю и тебе и твоему батальону, но мой батальон…

Космаец не успел закончить фразу: назвали его фамилию.

— Космаец, встань, пусть тебя все увидят, — сказал командир бригады. — Ты у нас сегодня именинник… Мне позвонили из штаба дивизии и сообщили, что тебе присвоено звание поручника…

Все как по команде повернулись в сторону Космайца и восхищенно воскликнули: «О-го-го!»

— Что я говорил?! — забыв недавнюю обиду, закричал Бранкович, вскакивая и обнимая Космайца. — Ну, немного ошибся. Дали не орден, а звезду. С тебя причитается бочка вина.

— С меня причитается первым прорывать оборону, — ответил он.

— Это уж извини. Ведь решено, кому прорываться, а кому трофеи собирать.

— Так как для Космайца это сюрприз и он не готов нас угощать, — продолжал командир бригады, — то я приглашаю всех на ужин. Может, не скоро нам удастся вот так всем собраться вместе. А когда представится, может, мы кое-кого недосчитаемся в наших рядах, за нашим столом.

Космаец не слышал командира бригады. У него немного кружилась голова. Как мало человеку надо, чтобы он был счастлив! Всего лишь одна небольшая звезда на рукаве куртки — и он уже рад, словно получил неожиданный выигрыш. Сидя за столом, он не догадывался, что впереди его ждет еще сюрприз. Только потом, немного позже, когда ему будет очень тяжело, он с тоской и болью вспомнит этот на редкость счастливый вечер, когда сидел, окруженный друзьями, а за окном было холодно и моросил дождь. Жизнь мало баловала его, и теперь он всей душой радовался выпавшим счастливым минутам. Ему не хотелось ни есть, ни пить, хотя ужин был прекрасным для фронтовой обстановки. Сперва подали сливовицу в маленьких стопках. Она была крепкой, ее пили без закуски. Потом, по сербскому обычаю, — горячий пунш. За пуншем — куриный суп, сдобренный солидной порцией черного перца…

В разгар ужина Космайцу сообщили, что его разыскивает почтальон. Космаец никогда ни от кого не получал писем и теперь ощутил, как в груди крепнет незнакомое теплое чувство. Как из тумана, всплыло лицо Катицы, грустное и заплаканное, такое, каким он видел его в последний раз. Оно было так близко, что казалось, стоит только протянуть руку — и прикоснешься к нему. Так было не раз, когда он думал о ней.

— Конечно, она пишет, — сказал боец, протягивая письмо. — Ты не из таких, которых забывают.

Космаец нетерпеливо выхватил письмо из рук почтальона, зажег карманный фонарик и стал читать с таким волнением, с каким осужденный читает оправдательный приговор. Письмо было длинное, теплое, полное оптимизма. Так могут писать только люди, влюбленные в жизнь. У Катицы дела шли на поправку, она верила, что успеет выйти из госпиталя раньше, чем закончится война. «Сейчас у меня, как никогда, много свободного времени, — писала Катица, — я не хочу, чтобы оно пропадало даром. К нам в госпиталь приходят преподаватели из университета, приносят книги и дают консультации. Когда встану с постели и начну ходить, поступлю на ускоренные курсы по подготовке учителей…» Космайцу казалось, что он слышит голос Катицы. Он несколько раз перечитал письмо и только тогда спрятал его в карман.

В батальон Космаец возвращался вместе с Логиновым. Они долго ехали молча.

— Константин! — окликнул Космаец. — Чем вы думаете заниматься, когда кончится война и вернетесь домой?

— Чем я займусь? — переспросил Логинов. — До войны я учился в институте. Закончится война — буду учиться.

— А я вот не знаю, что буду делать, когда уйду из армии.

— Как, разве вы до сих пор не решили?

— Очень много думал, а толку мало.

— У вас есть какая-то цель?

— Пока идет война, у нас у всех одна цель.

Несколько минут они молчали.

— Вы работали до войны или учились?

Космаец горько улыбнулся, вспомнив последнюю ночь перед уходом в партизаны.

— Я служил у хозяина.

— Ну, после войны этого не будет.

— И я так думаю. Мы боролись, чтобы все было, как у вас, чтобы не было ни хозяев, ни слуг, ни бедных, ни богатых. Мы за равноправное общество…

— Вам надо учиться, — сказал Логинов. — Вы хорошо воевали. После войны у вас будет много работы. Вашей стране нужны будут образованные люди. Неучи не могут строить новое общество.

— Вы правы, надо учиться… Моя Катица мечтает стать учительницей. Мы с ней всю войну вместе провели.

— Я ни разу не видел вас с девушкой.

— Она в госпитале. Ей снарядом оторвало ногу. Сейчас она лечится и учится… Когда кончится война, мы поженимся.

— Не забудьте меня пригласить на свадьбу, — пошутил Константин.

Ночью земля покрывалась прозрачной, нежно похрустывающей под ногами пленкой льда. Среди дня снег на брустверах подтаивал, будто под ним дотлевал костер. Вода слезилась по стенкам окопов, и от этого они становились скользкими и похожими на спинки улиток. В траншеях хозяйничал острый сквозняк, словно где-то включили продувающую установку.

Партизаны, окоченев от холода, льнули к бойницам, впиваясь глазами в застывшую темноту. Ничего не было видно, только, когда вспыхивали немецкие осветительные ракеты, четко очерчивались воронки, похожие на большие букеты черных цветов, небрежно разбросанные на белом снегу. В тот же миг фашистские пулеметы начинали захлебываться огнем.

В том месте, где траншею больше всего разворотило снарядом, Велько Видич отрыл ячейку для пулемета. Вероятно, он придерживался правила — два раза в одну воронку снаряд не падает. В самом низу ячейки Велько выкопал щель наподобие камелька и развел костер, вверх по стенке прокопал желобок для дыма. Огонь едва заметно тлел, дрова оказались влажными, плохо горели, зато густо поднимался дым, и лицо Велько покрылось копотью, как дно котелка. К Велько все время приходили бойцы, чтобы перенять опыт, и задерживались больше, чем положено. Они тихо о чем-то переговаривались, голоса их звучали как журчание неторопливого ручейка, прыгающего по камням.

— Где ваши командиры? — спросил Космаец Видича.

— Звонара минут пять назад был здесь. И командир второго взвода… — ответил Велько, прикрывая полой шинели свой примитивный камелек с тлеющим огнем. — Где-то они рядом.

— Они должны быть в траншее.

Видич смущенно пожал плечами, будто упрек командира батальона относился к нему.

— Пройдите немного дальше, — Велько показал рукой в сторону, откуда Космаец только что появился. — Может, они там.

«Если он не видел, откуда я пришел, — подумал Космаец, — как он заметит немцев, если те пойдут в атаку? А я еще хотел поставить его вместо Звонары…»

— Там я уже был… — Космаец с удивлением отметил, что он спокоен, что гнев не охватывает его.

И только потом, пробираясь по траншее, Космаец догадался, почему у него не исчезло радостное настроение: во внутреннем кармане шинели лежало письмо. Для него на минуту перестало существовать все, кроме мыслей о Катице. Чудилось, будто она выплывает из темноты с зажженным факелом, чтобы осветить ему дорогу. Но это были ракеты. Засунув руки в карманы, Космаец неторопливо шагал, вглядываясь в темноту. Все вокруг было знакомо. Он знал, через сколько шагов будет следующий изгиб траншеи, где стоят пулеметы, где противотанковые ружья и когда отделится ход сообщения. Он так изучил передний край батальона, что мог пройти его с завязанными глазами и ни разу не сбиться с дороги.

«За шестым изгибом влево идет ход сообщения к землянке второй роты, — подумал Космаец, когда на сером фоне увидел черный силуэт тяжелого пулемета. — Могу биться об заклад — они все там. Видимо, Симич и по ночам устраивает читательские конференции. Дня ему не хватает…»

Космаец пожалел, что прицепил звезды на рукава куртки — для шинели не нашлось лишней пары. Как и все смертные, он не был лишен тщеславия, и сейчас ему хотелось увидеть, какое впечатление произведет его вторая звезда.

Дверь в землянку оказалась открытой, оттуда доносился гул голосов. Как морской прибой, он то усиливался, то чуточку стихал, но не умолкал. «Нет, это не читательская конференция, а что-то более важное», — решил Космаец.

В землянке второй роты раньше размещался штаб немецкого полка. Она была построена очень прочно, с перекрытиями в несколько накатов, с хорошей вентиляцией, полы были застланы досками, а стены обшиты фанерой. Симич превратил землянку в импровизированный клуб. На фронтоне землянки он прибил крышку от снарядного ящика. На ней раскаленным шомполом выжжена надпись: «Клуб. Вход бесплатный. Публика развлекает себя сама. После войны победители получат призы». «Это значит никогда», — дописал кто-то углем. Потом клуб Симича так и прозвали: «Это значит никогда». И действительно, здесь никогда никаких развлечений не было, если не считать тех мероприятий, которые Симич сам проводил. Но он чаще всего отправлялся к бойцам в траншею и часами читал им новые главы из своей книги. Совсем недавно Симич открыл в себе писательский талант. Никогда раньше он не подозревал о нем. Чтение новых глав всегда проходило шумно и весело, и потом еще долго в окопах царила эта приподнятая атмосфера.

На этот раз в землянке Симича тоже было шумно и многолюдно. Космаец остановился у дверей и прислушался. Он сейчас всех видел, а сам скрывался в тени. На столе коптила «бомба», заправленная бензином с солью. Свет был тусклый и неровный, и от этого тени людей качались и ползали по стенкам. По одну сторону стола сидел Алексич, напротив его Симич, оба молчаливо улыбались. Видимо, они устали сражаться между собой и теперь отдыхали, готовясь к очередному раунду.

Алексич, сославшись на неотложные дела в батальоне, отказался от ужина в бригаде. Он не любил неофициальные приемы, где очень много едят и пьют и ни слова не говорят о деле. Космаец прочел на его лице озабоченность, которая всегда появлялась у комиссара, когда нужно было принять важное решение.

— Я обошел весь передний край и ни одного командира не встретил. Жаль, что немцы об этом не догадываются. Они бы внесли полную ясность в ваши споры.

Услышав голос Космайца, все умолкли, повернулись к нему.

— Внесут ли немцы ясность в наши споры или нет, я не знаю, — первым заговорил Милан Перкович. В его голосе чувствовалось воинственное настроение. — А тебе придется вносить ясность. Мы хотим от тебя узнать настоящую правду…

— А разве бывает ненастоящая правда?

— Ты не придирайся к словам. Мы хотим знать, это правда, что нам здесь комиссар сказал? Мы от тебя всегда слышали только справедливые решения, а теперь…

— В чем же я несправедливо поступил?

— Как в чем? — воскликнул Перкович. — Разве то, что решил послать Звонару в Советский Союз, а не меня, ты считаешь справедливым? Ведь я не хуже его. И если справедливо судить, я на два месяца раньше его пришел в партизаны. С этим нельзя не считаться.

— При чем здесь, кто раньше, кто позже пришел?

— Как при чем? Раз я раньше пришел в партизаны, значит, у меня больше прав ехать в Советский Союз учиться.

— Если так, то у меня преимущество перед тобой, — подал голос Симич, — а меня не отпускают…

— Все ясно, все понял, — делая ударение на каждом слове, ответил Космаец. — Все обижены, все хотят ехать учиться в Советский Союз, а командир батальона не отпускает.

— Нет, не просто учиться, не надо искажать слова наши, — пояснил Перкович, — учиться в Советском Союзе!

— Все вы хотите ехать учиться. Я тоже хочу, мне даже предлагали, — вырвалось у него, — и у меня больше преимуществ, чем у многих из вас. Я раньше всех пришел в партизаны. И все равно я, когда мне предложили, отказался.

— Эге, так тебе и поверили, что ты отказался, — вставил Симич. — Можешь басни не рассказывать.

— Я хочу одного, — перебил Космаец, — чтобы вы немедленно шли на свои места.

Командиры поднялись. Космаец провожал их грустной улыбкой. Он прекрасно понимал чувства и желания этих парней, своих единомышленников. Он должен был отговаривать их от того, чего ему самому очень хотелось. Алексич сочувственно взглянул на Космайца. Они понимали друг друга без слов.

— Конечно, нетрудно понять желание наших ребят, — задумчиво глядя на мигающий огонь, заговорил комиссар. — Чудесные они парни, и ты, Космаец, напрасно с ними так резко разговаривал.

— Уверяю тебя, они меня поняли и никто не обиделся.

— Не в этом дело, обиделись они на тебя или нет. Оскорбить человека, назвать трусом — легко, а ты сейчас именно так сделал. Честное слово, мне их жаль, я им сочувствую, временами завидую, но больше всего я их люблю. Да, да, я их очень люблю. Мне, кроме вас всех, больше некого любить.

Космаец достал сигарету и неподвижным взглядом уставился на нее.

— Любить можешь, это твое право, но сочувствовать и завидовать не стоит. — Он закурил и, не вынимая сигареты изо рта, продолжил свою мысль: — В первом случае ты унижаешь других, а во втором — самого себя.

— Не знаю, у меня никогда не было времени задумываться, когда оскорбляют и унижают мои чувства. Не знаю, может, ты и прав, но все равно я очень завидую нашим ребятам. С каким рвением они стремятся учиться! И не просто учиться, а учиться именно в Советском Союзе. Когда я вернулся с совещания и сказал, что из нашего батальона один товарищ поедет учиться в Советский Союз, у всех было такое настроение, будто я сказал, что война кончилась. Для меня эта была приятная минута. И я сожалею, что мы сейчас не можем послать учиться пять, десять человек. Скоро, совсем скоро кончится война, начнется новая жизнь, перед нами будут новые задачи. Мы научились воевать, но эта учеба стоила нам дорого, она обошлась нам в тысячи напрасно потерянных жизней. За обучение одного товарища мы платили жизнями двух других. Я часто задумываюсь над тем, что нам предстоит сделать в будущем. Война выиграна — это ясно, но после нее нам в наследство достанется нищая страна, вдобавок и неграмотная. Мы будем строить новую жизнь и учиться, учиться и поднимать развалины. Все сразу, без передышки. У нас не будет времени раскачиваться. Война закончится — борьба будет продолжаться. — Алексич встал из-за стола, подошел к двери и приоткрыл ее. — У немцев сдают нервы. Они всю ночь непрерывно стреляют. — Вернулся, сел на прежнее место.

Космаец молча курил, а Симич, низко согнувшись над столом, что-то быстро писал.

Стрельба с немецкой стороны не прекращалась. Высоко в небе, за облаками, гудел ночной бомбардировщик. Космаец прикрыл глаза, задремал. Комиссар взглянул на него.

— Мне иногда так хочется спать, — признался он, — что, кажется, проспал бы целые сутки. Но только кажется. С начала войны я никогда не спал больше четырех часов в сутки. Сегодня мне вообще не хочется спать. — Комиссар застегнул шинель и потрогал кобуру. — Ты поспи, а я пройдусь по позиции. Слишком нахально ведут себя немцы, мне это не нравится.

Космаец устремил взгляд на комиссара, будто не понял, о чем тот говорит.

— Да, ты прав, они ведут себя безобразно, но я посплю. Прошлую ночь я не ложился, устал и чувствую, что до штаба не дойду. Иовица, я у тебя где-нибудь прилягу.

Симич не сразу ответил. Он отложил ручку в сторону и потер виски. Глаза у него были красные, под ними синие круги.

— У нас только одна постель, — сказал Иовица, — и сейчас на ней спит Десанка. Если она тебе уступит…

Космаец расстелил шинель на полу.

— Зачем тревожить ее? Мне не привыкать спать на полу…

Космайца разбудило осторожное прикосновение теплых пальцев. Сквозь сон с трудом пробивался приглушенный шепот.

— Прошу меня выслушать, Космаец. Ты не должен спать, пока меня не выслушаешь, — настойчиво просила Десанка. — Я давно искала случая поговорить с тобой, командир. Мне некому больше довериться, кроме тебя. Выслушай меня. Ты должен мне помочь. Я хочу выйти замуж, а Иовица меня не отпускает. К Алексичу я боюсь обращаться. Он меня не поймет, а ты должен понять.

Последнюю фразу Десанка почти выкрикнула, и от этих слов Космаец окончательно проснулся. Он не помнил, сколько длился его сон: когда открыл глаза, в землянке горел неясный свет, но Симича на месте не было. Десанка склонилась над Космайцем, в упор смотрела на него, глаза ее светились в сумраке землянки.

— Ты слышал, о чем я тебя просила?

Космаец прикрыл глаза и отрицательно покачал головой:

— Нет, я ничего не слышал, я спал…

— Господи, какие вы все глухие! — воскликнула Десанка, и у нее на ресницах заблестели слезы. — Я ведь надеялась, что ты меня поймешь… Космаец, я хочу выйти замуж.

— Не думаю, чтобы этот брак был слишком счастливым, — заметил он.

— Когда любят, об этом не думают. А я Константина Логинова люблю, очень люблю, и он, кажется, тоже влюблен, хотя я не совсем уверена. Сейчас это не имеет значения. Он предложил мне уехать с ним, и я согласилась. Симич меня не отпускает, потому что сам в меня влюблен. Он все время старается держать меня в землянке, как под арестом, и я вижусь с Константином, когда удается сбежать отсюда. Мы очень редко встречаемся. — Десанка говорила глуховатым, низким голосом, будто слегка осипла. — А я хочу все время быть с ним, вот так, рядом, как сейчас с тобой.

Космаец несколько минут молча смотрел на ее заплаканные глаза, потом заговорил, сбивчиво и путано, сосредоточенно глядя в одну точку на потолке, словно там было написано все, что он хотел сказать.

— Разве тебе не кажется глупым выходить замуж, когда еще идет война? — спросил он. — Я считал тебя более благоразумной. Правда, это твое личное дело. Поступай как знаешь. Только ты могла бы и подождать. Не понимаю, к чему такая спешка. Тебе только девятнадцать лет.

— В моем возрасте легче рожать детей, — заявила она.

— Если только поэтому, я не имею права возражать. — Он помолчал, обдумывая, правильно ли поступает, потом сказал: — Логинов напрашивался на мою свадьбу, но, видимо, сначала я на его повеселюсь.

Десанка ласково посмотрела на Космайца.

— Значит, ты не возражаешь? — Она вся светилась от счастья.

— Чего уж там возражать, если вы решили. Хочу тебя только предупредить, ты должна… — Он не договорил. В землянку кто-то вошел.

— Друже поручник, — хрипло прозвучал голос связного. Это был Младен Остоич. — Вас ждет в штабе какой-то капитан. Говорит, что его батальон прибыл нам на смену.

— Черт возьми! Я две ночи не спал.

Остоич смущенно опустил глаза, будто он был виноват, что Космайцу не дают отдохнуть.

— Наш батальон переводят на другой участок, — пояснил связной.

Космаец встал, набросил на плечи шинель и вышел, не прощаясь с Десанкой.

Десанка что-то сказала, но слова ее остались за захлопнувшейся дверью.

Наступление, как и предполагалось, началось на рассвете. На правом фланге, вдоль реки, где стоял батальон Космайца, наступала местная фрушкогорская бригада. Она рвалась к Илоку. У нее с его гарнизоном были старые счеты, и ей предоставили возможность сразу за все рассчитаться. Ведь никто не знает, как лучше проникнуть в укрепленный город, чем его жители. А местные партизаны — это местные жители, и каждый считал для себя честью первым ступить на родные улицы. Их там с нетерпением ждали, как все они с нетерпением ждали условленного сигнала. Фронт грохотал с нарастающей силой, а сигнала все не было. Огонь артиллерии заглушал голоса. Земля содрогалась, будто невдалеке извергался вулкан.

Вечером полил дождь и всю ночь не прекращался. Под утро снег исчез, темнота сделалась более густой и липкой. Эти сутки были страшно тяжелыми для бригады. Она едва смогла продвинуться вперед на несколько километров, оставляя на поле трупы, разбитые орудия, перевернутые минометы. Немцы цеплялись за каждый бугорок, как утопающие за соломинку. Батальон Космайца находился во втором эшелоне вместе с пятым, самым молодым, еще не обстрелянным. Пятый батальон сформировался в Земуне из мобилизованных местных парней и домобран[36], сдавшихся в плен. На него не очень рассчитывали, да и сам он не проявлял заметного рвения, не стремился отличиться. И все же на второй день наступления его ввели в бой.

Это переполнило чашу обиды Космайца. И не только его, все бойцы батальона почувствовали себя оскорбленными.

— Разве не унизительно, черт возьми, болтаться на задворках, считать трофеи, когда впереди столько работы, — роптали бойцы. — Даже об интеллигентиках (так они называли пятый батальон) вспомнили, а нас забыли… Если по справедливости, то не кто иной, а мы должны идти впереди. Для этого мы и первый батальон. Как видно, сейчас все пошло навыворот, и задние колеса заняли место передних.

— Без нас война не кончится. Нас берегут для более важного дела, — успокаивал партизан комиссар Алексич, хотя про себя удивлялся, почему их батальон так долго держат во втором эшелоне. — И здесь мы занимаемся нужными делами.

— Как же, очень важно собирать пленных и считать трофеи, — злился Космаец. — Пролетарский батальон превратили во вспомогательную команду. Нет, так не годится, надо ехать в штаб.

— Когда штабу придется туго, о нас вспомнят.

— «Когда штабу придется туго», — повторил Космаец и покачал головой. — Уж если не ввели нас при атаке Любского леса… Там действительно было тяжело. Второй батальон шесть часов не мог прорваться. Всю артиллерию стянули туда. Я думал, оглохну от стрельбы. Два русских дивизиона, наш шестой батальон со своими пушками и минометами, потом минометы всех батальонов. В прошлом году мы не имели столько артиллерии во всей нашей армии, сколько сейчас имеет наша бригада. Слышишь, как бухает, даже земля дрожит.

Где-то впереди сквозь адский грохот канонады вдруг прорвалось отчаянное «а-а-а-а».

— Четвертый батальон атакует Моловин, — прислушиваясь к нарастающей стрельбе, заметил комиссар.

— Если будут так быстро двигаться, мы их до Загреба не догоним, — отозвался Космаец.

— Не волнуйся, до Загреба четыреста километров.

— О Загребе не скажу, но Шид без нас могут занять. Как думаешь? Ведь до него не более десяти километров.

— Я плохо соображаю на голодный желудок, — увидев, что прибыла полевая кухня, пошутил Алексич. — Перекусим, потом решим, кому брать Шид.

Завтрак привезли на рассвете. У бойцов вспомогательного взвода был такой торжественно-счастливый вид, будто они всю ночь штурмовали передний край. И это торжество подчеркивалось белыми колпаками поваров. Кухню поставили на опушке леса, на небольшой высоте у перекрестка дорог Илок — Шид, Люба — Моловин. Повара как бы умышленно выбрали это место, чтобы показать, что и они не трусы. С высотки как на ладони видны наступающие цепи, изредка сюда залетали снаряды, совсем рядом догорал небольшой хутор. Огня почти не было, но дым густыми облаками стелился над землей. В воздухе кружили крупные хлопья пепла и мелкие снежинки. После вчерашнего дождя одежда на бойцах еще не просохла, и холод забирался в самую душу, замораживал кровь. Все с нетерпением ждали кофе, чтобы согреться, но вместо кофе стали разливать вино. Такая роскошь была в новинку.

— Вино? Это уж интенданты постарались, — смеясь, заметил комиссар. — И они могут отличиться, когда захотят.

— К черту вино! Нашли чем нас задобрить.

— Когда ты перестанешь ворчать? Передовые батальоны, уверяю тебя, сухарей не получили, а нам вино дают. Чем же мы плохо живем?

Космаец выпил вино и отставил стакан в сторону.

— Все-таки это несправедливо, нам привезли вино, а тем, кто целые сутки не вылезает из огня, даже сухарей… — Он повернулся, высматривая кого-то среди бойцов. — Остоич, быстрее приведи мою лошадь! — приказал Космаец, увидев своего связного. — Поторопись!

— Ты не будешь завтракать? — спросил комиссар. — Должно быть, этой ночью был где-нибудь на торжественном ужине…

— Этой ночью был на собственных крестинах… Каждый раз, когда я обращаюсь к командиру бригады с просьбой ввести наш батальон в бой, он прогоняет меня, как мальчишку. Сперва обещал сделать это вечером, затем ночью, потом отложил на утро. Посмотрим, что он сейчас скажет.

— Как бы там ни было, а позавтракать надо. Голодная забастовка теперь не в моде.

— Зато стало модным держать лучший батальон на задворках… Остоич, где же ты пропал, долго я буду ждать?

— Друже поручник, вам придется ехать на моей лошади, — сказал связной. — Ваша потеряла подкову и захромала.

— Вот невезение! Что ж, поеду на твоей.

Космаец никак не мог примириться со своим положением и понять, почему батальон до сих пор не вводят в бой. Его настроение передавалось бойцам, и они завтракали молча, сосредоточенно смотрели в свои котелки, избегали встречаться взглядами с поручником. Было тихо, слышался только звон ложек о котелки. Стрельба отдалилась, будто ее снесло ветром. Впереди, где шел бой, поднимались черные султаны дыма. Это горели подожженные дома и сеновалы. Со стороны Илока подул легкий ветерок и донес назойливое и очень неприятное жужжание моторов. Сперва оно было похоже на далекое завывание штурмовиков, и на него не обратили внимания, потом стал отчетливо прослушиваться гул танковых моторов. Все насторожились. Откуда вдруг взялись танки?

С каждой минутой гул усиливался. Наконец на дороге от Илока между редкими деревьями показались три фашистских танка.

— Почему они появились с тыла? — удивился Космаец.

— Отступают от Илока. Другой дороги нет, — пояснил комиссар.

— Перкович, живо свой взвод к дороге! — приказал Космаец. — Тебе предоставляется возможность отличиться… Остальным занять оборону.

Вслед за танками показались машины с пехотой.

— Командиру пулеметной роты отрезать пехоту от танков! — скомандовал Космаец. — Первая рота располагается справа от дороги, вторая — слева. Приготовить гранаты!

Танки и пехота приближались. До них оставалось около двухсот метров, когда с опушки леса застрочили тяжелые пулеметы и ударили противотанковые ружья, потом, вторя им, затрещали автоматы, винтовки. Пехота соскочила с машин, рассыпалась в цепь и перебежками устремилась к партизанам. Огонь противотанковых ружей прорывался сквозь частую трескотню пулеметов. Взвод Перковича старался вовсю. Он стрелял залпами и через несколько минут добился результатов. Первый танк задымил, но остальные два продолжали мчаться, бешено изрыгая огонь.

— Приготовить гранаты! — приказал Космаец, когда до переднего танка оставалось не больше сотни метров. И в это мгновение танк почему-то резко свернул влево, уткнулся в высокий бруствер траншеи и застыл на месте. Третий танк начал медленно откатываться назад и вскоре скрылся за кустарником.

— Взвод, за мной! — закричал Перкович и, пригнувшись, побежал наперерез отступающему танку.

Фашисты в замешательстве стали отходить. Космаец поднялся с криком «На йуриш, напред!»[37], и батальон ринулся в атаку.

Комбат перескочил через канаву, выбежал на дорогу и вдруг почувствовал резкий толчок в левое плечо. Боли не было, только рука безжизненно повисла вдоль туловища, как подрезанная ветка.

— Вот негодяи! Что сделали!.. — выругался Космаец. — Совсем новую шинель испортили. Кровь теперь ничем не отмоешь!

Он бросил автомат, схватился за плечо и только тогда почувствовал острую боль. Она пронизала все тело, как ток.

Партизаны атаковали немцев с двух сторон, и стрельба вскоре утихла, потом она возобновилась, но выстрелы звучали все реже и реже и наконец совсем умолкли. На дороге горел подожженный грузовик, чуть в стороне валялся брошенный пулемет, рядом с ним змеей скрутилась наполовину пустая лента, над землей стлался зловонный дым.

— Ты ранен? — увидев на рукаве Космайца кровь, спросил комиссар, когда они встретились возле подбитого танка. — Пойдешь в лазарет?

— Не думаю. Рана пустяковая.

— Надо немедленно сделать перевязку. — Комиссар позвал Симича, который с группой солдат вел по дороге пленных. — Иовица, немедленно пришли сюда свою санитарку. Командир батальона ранен.

— Вы же знаете, друже комиссар, что у меня нет санитарок, — с упреком ответил Симич. — Командир сам разрешил Десанке уйти из роты, а на ее место забыл прислать другую.

— Я пришлю свою, — сказал командир первой роты.

Минуты через три, запыхавшись, прибежала санитарка. Она выглядела утомленной, под глазами — синие круги. Это была женщина лет тридцати, с седыми висками и множеством морщинок на лице. Ее муж погиб в августе на реке Дрин, и она до сих пор носила траурную ленту на отвороте куртки. Когда-то она была очень красивой, с правильным продолговатым лицом, большими черными глазами и тонким носом с горбинкой, но война преждевременно сделала ее старухой.

— Вам больше не воевать, — объявила она, закончив перевязку, и принялась собирать свою сумку.

— Ну, ну, нечего пугать пуганого, — скривился от боли Космаец, тщетно пытаясь улыбнуться.

— Я кое-что понимаю в ранах, — сказала санитарка, словно прочла в его взгляде невысказанную мысль. — Вам все-таки придется лечь в лазарет, и чем раньше, тем лучше для вас.

— Спасибо за совет, Анкица. Я постараюсь ограничиться вашей помощью. В роте много раненых? — спросил Космаец, чтобы переменить тему.

— Было пять, один уже умер… Если у вас начнутся боли, примите вот это. — Она достала из кармана таблетки и отдала ему. — Но все равно без лазарета не обойтись. Рана опасная.

Перевязанная рука не влезала в рукав, и Космаец, накинув шинель на плечо, с трудом застегнул ее на две нижние пуговицы. Боль немного поутихла.

Погибших партизаны похоронили у перекрестка дорог на высоте. Все было как положено: братская могила, три залпа и надгробная речь комиссара, которую прервал подоспевший на мотоцикле связной из штаба бригады. Он привез пакет и отдал командиру батальона. И комиссар стал больше следить за выражением лица Космайца, чем за своей речью. На нем все так ясно отразилось, что всякие объяснения были лишними.

— Надеюсь, теперь ты доволен, — подходя к Космайцу, сказал комиссар. — Как видишь, наступил наш черед, и о нас, оказывается, помнят.

Космаец улыбнулся посиневшими губами, руки его дрожали, на щеках пробивался нездоровый румянец, казалось, его трясла лихорадка.

— У нас осталось очень мало времени. Через час, — Космаец взглянул на часы, — через час и десять минут нас вводят в бой. Мы будем наступать на Шид. Времени в обрез. Надо по дороге поговорить с бойцами.

— Ты поговори со второй ротой, — предложил Алексич, — побывай в пулеметной, остальные подразделения предоставь мне. Если будет время, постараюсь перед наступлением собрать коммунистов и скоевцев[38]. Нужно поставить им задачу. Они должны идти впереди.

— Да, это очень важно, — согласился Космаец и, тронув лошадь, приказал батальону выступать.

Колонна зашевелилась. Дорога шла под уклон. Фрушкая гора осталась позади, а впереди простиралась бесконечная равнина, подернутая синеватой дымкой. В степи было холоднее, чем в лесу. На это никто не обращал внимания, как не обращали внимания на убитых немцев. Чем ближе подходили к Шиду, тем больше встречалось убитых — в поле, в канавах, на дороге. Их никто не подбирал и не хоронил, над ними с криком носились стаи ворон. Повсюду валялись стреляные гильзы, пустые патронные ящики, брошенные винтовки, перевернутые пулеметы, искореженные минометы и орудия. В нескольких местах догорали танки. Дорога была перепахана глубокими воронками от снарядов, деревья на обочинах выкорчеваны и поломаны, будто пронесся ураган невиданной силы. Справа и слева от дороги щетинились проволочные заграждения. И чем ближе партизаны подходили к Шиду, тем чаще встречались проволочные заслоны и минные поля.

Небольшой городок Шид казался неприступной крепостью, воздвигнутой посреди Сремской равнины. Все подходы к нему были заминированы. На перекрестках улиц стояли бетонные доты, приспособленные для круговой стрельбы. Многие дома превращены в опорные пункты, обнесены заборами. Однако это не помогло. С самого утра над городом кружили самолеты, сотрясали землю взрывы бомб. Во второй половине дня на Шид обрушился огонь артиллерии. В минных полях и проволочных заграждениях образовались громадные зияющие бреши.

Батальон Космайца наступал в центре бригады, левее пятого и правее четвертого. За несколько минут до атаки из-за железнодорожной насыпи появилось десятка два средних танков с красными звездами на башнях. Это вдохновило бойцов, и они ринулись на штурм как одержимые. Земля содрогалась, в воздухе на разные голоса визжали осколки, рушились дома, падали скошенные деревья и убитые бойцы, но живых нельзя было остановить. Они выполняли свой долг и неудержимо рвались вперед, попирая собственную смерть. Под вечер на минуту выглянуло солнце, словно захотело взглянуть, что творится на этой земле. И, увидев невообразимый хаос, тут же скрылось за серыми облаками.

В сумерки город был освобожден. Батальон не останавливаясь двигался вперед, едва успевая за танками. Вскоре танки из-за нехватки горючего вынуждены были вернуться в город, но батальон продолжал наступление. Он почти не встречал сопротивления, и, может, поэтому цепь заметно искривилась, в нескольких местах порвалась, а правый фланг значительно отстал. Пушки застряли в грязи далеко позади. Вскоре партизанам пришлось залечь: наткнулись на огненную преграду. Преодолеть ее с ходу измотанным бойцам оказалось не под силу. Нужен был хотя бы один свежий батальон. Но его не было ни в бригаде, ни в дивизии. Боеприпасов осталось совсем мало. Гранаты все израсходованы. В батальоне насчитывалось не больше десятка легких пулеметов и три тяжелых. Роты заметно поредели. О дальнейшем наступлении нечего было и думать. Надо ждать утра, когда подтянется артиллерия, подвезут боеприпасы.

Ночь выдалась темной и холодной. Временами сеял дождь. А когда он переставал, начинал валить снег. Ветер усиливался, холод забирался в самую душу. Стрельба не унималась. Партизаны не ждали, чтобы их внезапно атаковали: торопливо окапывались. У некоторых бойцов не оказалось лопат, работали попеременно. Только поздно ночью неизвестно где Алексич достал шанцевый инструмент, и работа стала продвигаться значительно быстрее. Часа через два подвезли патроны. Вскоре к переднему краю подтянулась артиллерия и минометы, и бойцы почувствовали себя совсем уверенно.

У Космайца поднялась температура. Превозмогая боль, он без устали носился по переднему краю, ставил задачи не только командирам рот и взводов, но и каждому тяжелому пулемету, каждому противотанковому расчету. Недалеко пылала, как факел, подожженная скирда соломы. Отчетливо слышался зловещий треск пламени, низко над землей ветер гнал черные облака дыма. Артиллерия открыла ураганный огонь. Космаец удивлялся, как выдерживают стволы пушек. О людях он не думал: знал, они все вынесут. Встретив Логинова, он убедился в этом. Капитан сидел на передке орудия и отдавал приказы по телефону, ни в его глазах, ни в голосе не замечалось усталости. Увидев Космайца, он улыбнулся, отодвинулся чуть в сторону, свободной рукой показал место рядом с собой.

— Вы ранены? — увидев спрятанную под шинель руку Космайца, спросил Логинов.

— Я не уверен, что пуля не застряла в плече, — ответил Космаец. — Сперва я этого не чувствовал, а сейчас рука сделалась такой тяжелой, словно в ней лежит снаряд среднего калибра.

Космаец достал из кармана помятую пачку сигарет. Там оказалась только одна сигарета. Ее разделили на двоих. Давая прикуривать Космайцу, Логинов заметил, как у того посинели и дрожат губы.

— У вас температура. И вам надо, пока не поздно, в госпиталь, — сказал капитан решительно. — Такими вещами, как жизнь, не шутят. Вы очень плохо выглядите. Если срочно не принять меры, все может кончиться хуже, чем вы думаете.

Космаец отрицательно замотал головой.

— Нет, мне просто холодно. Скоро согреюсь и перестану дрожать… Не обращайте внимания.

Логинов куда-то исчез и вернулся с фляжкой в руках.

— Согрейтесь, — предложил он Космайцу. — Выпейте…

— Да, пожалуй…

Снег падал крупными хлопьями и тут же таял. Свет от догоравшей скирды дрожал, отражаясь в глазах Космайца. Они лихорадочно блестели. Лицо пожелтело, словно покрылось воском, а губы не переставали дрожать.

Логинов сделал несколько торопливых затяжек и, отбросив окурок, заговорил ровным певучим голосом:

— Вы знаете, как я полюбил вас и всех ваших ребят. Мне кажется, что я вас знаю с самого дня рождения. Еще давно, очень давно, когда мы были далеко отсюда, на Волге, у Сталинграда, еще тогда я полюбил вас. Нет, пожалуй, еще раньше, намного раньше… И не только я, весь наш народ любит вас. О ваших подвигах у нас пишут в газетах и передают по радио. Недавно я узнал, что Германия держала против вас в два раза больше дивизий, чем на африканском фронте. Вы выстояли, вы пережили самое трудное время, и сейчас не стоит подвергать себя риску. Мне хочется, чтобы вы меня правильно поняли. Мы с вами не только друзья, мы с вами братья по оружию…

— Вы на самом деле считаете, что госпиталя мне не миновать? — огорченно спросил Космаец.

— Думаю, что так. Не стоит упрямиться. Во всяком случае вы должны немедленно показаться врачу. Он скажет, как вам быть… До конца войны рукой подать, надо беречь себя. Пережить все, что вы пережили, и пострадать от пустяка — это просто нелепость. Если вы хоть немного уважаете меня, если дорожите нашей дружбой, вы должны сейчас же уйти в госпиталь. Ни в коем случае не ходите один, возьмите с собой связного. Одному идти опасно.

— У нас со связным одна лошадь на двоих осталась, — ответил Космаец, и по его голосу можно было уловить, что он сдался.

— Я дам вам лошадь. У меня вышли из строя два орудия, а лошади остались. Забирайте мою лошадь и немедленно отправляйтесь. Если врач скажет, что ничего нет опасного, я буду очень рад, значит, вы погуляете на нашей свадьбе.

Помолчав немного, Логинов опять заговорил, избегая встречаться взглядом с Космайцем, смотрел куда-то в сторону.

— Мне неприятно, что один из ваших товарищей на меня в обиде. Вы знаете, о ком я говорю. На днях у нас с ним был тягостный разговор. Мы с ней поженимся, как только для этого представится удобный случай. Она сделала выбор. Почему она выбрала не его, а меня — не знаю, как не знаю, почему я полюбил ее. Сердцу не прикажешь. Вам, наверное, кажется странным, что я сейчас говорю об этом, но вы должны меня понять.

Космаец через силу улыбнулся.

— О любви можно говорить в любое время!

— Конечно, — согласился Логинов и обнял на прощание Космайца.

Мы стояли у предгорий Карпат, а там, за громадами камней, за лесистыми склонами, за вершинами гор, прячущихся одна за другую и вдруг неожиданно вырастающих перед нами, была наша родная земля, наши воспоминания и мечты.

Мы стояли на изуродованной земле. Всюду, куда хватало глаз, был хаос, разрушение: вывороченные с корнями деревья, разбитые дома и военная техника, застывшие в неестественных позах мертвецы, которых не успели похоронить, потому что никто не спешил предавать земле тех, кто еще вчера нес нам смерть. Да, непросто было проявить сострадание к тем, кто отказывал тебе в праве на жизнь, кто делал все возможное, чтобы ты не мог вновь припасть к отчему порогу и, задыхаясь от радости, крикнуть: «Мама! Я вернулся, ваш Владо!..»

Я вырос в крестьянской избе, на черном хлебе, картошке и молоке, всегда гордился этим и стремился оправдать высокое звание человека. Моя мать не раз внушала мне, что все люди созданы по образу и подобию божьему, что у каждого есть равное право на радость и печаль, на любовь и одиночество. Я не соглашался с ней, а вот сейчас понял, что даже у «сверхчеловеков» действительно не осталось ничего, кроме крохотного кусочка земли, ставшего их последним пристанищем.

Мой друг Матёвчик, любивший посмеяться надо мной, не раз говорил мне: «Ты, дружище, плохо кончишь. Ты вот образованный, а на черта тебе это образование? Ни девушки у тебя нет, да и вообще…» Он называл меня то образованным, то философом, то Архимедом — это необыкновенное имя, видимо, когда-то крепко засело в его памяти. Матёвчик был открытым, непосредственным парнем, и мы всегда находили с ним общий язык.

В то утро мы стояли у подножия Лысой горы. Много нам пришлось слышать о ней, а сейчас она воочию предстала перед глазами. «За этой горой, — сказал командир роты, — путь к дому. Помните об этом, ребята». После первых успешных боев я был в приподнятом настроении, радовался, что остался жив, и, смеясь, шутил, что никакая пуля меня не берет. «Да ты и вправду неуязвимый, — подхватывал Матёвчик и, подмигнув, как бы поддерживая игру, добавлял: — Тебе от этого хуже не станет, а у остальных поднимется настроение, ведь с веселыми мыслями и воевать легче!» «И легче умирать», — хотелось добавить мне, но я останавливал себя, понимая, что, может быть, именно я своими разговорами о неуязвимости внушаю тому же Матёвчику веру в благополучное завершение операции.

В полдень мы начали атаку. Перед нами поднимался размокший, неприступный, беспрестанно обстреливаемый вражескими минометами склон горы. Медленно, буквально шаг за шагом, мы продвигались вперед. У фашистов было огромное преимущество — сверху они видели каждое наше движение и обрушивали на нас ожесточенный огонь. Мы уже были порядком измучены, усталость валила с ног, но мысль о том, что за этой неприступной горой — родной дом, вновь и вновь поднимала нас вперед, бросала под огонь, заставляла вгрызаться в каждую пядь земли, отвоеванную у фашистов.

Грязная, набухшая от влаги шинель липла к ногам, промозглая сырость плотным панцирем охватывала мое тело, сковывала движения. И на какой-то миг мне вдруг показалось, что из разгоряченных стволов наших орудий исходит тепло, точно такое же, какое я ощущал когда-то, сидя дома у открытой печки. Удивительно, но мысли о доме не покидали меня ни на минуту, помогали мне не поддаться панике, не отступить перед страхом смерти, которая косила наших парней.

Я даже не заметил, когда в бой вступили танки. Обстреливая вражеские пулеметные и минометные гнезда, они помогли нам продвинуться вперед. Еще немного усилий — и вершина наша! Вдруг я увидел, как Матёвчик поднялся во весь рост и, дав две-три короткие очереди, пробежал несколько шагов и упал на землю. Невдалеке от него разорвалась граната. «Все», — пронеслось у меня в голове. Подхлестываемый злостью и отчаянием, я бросился к месту взрыва.

Стряхнув с головы землю и озорно улыбнувшись, Матёвчик удивленно протянул: «А я-то уж думал, что капут; ан нет, пролетело!»

Мы вновь сделали перебежку: Матёвчик прямо к вершине, а я — направо от него. Минометный обстрел вдруг прекратился, враг, видимо, начал отступать или перегруппировывать силы. В сумятице и напряжении боя мы даже не могли определить, кто был ранен, а кто убит. «Стреляй! — услышал я крик Матёвчика. — Выдай им сполна, а я пока…» И, не договорив, выхватил гранату, метнул ее во вражеское пулеметное гнездо. Пулемет заглох. Воспользовавшись этим, мы опять бросились вперед, и в ту же секунду меня что-то оглушило. Я упал на землю. Лицо залилось кровью, глаза пронзила острая боль. «Конец, — подумал я, — это конец». Но удивительно: в первую минуту мысль эта вызвала во мне не страх, а скорее безразличие. И только потом уже, когда я услышал как бы издалека голос Матёвчика, мысль о смерти, обдав горячей волной, потрясла меня. Я хотел открыть глаза и не мог, от острой боли потеряв сознание.

— Держись, — вновь долетел до меня голос Матёвчика, — сейчас придут санитары.

Я слышал, как мимо меня пробегали солдаты, — значит, наступление продолжалось.

— Поздно, Матя, — прошептал я другу, — пришел мой смертный час…

— Типун тебе на язык, — рассердился он. — Мы еще с тобой повоюем, вот увидишь!

— Может, и вправду повоюю, Матя, но пока боюсь даже думать об этом.

— Замолчи ради бога, — прицыкнул на меня Матёвчик, — не то рассчитаюсь с тобой после перевязки.

Я никогда не принимал всерьез то, что он говорил. Он шутил даже тогда, когда речь шла о серьезных вещах. Он был счастливым человеком, все делал с удивительной легкостью и всегда добивался того, чего хотел.

— Догоняй наших, — собрав последние силы, шепнул я ему.

— Немцы усилили стрельбу, — с досадой проговорил он, — я так и знал, что сначала они подпустят нас поближе, а потом перейдут в контратаку!

— Но нас теперь все равно не остановишь, — с трудом ответил я.

Мне становилось все хуже и хуже. Матёвчик нервничал, чертыхался, не зная, как мне помочь, на чем свет стоит бранил санитаров. А я думал, что напрасно он их ругает, ведь таких, как я, десятки, и каждому нужно оказать помощь.

— Владо ранило, — услышал я полный горечи голос друга.

Кому он это мог говорить? Может, санитарам? Нет, это подошел Медек.

— Ребятам нужны боеприпасы, — сказал Медек, наклоняясь надо мной.

Я ощущал его прерывистое дыхание. Он, видимо, старался определить, серьезно ли я ранен, а слова о боеприпасах были сказаны лишь для того, чтобы отвлечь мое внимание. Славный, хороший парень!

— Тебя отправят на перевязочный пункт, — сказал Матёвчик, — и там о тебе позаботятся.

«Позаботятся, конечно, должны позаботиться… Обо мне всегда кто-нибудь заботился: мать, отец, добрые люди, командир, друзья… Теперь обо мне позаботятся санитары. Только я в жизни еще ни о ком не успел позаботиться».

Не знаю почему, но именно в те минуты мне показалось, что я всегда был всем в тягость, что всегда доставлял людям одни неприятности и постоянные заботы. Мне не везло уже с самого детства. Помню, прыгали мы как-то с мальчишками через костер, ни с кем ничего не случилось, а я поскользнулся и упал, да так, что огонь прожег мне штаны; а однажды мы воровали картошку, хозяин поймал и выдрал меня, а остальным удалось преспокойно убежать. Правда, тогда я был неотесанный, нескладный мальчишка. А теперь я стал взрослым мужчиной. Мне бы следовало стоять на своих ногах, а я, беспомощный, лежу и жду, что меня понесут. Куда? На перевязочный пункт? Или прямо в госпиталь? Люди, окружившие меня, молчат. Должно быть, им страшно смотреть на изувеченное тело и залитое кровью лицо. Нет, я бы не хотел оказаться на их месте. Как хорошо, что я ничего не вижу, а только слышу их дыхание, их нервные, нетерпеливые шаги…

— Ничего, в госпитале тебя приведут в порядок, — утешал меня Матёвчик. — А там мы еще с тобой повоюем.

«Дружище, ты говоришь о госпитале, значит, плохи мои дела, очень плохи», — подумал я и, превозмогая боль, горько проговорил:

— А я-то надеялся, Матя, что мы вместе будем брать Лысую.

— Возьмем, Владо, обязательно возьмем, и за тебя постараемся, — успокаивал меня Матёвчик.

Как хорошо, что он рядом со мной. С ним мы всегда находили общий язык, потому что были ровесниками и самыми молодыми в роте. Но почему «были»? Что это? Предчувствие? Должно быть, я брежу! Определенно брежу… Боль иголками впилась в меня, я вслепую протягивал руку, чтобы за что-нибудь ухватиться. Лежать вот так, в кромешной темноте, невыносимо тяжело.

— Выпей, — предложил Матёвчик.

Я ощутил в своей ладони холод железной фляжки. Матёвчик подвел мою руку к губам, и я почувствовал во рту влагу. Водка! Он был удивительный человек, у него всегда находилось то, что требовалось именно в эту минуту. «Если бы и его ранило, мы попали бы в госпиталь вместе». Какая глупость лезет в голову! Во-первых, неизвестно, попаду ли я еще в госпиталь, а во-вторых, Матя обязан быть в числе первых, вступающих на землю нашей родины; Лысая — это и его гора. Он имеет такое же право, как и все мы, в том числе и я, не случись со мной эта чертовщина, стоять на вершине и ощущать дыхание словацких гор.

Послышался шум мотора.

— Санитары, — радостно закричал Матёвчик, — наконец-то!

Меня осторожно положили в машину. По дороге мы еще два-три раза останавливались, подбирая раненых. Хотел я спросить, куда меня везут, но, слыша стоны, постеснялся задавать глупые вопросы.

В госпитале мне смыли с лица кровь, и на какое-то мгновение я различил фигуры в белом. Значит, вижу! Нет, мне и в голову не приходило, что мог ослепнуть, хотя я и знал, что ранен в глаза, но сейчас, когда до боли ослепила белизна халатов, в горле вдруг застрял комок и трудно стало дышать, настолько явственно я представил, что мог ослепнуть, что всю жизнь мне пришлось бы ходить по миру с белой палкой, как старому Магелю из нашей деревни. Я никогда не жалел его, всегда обходил стороной, боясь, что он вдруг попросит меня оказать ему какую-нибудь услугу. При виде его у меня мурашки пробегали по телу: ведь это человек, который знает о жизни ничтожно мало и не может существовать без своей палки и без помощи окружающих. «Нет, — приказал я себе. — Ты не должен думать о старом Магеле, о глазах. Ты ведь видишь!.. У врача белый халат. А у сестры халат и косынка». Я видел их обоих. Или мне только казалось? Ведь когда человек слышит слово «врач», он сразу представляет человека в белом. Видел ли я врача на самом деле или то была иллюзия? Я прикоснулся рукой к голове доктора и нащупал платок. Я не видел его, но знал, что это платок.

— Лежите спокойно, — прозвучал мягкий девичий голос.

Голос Марии? Нет, Марию он мне не напоминал. Мария была первой женщиной, в которую я по-настоящему был влюблен. У нее глубокий грудной голос. А этот, пожалуй, напоминал мне Ангелу, девушку из нашей деревни. Как хорошо, что сейчас я могу думать об Ангеле!

— Врач скоро придет, — снова услышал я мягкий голос.

Мне было неудобно лежать. Губы спеклись, трудно было разомкнуть их и произнести хоть одно слово. Я боялся потерять сознание и держался только напряжением воли, потому что хотел знать приговор себе. Единственное, что я ощущал тогда, — это легкость, пустоту, блаженную возможность погрузиться в странный, какой-то нереальный мир. Без особого труда я мог представить себе Ангелу. Эта статная деревенская красавица с замашками городской барышни, возможно, потому мне и нравилась, что была такая обычная и в то же время необычная: не глупая и не слишком умная, что-то среднее между волшебницей и обыкновенной женщиной. Собственно, мы с ней и не успели по-настоящему полюбить друг друга. Я даже не сказал ей, что должен покинуть деревню. Вечером мы встретились на лугу за костелом; я обнял ее за плечи, наклонился к ее лицу, вдыхая запах кожи, и потом осторожно поцеловал. Она словно окаменела, не произнеся ни слова. Я тоже молчал. Впервые поцеловал я девушку, и минута эта была для меня свята. То был золотой ключик, брошенный на дно глубокого колодца. Найду ли я его снова, Ангела?..

Только знакомый голос уже возвращал меня к действительности. Девушка молчала, но я все время ощущал ее присутствие. Она сидела на краю моей койки, измеряла мне температуру, считала пульс. Боже, для чего столько внимания? Ведь она не знает, кто я. Она не видит моего лица, и я не вижу ее. Ей приказали сидеть, и она выполняет этот приказ.

— Вам не стоит сидеть около меня, — с трудом выдавил я.

Девушка ответила не сразу:

— Пан доктор сказал, чтобы я подождала его здесь.

Голос звучал твердо, решительно и не безразлично. Затуманились притуплявшие боль воспоминания об Ангеле. А голос все уводил куда-то, убаюкивал: «пан доктор», «пан доктор…»

— Пройдет, — услышал я, — это минутное недомогание.

Она всего навидалась, знает, что бывает, и мужчины как подкошенные падают от боли. От боли и от любви. Только боль пересиливает их, а любовь пересиливают они. А потом на них обрушивается слабость, и они терпеливо ждут той минуты, когда снова смогут твердо встать на ноги и обрести мужскую гордость…

— Посмотрим, что здесь, — услышал я вдруг басовитый голос. Наверное, это был врач.

— Пожалуйста.

Не утерпев, я спросил:

— Плохо?

— Плохо? — удивился он. — На войне, дружище, случается только самое плохое, пора бы это заметить. Но ты попал ко мне, поэтому, считай, что тебе повезло.

Как понимать его слова? То ли он действительно сумеет помочь, то ли просто утешает меня?

— К сожалению, усыпить тебя не могу, — строго произнес он. И тотчас обратился к девушке: — Местный наркоз!

Меня куда-то повезли. Потом последовали короткие, как приказы, слова: «Пеан! Скальпель! Тампоны!..» Удивительные, непонятные слова. Далекие, непостижимые и прекрасные. Они возвращали надежду. Возвращали Ангелу. Большинства из них я никогда не слыхал. И я думаю, что больше уже не услышу. Часа два назад там, на передовой, я и предположить не мог, что эти короткие слова-приказы будут адресованы мне.

Наконец с моего лица сняли повязку, и я на мгновение увидел высокую фигуру в белом, а рядом — миниатюрную девушку с темно-русыми волосами. Она стояла ко мне спиной, и я не мог разглядеть ее лица и просто не находил ни сил, ни отваги попросить ее: «Сестра, подойдите ко мне, я хочу запомнить ваше лицо». Так и остался звучать для меня ее голос, а в последующие дни к нему прибавилось ожидание ее приближающихся шагов.

— Сейчас мы сделаем тебе на глаза повязку, — сказал врач и замолк.

— Плохо дело, — пробормотал я. А сам, весь внутренне сжавшись, ожидал с надеждой, что врач скажет: «Ну что ты, дружище. Все в полном порядке…» Но в ответ услышал совсем иное:

— Не хочу тебя понапрасну водить за нос, парень. В таких случаях обычно говорят, что ты солдат и должен быть готов ко всему…

И замолчал. По шелестящему звуку я понял, что он снимает перчатки.

— Сестра, через час сделайте ему укол. Видеть ты будешь, — обратился он ко мне, — но только правым глазом. Извини, но я считаю своим долгом сказать тебе правду.

Потеря зрения — это потеря надежды, потеря пути, потеря мечты. Куда теперь протянуть руку? О ком мечтать? О ком и о чем?..

Через час ко мне подошла девушка и сделала укол. Я попытался поблагодарить ее, на что девушка улыбнулась, я почувствовал это. А про себя подумал: «Для чего я это делаю? Ведь я один из многих, кто нашел здесь временное убежище и кого ждет или выздоровление, или… безнадежность. Да, безнадежность. Это как раз мой случай». Я осторожно покачал головой. Движение было незаметным и скорбным.

— Лежите спокойно, — сказала сестра. Знакомые слова, их я слышал уже не раз. Надоевшие, они требовали послушания. Только как я мог лежать спокойно, если мне хотелось убежать из этого мира сомнений… Если мне хотелось расслабиться, сказать какую-нибудь глупость, сделать что-либо такое, что могло бы разрушить стену молчания, окружающую меня…

— Итак, я должен буду испить чашу слепца и урода, — зло начал я.

— Купите черные очки, и никто ничего не заметит, — подбадривал меня голос.

— Не верю.

— На лице у вас почти не останется шрамов…

— Вам платят за то, что вы так усердно утешаете всех?

Но сестра не обиделась. Вероятно, она привыкла к нервозности пациентов. И, вздохнув, уклончиво ответила:

— Я только хочу, чтобы поскорее кончилась война.

— Я тоже. И хотел бы вернуться домой. Или… нет, не домой. Ведь там все будут жалеть, а потом начнут избегать меня, — быстро сказал я.

— Как вы можете говорить такое?! — с горечью произнесла она.

— Это мое дело. Мне уже неважно, как я говорю и с кем.

— До завтра все пройдет.

— Правда?

— Да. Вам нужно отдохнуть. Если я потребуюсь, позовите.

— Но я не знаю, как вас зовут.

— Штефка.

Дни шли за днями. Самоанализ и смена настроений и чувств измучили меня. Я в какой-то мере даже находил утешение в том, что чувствовал себя несчастным и покинутым, и никто не имел права упрекать меня в этом, потому что другие были целыми и невредимыми. Только одно имя считал я теперь запретным для себя. Это было имя Ангелы. Я не мог даже представить себе, как появлюсь перед ней таким, как объясню ей, что я не просто калека, что в сражении я был не из последних. Она знала, она должна была знать, что я люблю ее. Я даже верил, что она ждет меня. Я все время думал о ней, с ней связывал когда-то все свои планы на будущее, а сейчас старался уйти от мыслей о ней, так как был убежден, что, увидев меня, она почувствует себя несчастной. И все же в душе теплилась надежда на счастье.

Но мечты мечтами, а действительность диктовала совсем иное. Единственное, что в то время приносило мне подлинную радость, был девичий голос, который, теперь я знал, принадлежал Штефке.

Через неделю с моего лица сняли повязку. Был вечер. Около меня горел слабый мерцающий огонек. Первое, на что я посмотрел, были мои руки. Я поднес их к глазам, поворачивал, глупо улыбался. Я вижу! Это мои руки! Мои собственные руки, пальцы, ладони… Этими руками я обниму Ангелу и скажу: «Ангела, я вернулся, я здесь! Ангела, я люблю тебя, я должен был признаться в этом раньше, но ты это знала и без моих слов, знала. Ты улыбаешься, и это хорошо! Мне не хочется тебя убеждать, но знай, что перед каждым боем я думал о тебе, я говорил себе, что каждый бой на шаг приближает меня к тебе…»

— Утром пойдешь на прогулку, — услышал я над собой голос врача и даже испугался, так как думал, что рядом никого нет. А врач внимательно рассматривал мое лицо. Что-то он мне скажет?

— Тебе везет, парень, — произнес он. — Честное слово, везет. Посмотри, как хорошо заживает. У тебя железное здоровье. Через денек-другой вернешься к своим.

Я взглянул на него вопросительно.

— Да, да, не удивляйся, — улыбнулся врач. — За то время, что ты тут валяешься, наши далеко продвинулись вперед. Они уже дома, дружище, в Словакии.

— Дома… — У меня перехватило дыхание и защемило сердце. — И это вы говорите так спокойно?

— А как я должен тебе говорить? Прыгать до потолка? Ты уже взрослый, а рассуждаешь, будто ребенок. Выспись хорошенько, и все будет в порядке.

Пришла сестра. Тяжелые, шаркающие шаги. Нет, это не Штефка. С минуту она недоверчиво осматривала рану, потом наложила на нее марлю и приклеила. Она была уже в дверях, когда я спросил:

— А где Штефка?

— Ее дежурство завтра, — ответила она, не останавливаясь.

Завтра. Значит, завтра утром я увижу Штефку. Увижу девушку, которую пока знаю только по голосу и по шагам. Какая она? Такая же, как Ангела? Или красивее? Ведь я даже стал забывать лицо Ангелы. Ее фотография лежит в моих документах, а в них я так давно не заглядывал.

Проснулся я на рассвете. За окном, должно быть, было холодно. Руки, лежавшие на одеяле, ощущали эту прохладу. Мне пришлось долго ждать, пока не зашелестят по полу легкие шаги, которые я всегда безошибочно узнавал. Они не приближались ко мне, а слышались около других коек. «На меня уже не обращает внимания, — подумал я, — знает, что все в порядке, вот и не подходит. А я столько о ней думал! Глупый! Напридумывал всякой всячины. Смешно!» Я притворился, что сплю.

И именно в ту минуту, когда жалость к себе готова была перерасти в злость, шаги замерли неподалеку от моей койки.

— Что ж, и взглянуть на меня не хотите? — спросил знакомый девичий голос.

«Штефка! Штефка…»

— Не притворяйтесь, я знаю, что вы не спите.

Сначала я пытался продолжать игру, но мне это не удалось, и я открыл глаз. На меня, улыбаясь, смотрела Штефка! Девичий голос. Шаги. В большом, не по росту, белом халате она казалась совсем крошечной. Рукава были высоко закатаны, воротничок немного отходил от шеи. У нее было приятное круглое лицо, волнистые темно-русые волосы, яркие брови, глубокие темные глаза, длинные ресницы, маленький нос, нежно очерченные губы, на подбородке ямочка. Девушка, о какой можно было только мечтать. Никогда не представлял себе, что Штефка такая. Я знал, в такую минуту любая девушка показалась бы красавицей, но Штефка действительно была прекрасна.

— Извините, — сказал я. — Мне надо вытереть глаз. Он слезится.

— Вы плачете, — улыбнулась Штефка. — Правда, вы плачете?

Она нагнулась ко мне и платочком вытерла слезы.

— Сегодня ясный день, и вам трудно будет смотреть, но вы быстро привыкнете к свету.

— Я бы хотел смотреть только на вас, — осмелел я, — вы яснее самого ясного солнышка.

— Хорошо, что вы шутите.

— Почему вам кажется, что я шучу? Быть искренним — это не значит шутить.

— Вы говорите не искренне, вы шутите… Мне надо идти.

Перед обедом ко мне подошел врач. Он принес целую горсть лекарств и сказал:

— Ну, вот и все. Соберите свои вещи. Около часа на перевязочный пункт пойдет санитарная машина. Она вас и подвезет.

После обеда я уже был готов двинуться в путь. Чувствовал себя хорошо. Правда, немножко нервничал, но старался заглушить в себе внутреннюю дрожь. Чего скрывать, я ждал и надеялся, что Штефка не забудет со мной попрощаться. И она не забыла, появившись не в белом халате, а в юбке и русской гимнастерке. Военная форма шла ей. Штефка была прекрасна в тот ясный осенний день.

— Уезжаете, — грустно сказала она.

— На моей койке лежит уже новый ваш пациент.

— А разве вам хотелось бы остаться?

— Не знаю… Но когда смотрю на вас…

— Не надо говорить мне комплименты.

— Да я и не умею их говорить.

— Неправда… У вас есть девушка?

— И есть, и нет, как посмотреть… Но мне не хотелось бы с вами расставаться.

— Шутник.

Нежно, как это умеет делать только девушка с чистым сердцем, она коснулась моей щеки и повязки. Казалось, она хотела сказать: «Будь осторожен, тебя ждет долгий путь, и в конце его… в конце… ты, возможно, найдешь меня, солдат…»

— Когда кончится война… я хотел бы с вами встретиться, Штефка…

— Я бы тоже хотела, чтобы мы больше никогда не расставались. А чтобы ваше желание исполнилось сегодня, сейчас… — И она вдруг протянула мне темные очки. — Возьмите их и сохраните до нашей новой встречи.

Ее улыбка была печальна и светла, как этот ясный, солнечный осенний день. Мы молча, в каком-то внутреннем порыве стояли и неотрывно смотрели друг на друга.

— Пора прощаться, — сказала вдруг Штефка, — меня ждут.

Мы подали друг другу руки. Надо было казаться веселым, поэтому я, смеясь, отдал честь и пристукнул каблуками… Я снова стоял на ногах, чувствовал себя сильным, здоровым. Не хватало только торжественных фанфар. Я снова готов ринуться в бой, снова готов пройти путь, на котором жизнь рядом со смертью, и смерть одних искупается жизнью других. И над этими жестокими днями, над разрушением и смертью возвышается человек, мечтающий о заоблачных далях, о жизни без насильственной смерти, о жизни без страха за своих близких, за тебя, Штефка… Мне было немного грустно, что наши перешли границу без меня, что я не смог пережить той минуты, когда первые солдаты склонились к родной земле, вдыхая ее запах. То были незабываемые минуты, неповторимые мгновения! При мысли о них у меня навернулись слезы, но я их не стыдился. Теперь и я мог сказать: «Ты идешь домой, Владо, домой, в деревню к матери, отцу, братьям». Ох, эта маленькая Штефка! Если бы я мог рассказать тебе обо всем, что творилось у меня сейчас на душе, какие слова готовы были сорваться с языка… Я хотел обнять тебя, почувствовать нежность твоей кожи, твоего лица, волос… В тебе, Штефка, воплотился для меня весь прекрасный мир!

Санитарная машина двинулась…

Все вокруг свидетельствовало о том, что здесь прошли тяжелые бои: воронки от артиллерийского и минометного обстрела, широкие и глубокие следы, оставленные гусеницами танков, разбитые машины, куски искореженного железа. На каждом листочке и стебельке желтеющей травы — засохшая человеческая кровь. Печальные горные склоны, израненные леса призывали меня: «Скорее, Владо, скорее! Ты не имеешь права терять время! Твои товарищи считают каждую минуту!»

Не успел я опомниться, как мы остановились у перевязочного пункта. «Твое подразделение отсюда налево, — сказали мне, — дойдешь туда сам?» — «Конечно, дойду». Я ступил на землю правой ногой… на счастье…

Наша рота была на огневой позиции. Какой-то солдат, из новеньких, завел меня в блиндаж к командиру роты. Старший лейтенант Войта принял мой рапорт и сделал вид, что все в порядке. Потом, посмотрев на карту, разложенную на грубом самодельном столе, сказал:

— Нам удалось пополнить взвод новыми людьми. Что бы ты сказал, если бы мы дали тебе на несколько дней отпуск?

Отпуск? На это я не рассчитывал. Мне всегда казалось, что об отпуске можно будет подумать только тогда, когда мы выгоним врагов с нашей земли. Предложение Войты застигло меня врасплох. Но он был, видимо, прав. Мое ранение было тяжелым, куда более тяжелым, чем я сам мог предполагать. Я чувствовал себя сильным и здоровым, но выдержу ли я напряжение боев?

— Ваша деревня была освобождена три дня назад, — продолжал старший лейтенант. Он обратился ко мне на «вы», поскольку сообщал о событии весьма важном. — И вы, Габрош, будете первым солдатом, вернувшимся домой, к своим!

Первым солдатом! Доживу ли я до того, о чем так долго мечтал? Но я уже дожил до мгновения, когда могу думать о доме без опаски, что никогда его не увижу. Назло войне я постучу в дверь нашего дома!

Матёвчика я нашел в окопе. Он увидел меня, когда я почти вплотную подошел к нему, и от удивления вытаращил глаза, приставил автомат к ноге, как по стойке «смирно». По натуре он был веселый и озорной. Энергия буквально била из него ключом. «Скажу тебе, дружище, — поведал он мне как-то, — я чувствую в себе такую силу, что мог бы выиграть три войны». — «А я бы обошелся и без войны». Он гордо взглянул на меня тогда и продолжал: «Ясное дело, в тебе снова проснулся философ. Но я тебе точно говорю, что готов выиграть три войны или, если хочешь, за один день вырубить весь лес, понимаешь, весь лес, чтобы ты не думал, будто мне доставляет удовольствие выпускать кишки фрицам. Пусть бы они лучше сидели где-нибудь у своего распрекрасного баварского пива, а я знал бы о них только по рассказам».

Такие дебаты не нарушали нашей дружбы.

— Ну, я же говорю, настоящий профессор, — приветствовал он меня, — очки тебе идут, честное слово!..

Он продолжал бы и дальше в таком же духе, но его остановило серьезное выражение моего лица. Глаза Матёвчика говорили: «Да, давно не виделись, других раненых не было, если хочешь сам высказаться, пожалуйста, я буду молчать как рыба, если хочешь, чтобы тебя пожалели, пожалею…»

Мы протянули друг другу руки.

— Я потерял один глаз. — Мне хотелось, чтобы Матёвчик знал все.

Он кивнул, не находя, что ответить.

— А стрелять… еще не разучился.

Мы стали делиться новостями, беспрестанно перебивая друг друга. Впечатлений у Матёвчика была уйма. К границе он подошел в числе первых, от радости упал на мокрую землю и пролежал, наверное, час. Какое час! Может, всего-то несколько минут, но они были такими долгими. Я сообщил ему, что командир дает мне отпуск.

— Да они тебя вообще могли бы комиссовать, — серьезно сказал Матёвчик. — Какой ты вояка, с одним глазом.

Тогда я впервые понял, что мое ранение — совсем не пустяк, что оно будет иметь самые горькие последствия, что на каждом шагу я вынужден буду с ним считаться и мои решения будут всегда зависеть от него.

Я попрощался с Матёвчиком. Больше мне уже не хотелось с ним разговаривать. И Матёвчик это чутко уловил, А я подумал, что пока валялся на лазаретной койке, вспоминал об Ангеле, интересовался всякими деликатными вещами, непригодными для окопов, для парня в военной форме, наверно, я стал другим. В самом деле, изменилось ли во мне что-то? Нет, все, что я видел и пережил, не могло стереть во мне главного, изменить мои мечты, стремления, взгляды… В одном прав Матёвчик, мне будет нелегко…

Старший лейтенант Войта был в блиндаже. Я сказал ему, что, пожалуй, согласен взять отпуск. «Хорошо, — ответил он, — тебе это пойдет на пользу, отдохнешь… А командир корпуса награждает тебя медалью «За храбрость в борьбе с врагом».

Он приколол мне на грудь медаль и пожал руку: «Отметим это событие, когда вернешься. Сейчас иди поешь, а я тем временем подготовлю твою увольнительную».

День уже склонялся к вечеру, когда я отправился в путь, в тот прекрасный путь, о котором я столько мечтал.

Во вторник вечером мы прошли Уйхей, от него так близко до нашего хутора, что, если бы господин фельдфебель отпустил меня в увольнение на один час, я бы смог заглянуть к себе домой. Попросить его об этом или не стоит?.. Хорошо было бы побывать дома — я и в самом деле весь обовшивел. Но я не осмелился попросить его, привала мы делать не собирались, а на марше в увольнение не отпускают.

Многие подбадривали меня, говорили, чтобы не беспокоился и шел домой, потом догоню их где-нибудь, ведь не будут же они идти всю ночь напролет. Хотя никто из них не был уверен в том, что им не придется идти всю ночь. Было около десяти, когда мы дошли до поворота шоссе, отсюда к дому было ближе всего, перейти только три пашни. Но мы свернули по шоссе и теперь с каждым шагом уходили от дома все дальше.

— Я бы пошел на твоем месте, — сказал Дани Пап, — домой пошел бы. — Он ничего больше не сказал, но я чувствовал, что он и в самом деле пошел бы. Мы молча шагали вперед. И чем дальше мы шли, тем тяжелее давили на плечи винтовка и мешок, и я чувствовал, что Дани Пап думает сейчас о том же, о чем и я.

Если махнуть домой, то ночь можно будет спать в кровати. И с женой, думал Пап, шагая рядом со мной; я знал, что он думал об этом, затягиваясь сейчас сигаретой.

Уже полтора года мы оба не были в отпуске. Ботинки мои прохудились, и в них хлюпала декабрьская жижа.

— Знаешь, — сказал я Дани, — я, пожалуй, попробую. На следующем же привале.

Мы оба озабоченно поглядели вперед — когда-то он будет, этот следующий привал. А вдруг не скоро?.. И риска меньше: сейчас два километра назад идти, а потом все пять придется. Я остановился у канавы перешнуровать ботинок, колонна медленно текла мимо меня. Солдаты скользили, шлепали по грязи, господин ефрейтор, замыкавший колонну, крикнул мне: «Не отставай, ты…» И через десять-пятнадцать шагов снова: «Эй ты, отставший, догоняешь? Сейчас привал будет, тогда и переобуешься».

Я еще долго возился со шнурками, а когда колонна была уже далеко, перемахнул через канаву и побежал назад, чтобы быть от них подальше, а потом пошел напрямик через пашню. Вообще-то это была не пашня, скорее жнивье. В прошлом году здесь росла кукуруза, это я помню, а что в этом году — не разобрать сейчас: темень, грязь. Я быстро дошел до нашего поля и до дома. Все, конечно, уже спали.

Я постучал, старики проснулись первыми. Я слышал, как мать, отыскивая спички, спросила: «Кто там?» Она спросила просто так, в темноту, а когда зажгла лампу, в дверях повторила снова: «Кто там?» — «Это я, я», — говорю, но она, конечно, не сразу узнала мой голос. Разве могли они ждать меня?

И Маргит тоже не могла поверить своим глазам, когда я вошел в дом. Они сразу начали хлопотать у плиты, чем бы попотчевать меня. А отец стал расспрашивать, как я попал домой.

Я сказал, что поел бы, но лучше, чтоб они погрели мне немного воды для ног. Я снял ботинки и, прижав ступни к плите, попробовал отогреть их. Для того, кто сначала взмок, а потом мерз и день и два, лучше всего, конечно, сухое тепло, но мне хотелось опустить ноги в теплую воду. Они приготовили мне и воду и еду, отец спросил, есть ли у меня сигареты. Я сказал, что нет, и попросил у него табаку. У меня в кармане была одна табачная пыль.

— Значит, такие у вас дела? — спрашивает отец.

— Такие, — отвечаю, — хуже некуда. Сигареты сам раздобывай где хочешь.

— А нам говорят, сигарет потому нет, что табак солдатам нужен.

Они спросили меня, сколько я у них пробуду. Я не хотел ничего говорить, человек наперед мало что знает, а попусту болтать — какой прок. Я сказал только, чтоб не спрашивали…

Ноги у меня в воде отошли, и мне сразу так захотелось спать, что я чуть не заснул на стуле. Но все равно, лучше заснуть на стуле, чем сидеть сейчас с Дани и его приятелями у придорожной канавы.

И еще я не знал, чего мне хотелось больше: лечь с женой или спать. Когда я на минутку прислонялся головой к стене и ноги начинало покалывать в теплой воде — тогда спать. И в постели я пересиливал себя, чтобы не заснуть, пока старики не погасили лампу. Спал я плохо — ночью просыпался весь в поту, а проснувшись, не мог понять, где я, и уже под утро услышал, как отец разговаривает с кем-то во дворе.

Светило солнце, когда я проснулся. В комнате никого не было, я слышал, как в кухне потрескивает огонь и как по двору ведут лошадь. Маргит стряпала, потрошила цыплят — сразу несколько. Я спросил у нее: зачем столько, неужели на завтрак? Не для нас, сказала она, на рассвете приехали гости, они и будут есть. Не понравилось мне это. На кой черт, говорю я, резать цыплят из-за гостей, которые являются в дом на рассвете? Ведь писали, что мало цыплят.

— Ничего не поделаешь, — сказала Маргит, — солдаты. Здесь остановились, заплатили. Пришлось, отдать.

В кухню вошла мать, я спросил у нее, что это за солдаты. Не нравилось мне, что они сюда пожаловали.

— Ну, такие, наполовину штатские, — сказала мать. — Человек десять. На грузовике приехали.

— Вот черт принес. А когда уедут? — спросил я. — Не сказали?

— Нет.

— Убирались бы они подобру-поздорову. Что, если они придут сейчас в кухню есть, мне куда деваться? Они и во дворе и в конюшне, мне и не выйти никак.

— Почему не выйти? — сказала мать. — Ты что, боишься их? Ты ведь тоже солдат.

— Да, но с этими мне лучше не встречаться. Так вы говорите, они наполовину штатские?

— Да, но они солдаты. Оружие у них…

Я вернулся в комнату, мать тоже прошла за мной, хотела, видно, что-то сказать, но не решалась. Она только пристально вглядывалась в мое лицо, не перестану ли я хмуриться. Я начал одеваться. Если они все-таки войдут сюда — что ж они, из постели меня будут выволакивать в рубашке, в кальсонах?

— Что вы так тревожитесь? — спросил я наконец у матери, которая все что-то перекладывала с места на место.

Но она ничего на это не ответила, стала только говорить, что, наверное, большой беды не будет из-за того, что пустили их на постой. Да они и не очень-то спрашивали, пустим мы их или нет.

Конечно, я и сам это знал, сейчас не очень-то спрашивают разрешения на постой. Особенно те, что приезжают на грузовиках. А мать опять за свое: ну и что такого, если они и увидят тебя!

— Да так, — сказал я. — Поверьте, может быть беда. И не спрашивайте меня. И вообще, лучше не говорить им, что я здесь, да и хорошо было бы принести сюда мои вещи из кухни.

— Они уже видели их, — сказала мать. — И спросили, чье это, так что пришлось сказать. Потом спросили, сколько у меня сыновей воюет, а когда узнали, что старший погиб в прошлом году на фронте, сказали, что я могу гордиться им.

— Ну и ну, — протянул я, — ничего себе положеньице. — И вернулся на кухню; раз уж меня все разно видели, так лучше я посижу в тепле. Маргит с тревогой взглянула на меня и спросила: ничего не случится из-за того, что они здесь? Я сказал, что, может, и случится. И уже стал ждать их, но не знал, что лучше — остаться здесь или уйти в комнату, а вдруг они и не вспомнят обо мне, а может, собрать свои пожитки и выйти из дома как ни в чем не бывало?

В кухню вошел отец и с ним один из солдат. Только по винтовке да еще по фуражке можно было понять, что солдат. Он не поздоровался, лишь огляделся по сторонам и начал принюхиваться у плиты. Я поднялся, когда он вошел, и, так как фуражки на мне не было, просто встал по стойке «смирно». Раз нет на нем знаков различия, как знать, в каком он звании. И так как он не заметил меня, я продолжал стоять по стойке «смирно», за столом-то уж, во всяком случае, я не должен сидеть, когда он наконец увидит меня.

Потом он подошел к столу и сел; дверь распахнулась, и вошли еще двое, потом еще один. Я поздоровался со всеми наклоном головы, хотя только на одном из них был китель, но все равно без знаков различия. Никто из них не ответил на приветствие. Они сели за стоя, а я стоял рядом, потому что садиться мне уже было некуда. Мать и Маргит хлопотали у плиты, а отец сидел на низенькой скамеечке в углу у двери.

— Подождите минуточку, — сказала мать. — Я сейчас стул принесу, а если немного потесниться на скамейке, там еще один усядется.

А Маргит сказала, чтобы они принесли себе котелки, потому что на всех тарелок у нее не хватит.

— Ведь некоторые еще во дворе остались, — сказала Маргит.

Тот, что был в кителе, ответил: и так сойдет, сначала четверо поедят, потом придут остальные. И тогда в первый раз он посмотрел на меня. Ничего не сказал, только посмотрел. Мать как будто почувствовала его взгляд, она повернулась от плиты ко мне, и отец привстал со скамеечки и приоткрыл дверь, чтобы выпустить кошку, а потом уже стоя курил трубку, так больше и не садился.

— Ну а ты? — сказал мне тот, что в кителе. Он как будто спрашивал меня, что ему со мной делать.

Что можно было на это ответить? И я сказал:

— Слушаюсь!

Он закурил сигарету, уперся локтями в стол и задумался, он, очевидно, даже забыл про меня, потому что вдруг нетерпеливо спросил:

— Что, еда не готова? Долго еще ждать?

Они принялись есть, а я стал шарить в карманах в поисках табака, но кителя на мне не было — только брюки да вязаная фуфайка, и я хотел сходить в комнату за табаком. Тот, что был в кителе, посмотрел на меня, когда я открыл дверь, и спросил в спину, куда я иду.

— Имею честь доложить, хочу достать табак из кармана кителя.

Они продолжали есть, ничего не ответили, а я вошел в комнату, достал табак, но остаться здесь не посмел, раз уж они так следят за мной, и вернулся в кухню. Там скрутил самокрутку и закурил.

— Ну что, достал? — спросил тот, что в кителе.

— Так точно, — ответил я и пожалел, что закурил, не знал теперь, куда деть самокрутку. Он молчал, но мне было не по себе, они все сидели и ели, а мы четверо стояли вокруг. Отец у двери, Маргит с матерью у плиты — еду они приготовили, а что делать дальше, не знали.

Надо же было им именно сегодня сюда заявиться. Солдаты, поев, немного повеселели. Тот, что в кителе, вытащил из кармана палинку, и они все по очереди отхлебнули прямо из бутылки. Мать забеспокоилась было, хотела принести им стаканы, но они отмахнулись: и так сойдет. Тогда она спросила, подавать ли остальным, и начала убирать со стола тарелки, чтобы помыть их. Но они опять сказали, что и так сойдет, не стоит на это время тратить. Но вставать из-за стола и уходить они явно не собирались. Тот, что в фуражке, который первым вошел сюда и так и не снял ее во время еды, смотрел теперь на меня. Как и тот, в кителе, он смотрел на меня долгим взглядом, как смотрят на лошадь на ярмарке, а потом спросил:

— Вы солдат?

— Так точно, — сказал я.

— Так. Солдат, значит. — Он замолчал, но продолжал смотреть на меня.

— Храбрые у нас солдаты, — сказал тот, в кителе.

— Стоит ли удивляться, что все время отступаем?

Я уже видел — быть беде. Ведь они еще не спросили у меня воинского билета, а что будет, когда узнают, что у меня нет увольнительной?

— Где ваша часть? — спросил тот, в фуражке.

— Имею честь доложить… — начал я, но что сказать дальше, не знал. Я не знал, куда ушла со вчерашнего дня моя часть.

— Где вы видели ее в последний раз? — заорал на меня тот, в кителе.

— В Уйхейе, имею честь доложить.

— И вы ее ищите. Так ведь?

Все разом захохотали. Презрительно ухмыляясь, они стали говорить, что в стране полно солдат, которые ищут свои части. Но ищут так, чтобы ненароком не встретиться с ними, потому что тогда прости-прощай их вольготная жизнь, их бродяжничество. А есть такие, которые прямиком домой идут свою часть искать и заодно пожрать как следует да побаловаться маленько.

— Так ведь? — спрашивал меня после каждой фразы тот, в кителе, но я не знал, что отвечать на это.

— Скажи, вояка, давно ты свою часть ищешь?

Мне нужно было бы сказать, что неделю. Или месяц. Но мне тогда не пришло это в голову, и я сказал, что со вчерашнего дня.

Они не поверили, конечно, удивленно уставились на меня, потом тот, в кителе, махнул мне:

— Давай сюда документы.

Я прошел в комнату. Через раскрытую дверь я видел, как Маргит испуганно смотрит мне вслед и мнет в руках уголок передника.

Я шарил в карманах, чтобы оттянуть время, хотя книжку мог достать сразу. Взглянул на окно: может, выпрыгнуть? Но только зачем? Во дворе их тоже хватает.

С меня пот катил градом, когда я вернулся со своей солдатской книжкой. Я протянул ее тому, в кителе, и подумал: а может, он ее и смотреть не будет? Но он сразу раскрыл ее, пробежал глазами, взглянул на меня и снова перелистал книжку. Повертел ее в руках, но ничего не сказал. Потом снова посмотрел на меня и бросил книжку на стол.

Мать закивала головой, я видел, как зашевелились ее губы. Она протянула ко мне руки, ободряя, спрашивая меня; ну что, все в порядке, беды не случится?

Но я не кивнул ей в ответ, я не смотрел на нее. Ведь этот, в кителе, уже должен был понять, что я не ищу свою часть, что я не в отпуске и у меня нет увольнительной. Он должен был понять и, конечно, понял это, но ничего не сказал. Он снова закурил сигарету, потом повернулся к тому, что в фуражке: «Скажи остальным, чтобы шли есть», — и медленно поднялся из-за стола, прошелся раз-другой до двери и обратно.

— Он только вчера вечером пришел, — сказала тогда моя мать, чтобы как-то задобрить его.

Зря сказала, потому что, если он уже знает то, что знает, ни к чему и говорить об этом. Но пока ни о чем таком речи нет, значит, не так уж все плохо.

— Стало быть, вчера вечером, — сказал он удовлетворенно и даже кивнул в ее сторону. Казалось, он ждал от нее этих слов. И теперь взглянул на меня краешком глаза, но так, будто я всего лишь вещь в комнате. Будто он уже и забыл о моем существовании.

А если так, подумал я, может, все и обойдется. Надо бы взять обратно мою книжку. И я уже протянул за ней руку.

— Не трожь, — сказал он.

Тем временем тот, что в фуражке, вернулся вместе с остальными. Новые сели, те встали, я видел, как моя мать начала раскладывать еду на тарелки. Маргит ей помогала. Комната вдруг стала тесной, отец стоял, прижавшись к дверному косяку.

— Ну, иди, — кивнул мне тот, что в кителе.

Он вышел первым, я за ним, остальные за мной. На пороге у двери я остановился, чтобы подождать, когда все выйдут, и закрыть за ними дверь.

— Иди, иди, — сказал тот, что в фуражке, он шел за мной.

Я видел, как в окно смотрит на меня отец. Собака завертелась у моих ног.

— Иди, иди, — сказал я ей. Нечего ей путаться под ногами. А то еще пнут ее эти.

Мы вышли со двора, тот, в кителе остановился, чтобы оглядеться, мы тоже остановились. Потом направились к стогам сена, обошли один из них; тот, что в кителе, остановился.

— Вставай сюда, — сказал он.

Я встал туда, куда он показал. А они все прошли дальше, и тогда тот, в кителе, обернулся и крикнул мне:

— Лицом к стогу. Спиной повернись.

Я повернулся и стал смотреть прямо перед собой на сено. А те, у меня за спиной, отошли на три или четыре шага. Я слышал, как шуршала под их сапогами влажная солома. Они остановились там, потоптались, очевидно, снимали с плеча автоматы и сейчас оттуда, с трех-четырех шагов, выстрелят в меня.

Выходит, они даже не выслушали меня. Они даже ни о чем не спросили, только посмотрели солдатскую книжку… Я подумал, что у меня могло бы быть отпускное свидетельство и могло бы ведь так случиться, что оно просто выпало из книжки, и вот сейчас они несправедливо… И я вдруг всем своим существом ощутил, что именно так оно и было, что мое отпускное свидетельство случайно выпало, и я повернулся, чтобы сказать им об этом. Они уже стояли на одной линии все четверо, и у того, в фуражке, что-то не ладилось с автоматом, а трое других ждали его, поэтому и не стреляли. Они не видели, что я повернулся. Я подождал минуту-другую, так как не знал, с чего начать, а потом в полный голос начал с того, что имею честь доложить…

— Имею честь доложить, отпускное свидетельство выпало из моей солдатской книжки, — я сделал полшага в их сторону, — и только поэтому вы не нашли его, господин капитан, только поэтому, но я сейчас его поищу… — Мне хотелось увести их обратно к дому: а вдруг и в самом деле у меня было отпускное свидетельство… И в доме были мать, отец, Маргит, собака… Я еще прогнал ее… И если бы я знал, я бы не пошел с ними так спокойно, ничего не подозревая… Я думал, что они только хотят мне что-то… — Честь имею доложить, я тотчас же принесу, — выпалил я и вытер лоб рукавом фуфайки.

Они не слушали меня, я сделал еще полшага вперед, они не слушали меня, а может, я и не сказал ничего, а только хотел сказать, размахивая руками и ногами. Солома под их сапогами была сырой, и тот, в фуражке, уже навел на меня автомат, и все четверо выстрелили. Мне вспомнилась собака, вода для ног и бедро Маргит, на котором еще вчера лежала моя рука, когда я засыпал.

В январе, двадцать первого числа роту поручика Цобора советские саперы переправили на тот берег и высадили в конце улицы Араньхал. Пехота накапливалась для атаки. Они расселись на снарядных ящиках, а перевезший их через Дунай понтон покачивался на воде от частых разрывов: гитлеровцы били по переправе с горы. Лейтенант Теттеш, один из командиров взводов, с мрачным видом рассуждал вслух: если немецкий фугас попадет ему в рот, взлетит ли он достаточно высоко, чтобы увидеть, что творится сейчас за крепостными стенами? Идиотские остроты! Теттеш, видимо, забыл, что у большинства людей нервы напряжены до предела. Затем они с большим трудом начали пробиваться к площади Кальвина. Нацисты усилили заградительный огонь, снаряды и мины падали все гуще и гуще. С крыш домов, из подвалов, из-за укрытий застрочили пулеметы, заставляя перебегающих солдат плотнее прижиматься к земле.

К половине второго солдаты окончательно выдохлись и наступление захлебнулось. Волей-неволей пришлось отойти на исходный рубеж. Собрались в каком-то подвале старого дома на улице Фе. Крыша его походила на спину верблюда. Внутренний двор был полон советских солдат. Венгров встретили настороженным молчанием. Первым из офицеров их заметил какой-то подполковник. В наступавших сумерках офицер не мог разглядеть ни красных кокард на шапках венгерских солдат, ни трехцветных повязок на рукавах офицеров.

Направив на Цобора автомат, подполковник спросил:

— Кто вы? Фашисты или нилашисты?

Цобор не осмелился применить свой скудный запас русских слов. Пока он объяснился бы, в животе могло оказаться несколько свинцовых пуль. Он выхватил из кармана удостоверение и быстро протянул его подполковнику. Тот взглянул на него и тут же крикнул:

— Эй, где переводчик? Давай его сюда!

Затем между ними произошел следующий диалог:

— Объясните, что вы за люди.

— Отдельная рота охраны дивизионного подчинения.

— И это вся рота? Да у тебя и двух отделений не наберется.

— Рота сражается на горе Геллерт, господин подполковник. Два взвода уже находятся там.

— А ты, их командир, болтаешься здесь? Почему?

— Меня вызывали к командиру дивизии для инструктажа и получения боевой задачи. Заодно принял пополнение, вот этих…

— Ну и что? Получили задачу?

— Так точно. Вчера вечером командир дивизии мне так объяснил: «Необходимость заставляет нас ввести в бой венгерское подразделение, добровольно перешедшее на сторону советских войск, тем более что здешние места вам хорошо знакомы». Мы этого ждали, господин подполковник…

— Постой, а у какого командира дивизии ты был? Фамилию запомнил?

— У генерал-майора Головкина.

— У Федора Александровича?! Вот тебе и раз! Значит, мы с тобой под одним хозяином ходим! Ну, дела…

— Очень рад, господин подполковник. Разрешите называть вас «товарищ»?

— Да, конечно. Но погоди-ка: где же ты болтался целые сутки со вчерашнего дня, да еще с людьми?

— Мы ожидали переправы на другой берег.

— Почему здесь? Тебе надо было переправляться двумя километрами ниже по Дунаю. В чем дело?

— Пробовал, но нас оттуда прогнали. С трех переправ прогоняли. Кто такие, спрашивают? Венгры? Да пошли вы — извините, товарищ подполковник, — к крестной мамаше в… Не до вас сейчас!

Подполковник громко захохотал:

— Похоже, браток, очень даже похоже! Теперь мы злые, твердым орешком оказался этот ваш Будапешт, никак не раскусишь. Паек получили?

— Получили. На трое суток.

— Хорошо. Поешьте, отдохните немного. Эй, Федор! Капитан Нещинов, где ты? Дайте место этим ребятам в подвале, пусть погреются.

— Благодарю, товарищ подполковник.

— Не за что. А ночью проберетесь на свою гору Геллерт. Так-то вернее будет, понял? Незаметно прямо под скалой пойдете, вдоль набережной. Дам вам отделение автоматчиков, для проводов, так сказать, чтобы наши опять вас, чего доброго, не послали. Куда, ты говоришь? К крестной матушке?.. Ха-ха!..

Цобор взобрался на каменный парапет, окаймлявший набережную, и долго смотрел на мутный поток, несущий свои воды к югу. О той злосчастной переправе, как и обо всем, что произошло после, он никогда не сожалел. Все правильно. Поступить иначе он не мог, да и не хотел.

Конечно, был и другой путь — бросить свою роту на произвол судьбы, сменить офицерский френч на поношенный гражданский лапсердак и отсидеться где-нибудь в безопасном месте, переждать лихие времена. Все равно где. Но он хотел другого: рассчитаться с гитлеровцами за все. Вот почему добровольный переход на сторону советских войск и борьба против нацистов с оружием в руках оказались для него не одним шансом из многих других, а одним-единственным. Была на то и еще одна причина. Правда, не совсем ясная и осознанная, но все же была.

Городишко Гемеш стал ареной боев на две недели раньше, чем советские танки подошли к Буде. Один из солдат — земляков Цобора, побывавший в отпуске после ранения, принес весть о том, что семнадцатого декабря, перед тем как оставить Гемеш, нилашисты расстреляли «господина учителя». Так издавна называли в городке старого отца Цобора.

Солдат-земляк подробно пересказал услышанное от их, Цоборов, садовника о том, как именно это произошло. После приказа о поголовной эвакуации Гемеша патрули, состоявшие из нилашистов и жандармов, ходили по дворам, проверяя исполнение приказа. Заглянули они и в дом к господину учителю.

— Как, господин учитель, вы все еще не собрались?

— Я думаю, господа, поздно мне уже собираться… Со здоровьем что-то плоховато стало. А потом, куда идти одинокому старику? Кому я нужен на белом свете?..

Старший нилашистского патруля приказал учителю немедленно выйти в сад, довел до увитой плющом беседки.

— Так, значит! Вот когда вылез из вас большевик, с девятнадцатого года таились! Ну, не беда, господин учитель! Стойте смирно, сейчас сфотографируем вас на память.

Старик упал на землю, скошенный очередью из автомата. Четверо суток труп лежал во дворе: в городе шли жестокие бои, и было не до похорон. Только на пятый день тело предали земле.

Цобор всей душой ненавидел нацистов. Эти подонки с хлыстом в одной руке и револьвером в другой преспокойно разгуливали по его стране, которая даже в самые горькие минуты жизни оставалась для него святыней, словно надсмотрщики по плантации, на которой работали их невольники. Как только родная земля могла терпеть это, не сгорев со стыда! Гитлеровские фашисты с их венгерскими сателлитами и нилашистской сворой не только уничтожали венгров как нацию, они ее унижали, растлевали духовно и физически. Сколько раз, уже командуя ротой, Цобор невольно ловил себя на мысли: «Когда же? Когда же я наконец влеплю пулю хотя бы в одного из них?» Его решение все более крепло по мере того, как гитлеровская военная машина откатывалась к Карпатам.

В одиночку, конечно, действовать глупо. Тогда с кем и как? Торопись, Цобор! Армия, против которой ты стоишь со своей ротой, не остановится на государственной границе. Она дойдет до Берлина, это ясно как белый день! А попутно очистит от грязи и нечисти твою страну.

Цобору потребовались долгих три месяца, чтобы осторожно, избегая провокаторов и осведомителей, рассованных повсюду, убедиться в том, что большинство офицеров и солдат его роты думают так же, как и он, их командир. И когда после ожесточенного боя под Галмади он получил от командира батальона приказ отвести роту на одиннадцать километров к западу и занять новый оборонительный рубеж, Цобор не тронулся с места. Один из его писарей, фельдфебель по фамилии Мокаш, прожженный карьерист и жуткий подхалим, попытался было улизнуть из расположения и доложить начальству о замысле командира второй роты. Цобор без предупреждения выстрелом в затылок уложил его на дно окопа.

В жизни каждого человека бывают моменты, когда соблюдение формальностей становится необязательным. Наконец, уже провоевав в составе советской дивизии без отдыха три месяца, находясь всегда в первом эшелоне наступающих войск, как того просили сами его солдаты, второго апреля они вышли к австро-венгерской границе. Когда командир советской дивизии специальным приказом отметил храбрость и умелые действия венгерской роты добровольцев, Цобор невольно подумал о другом: «Мало, слишком мало я со своими солдатами уничтожил этой нацистской нечисти!»

В конце января 1945 года меня срочно вызвали в штаб, где подполковник Агаев, седовласый, с выражением усталости на лице, коротко сказал:

— Возможно, нам придется временно отойти на новые позиции. Мы должны быть готовы к этому.

Вместе со мной был командир взвода Лайи Родан, по выражению лица которого я догадался, что он очень зол. Шея под воротником шинели была багровой. Оно и не удивительно: гитлеровская артиллерия здорово нас обстреливала, фашистские танки не раз прорывали и без того слабую линию обороны, а сосредоточение советских войск, казалось, навсегда остановилось. Дыры в обороне «штопали» одними и теми же частями, которые перебрасывались с одного участка на другой. Если кто-нибудь из штабных офицеров спрашивал о том, не случилось ли какой беды, тот только махал рукой, роняя традиционное «все в порядке», добавляя, что причин для беспокойства никаких нет.

Теперь это «все в порядке» и давало о себе знать. Родан нервно трогал рукой оружие, которым он весь был обвешан, как оружейная пирамида. Спереди у него висел автомат, по бокам два «фроммера» и несколько ручных гранат, которые колотились друг о друга во время ходьбы. По-русски он не говорил, но зато говорил по-сербски, и к тому же довольно бегло, а когда волновался, то так и строчил как из пулемета.

— Как же это получилось? — спросил он у Агаева.

— А что?

— Почему нам ни одного слова не сказали, пока дело не дошло до такого состояния?

— Мы и сами раньше ничего не знали.

— Что? Нам и то все ясно! Вот уж какой день не подходит подкрепление!

Агаев вынул платок и вытер воспаленные веки.

— Позавчера еще прибыло, — сказал он. — А вчера на рассвете ледоход снес у Хароша временный мост, и, пока не наведем новый, придется пережить несколько трудных деньков. На лодках через Дунай в крайнем случае можно перебросить только боеприпасы, живую силу не перебросишь, а технику тем более. — Сложив платок, Агаев спрятал его в карман. — Удовлетворены вы моим сообщением?

Родан выругался по-венгерски, чтобы не поняли.

— К сожалению, — начал я, — это не меняет дела. Мы находимся перед неразрешимой проблемой.

— Почему?

— Большинство солдат из венгерских частей — уроженцы здешних мест. Если нам придется отсюда уходить, все они разбегутся. Как вы себе представляете, не затем же они дезертировали из хортистской армии, чтобы бросить здесь все, своих родных, и бежать неизвестно куда, а?

— Ничего я не представляю. Я выполняю приказ. В штабе дивизии считают, что гитлеровцы сейчас предприняли сильное контрнаступление, которое может смести советские части, окружающие Буду. Вот поэтому-то я и не рекомендую вам здесь оставаться. Гитлеровцы с вами церемониться не станут.

— До сих пор об этом речи не было!

— О чем?

— О том, что вы здесь нетвердо закрепились. А если даже и временно, то о том, что гитлеровцы могут вас потеснить…

Я высказал подполковнику все. Говорил о нашем разочаровании, о том, что такой поворот дела для нас абсолютная неожиданность. Как мы могли объяснить своим солдатам, что, несмотря на все наши обещания, нам некоторое время придется двигаться не вперед, а назад? А ведь наше соединение рассчитывало на успех, на победу. Провалами, отступлениями и поражениями мы были по горло сыты в хортистской армии. Ребята не хотели снова брать в руки оружие. И не из страха перед опасностями, к которым большинство из них уже привыкло, а из-за того что перейти на сторону правды легко только теоретически. На самом же деле нашим противником были не нацистские фюреры и гитлеровские генералы, а такие же, как мы сами, простые венгерские солдаты. Они кричали нам, чтобы мы не стреляли в них, так как они тоже венгры, обзывали нас скотами. Мы со своей стороны кричали им то же самое. Когда мы оказывались друг против друга и нужно было открывать огонь, не раз бывало и так, что мы стреляли из автоматов поверх голов, пуская пули за «молоко».

Не знаю, все ли понял Агаев из моих слов.

С мрачным видом он сказал:

— На фронте не бывает твердых позиций. Твердая позиция возможна лишь после заключения мира. Разве вы этого не знаете? Докладывайте мне каждый час. Если произойдет что-нибудь чрезвычайное, я свяжусь с вами через связного, который и сообщит вам путь отхода и место сбора.

Когда мы вышли из штаба, Родан в сердцах сплюнул на землю.

— Черт возьми! — пробормотал он. — И тут не везет. С кем ни говоришь, бьют себя в грудь, говорят, что они не остановятся, пока не дойдут до самого Берлина. Ну вот и остановились! В такой неразберихе это возможно, но почему именно здесь?

Я ничего не ответил на это. Родан обычно держался сдержанно. За глаза его звали Смельчаком, так как он, несмотря на должность командира взвода, всегда охотно шел на самое опасное дело, взяв с собой одного-двух добровольцев. А если он когда и расходился, то вовсе не из-за того, что боялся опасности.

— Давай поспорим, — предложил он мне, — что наши уже разбежались.

— Глупости.

— Ну давай! На литр палинки, а?

— Я спорить не стану. Я своих людей знаю.

— Может, поэтому и не хочешь? Боишься проиграть?

И Родан грубо выругался. Ему стоило только начать ругаться, как он так и сыпал то по-венгерски, то по-сербски. Однажды на спор он без остановки ругался целых десять минут. И откуда только у него бралось столько скверных слов?

— Они уже давно почуяли, откуда ветер дует, — сказал он и снова сплюнул. — Хорошо еще, если половина не разбежалась. Я прекрасно знаю, кто из них чем дышит.

Однако Родан тоже ошибся. От нашей части осталась только одна треть. Комната, в которой размещался штаб, была забита брошенным оружием. Через час я должен был докладывать Агаеву, но я на доклад не пошел, а послал связного. Сам я идти не осмелился, так как нужно было рассказывать о том, что случилось у меня в роте.

В три часа дня подполковник вызвал меня к себе.

«Ну, теперь уж все равно, — думал я. — Если русские сами отходят на этом участке, то постыдное бегство венгерской части не что иное, как мелкий штрих в общей печальной картине». Однако подполковник, который утром выглядел таким усталым и мрачным, на сей раз был весел. Насвистывая, хотя и несколько фальшиво, «Трех танкистов», он похлопал меня по плечу, а когда заметил, что я принюхиваюсь к дымку, которым пахло в комнате, рассмеялся и сказал:

— Я ничего не пил. Мы переходим в наступление, друг мой, я уже собрал свои вещички.

В этот момент на пороге появился встревоженный Родан. Он не мог дождаться моего возвращения. Агаев и ему сказал то же, что и мне.

— Вот так-то… — добавил подполковник, щупая взглядом Родана. — И хотя у нас сейчас не ахти как хорошо обстоят дела с подвозом и пополнением и мы все еще находимся в сложном положении, нам уже не нужно отходить.

И тут Родан сказал правду:

— А мы уже начали отступать. — Он проговорил это с плутовским выражением лица. — Если бы немного попозже сообщили нам все это, то нам уже некого было бы утешать.

Мне хотелось зажать ему рот.

К счастью, подполковник не слушал его, занятый мыслями о достигнутых успехах. Надев шинель, он вывел нас на шоссе, сказав, что сейчас появится лучший офицер дивизии, капитан Татушин. Стоит его подождать, чтобы познакомиться с ним, так как если бы не Татушин, то сегодняшний день кончился бы совсем по-другому.

— А как звали того непобедимого грека? А, вспомнил: Геркулес. Ну так вот, наш Татушин и есть Геркулес, только похитрее. — Присев на корточки, подполковник начал что-то рисовать. — Смотрите сюда. Вот стрела, обозначающая контрнаступление гитлеровцев. Оно началось от Фехервара и нацелено на долину Вали. А вот здесь стоял батальон Татушина с задачей ни на шаг не отходить, что бы ни случилось, так как в случае, если шоссе будет свободным, фашистские танки за полчаса будут в Буде. Ясна схема? Не так ли? Такова была обстановка до одиннадцати часов утра, когда гитлеровцы усилили натиск и прорвались справа и слева от шоссе силой до полка. Положение стало нешуточным, так как угрожало прорывом всего фронта. Что же делает Татушин? Этот сумасшедший, этот разбойник… Вместо того чтобы стоять на месте до последнего, он, оставив в арьергарде одну роту, усадил весь батальон на грузовики, повозки, а то и на лошадей верхом и начал отходить. Командир дивизии пришел в ярость. А Татушин тем временем все отходил да отходил. Гитлеровцы, разумеется, сбили заслон — каюк бою? Ан не каюк. Только тогда-то он и начался. Татушин раскрыл свои карты. Вот смотрите. Здесь, у подножия холма, он устанавливает на огневых позициях батарею противотанковых пушек, а вот здесь, возле населенного пункта Вертипуста, — вторую батарею, а сам с пехотой сворачивает влево и выходит основными силами батальона во фланг гитлеровцев. Представляете, что это такое? Противотанковые пушки расстреливают двадцать два танка противника, шоссе забито горящими «тиграми», а фашистские роты одна за другой гибнут под огнем, как… Да чего я вам тут рассказываю, вы все равно не поймете, что такое татушинская контратака! Командир дивизии тем временем просит себе подкрепление, проклиная на чем свет Татушина, который наголову разбил противника и преспокойно уплетает мясные консервы, положенные на обед.

Протоптавшись в снегу около часа, мы наконец увидели нашего Геркулеса, который ехал в повозке с кованым верхом (и где он только откопал такую!). Это был рыжеволосый мужчина маленького роста, под застегнутой шинелью у него выпирал небольшой животик. На голове у него была казацкая кубанка. Ни на какого Геркулеса он ни капельки не походил, да и на военного тоже. Скорее его можно было принять за тыловика, который, освободившись от дел, после обеда решил пойти поиграть в шахматы. Агаев выхватил Татушина из повозки, поднял на воздух и расцеловал, воскликнув:

— Вот он, наш герой, капитан Татушин!

На обратном пути в расположение Родан сказал, что, быть может, этот дядя и является лучшим офицером в дивизии, однако он выбрал бы себе более интеллигентного героя. Этот слишком уж похож на сардельку.

Спустя неделю мы познакомились ближе с капитаном Татушиным. Он получил пополнение, и батальон был снова укомплектован. Мы к тому времени тоже обзавелись бричкой, на которой разъезжали в случае необходимости. Однажды мы ехали проверять один дальний пост. У железнодорожного шлагбаума к нам подошел здоровенный казак с густой шевелюрой. Довольно долго он разглядывал нашего трехгодовалого гнедого.

— Послушайте-ка, — начал он, — наш капитан давно хотел заполучить себе вот такого гнедого. Давайте меняться: я вам за него двух серых лошадок дам.

Родан откинулся на спинку сиденья и сказал казаку:

— Дружище, не скрою, у меня тоже иногда бывают заскоки. Но не такие.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Пять дней назад вот на этом самом месте один начальник подобными же сказками выманивал у меня лошадь. Он тоже обещал отдать мне взамен две. Я его ждал до самой темноты, но так и не дождался. Не ваш ли человек был тот разбойник? Уж больно похожие сказки вы оба рассказываете!

Казак рассмеялся:

— Одурачили, значит, тебя?

— Да, но только в первый и последний раз.

— Братишка, среди нас таких людей нет! Наш капитан их терпеть не может.

— Ваш капитан?

— Если бы ты знал капитана Татушина, тогда бы так не говорил.

— Татушина? Да мы его знаем! Однако сначала я хочу поглядеть на твоих серых.

— Значит, меняемся?

Надежда, что он сможет доставить Татушину радость, сделала казака более любезным. Следуя впереди, он привел нас в конюшню, переоборудованную из деревянного сарая, в которой стояло несколько лошадей. Казак предложил нам выбирать. Мы показали на двух лошадок.

— Вот эту берите.

— Одну?

— Нет, дам и другую, но эту обязательно возьмите, не лошадь, а огонь.

Он сказал это с такой убедительностью, что мы согласились. На этом обмен кончился. Вдруг из дома вышел сам Татушин. Увидев нашего гнедого, он так обрадовался, что никак не хотел отпускать нас без угощения.

— Никуда вы так не поедете, — сказал капитан, затаскивая нас к себе. — Выпьем за сделку, тогда и отправитесь. Мишенька, давай-ка побыстрее обед, неси на стол большое блюдо с жареным мясом.

Глядя на приветливого, чуть заспанного капитана, я снова с некоторым недоумением подумал: «Так это и есть самый лучший офицер дивизии?» Круглое полное лицо его не выражало ни холодной расчетливости, ни хитрости, ни безумной храбрости — словом, ничего такого, что бы свидетельствовало о его исключительности. Приветливое лицо здорового человека — и только.

Во время обеда мы обменялись всего лишь несколькими словами. Мишенька налил нам в стаканы с чаем какой-то вонючей самогонки, чем, собственно, только испортил чай. У Родана даже глаза на лоб полезли, он закашлялся и достал платок, хотя обычно любой алкогольный напиток пил с удовольствием, в том числе и такие, которые никто из нас не отваживался пить. Наше молчание, казалось, нисколько не смущало капитана. Слегка прищурив глаза, он по-дружески смотрел на нас, словно этот его взгляд должен был вполне заменить собеседника. Неожиданно, словно озаренный какой-то мыслью, Татушин показал на рояль, стоявший в углу комнаты:

— Играете?

— Мы оба играем, — ответил Родан и посмотрел на меня.

На уме у него, видимо, было то же самое, что и у меня: «Хоть мы и не такие храбрые офицеры, как капитан, но и мы тоже кое-что умеем».

— Что прикажете сыграть, капитан?

Отец Родана, превосходный кузнец, жил мечтой вырастить из сына интеллигентного человека. В гимназии Лайи постиг многие премудрости и научился играть на фортепиано так, что без него не обходилась ни одна вечеринка. Он любил повеселиться.

— Если можно, — попросил капитан, — сыграйте какую-нибудь народную песню.

Родан скривил губы:

— Это каждый сыграет.

— Ничего.

— А может, что-нибудь из Бетховена?..

— Играйте что хотите.

— Но вы же хотели народную песню?

— Да.

— Хорошо, черт возьми!

Взглянув на меня, словно говоря, что серьезную музыку способен понять не каждый, а в народных песнях и безграмотный разберется, Родан что-то заиграл без особого желания. Вскоре он остановился и сказал мне:

— Иди, командир, теперь ты что-нибудь сыграй. Должны же и мы чем-то попотчевать капитана.

Играя на рояле, я обратил внимание на то, что капитан весь как-то преобразился: лицо оживилось, всегда прищуренные глаза вдруг стали большими, словно он увидел то, чего никогда раньше не видел. «Неужели музыка так захватывает его?» — подумал я.

— Сыграйте еще что-нибудь, — попросил он, когда я, доиграв народную песню, закурил. — Почему вы так играете свои народные песни: в грусти у вас столько трагизма, в игривости — безудержная веселость?.. Или это не так? Когда вас слушаешь, то находишься в таком напряжении, что кажется, вот-вот что-то случится.

Его вопрос прозвучал для меня неожиданно. Ответить на него кратко было нельзя, пришлось бы говорить об истории и народном духе. И потому я спросил, умеет ли играть капитан.

— Да, — ответил капитан.

— Тогда сыграйте, пожалуйста.

— А что?

— Недавно я слышал один вальс, мелодия которого никак не выходит у меня из головы. Во дворе комендатуры его играл на баяне один солдат. Кажется, вальс называется «Амурские волны».

— А! Есть такой вальс.

Толстые пальцы капитана пробежались по клавишам. Играть он начал очень тихо и плавно, непосредственно и мечтательно-наивно, как можно играть только вальс.

Родан выпрямился и изумленно покачал лохматой головой.

— Черт возьми! — тихо произнес он. — Командир, да нас посрамили! И тебя и меня!

Меня даже в пот бросило: «А что, если Татушин заметил наше бахвальство?» Вальс кончился.

— Ну как? — спросил капитан.

Рот у Родана расползся до ушей; такой улыбкой он, видимо, хотел выразить свое восхищение.

— Если можно, сыграйте что-нибудь из Шопена. Ну, скажем, «Революционный этюд».

Татушин кивнул. Он снял китель, закатал рукава рубашки. Выражение круглого лица прояснилось. Подождав немного, он заиграл. После Шопена он играл Моцарта, потом Чайковского, Шуберта, Листа, Бетховена. Нашему кучеру наскучило нас ждать, он выпряг лошадей и, войдя в дом, устроился в уголке. Затем в комнату вошел хозяин дома, судебный чиновник, с женой. Вслед за ними появился начальник охраны склада боеприпасов, к которому мы ездили в полдень и который подробно объяснил нам, где мы находимся.

Когда стемнело и в комнате зажгли лампу, появился подполковник Агаев, который принес какое-то распоряжение. Он то и дело поглядывал на вытащенную из кармана записку, однако игры Татушина не прерывал. В комнате звучала «Аппассионата».

Когда прозвучали последние аккорды, Агаев подошел к Татушину.

Капитан вытер потный лоб платком.

— Не сердитесь, — обратился он к нам, — мне пора идти. Кажется, я нужен Агаеву.

Все молчали. Никто даже не пошевелился. Все мы еще находились под чарами прекрасной музыки. Первым вскочил со своего места служащий трибунала, он пожал Татушину руку, удивленно качая головой.

— Я не верю, — сказал он, — что этот человек — профессиональный военный.

Родан перевел его слова.

— Нет, — улыбнулся капитан. — Я действительно не военный. До войны я преподавал в консерватории.

Я тоже подошел к капитану и сказал:

— Спасибо вам. И не сердитесь на нас.

— За что? Как вы могли такое подумать? И за гнедого я вам очень благодарен. Если вы не возражаете, давайте еще как-нибудь встретимся и поиграем.

Мы договорились, что через несколько дней снова навестим капитана. А Мишенька к тому времени раздобудет вместо самогона что-нибудь поприличнее. Татушин поспешно оделся, сел в бричку и укатил куда-то.

Через три дня Мишенька пришел к нам. Родан порылся в шкафу и вытащил оттуда бутылку.

— Хороший ты парень, Мишенька, а командир твой еще лучше. Вот видишь, и мы о вас не забыли.

Однако громадный казак не проронил ни слова. Он долго смотрел на нас каким-то странным взглядом. В глазах у него застыли страдание и боль. Так ничего и не сказав, он повернулся и ушел. От подполковника Агаева мы узнали, что капитан Татушин погиб в тот день в семь часов утра.

Старшина батареи 45-миллиметровых пушек Яша Гуменный, вернувшись утром с переднего края, приказал своему повару Кацо пробежать по бункерам и, собрав их обитателей, немедленно вести к нему. Кацо с автоматом поверх засаленного халата козырнул на этот раз с особым усердием. Очевидно, он хотел этим подчеркнуть, что и без объяснений понимает всю сложность создавшегося положения.

Двор был пуст. Ездовые, свалив ночью ящики со снарядами посреди двора, поехали за новым грузом и до сих пор не вернулись. Оставшись один, старшина некоторое время стоял задумавшись над штабелем ящиков, потом начал выливать из сапога жидкую грязь. От нее несло острым запахом лесных болот и перегнивших водорослей.

Батарея Гуменного переправилась этой ночью с третьим стрелковым батальоном, которому была придана. За Моравой сразу начинались леса и болота, и противник, не задерживаясь, оставил их, зацепившись лишь за дамбу в семи километрах от берега. Там был населенный пункт, на окраине которого высился сахарный завод, укрепленный сразу до самой крыши вражескими пулеметами. Всю ночь пехота, путаясь в лесных зарослях, шлепая по ледяной воде, пробиралась по пятам гитлеровцев. Местами вода доходила до пояса, и бойцы брели молча, подняв оружие над головой. Только низкорослые иногда приглушенно кричали о том, что тонут, и тогда к ним на помощь спешили высокие правофланговые. Наконец с рассветом вышли к дамбе и закрепились вдоль нее.

Артиллеристы-сорокапятники, сопровождавшие пехоту, всю ночь на руках тянули свои пушки. Коней, переправленных с вечера, пришлось оставить, потому что, пройдя несколько сот метров, они увязли в грязи, окончательно выбились из сил и не могли дальше сделать ни шагу. Мрачно встречали бойцов заморавские леса.

Кроме легких пушек, никакая другая артиллерия не переправлялась на этом глухом участке фронта с труднопроходимым противоположным берегом. Левее, километрах в десяти, строился мост, и более тяжелые орудия двинулись туда вместе со всем полковым транспортом.

Вот почему сейчас в этом селе, кроме обоза Гуменного и батальонных кухонь, не было никого. Гуменный тоже всю ночь тащился с батареей до самой дамбы, чтоб знать, где будет огневая. Туда он должен теперь доставить боеприпасы. Доставить… Попробуй доставить, если случилось так, что все его люди в разъезде и он сидит посреди своего двора один на своих снарядах!..

Вытряхнув из сапог грязь, старшина достал сухие портянки и обулся. Над приморавскими лесами поднималось солнце, огромное и ласковое. От старшины, залитого грязью, шел пар, как от весенней земли; ему нестерпимо хотелось спать. Борясь со сном, навалившимся на него, Яша видел, как в воротах, энергично и широко шагая, показался Кацо. За ним вприпрыжку едва поспевали мадьяры в черных фетровых шляпах с пустыми мешками в руках.

Гуменный поднялся им навстречу, нетерпеливо выслушивая рапорт повара. Потом, обращаясь к крестьянам, спросил, кто из них понимает по-русски. Из толпы вышел бойкий, обожженный солнцем дедок.

— Я был русский плен, — весело заговорил он. — Тамбовская губерния, Екатеринославская губерния…

При этом старичок не без превосходства оглядел своих односельчан: он явно гордился тем, что был в русском плену.

— Земляк, — заметил старшина.

— Земляк, пан офицер!..

Мадьяр называл старшину офицером, очевидно, на том основании, что у Яши из-под фуражки выбивался пышный и волнистый чуб, а рядовые, как известно, должны быть острижены.

За рекой, в районе дамбы, ударила батарея, как-то по-весеннему звонко и совсем нестрашно. Однако этот звук заставил старшину вздрогнуть. За первым залпом докатился второй, и батарея смолкла. Гуменный знал, что теперь там осталось тридцать восемь снарядов. Мало!

Через старичка старшина коротко объяснил мадьярам, чего он хочет: он просит, чтобы они помогли поднести снаряды его канонирам на передовую.

Мадьяры некоторое время стояли молча. В своих блестящих сапогах и узких, круглых, как трубы, штанах они напоминали стайку тонконогих журавлей. Покашливали, переминались с ноги на ногу и молчали. Старшина смотрел на них с превосходством военного человека, который облечен чрезвычайными государственными полномочиями.

Снова ударила легкая батарея. Гуменный секунду стоял неподвижно, приложив к уху ладонь трубочкой. Мадьяры тоже прислушивались.

— Швабы, — сказал наконец дедок-«екатеринославец» и погрозил кулаком за реку. — Герман — стерва, вшистко забрал!

Мадьяры дружно загудели, подтверждая, что это действительно так. Однако на предложение старшины никто из них не ответил ни согласием, ни отказом. Колеблясь, они переглядывались между собой, а Гуменный, видя их нерешительность, едва сдерживал закипавшее в нем раздражение.

— Так вы не согласны помочь моим канонирам?

Тогда вперед выступил представительный мадьяр лет под тридцать, с белой шеей и красивой черной бородой. Кацо шепнул старшине, что это местный учитель, «господин профессор», потому что в его квартире все стены заставлены книгами. Мадьяры смотрели на учителя с нескрываемым уважением и, видимо, ждали, что он скажет. А учитель мрачно взглянул за реку, потом обратился к своим односельчанам с короткой и торжественной, как тост, речью, из которой Гуменный понял только два слова: демократия и цивилизация.

«Только и слышишь от них про это, — сердито подумал старшина об учителе. — Меньше бы слов, да больше дела!..»

Но тут учитель повернулся к нему и величественным жестом протянул раскрытый мешок.

— Клади! Мы не хотим, чтобы швабы вернулись из-за Моравы!..

Гуменный открыл ящик и положил в мешок учителя снаряды. Вторым подошел старичок-«екатеринославец» и, подмигнув старшине, тоже раскрыл свой сак.

— Гоп, мои гречаники! — приговаривал он словами когда-то заученной песни. — Гоп-гоп-гоп!..

Наполнив все мешки, Гуменный набил свой ранец и скомандовал:

— Марш!

Переправлялись по три человека в маленькой лодчонке. Гуменный сел первый и взял весло. Какая радость — взяться впервые весной за весло, когда река перекатывается под солнцем, полногрудая и свежая, дышащая силой и здоровьем! Голубая река несла маленькую лодку, стремясь отбросить ее по течению вниз, в спокойную тишину берегов, в мягкую оживающую весну, до самого Дуная. А Гуменный греб наперерез, беззвучно раскалывая веслом тонкую голубизну неба, отражавшегося в воде.

Переправившись, он остался ждать на берегу. Обратно лодку повел мадьяр, который, видимо, был превосходным рыбаком. Он артистически орудовал веслом; и старшина, следя за ним, проникался к гребцу уважением, какое всегда вызывали в нем работящие люди.

Морава мягко билась о берег. Деревья дремали под солнцем. Устав за ночь, Гуменный присел на трухлявую сырую корягу, глядя на противоположную сторону, где Кацо управлял посадкой. Берег был высокий, обшитый камнем, на нем стояло село, красивое, не разбитое, мирное. Белые домики радовались весеннему солнцу. Старшина вспоминал землянки на родной земле, вырытые на пожарищах. Там целые села перешли жить под землю. «Настроим и у нас когда-нибудь такие домики, — думал он. — Не бесконечно же будет тянуться эта война. Кончим, вернемся домой. Возьмем в руки топоры, пилы, рубанки. Запахнет свежей стружкой…»

В лодке, приближавшейся к берегу, сидел учитель с трубкой в зубах. Его борода сейчас была уже не так красива, она даже стала как будто меньше.

«Любит цивилизацию, — подумал Гуменный, — так пусть хоть раз намнет свою спину для нее. Разве мешок со снарядами так тяжел ради этой высокой цели?»

Когда все переправились, Гуменный еще раз пересчитал подносчиков, и они двинулись в лес узкой просекой. Летом, возможно, кое-кто из них ездил здесь на волах за сеном, а сейчас просека, как и весь лес, была затоплена весенней, талой водой. Молодая вода еще пахла снегом, как первые подснежники. Деревья стояли вокруг голые, но уже чувствовалось, что им хочется зазеленеть. Было тихо, и солнце мирно лежало на водяных полянах.

Передовая молчала.

Старшина со своим ранцем шел впереди, разгребая ногами покрытую рябью воду, доходившую до коленей. За ним, словно журавлиный клин, растянулись мадьяры. Сгибаясь под своей ношей, они изредка перебрасывались невеселыми словами. Учитель был уже по уши в грязи. Он тяжело дышал, спотыкаясь о подводные коряги. Ему цивилизация, кажется, доставалась труднее, чем другим.

— Дьорше![39] — энергично покрикивал старшина, когда кто-нибудь отставал.

Он шел впереди легкой, оленьей походкой, и на сердце у него было легко и радостно, потому что он чувствовал себя более сильным, более крепким, чем «господин профессор» и его односельчане. К тому же батарея молчала, — значит, там все было в порядке. А вокруг весна бродила по лесу над озерами, невидимая, но физически ощутимая.

Когда попадалось незатопленное место, Гуменный разрешал несколько минут передохнуть. Садились на перегнившую землю, которая, казалось, играла, бродила под ними в глубинах, словно заправленная дрожжами и хмелем. Старшина угощал мадьяр табаком, и они жадно курили, думая каждый о своем. «Господин профессор» уже не имел желания произносить речи. Он сидел на пне, стараясь отдышаться, и его брюшко, которого раньше не было заметно, теперь тяжело поднималось под пиджаком. Лицо его приобрело кислое выражение. Только старичок, побывавший в Екатеринославской губернии тогда, когда Гуменного не было еще на свете, не впадал в отчаяние. Потешно жестикулируя, он рассказывал старшине, какие там, в далекой губернии, хорошие были девчата. Одна из них, Маруся-Маричка, и до сих пор жила в его сердце. Теперь она уже бабуся, — заметил Гуменный.

Но венгр не соглашался: Маруся-Маричка была для него вечно молодой!

Чем меньше оставалось до переднего края, тем более мрачными становились взгляды подносчиков, а старшина, наоборот, все больше веселел. Когда неожиданно послышалось татаканье пулеметов, подносчики настороженно стали озираться во все стороны. Гуменного забавляла эта необоснованная, преждевременная тревога, и он покрикивал еще энергичнее:

— Дьорше!

Вдруг ударила немецкая батарея. Высоко над лесом в прозрачном весеннем воздухе просвистел невидимый снаряд и грохнул, разорвавшись где-то далеко среди деревьев.

Мадьяры остановились, их испуганные взгляды заметались и под конец вопросительно остановились на старшине. Словно только этот высокий стройный юноша с открытым, простодушным лицом мог принести им спасение.

— Далеко, — засмеялся Гуменный. — Марш!

— Давай! Давай! — мрачно пошутил какой-то усатый длинноногий юморист в штанах-трубах.

Неожиданно в районе дамбы поднялась сумасшедшая стрельба. Застучали винтовки, затарахтели автоматы, зачахкали минометы. Гуменный сразу стал серьезным и напряженным. Тонко вздохнула его батарея. Он считал ее выстрелы, легко отличая их от выстрелов немецких орудий. Казалось, голос своей батареи он узнал бы среди тысячи похожих.

Зазвенел, вибрируя, воздух над самой головой. Взрывы ударили совсем близко, вода поднялась фонтанами, весь лес затрещал.

— Ложись! — скомандовал Гуменный.

Но его уж никто не слыхал. Необстрелянные, не привыкшие к огненному шквалу, добровольцы — подносчики снарядов — повернули назад и кинулись наутек. Они бежали молча, обгоняя друг друга, спотыкались, падали, при каждом взрыве бросались то в одну, то в другую сторону. Гуменный погнался за ними.

— Стой! Стой! — кричал он, но никто не останавливался. — Ложись!

Но никто не ложился.

Старшина видел, что противник уже переносит огонь дальше, к реке, и бегущие попадут как раз под него. Но как им это объяснить? Как им растолковать, что они сослепу бегут к своей гибели, что сейчас для них единственное спасение в том, чтобы броском кинуться вперед, к огневой, или в крайнем случае залечь на месте? Нагнав «господина профессора», который бежал, задыхаясь, последним, Гуменный заставил его лечь.

— Лежи!

Нагнал другого, третьего и тоже силой заставил лечь. Огненный шквал уже вздымался на пути их отступления, и остальные подносчики метнулись назад. Гуменный и их уложил на землю. Мадьяры лежали, вытягивая головы над водой. Видимо, они уже проклинали ту минуту, когда согласились добровольно идти на передовую с этими снарядами для советских артиллеристов. Старшина с удовлетворением отметил, что никто из них не бросил боеприпасов. Возможно, в панике люди совсем про них забыли, руки прилипли к мешкам и не выпускали их.

Гуменный лежал, напряженно прислушиваясь к шуму передовой. И не успел еще развеяться газ от взрывов, как он поднялся и пошел вперед. Все остальные послушно двинулись за ним. Теперь до их сознания уже как будто дошло, что своим спасением они обязаны этому юноше. Они видели, какой бешеный огонь бушевал там, куда они еще недавно бежали. И если бы старшина не догнал их и не уложил на землю, наверное, многих недосчитались бы сейчас. Поэтому они смотрели на русского юношу с удивлением и доверием. Когда Гуменный пошел быстрее, они тоже ускорили шаг, словно боялись отстать от него и погибнуть. Теперь они все следили за его рукой, как оркестр за палочкой дирижера. По его сигналу поднимались, ложились и снова вставали.

— Он, этот юноша, знает больше, чем мы, — неожиданно заявил «господин профессор» соседу, вытирая пот. — Он лучше нас видит, лучше нас разбирается в этом содоме. Нас уже, наверное, разорвало бы, если бы не он.

Новый артналет опять заставил их залечь. Гуменный считал глухие выстрелы вражеской батареи и знал, сколько должно быть разрывов. Но, вероятно, на этот раз в оплошном грохоте услышал не все. Только он поднялся из грязи и раскрыл рот, чтоб подать команду двигаться, как неожиданный столб земли и пламени закрыл от него весь мир. Его как будто камнем ударило в грудь и повалило навзничь.

Когда дым растаял, он увидел над собой синюю ясность недосягаемого неба и обожженную, расщепленную верхушку дерева. Оно еще дымилось.

«А меня, наверное, веткой свалило», — спокойно подумал Гуменный, пытаясь подняться. Но тут же почувствовал, как что-то теплое расплывается по его груди. Глянул на ватник, увидел выдернутую вату, потрогал дырочку. Она была небольшая. «Мелкий осколок», — подумал, успокаиваясь.

Сквозь жаркую стрельбу пехоты и пулеметные очереди он снова услышал залп своей батареи. «Родная, неутомимая!..»

Старшина сразу встал на ноги. Сколько у них еще осталось снарядов? Он уже сбился со счета.

В груди покалывало при каждом вздохе. Гуменный оглянулся на людей, которых вел, стараясь угадать по выражению их лиц, видели ли они, что его ранило. Но лица мадьяр по-прежнему были перепуганные и замкнутые. Видимо, они ничего не заметили, и это совсем успокоило старшину.

— Марш! — скомандовал он, двинувшись вперед.

Каким-то детским, неосознанным жестом положил руку за пазуху, нащупал горячую, пульсирующую ранку и крепко зажал ее, чтобы не изойти кровью.

Перевязывать было нечем и некогда. Да и кто сделал бы это здесь? Он не хотел, чтобы венгры видели его рану.

«Что, если бы меня убило? — подумал вдруг Гуменный, и ужас охватил его. — Конечно, они все бросили бы снаряды и повернули обратно. Ведь только я один знаю дорогу к переднему краю».

А передний край гремит и гремит. Старшина представляет себе, как командир батареи на коленях стоит над самой насыпью и командует, словно сурово молится: «Огонь! Огонь!» Он командует, уверенный, что снаряды прибудут, и все расчеты знают, что прибудут. «А если б убило?..»

Гуменный оглядывается, и ему кажется, что его спутники идут быстрее. Он не замечает, что, наоборот, это он идет медленнее. Ранец становится все тяжелее и тяжелее. «Намок, — думает старшина, — снаряды намокли», — и сразу же сам замечает, что это нелепость: разве снаряды могут намокнуть?

Ему захотелось пить. Он снял фуражку, зачерпнул на ходу у себя из-под ног серой, как дым, воды и выпил. Надел мокрую фуражку — голове стало хорошо, свежо, и все вокруг продолжало седеть, как дым.

Даже чистая голубизна неба стала седой.

Оглянулся.

Чернобородый учитель идет совсем близко. Как будто бредет сквозь дрожащий туман. Почему он спешит? И почему он сейчас так странно смотрит на Гуменного? Смотрит прямо, не мигая, и глаза у него большие, блестящие, круглые, словно оба вставные. Вот-вот он скажет старшине: «Дьорше!» — и захохочет в глаза.

Гуменный пересчитывает людей: все ли идут? Не удрал ли кто-нибудь в лес? Нет, идут все. И внимательно смотрят на него. И как будто уже не так кряхтят, не так пугаются, когда где-нибудь среди трескучих деревьев падает тяжелая мина. Неужели они видели, что его ранило? Лишь бы дойти, донести снаряды. Без помощи батарея не устоит, враги захватят дамбу, перебьют батарейцев возле умолкших, еще теплых пушек и, рассыпавшись по этим лесам-дебрям, утопят батальон в Мораве.

«Хоть ползком, но буду двигаться, — думает старшина. — Только б хватило крови, чтобы не потерять сознания…»

Он снова оглядывается, глубоко дыша. Идут все: длинноногий в штанах-трубах, веселый «екатеринославец»… А учитель просто наступает Гуменному на пятки. Он уже не так потеет и стонет, как будто этот поход придает ему силы.

Старшина почти не чувствует боли. Ему только все труднее дышать, и он хватает ртом воздух, словно зевает. Он не может напиться так, чтобы утолить жажду. Вода плещется у самых коленей, однако он уже боится нагнуться, чтобы не упасть. Бредет, высыхая, сгорая изнутри, и гонит прочь мучительное искушение. Не смотрит на воду, а только слышит, как она хлюпает внизу.

Хоть он и крепко зажимал рану, однако кровь, горячая и липкая, растекалась уже по животу, сползала ручейками под ремнем в брюки. Чем дальше, тем труднее было поднимать ноги. Может быть, голенища уже полны крови и поэтому они такие тяжелые? Перепутанных корневищ и коряг стало слишком много, хотя на рассвете он легко и свободно шел здесь с передовой. Какой звонкий и веселый стоял тогда лес по пояс в воде!

Было тихо, солнечно и как-то вяло, а неясные деревья качались от верхушек до самой воды, прыгали, как на экране. Или, может быть, это только их отражения качались в воде изломанной зыбью? Старшине хотелось сесть, окунуться в воду по шею — пить и спать, спать и пить! Все вокруг мутнело, словно придавленное тяжелым летним зноем.

А батарея била уже совсем близко, где-то вон за теми деревьями. Гуменный уже насчитал больше выстрелов, чем было снарядов на огневой. Где они достают снаряды? Или он уже считает выстрелы противника и все складывает вместе?

Он зачерпнул воды рукой. Когда пил, увидел, что «господин профессор» обернулся и что-то сказал мадьярам. Гуменный одним глазом искоса следил за учителем, за его блестящим бритым затылком. Опять демократия, опять цивилизация… Что он им бубнит? Не уговаривает ли, часом, бросить снаряды и возвращаться за Мораву?

— Давай! — хрипит старшина, оглядываясь и подгоняя отстающих. Лицо у него белое, как гипс. — Давай!

Мокрые космы чуба беспорядочно свисают на глаза, и он с трудом поднимает руку, чтобы откинуть их.

Батарея бьет, стреляет, зовет его, как живая: «Скорей, скорей, старшина, потому что мне трудно!»

Идут.

Учитель за спиной что-то снова говорит своим. Те гудят, бормочут и утвердительно кивают. Старшина оглядывается и видит, как надвигаются прямо на него учительская черная борода, и «екатеринославский» дедок, и тот длинноногий верзила в штанах-трубах. Что они хотят делать?

А «екатеринославец», размахивая своей глиняной трубкой, заводит с ним разговор. Он говорит, что «господин профессор» объяснил им все. Они знают, почему «тувариш офицер» держит руку за пазухой… Ведь за ним на воде все время остается кровавый след. Учитель говорит, что позор, если русский юноша будет идти со шрапнелью в груди, а они не помогут ему. Затем учитель говорит, что нужно им на своих плечах испытать, что такое борьба за демократию и цивилизацию, а не смотреть спокойно, как она распускается на воде молодой кровью. Только тогда они узнают, чего стоит цивилизация и как ее надо защищать! Иген![40]

Они сейчас заберут снаряды у «тувариша офицера» и понесут их сами. А он пусть показывает дорогу.

Расстегнули ранец на спине у Гуменного и разобрали снаряды.

Старшина смотрит на спутников и страшным усилием воли удерживается на ногах. Его удивляет, что лица, наплывающие сейчас на него сквозь моросящую муть, не хмурые и не злые, а по-настоящему добрые.

Двое взяли Гуменного под руки. Снова двинулись вперед. Не было на свете ничего, кроме водяной дороги, светящейся впереди. Он продолжал видеть ее между деревьями, задыхаясь в горячем тумане.

— Сюда, — говорил он время от времени. — Сюда…

Деревья, казалось, сжимали его с обеих сторон.

Вскоре, выгибаясь огромной подковой вдоль опушки, показалась дамба. На ней чернели окопы, сохли под солнцем серые шинели, перекликались бойцы. Из окопов они видны были только по грудь, словно солдаты росли из земли. Под дамбой стояли батальонные минометы и 45-миллиметровки. Когда мадьяры, ведя Гуменного под руки, вышли из-за деревьев к батарее, кто-то из бойцов крикнул:

— Гляньте: старшина!.. И гражданские!

Учитель с гордостью ответил:

— Нэм цивиль[41].

— Санзай, фельдшера! — крикнул своему ординарцу командир батареи, сразу поняв, в чем дело. — Фельдшера, быстро! Сюда!

А к мадьярам он вежливо обратился:

— Доброе утро!

Вместо приветствия они ответили хором:

— Спасиба!

С непривычки они еще путали слова благодарности и приветствия и часто употребляли одно вместо другого.

— За что они благодарят? — удивленно спросил командир батареи и, обведя взглядом своих бойцов, повторил: — За что спасибо?

Обессилевшего старшину товарищи усадили на землю, быстро начали раздевать. Он вынул из-за пазухи руку, судорожно сжатую в кулак.

Кулак был весь в запекшейся крови.

Командир батареи молчал, словно это было ответом на его вопрос.

Под Вепорской скалой есть источник. Из небольшого углубления между серыми камнями едва сочится тоненькая струйка. Вода чистая, прозрачная, холодная, не замерзает даже в самую сильную стужу.

Только она солоноватая…

Пришлому человеку она может и не показаться соленой, но те, кто слышал предание о заклятой Зузанке, знают, каковы на вкус слезы.

Есть слезы радости и слезы печали. Слезы боли и страдания, слезы веселья и блаженства. Слезы унижения и гордости. Раскаяния и решимости…

Неизвестно, от чего блестело в то утро загорелое лицо Мадленки: от росы, пота или слез. Небо над Вепором только начинало розоветь, когда пришла она к Зузанкину колодцу. Она опустилась на колени перед углублением в скале, зачерпнула руками воды и брызнула на разгоряченные щеки. Большой глиняный кувшин не помещался в углублении. Мадленка подставила его под тоненькую струйку, вытекавшую из расщелины.

Воды налилось еще совсем немного, когда Мадленке показалось, что она слышит за спиной какой-то шорох. Она оглянулась. Около источника росли молодые елки. Ветки у них были густые и пушистые, ничего не разглядишь. И она опять стала смотреть на струйку.

— Девушка, — послышалось совсем ясно.

Мадленка вскочила и быстро огляделась.

— Не бойся. Помоги!

Она увидела полотнище с веревками и запутавшегося в них солдата. Его худое лицо было исцарапано, одна рука замотана веревками и вывернута за спину, другую он держал на кобуре револьвера.

Она испуганно попятилась.

— Не бойся…

Она подбежала, освободила ему ноги, потом схватила за руку. Он застонал, тяжело встал, вытянул здоровой рукой из сумки за поясом блестящий нож, подал его Мадленке и кивнул головой на руку:

— Режь!

— Руку? — от ужаса ее глаза округлились.

— Что ты… — рассмеялся он, но тут же с опаской оглянулся.

Мадленка перерезала парашютные стропы, и рука его беспомощно повисла. Он хотел поднять ее, но сморщился от боли…

— Ничего, — прошептал он и взглянул на смущенную Мадленку. — Спасибо, девушка. Где я?..

— Ты русский? Партизан?

Он потер здоровой рукой заросший подбородок и внимательно посмотрел на Мадленку.

— Не бойся, я все знаю. Ваши ходят к нам в сторожку. И вчера были. — Мадленка старалась говорить громко, чтобы чужой человек лучше понял ее.

— Где ваши? — прервал он.

— Около сторожки. Мы тут сушим сено. На Рантидярке, полчаса пути отсюда. Да! — она удивленно взглянула на него. — Они говорили вчера, что ждут самолет, чтобы мы не пугались, если он над нами кружить будет. Они приготовились на Красной равнине встречать. Это подальше. Но назад они опять пройдут мимо нас. Здесь партизанские места.

— А ты кто? — спросил он, складывая здоровой рукой парашют.

— Подожди, дай я. — Она быстро нагнулась и сложила парашют. — Я — Мадлена Палтусова из Шляйбы.

— Владимир Иванович Жолновский из Житомира, — представился он. — Что же вы так далеко за водой ходите?

— Ой! — спохватилась девушка. — Я тут разболталась, а Илона… Мне бежать надо, — рванулась она.

— Постой! — Он схватил ее за руку, его лицо стало серьезным. — Куда?

— Сестра… Вчера пришла к нам на луга. Мы ругали ее, она ведь на восьмом месяце… Вчера упала, а теперь, поди, рожает. Пусти! Мать меня послала за Зузанкиной водой… Илонка всю ночь мучилась…

Он отпустил ее. Мадленка скрылась между елками. Перекинув парашют через плечо, он двинулся за ней.

Вода переливалась через край кувшина. Мадленка отпила.

— Дай воды! — попросил парашютист.

— Но Илона… — Она посмотрела на Владимира. Его губы запеклись. — На, только оставь воды… — Она поднесла ему кувшин и держала, пока он пил долгими глотками.

— Ты спустился нынче ночью?

Он кивнул, и немного воды пролилось на выгоревшую гимнастерку.

— А доктор прилетел? Никита говорил — может, ты знаешь Никиту, он ваш, из Киева, — так вот, Никита вчера говорил, что должен прилететь доктор, и Илонке помогут. Только их долго нет, а Илонка… Что, напился? — спросила она, когда он быстро отодвинул ее руку с кувшином.

— Идем скорее, — проговорил он. — Я доктор…

Снег уже сошел повсюду, и только в этой долине, обращенной на северо-восток, он еще сверкал сказочной белизной. Здесь было царство зимы. Человеческие следы лишь кое-где пересекали белый склон, к которому прилепился желтый домик под черепичной крышей. На опушке леса виднелись строчки следов зверей, напоминавшие неровные стежки на старинном домотканом полотне.

Домик с желтыми стенами и красной крышей под сенью старых елей казался большим мухомором. За домом журчал прозрачный ручей, вдоль которого карабкались вверх по склону и исчезали за поворотом рельсы узкоколейки.

На поврежденной ударом молнии верхушке ели пел серый дрозд. Немного пониже две синицы клевали повешенную на ветке шкурку от сала. Они оживленно щебетали, и казалось, что сверкающее на чистом небе холодное солнце вызывает у них весеннее настроение. Весна и в самом деле приближалась, а за горами грохотали орудия.

Война пока что обходила стороной этот глухой уголок, и даже снег на этих нескольких квадратных километрах сохранился нетронутым — белизну его не нарушили ни чужие солдатские сапоги, ни лыжи альпийских стрелков, ни танки или мотоциклы. Но сейчас немецкие солдаты, словно злые и назойливые осы, рвались сюда с севера и юга. Из последних сил, возможно, не осознавая еще близкого конца, стремились они на своих танках с драконьими и волчьими головами на башнях захватить и это «жизненное пространство» — островок свободной земли, заснеженную долину, которая оставалась партизанской территорией.

Желтый домик напоминал железнодорожную станцию; на стене его висел щит с рожком, свистком и лопатой. Из дома и в самом деле вышел железнодорожник. Он застегнул шинель, пригладил седые усы и долго глядел на рельсы, исчезавшие за скалистым поворотом. Потом взял стоявшую возле скамьи палку, начертил на снегу свою фамилию «Папарчик» и подошел к собачьей конуре.

«Пора бы им прийти», — подумал он и свистнул.

Из конуры вылез лохматый Дунчо, потянулся, зевнул и завилял хвостом. Папарчик почесал ему голову, похлопал и вздохнул:

— Одни мы с тобой, друг, будто сироты.

Пес уставился на него умными глазами и потерся боком о его ногу.

— Все ты понимаешь, Дунчо, — сказал Папарчик, — вот только говорить не можешь.

«И правильно, что я отправил своих к сестре, — подумал он. — Там с людьми им легче выдержать. И у меня руки развязаны».

Ему было неспокойно, пока жена и дочь с внуком оставались здесь. От ужаса замирало сердце, стоило лишь подумать, что будет, если, сняв партизанские дозоры, сюда нагрянут немцы и застигнут его врасплох. Одному-то проще, в случае чего успеет удрать. Вон за ручьем лес — рукой подать. Куда хуже было бы спасаться всей семьей. Это уж точно. Что б он мог сделать? Немцам распрекрасно известно, что партизаны пользуются поездом, знают они и о нем, Папарчике. Уж немцы его не помиловали бы, да он и не стал бы просить пощады. Ни за что.

Он огляделся по сторонам. За горами гремели орудия, высоко в безоблачном небе сверкающей точкой плыл самолет.

— Русские… — с надеждой выдохнул он. — Скорей бы приходили. — «И охота еще немцам воевать, — подумал он, качая головой. — Уж сколько тысяч километров назад отдали… А все им неймется, еще и в горы лезут».

Ветерок донес с края долины, где уже оголились склоны и косогоры, запах оттаявшей, ожившей земли. Папарчик глубоко вздохнул и улыбнулся. «Близится весна, скоро и войне конец. Наконец-то заживем по-человечески».

Он из-под ладони оглядел склоны гор:

— Снега много навалило. Мало сена будет. — И махнул рукой. — Обойдемся. Лишь бы немец не вывозил на запад. Без воров и малым обойдемся.

Вдруг ему почудился стук приближающегося поезда. Он поспешил в дом, снял с плиты большую кастрюлю с картошкой. Каждый день варил он полную кастрюлю картошки и потом на поезде отвозил к партизанским дозорам, чтобы те поели горяченького.

Папарчик взял кастрюлю и вышел. Поезд на самом деле приближался.

— Хорошо, что Грубош в паровозе толк знает, — улыбнулся он, — все ж помощь.

Паровоз с вагоном, в котором прежде в летние месяцы возили туристов в курортный поселок в горах, остановился как раз перед Папарчиком.

Папарчик поставил обжигавшую ему руки кастрюлю на скамейку и вытянулся по стойке «смирно».

Грубош помахал ему рукой, соскочил с паровоза и, улыбаясь, поздоровался. Из вагона вышли четверо партизан, один из них — начальник штаба отряда, майор Янчура.

Майор достал из кармана плоскую бутылку и подмигнул Папарчику.

— Мы тут вспомнили кой о чем, — сказал он и, не спеша пересчитав стоявших вокруг, обратился к Папарчику: — Принесите шесть стопок.

Светлые глаза его под белесыми бровями сияли. Папарчик пожал плечами: «Чего там у них?»

— А ну, какой сегодня день? — спросил майор с напускной строгостью.

— Не знаю, ей-богу, не знаю, — покачал головой Папарчик.

— У вас ведь именины, Иозеф, сегодня, черт побери, — хлопнул майор его по плечу, снял с головы фуражку, тыльной стороной ладони вытер вспотевшую лысину и поправил красную ленточку над козырьком.

Папарчик всплеснул руками:

— Верно! Поди ж ты — забыл и про именины! Он распахнул дверь:

— Заходите, пожалуйста!

В кухне на стене висела большая салфетка с вышитой надписью: «Гость на порог, бог на порог», здесь было уютно и тепло. Папарчик расставил на столе стопки, но когда майор собрался было уже наливать, остановил его.

— Нет, сегодня я угощаю, — воскликнул он, достал из буфета темную бутылку и налил всем.

Майор поднял стопку, посмотрел на свет и спросил:

— На травах?

— Да, — кивнул Папарчик, — на горечавке настояна. Хороша, ей-богу…

Он пригладил волосы и, смущенно улыбаясь, добавил:

— Сам не похвалишь, никто не похвалит.

— Ну, твое здоровье, отец, — поднял стопку майор. Они чокнулись, выпили и уселись.

Маленький, коренастый Иожо Мрнчо похлопал Папарчика по плечу.

— Я тоже Иозеф.

Папарчик налил еще, и Янчура торжественно поднялся.

— Разрешите нам, отец, — обратился он к Папарчику, — по случаю ваших именин назначить вас министром путей сообщения.

Папарчик со смехом отмахнулся, но майор назидательно поднял указательный палец:

— По поручению бойцов нашего отряда отныне назначаю вас министром железных дорог Чехословацкой Республики.

Папарчик снова засмеялся, а Янчура сел и продолжал:

— А ведь я почти серьезно говорю. Ведь это — единственная железнодорожная линия, — он показал глазами в окно на рельсы, — действующая на свободной от немцев словацкой территории, а вы — уже который месяц — единственный железнодорожник, служащий Чехословацкой Республики, который без простоев водит здесь поезд.

— Да здравствует министр! — воскликнул Мрнчо, и глаза его заблестели. — Ваше здоровье, пан министр!

Грубош нахмурился:

— К чертовой матери панов, у нас будут товарищи министры.

Папарчик с улыбкой взглянул на Мрнчо:

— Крепко же вас разобрало от моей водки.

— Да мне и капли довольно, — оправдывался тот, а Янчура ухмыльнулся:

— Маленький горшок быстрее закипает.

— Вечно меня ростом попрекают, — дернул плечом Мрнчо. — А я вам напомню: мал золотник, да дорог.

Папарчик встал из-за стола:

— Пойду яишенку соображу.

Вдруг все замерли и прислушались. Из долины донеслись пулеметные очереди. Дверь резко распахнулась, и с криком «Ребята, немцы!» в кухню ввалился здоровенный плечистый сибиряк Андрей. Подойдя к Янчуре, он отрывисто доложил, что эсэсовцы прорвались через партизанские заставы. Оставшиеся в живых партизаны еще яростно сопротивляются, и им срочно нужна помощь. Янчура вздрогнул:

— У нас же раненые в Махнатом!

— Поехали на поезде, — предложил Андрей.

Янчура кивнул и схватил его за плечо:

— Пулеметы есть?

— Есть два.

— Тогда в самом деле лучше на поезде. — И приказал: — Пошли!

Они выбежали из кухни, последним выскочил Папарчик и отвязал собаку: может, Дунчо убежит, когда немцы прорвутся сюда. Не то ведь пристрелят. Если пес и побраконьерствует в лесу, пусть его, сейчас это простительно. Не забыл Папарчик и про кастрюлю. Пригодится. Он отнес ее в вагон.

Партизаны Андрея устроились у окошек, и поезд тронулся. Папарчик прошел на паровоз. Грубош, который за время восстания научился водить паровоз, уступил ему место:

— Вы ведь мастер.

Поезд мчался как никогда. Мчался навстречу стрельбе. И когда выехал в долину, с поезда тоже стали стрелять. Никто бы не поверил, что маленький поезд, по прозванию «корытце», возивший когда-то туристов в Липтовские горы, может превратиться чуть ли не в бронепоезд. Пули легко пробивали его насквозь, и все же он атаковал! Ребята из группы Андрея вовсю палили из окошек, и немало немцев осталось лежать на островках грязного снега.

Не осрамился и Папарчик. Выбрав момент, он остановил паровоз и дал задний ход, а когда немцы вылезли на насыпь, стремительно рванул вперед. Поезд извергал огонь, словно семиглавый дракон.

Немцы обратились в бегство и исчезли из виду, а к поезду подбежали несколько партизан.

— Наших перебили всех, — проговорил один, — шестеро только нас осталось.

— Полезайте наверх, — помахал Папарчик, и партизаны быстро забрались в вагон.

Майор Янчура подошел к паровозу и сказал с улыбкой:

— Славно нас министр прокатил, выдадим ему медаль.

И тут на дороге показался танк, а под его прикрытием бежали солдаты в зеленой форме.

— Немцы! — крикнул Папарчик.

Янчура схватил автомат, но выскочивший из вагона Андрей потянул его за рукав:

— Давайте в лес!

Партизаны спрыгнули с поезда на насыпь и побежали к лесу, а оттуда открыли по немцам огонь.

— Надо раненых спасать! — крикнул Янчура, поняв, что Андрей ведет их к партизанскому госпиталю над долиной.

Спешил за Андреем и Папарчик. По пути они вспугнули глухаря. Поднявшись над вершинами елей, он полетел к поляне, где в землянках разместился партизанский госпиталь.

Их встретили вооруженные партизаны.

— Для обороны людей достаточно, — сказал Янчура, взглянув на Андрея.

— Пожалуй, — согласился тот, — министр и Грубош пускай тут остаются, а мы двинем обратно.

Мрнчо схватил Грубоша за рукав:

— У меня тут брат раненый…

— Ничего, — сказал Янчура, — и без тебя защитников хватает. А мы атакуем немцев. Не отдавать же им поезд.

Большая часть бойцов ушла с Янчурой и Андреем, остальные вернулись к раненым в землянки.

Папарчик подсел к железной печурке. Спина у него вся взмокла, а вот ноги закоченели.

— У нас всегда так, — проговорил лежащий на нарах у печи раненый боец, — от печки жар, от двери холод. Как повернешься спиной к двери — сразу мороз по коже.

Раненый говорил без умолку, будто нарочно, чтобы не слышать стрельбы. Скоро Папарчик знал о нем все: что он уже дедушка, что зять бросил его дочь, а ему теперь приходится работать за двоих — на текстильной фабрике и на своем поле.

— Меня зовут Порубен, — добавил он.

«Обманул его зять, дочь бросил, — подумал Папарчик, — в точности как у меня». И, схватив раненого за руку, он начал изливать ему свое горе:

— И мою дочь муж бросил. Бил ее за то, что детей не было, насмехался над ней. Не вынесла она этого — ушла из деревни совсем, у меня жила. Потом развелась с мужем, а через несколько месяцев объявила матери, что тяжелая она.

— Это как, от мужа, что ли? — спросил Порубен.

Папарчик махнул рукой:

— Еще чего! Это он был яловый, а Ганка моя хотела ему доказать, что не она виновата. С женатым прижила.

Папарчик разволновался. Внука Мишку любил он, пожалуй, даже больше, чем собственную дочь, и ни за что не дал бы в обиду. Что ж поделаешь, если парнишка без отца растет.

Стрельба усилилась, приближаясь к поляне. Вскоре затрещали автоматы партизан, охранявших землянки. Папарчик встревоженно поглядел на дверь и, схватив винтовку, со словами «сейчас вернусь» выбежал из землянки. Увязая в мокром мартовском снегу, он пошел на выстрелы, но далеко идти не пришлось.

Партизаны отступали по всей линии обороны. Он увидел портного Мрнчо, с которым они сегодня отмечали именины; Мрнчо задыхался:

— Плохо дело, много наших побили, сюда лезут.

— А что с поездом? — закричал Папарчик.

— Эх ты, министр, — горько усмехнулся Мрнчо, — поезд мы спасли. Грубошев приятель, Гажик, залез на паровоз и успел уйти.

Папарчик вытер лоб ладонью:

— А, Гажик… Грубош научил его водить паровоз…

Стрельба все приближалась. Мрнчо залег в густом кустарнике:

— Все. Живым я отсюда не двинусь. А вы ступайте к раненым.

Папарчик колебался, но Мрнчо подгонял его.

— Быстрей, министр!

Из землянки выбежал Грубош:

— Кто знает, где пушка?

— Не знаю, — покачал головой старик, — где-то здесь…

— Вы же знаете, я землемер и в артиллерии служил, — торопливо проговорил Грубош, — для орудия мог бы наводку вычислить.

Его услышал партизан в синей лыжной шапочке. Левый глаз его закрывала черная повязка.

— Пушка вон там, — сказал он Грубошу. — Пошли, поможете вытащить.

Грубош вздохнул:

— Мерил людям поля — хлеб сеять, участки для домов, чтоб люди рождались, а теперь вот до врага буду расстояние вычислять.

— Так уж оно получается, — поддакнул Папарчик.

— Эй, — крикнул ему из-за вывороченного дерева Мрнчо, — шли бы вы лучше к раненым, ободрили б их, на то вы и министр.

У Папарчика заколотилось сердце, но он смолчал и криво усмехнулся. До шуток ли сейчас, когда речь идет о жизни и смерти! «Министр»!..

Он побрел назад в землянку.

— Пристрелите меня, друг, — попросил Порубен; его била лихорадка. — Пристрелите, чтоб не мучили…

Папарчик прикинулся, будто не слышит, а про себя подсчитал патроны: «Один себе, один — для Порубена, остальные — для тех гадов. Живыми им в лапы не дадимся!»

— Сидим, будто раненая лисица в норе, затравленная собаками, и убежать некуда. — Порубен тяжело вздохнул. — Сидим и ждем, когда нас живьем на куски разорвут, накрошат, как баранину на гуляш.

— Гуляш! — бредил кто-то на соседних нарах. — Дайте мне гуляш!

Папарчик не знал, что и ответить, как поддержать раненого.

— Потерпи с полчасика, — ответил он наконец. — Будет тебе гуляш.

— Брось! Ты же сам в это не веришь, — перешел на «ты» Порубен, — лучше прикончи нас. Людям и так всю жизнь впереди смерть маячит, но пуще смерти людей страшит ожидание. На что нам надеяться?

Папарчик сердито стиснул винтовку:

— Да спасут вас, не бойтесь!

— Попы нас обманывают, вы-то зачем? — донеслось с нар.

Папарчик закрыл глаза. Раньше жизнь представлялась ему цветущим лугом за ручьем, яблоней в весеннем наряде возле дома, теленком с белой мордочкой и блестящей шерстью, глотком домашней водки с горечавкой, женой, кастрюлей супа с клецками, внуком в зыбке, пением дроздов и щеглов, горстью спелой земляники или орехов. Теперь же жизнь виделась ему в образе бессильной больной старухи. Лежит она одна-одинешенька в незапертой лачуге, а за стенами кружат голодные волки. Вот-вот ворвутся, прикончат ее не сразу, а будут рвать на куски, вот страх-то…

«Жить… Остаться бы жить, — со вздохом подумал он. — Пускай даже не человеком, кем угодно, пусть кротом, да что там кротом — лягушкой, змеей, любой тварью стать, жить бы только…»

Стрельба зловеще приближалась, он понимал, что не видать ему жизни даже червем, не то что кротом. Похоже, конец пришел… Да… А они пили за него как за министра путей сообщения. Как же теперь Ганка, жена, внук? А Дунчо, вот, должно быть, будет выть, когда хозяин не вернется. Всякая мразь в деревне выживет, а его немцы замучают до смерти и зароют в одной могиле с другими. Внук даже не будет знать, куда цветы принести.

«До чего же глупо, — подумал он, — что человеку больше всего хочется жить, когда он теряет всякую надежду. Как клещ цепляется он тогда за жизнь, изо всех сил держится за нее».

В землянку вбежал Грубош.

— Будем раненых вывозить, — крикнул он, — санки на всех заготовлены.

Папарчик вскочил. Все сразу пришло в движение. Партизаны и легкораненые бойцы стали выносить своих беспомощных товарищей и укладывали их на санки, а потом впрягались в них и тащили прочь.

Хорошая идея дорога, а этой просто цены не было. Едва караван с ранеными тронулся, немцы прорвались к землянкам. Но стрельба доносилась и из-за горы, с севера. Слева круто уходила вверх гора, а справа была дорога с узкоколейкой.

«Куда же теперь? — подумал Папарчик. — Спуститься разве в долину к поезду?»

Он остановился, посмотрел вниз направо и махнул рукой. Нет, пожалуй, там могут быть немцы. И понял, что немцы повсюду, они перекрыли все пути, все, до последней лесной тропки.

Стрельба раздавалась уже со всех сторон, и Папарчик ощутил еще большую беспомощность и страх. «Держись, — убеждал он самого себя, — спасения ждать неоткуда». Как странно. Будет всходить и заходить солнце, весной бекасы будут тянуть свою песню на вечерней зорьке, осенью форель пойдет в горы на нерест, корова отелится, будут кудахтать куры, может быть, дочка все же выйдет замуж, но все это будет уже без него.

Сердце его болезненно сжалось, в голове мелькали мысли одна мрачней другой. Уж лучше сразу принять пулю, слава богу, есть еще у него. Коли от смерти не уйти, пусть она будет легкой. Раскаленные кочерги и гвозди, кожаные плетки со свинчаткой, ножи и зажигалки, горящие сигареты в веки, иголки под ногти, удары кованых сапог в живот и, наконец, последний удар прикладом в затылок. Обо всем этом он слышал не раз, и сейчас это приводило его в ужас.

Наверное, только музыкант с абсолютным слухом сумел бы определить по грохоту орудий, взрывам гранат и трескотне пулеметов и автоматов, что же происходит вокруг этой заснеженной долины. Звуки выстрелов и разрывов переплетались, сливались и разделялись, как многоголосое эхо весенней грозы. И все-таки эта страшная музыка придала Папарчику немного смелости: значит, наши еще держатся и бьют немцев.

Грубош на бегу задержался у ветхих дровней, на которых Папарчик тащил Порубена, и выругался.

— У них снарядов для пушки нет.

Оглядев белый склон, во многих местах уже почерневший, он сказал:

— Спустимся с ними к поезду.

— А немцы? — шепотом выдавил Папарчик.

— Стрельба намного ниже, — неуверенно ответил Грубош. — Ну, пошли, министр. И я с вами прокачусь.

Когда вниз по склону один за другими стали спускаться санки, солнце уже почти скрылось за горами.

Тяжелые дровни Папарчика на дубовых полозьях прокладывали путь, за ними скользили санки поменьше. Вскоре все благополучно спустились в долину. Бойцы помогли раненым забраться в вагон.

Папарчик поднялся на паровоз. Странно, что Гажика нет на месте. Почему он бросил паровоз? Но, выглянув из окошка и присмотревшись, он увидел пробоины на поверхности котла. Грубош тоже увидел простреленный котел и махнул рукой. Теперь все. Без паровоза им крышка. Некоторое время он вслушивался в приближающуюся стрельбу, потом с винтовкой в руке быстро поднялся по железным ступеням в кабину.

— Ребята, приготовить винтовки! — крикнул он с напряженным лицом.

— Вот не повезло. — Папарчик покачал головой. — А ведь всех могли бы вывезти. Двадцать жизней!

— Будем ждать и отстреливаться, — бросил Грубош. Тут на склоне мелькнули какие-то фигуры. Они залегли на опушке и открыли огонь вниз вдоль долины.

— Наши! — воскликнул Грубош. — Только мало их!

— Эй, вы, в поезде! Чего не стреляете? — донесся оттуда голос майора Янчуры, и, когда из-за поворота выскочило с десяток немцев, из вагона дали залп партизанские винтовки. Усилилась стрельба и с опушки, и трое немцев повалились в снег. Остальные, продолжая отстреливаться, отошли.

У поезда засвистели пули.

— Убей меня! — кричал из загона Порубен. Папарчик перелез в вагон, колени у него тряслись. Превозмогая страх, пытался он найти какие-то слова ободрения.

— Тише! Все будет хорошо, спасут нас, — повторял он и вдруг услышал над горами гул самолетного мотора. Папарчик не знал, чей это самолет, он даже не выглянул из окна, но весело крикнул:

— Слышите, ребята! Самолет! Это русские, они нас отобьют.

А на повороте бушевал бой. Горстка партизан во главе с Янчурой не давала подняться немцам на правом фланге. Группа Андрея держала их под прицелом из-за ручья, да и с поезда стреляли.

«Одолеют нас, передушат, как цыплят, — думал Папарчик, стискивая зубы. — Только мы так просто не дадимся».

В окошко он увидел, как к поезду с ручным пулеметом в руках бежал Мрнчо.

— Быстрее! — крикнул ему Папарчик.

— Бегу, министр, — ответил Мрнчо, но тут же замер, выронил из рук пулемет и упал навзничь.

— Убили, — закричал Папарчик и словно лунатик спустился на полотно. Пригибаясь, подбежал он к Мрнчо, встал перед ним на колени, расстегнул ему ворот, испачкав руки кровью, машинально вытер их о его ватник и прошептал: — Все.

Когда над головой Папарчика засвистели пули, он пополз по снегу обратно к насыпи, волоча за собой пулемет. Затем залег под прикрытием поезда, но не сразу смекнул, как пользоваться пулеметом, и возился с затвором, пытаясь извлечь из памяти то, чему его учили когда-то в армии.

Приладив пулемет за выступом рельсов, Папарчик нажал на спуск и дал очередь. Вторую очередь Папарчик послал в трех альпийских стрелков. В двух он попал, а третий уполз назад.

— Никуда отсюда не уйду, — твердил Папарчик про себя, — и их не подпущу к поезду.

Однако немцы почему-то не показывались, и стрельба на минуту стихла.

— Шикарное оружие, с таким грех сдаваться, — подумал вслух Папарчик, — но сила на их стороне.

Он прислушался к отдаленному гулу моторов. «Танки, что ли? Видать, уже свернули сюда с шоссе. Теперь нам крышка». На глаза навернулись слезы, когда он вспомнил о своих. Не видать ему их больше. Конец пришел, и не только он погибнет, но и раненые. Если б хоть их спасти!

Солнце уже зашло, и только гребень Прашивой розово светился.

«И горы больше не увижу», — подумал Папарчик, разгребая пальцами землю под снегом. Она уже оттаяла, и Папарчик горько усмехнулся: глядишь, его так не бросят, похоронят; яму-то уже можно выкопать. Мысль о смерти жгла сердце, будто раскаленное железо.

Танки ревели совсем близко, где-то сразу за поворотом. Раздался залп, стрельба усилилась, но немцы не показывались. Потом наступила тишина, и один танк помчался вдоль рельсов к поезду.

Танк этот был меньше тех, что Папарчику доводилось видеть раньше, и на его башне не было драконьих голов. Неподвижно застыв у пулемета, он соображал, сможет ли его пуля повредить танк. Но вдруг из лесу раздался радостный крик Янчуры:

— Русские!

Тут Папарчик понял, что танк-то советский, и вскочил. Танк остановился, из него вылез молодой красноармеец и замахал рукой.

С паровоза слез Грубош и заорал что было мочи:

— Спасены!

Из вагона, как эхо, раздалось:

— Спасены! Мы спасены!

Папарчик с Грубошем подбежали к солдату и бросились его обнимать. Подоспел и Янчура… Он крепко пожал красноармейцу руку. Тот вытер вспотевший лоб и сказал:

— Мне надо дальше, товарищи.

— Куда торопитесь? — спросил Папарчик.

Танкист улыбнулся:

— В Берлин.

Папарчик от души рассмеялся и помахал рукой солдату, который уже скрылся в танке.

— Успели-таки, и в долину немец не прошел, — отлегло у Папарчика от сердца.

Янчура со смехом обхватил его за плечи и встряхнул, будто груши с дерева тряс:

— Ну что, министр? Коротки руки у Гитлера вас достать!

Папарчик все стоял, глядел на розовый гребень Прашивой, который постепенно бледнел и гас, и не мог поверить: неужто он жив и будет жить, и снова увидит семью, и встретит утром новый рассвет над горами.

В тот сентябрьский день никто и не думал, что немцы так быстро дойдут до Липтовского Микулаша. Воинские части не смогли остановить их наступление на востоке, а из-за трусости и предательства высших чинов не могло быть и речи о том, чтобы удержать хоть какую-то линию обороны. Разъяренные немцы хлынули в долину Верхнего Вага.

Тогда это и произошло. Под Микулашем после ожесточенного боя оказались отрезанными семь человек. Встретились они под вечер, на опушке леса. Один, сержант словацкой армии, сидел под елью и осматривал раненую ногу. Над ним склонился солдат тоже в словацкой форме. Он был с непокрытой головой, и густые черные пряди падали ему на лицо. Вдруг они заметили двух партизан, которые вышли из леса и направились к ним. Солдат кивнул в их сторону:

— Гляди-ка…

— Чего это вы? — спросил один из подошедших.

— Жало вынимаем, — ответил сержант.

— Пока одно вынете — сто раз ужалит, пойдемте-ка отсюда, — произнес молодой партизан и вскинул на плечо автомат.

— Легко сказать — пойдем… — Черноволосый солдат выпрямился и посмотрел партизану в лицо. Тот был очень молод. — Как он пойдет, надо хоть рану перевязать.

Второй партизан, в коричневой клетчатой кепке, нагнулся над раненым и осмотрел икру. Опустившись на колени, он уверенными движениями ощупал всю ногу и заметил:

— Дело не так уже скверно.

В самом деле, пуля прошла, не задев кости.

— Что ж, Михал, тронемся, пожалуй, — сказал черноволосый.

Не успел сержант ответить, как из-за елей показались еще трое. Судя по одежде, двое из них были русские. Подойдя, они оглядели всех, потом один достал из вещевого мешка аптечку, промыл рану, перевязал и похлопал раненого по плечу, и все это так быстро, что остальные не успели опомниться. А сержант, поднимаясь с помощью товарищей, проговорил:

— Видишь, Петер, какие мы вояки — мудрим, чуть не совет над царапиной устроили, а тем временем всех нас могли перебить. А русские, вишь, сразу берут быка за рога.

— Ну пошли, пошли, — подбодрил его усатый русский, который перевязал рану. Его звали Григорием.

Тронулись в путь. Сержанта поддерживал черноволосый Петер. По дороге выяснилось, что планы у всех разные. Сержант и Петер собирались перебраться через Ваг и идти к Низким Татрам на свободную территорию, занятую повстанцами; молодой Йожко и Антонин хотели вернуться на оравские полонины к себе в отряд. А русские и веснушчатый партизан Ондриш, у которого была привычка то и дело оттопыривать губы, решили пробираться на восток, чтобы разыскать своего командира. Перед тем как расстаться, они присели на вывороченную сосну. Ондриш сидел с краю и сквозь редкие ели наблюдал за косогором. На лес уже опускалась густая мгла, дали тонули во мраке.

Внезапно Ондриш насторожился, прошептал «тс-с» и указал рукой влево. К лесу по склону приближались фигуры в серых мундирах.

— Заметили, гады, — прошептал Ондриш и поднялся.

Остальные переглянулись и вскинули автоматы. Усатый русский предупреждающе поднял палец — чтобы не стреляли.

— За мной, — шепнул Петер и повернул в глубь леса, — я знаю тут каждую тропку.

Последнее никто не расслышал, но все без единого звука двинулись за ним. Сержанта Михала поддерживал молодой Йожко, он же нес обе винтовки. Во время стремительного броска сержант держался мужественно и ковылял изо всех сил, чтобы не задерживать отход.

И Петер, намеревавшийся вместе с сержантом перейти Ваг, благополучно довел своих спутников до маленького хутора, расположенного неподалеку от его родной деревни. Тут ему знаком был каждый камень. Все остались в саду, а Петер вошел в крайний дом. В остальных домах было уже темно, но здесь еще мерцал огонек. Вскоре Петер вернулся.

— Немцев еще не было, — сказал он, — пойдемте выше в горы.

На спине у него белела котомка.

— Собрали на скорую руку, — пояснил он, — чтобы было чем подкрепиться.

Они двинулись по тропке, поднимавшейся вдоль сада по крутому косогору, шли за мелькающей белой котомкой — самого Петера в темноте не было видно.

Лучи солнца нашли их на лужайке под развесистым буком, на вершине Голого Груня. Залитая солнцем буковая листва трепетала, на лицах спящих играли блики. Раскинувшись, чуть повернувшись на бок, спал Йожко, под утро был его черед нести караул, но парня сморила усталость и глубокая тишина, царившая вокруг.

Все семеро лежали рядом; были они из разных краев: Григорий и его друг Семен — из далекой страны, рядом с ними — Антонин, чешский партизан, который пробрался через горы, чтобы присоединиться к повстанцам. Около него похрапывал Петер — черные волосы, упавшие на лицо, шевелились от его дыхания, котомка валялась на земле. Неподалеку, в деревне, спит его жена с малышом, двухлетним Петриком… А поодаль, положив руку на грудь, храпит веснушчатый Ондриш из Спиша, крутой, мрачный человек. Немцы изнасиловали его жену, и он с июня бродил по горам, пока Григорий не взял его в свою группу.

Сержант Михал лежал, скорчившись, подогнув раненую ногу и упершись подбородком в грудь. Он давно не брился, и солнце освещает его густую темную щетину. Михал не сдал оружия немцам и вместе с несколькими солдатами бежал из прешовских казарм[43]; с той поры он чем только может вредит этим сволочам немцам. То и дело честит начальство, предавшее солдат, и во что бы то ни стало хочет попасть в Банска-Бистрицу, чтобы его отправили куда-нибудь на фронт, где идут настоящие бои. Но под Микулашем его задело осколком, и вот он тут. Йожке, уснувшему перед восходом солнца, всего семнадцать лет. Сын пастуха с Оравы, он, едва научившись ходить, стал пасти овец. А сейчас пересек вместе с Антонином всю Квачанскую долину, до Липтова, — у них было важное задание в Микулаше, но они не успели туда попасть…

Первым проснулся Ондриш — муравьи ползали у него по лицу. Он, не открывая глаз, сплюнул, а потом поднялся.

— Эй, черт побери, на даче мы, что ли? Не угодно ли завтрак в постель? Глядите, как бы задницы солнцем не напекло.

Он собрался было будить остальных, но после первого же его возгласа все открыли глаза. Поднявшись, они изучающе оглядывали друг друга при ярком свете дня. Только сержант сидел, согнувшись над раненой ногой и ощупывая ее.

— Нас могли перерезать, как баранов, — Петер с упреком взглянул на Йожку; тот смущенно отвел взгляд и принялся озираться по сторонам, разглядывая горы.

— Вон Остро, видно как на ладони, а за ним Сивы Верх, — пустился он в объяснения. — С Оравы вид совсем другой. А вон та гора, с длинным хребтом, наверно, Баранец.

— Точно, — усмехнулся Петер, — только нечего зубы заговаривать.

Он вынул добрый кусок сала, хлеб и бутылку водки. Дав каждому глотнуть, Петер заткнул бутылку пробкой и спрятал ее в котомку. Сало каждый отрезал сам. Все усиленно жевали, время от времени роняя слово-другое и указывая ножами на вершины гор.

— Липтовские Голи, — пояснил Петер, — а там, что справа торчит будто зуб, — это Хоч.

— Хоч, да-да, — отозвался Григорий, словно давно знал это название. Развернув карту, он рассматривал ее, слушая Петера. Кивал головой, бормоча себе под нос, и водил пальцем по карте, чем-то явно озабоченный. Остальные наблюдали за ним, ожидая решения.

— Надо что-то предпринять, — проронил Йожко, лишь бы не молчать.

— Ну и предприми, предприниматель, — хлопнул его по спине Ондриш.

— Сперва надо разузнать, как далеко продвинулись немцы, прошли ли они через Кралёванское ущелье и далеко ли зашли за Ружомберок по Ревуцкой долине. И где, в каких деревнях обосновались поблизости.

— Отрежут наших на Ораве, — вздохнул Антонин, ткнув пальцем в Кралёваны.

Семен придвинулся к карте и обвел пальцем территорию, которая, по его расчетам, оставалась у повстанцев. Обступив его, все заглядывали в карту и угрюмо слушали Семена, который выкладывал им начистоту, что думал о создавшемся положении.

Григорий спросил сержанта, по-прежнему ли он намерен пробираться в Бистрицу, но Петер отрицательно покачал головой:

— Останемся здесь, в тылу.

Остальные, переглянувшись, поддержали Петера, решительнее всех — сержант.

— Хорошо, ребята, — улыбнулся в усы Григорий.

На гребне Голого Груня, повернувшись к Низким Татрам — к границе свободной территории, — залитые сентябрьским солнцем, стояли семеро. Они были полны решимости.

Издалека, с запада, донеслись сильные взрывы.

— Артиллерия, — спокойно заметил Григорий. — Пошли.

За три недели маленькая группа Григория сделала немало: партизаны взорвали три моста, около Долгой Луки уничтожили немецкий патруль из двенадцати человек; переправили на тот берег Вага сорок повстанцев; на их счету было и несколько мелких операций, которые словно предостерегали немцев, чтобы они не очень-то по-хозяйски располагались под Липтовскими Голями. За это время Семен два раза ходил для связи в Спишские горы, да и Йожко дважды побывал на Ораве. И на востоке и на западе все было в порядке, надежные люди помогали поддерживать связь с соседними отрядами. Дружная семерка была весьма подвижна, то и дело совершала удачные вылазки и стала настоящей грозой для предателей в деревнях и небольших групп немцев. Об их землянке на Ястрабе не знал никто, кроме тринадцатилетнего Юрка с хутора Галово, ловкого, смышленого паренька. Он не выдал бы их ни за что, хоть на куски его режь. Взбежав прямиком на гору, чтобы сократить путь, он осматривался, не идет ли кто следом, и для верности петлял, как серна, которая хочет отлучить детеныша; лишь убедившись, что все спокойно, нырял в заросли, где в лощинке у Жабьих камней была землянка.

Жабьими камнями это место назвали, наверное, потому, что за деревьями его, будто притаившуюся жабу, не было видно. Петер не случайно выбрал эту лощину, когда решали, где разбить лагерь.

— Здесь и перезимовать можно, — сказал он, — снизу дыма не видно. А вода — в двух шагах, в ложбине.

Так и порешили.

В тот день — было это в середине октября, когда с буков уже осыпалась багряная листва, — все семеро только под утро вернулись после трудной ночной операции, а около полудня примчался запыхавшийся Юрко.

— Какие новости, Юрко? — спросил Петер.

— Путь взорван, на станции стоит поезд с пленными; наши, их везут с востока. Охраны мало. Почтмейстер Волко из Сельницы велел передать.

Юрко выпалил известие единым духом и сел. В нетерпении, он ждал, что все сразу же схватят оружие и помчатся в долину. Но этого не произошло.

— Где повреждена дорога? — спросил Григорий.

— У Теплой.

— Сильно?

— Какой-то мостик.

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Его уже починили или починят, пока мы дойдем, — сухо заметил Григорий. — У Теплой нет приличных мостов, из-за которых движение может остановиться на несколько дней. Пустячное повреждение.

У Юрка вытянулось лицо. Он-то мечтал о большой операции, в которой тоже примет участие.

Семен успокаивающе похлопал его по плечу.

Вскоре Юрко ушел; он даже не предполагал, какое смятение внес в мысли партизан. Знай он, что задумал Григорий, запрыгал бы от радости.

«Мостик, — размышлял Григорий, — мостик, который можно починить в два счета; немного бетона — и порядок, можно ехать дальше. А что, если настоящий мост?»

Юркино известие лишило покоя и остальных. Никто не произнес ни слова, но все думали о том же, смелый замысел не выходил у них из головы, не давал им покоя. Мост. Настоящий мост. Железная дорога далеко, и охраняется она не на шутку. И гор нет поблизости. А на восток идут тяжело груженные составы, в тихие осенние вечера свистки паровозов доносятся даже сюда. Известно, что они везут и как важна эта Кошицко-Богуминская линия. Черт побери! Открытой атакой не добьешься ничего; пока они достигнут полотна, их десять раз перестреляют. Вокруг одни голые поля; правда, выше, в горных ущельях, железную дорогу охраняют целые сотни серых мундиров — немцы знают, где наиболее уязвимые места. А тут, в долине, охраны раз в десять меньше, считают, что здесь они в безопасности. Может быть, и удастся.

— Что ты все ходишь, Григорий? — закинул удочку Ондриш. — Все ходишь, думаешь… О чем?

— Небось о том же, о чем ты думаешь сидя, — не оглянувшись, ответил Григорий.

— Вот здорово! Если двое об одном задумались, то наверняка что-нибудь да придумают.

— А если трое? — подал голос сержант Михал.

— А если четверо? — подхватил Антонин.

— Считай, что все семеро, — улыбнулся Семен.

Все рассмеялись.

— Молодец парнишка, что прибежал, — заключил Петер, — принес нам настоящую работку. А то давненько ничего стоящего не было. Только и знаем, что щупаем немца исподтишка.

— Потерпи малость, еще запаришься, это ведь только начало, — серьезно пообещал Григорий.

Партизаны шутили, не подавая вида, насколько захватила их мысль о предстоящей операции.

Едва стемнело, они поднялись на вершину Ястреба, откуда было видно далеко вокруг. Здесь уже тянулись заросли стланика да торчало несколько кривых елочек, исхлестанных ветром. Тут обычно стоял дозорный и следил, не подает ли Янко из Галона сигнал об опасности, не идет ли дым из трубы его дома.

Они не уселись в кружок, а разбрелись по поляне. Ондриш, забравшись в заросли стланика, устроился на камне. Остальные улеглись под елочками, посасывая сигареты. Было прохладно — на этой высоте под вечер и в июле застучишь зубами от холода. Но что таким парням октябрьские холода! Сплюнут раз-другой, вдохнут воздух полной грудью и уже с холодом заодно — и не замечают его, подпускают к себе без боязни, не отталкивают его, и он ласков с ними, как женщина. Вот земля — другое дело, с ней не шути, надо как следует оглядеться, прежде чем лечь. Вон и Петер уже пересел повыше; там, где он было развалился сначала, земля рыхлая, сырая, его сразу пробрал холод, хотя брюки толстые, суконные.

Ясное звездное небо равнодушно к происходящему внизу. Да и те, что сидят на вершине Ястраба, не звездами любуются, их интересуют огоньки, что мерцают вдали, — Кошицко-Богуминская магистраль. Туда устремлены их мысли — они словно воочию видят, как рельсы огибают Ваг, по мостикам и мостам перебегают через ручьи и стремительные горные речки, которые разливаются весной, угрожая полотну: потому-то некоторые мосты могут показаться непосвященному человеку, незнакомому со здешней коварной природой, слишком длинными.

Петер смотрит на огоньки своей родной деревни и вспоминает жену, маленького Петрика, который сейчас наверняка спит. А жена моет посуду или стирает. Руки у нее изъедены щелоком, как и в тот вечер, когда он забежал проведать их. Она так и села, увидев его в сенях. Он не сказал ей, где скрывается, как она ни выспрашивала. В деревне стояли немцы, и кто знает — вдруг бы ее стали мучить, а она бы не вынесла мучений и выдала. Так надежнее. Она собрала в узелок провизию, он поцеловал Петрика в лоб и исчез, прошмыгнув через сад, как ласка; никто его не заметил.

Он упал на заборованную мякоть огородной земли, не добежав всего каких-нибудь десяти шагов до иссеченного осколками белого домика с разрушенной черепичной крышей — вчерашнего ориентира три.

Перед тем он, разорвав гимнастерку, пробрался сквозь чащу живой изгороди, в которой с самого начала этого погожего апрельского утра гудели, летали пчелы, и, окинув быстрым взглядом редкую цепочку фигур, бежавших к окраинным домикам, замахал руками и сквозь выстрелы крикнул:

— Принять влево, на кирху!!!

Потом пригнулся, боднул головой в пилотке и, выронив пистолет, уткнулся лицом в теплую мякоть земли.

Сержант Лемешенко в это время, размахивая автоматом, устало трусил вдоль колючей, аккуратно подстриженной зеленой стены и едва не наскочил на своего распростертого взводного. Сперва он удивился, что тот так некстати споткнулся, потом ему все стало ясно. Лейтенант навсегда застыл, прильнув русоволосой головой к рыхлой земле, поджав под себя колено левой ноги, вытянув правую, и несколько потревоженных пчел суетились над его неподвижной пропотевшей спиной.

Лемешенко не остановился, только нервно подернул губами и, переняв команду, закричал сквозь грохот боя:

— Взвод, принять левее! На кирху! Эй, на кирху!!!

Взвода, однако, он не видел — два десятка автоматчиков уже достигли изгороди, садов, строений и пропали в грохоте нараставшего боя. Справа от сержанта, на соседнем подворье, мелькнуло за штакетником серое лицо пулеметчика Натужного, где-то за ним показался и исчез молодой белокурый Тарасов. Остальных бойцов его отделения не было видно, но по тому, как время от времени потрескивали их автоматы, Лемешенко чувствовал, что они где-то рядом.

Держа наготове свой ППШ, сержант обежал домик, запыленными сапогами хрустя по битому стеклу и сброшенной с крыши черепице. В нем тлела невыразимая, так и непроясненная скорбь об убитом командире, у которого, словно эстафету, подхватил он очередную заботу — повернуть взвод фронтом к церкви. Лемешенко не очень понимал, почему именно на церковь, но последний приказ командира приобрел уже силу и вел его в новом направлении.

От домика по узкой дорожке, выложенной бетонными плитками, он добежал до калитки. За штакетной оградой тянулся узкий переулок. Сержант взглянул в одну сторону, в другую. Кое-где сюда выбегали со дворов бойцы и также оглядывались. Вон его Ахметов — выскочил возле трансформаторной будки, оглянулся и, увидев командира отделения посреди улицы, направился к нему. Где-то среди садов, серых коттеджей и домиков с лютым ревом разорвалась мина, рядом на крутой крыше, сбитая осколками, сдвинулась и посыпалась вниз черепица.

— Влево давай! На кирху!!! — крикнул сержант и сам побежал вдоль проволочной ограды, отыскивая проход. Впереди из-за кудрявой зелени недалеких деревьев синим шпилем торчала в небе кирха — новый ориентир их наступления.

Тем временем в переулок один за другим высыпали автоматчики; появился сзади низенький, неуклюжий, с кривыми в обмотках ногами пулеметчик Натужный; за ним — новичок Тарасов, который с самого утра не отставал от опытного пожилого бойца; с какого-то двора лез через изгородь увалень Бабич в перевернутой на голове зимней шапке. «Не мог найти другого прохода, тюфяк», — мысленно выругался сержант, увидев, как тот сначала перебросил через забор свой автомат, а потом неуклюже перевалил нескладное медвежье тело.

— Сюда, сюда давай! — махнул он, злясь потому, что Бабич, подняв автомат, начал отряхивать загрязненные колени. — Быстрее!

Автоматчики наконец поняли команду и, находя проходы, исчезали в калитках домов, за строениями. Лемешенко попал в раскрытые ворота и вбежал в довольно широкий заасфальтированный двор, на котором разместилось какое-то низкое строение, видно гараж. Вслед за сержантом вбежали сюда его подчиненные — Ахметов, Натужный, Тарасов, последним трусил Бабич.

— Лейтенанта убило! — крикнул им сержант, высматривая проход. — Возле белого дома.

В это время откуда-то сверху и близко прогрохотала очередь, и пули оставили на асфальте свежие следы. Лемешенко бросился в укрытие под глухую бетонную стену, что огораживала двор, за ним остальные, только Ахметов споткнулся и схватился за флягу на поясе, из которой в две струи лилась вода.

— Собаки! Куда угодили, гитлерчуки проклятые…

— Из кирхи, — сказал Натужный, всматриваясь сквозь ветви деревьев в сторону шпиля. Его невеселое, попорченное оспой лицо стало озабоченным.

За гаражом нашлась калитка с завязанной проволокой щеколдой. Сержант вынул финку и двумя взмахами перерезал проволоку. Они толкнули дверь и оказались под развесистыми вязами старого парка, но тут же попадали. Лемешенко резанул из автомата, за ним ударили очередями Ахметов и Тарасов — между черных жилистых стволов бежали врассыпную зеленые поджарые фигуры врагов. Неподалеку за деревьями виднелась площадь, а за ней высилась уже ничем не прикрытая кирха, там бегали и стреляли немцы.

Вскоре, однако, враги заметили их, и первая пулеметная очередь брызнула щебенкой с бетонной стены, засыпав потрескавшуюся кору вязов. Надо было бежать дальше, к площади и к кирхе, преследуя врага, не слезать с него, не давать ему опомниться, но их было мало. Сержант посмотрел в сторону — больше пока никто не пробрался к этому парку: чертовы подворья и изгороди своими лабиринтами сдерживали людей.

Пулеметы били по стене, по шиферной крыше гаража, бойцы распластались на мелкой весенней травке и отвечали короткими очередями. Натужный выпустил с полдиска и утих — стрелять было некуда, немцы спрятались возле кирхи, и их огонь с каждой минутой усиливался.

Ахметов, лежа рядом, только сопел, зло раздувая тонкие ноздри и поглядывая на сержанта. «Ну а что дальше?» — спрашивал этот взгляд, и Лемешенко знал, что и другие тоже поглядывали на него, ждали команды, но скомандовать что-либо было не так-то просто.

— А Бабич где?

Их было четверо с сержантом: слева Натужный, справа Ахметов с Тарасовым, а Бабич так и не выбежал со двора. Сержант хотел было приказать кому-нибудь посмотреть, что случилось с этим увальнем, но в это время слева замелькали фигуры автоматчиков их взвода — они сыпали откуда-то довольно густо и дружно ударили из автоматов по площади. Лемешенко не подумал даже, а скорее почувствовал, что время двигаться дальше, в сторону кирхи, и, махнув рукой, чтобы обратить внимание тех, кто был слева, рванулся вперед. Через несколько шагов он упал под вязом, дал две короткие очереди, кто-то глухо шмякнулся рядом, сержант не увидел его, но почувствовал, что это Натужный. Затем он вскочил и еще пробежал несколько метров. Слева не утихали очереди — это продвигались в глубь парка его автоматчики.

«Быстрее, быстрее», — в такт сердцу стучала в голове мысль. Не дать опомниться, нажать, иначе, если немцы успеют осмотреться и увидят, что автоматчиков мало, тогда будет плохо, тогда они здесь завязнут…

Пробежав еще несколько шагов, он упал на старательно подметенную, пропахшую сыростью землю; вязы уже остались сзади, рядом скромно желтели первые весенние цветы. Парк окончился, дальше, за зеленой проволочной сеткой, раскинулась блестящая от солнца площадь, вымощенная мелкими квадратами сизой брусчатки. В конце площади возле кирхи суетились немцы в касках.

«Где же Бабич?» — почему-то назойливо сверлила его мысль, хотя теперь появилось больше беспокойства: надо было как-то атаковать кирху через площадь, а это дело казалось ему нелегким.

Автоматчики, не очень слаженно стреляя, выбегали из-за деревьев и залегали под оградой. Дальше бежать было невозможно, и сержанта очень беспокоило, как выбраться из этого опутанного проволокой парка. Наконец его будто что-то осенило — он выхватил из кармана гранату и повернулся, чтобы крикнуть остальным. Но что кричать в этом грохоте! Единственно возможной командой тут был собственный пример, надежный командирский приказ: делай как я. Лемешенко вырвал из запала чеку и бросил гранату под сетку ограды.

Дыра получилась небольшая и неровная. Разорвав на плече гимнастерку, сержант протиснулся сквозь сетку, оглянулся — следом, пригнувшись, бежал Ахметов, вскакивал с пулеметом Натужный; рядом прогремели еще разрывы гранат. Тогда он, уже не останавливаясь, изо всех сил рванулся вперед, отчаянно стуча резиновыми подошвами по скользкой брусчатке площади.

И вдруг случилось что-то непонятное. Площадь покачнулась, одним краем вздыбилась куда-то вверх и больно ударила его в бок и лицо. Он почувствовал, как коротко и звонко брякнули о твердые камни его медали, близко, возле самого лица брызнули и застыли в пыли капли чьей-то крови. Потом он повернулся на бок, всем телом чувствуя неподатливую жесткость камней, откуда-то из синего неба посмотрели на него испуганные глаза Ахметова, но сразу же исчезли. Еще какое-то время сквозь гул стрельбы он чувствовал рядом сдавленное дыхание, гулкий топот ног, а потом все это поплыло дальше, к кирхе, где, не утихая, гремели выстрелы.

«Где Бабич?» — снова вспыхнула забытая мысль, и беспокойство за судьбу взвода заставило его напрячься, пошевелиться. «Что же это такое?» — сверлил его немой вопрос. «Убит, убит», — говорил кто-то в нем, и неизвестно было — то ли это о Бабиче, то ли о нем самом. Он понимал, что с ним случилось что-то плохое, но боли не чувствовал, только усталость сковала тело да туман застлал глаза, не давал видеть — удалась ли атака, вырвался ли из парка взвод…

После короткого провала в сознании он снова пришел в себя и увидел небо, которое почему-то лежало внизу, словно отражалось в огромном озере, а сверху на его спину навалилась площадь с редкими телами прилипших к ней бойцов.

Он повернулся, пытаясь увидеть кого-нибудь живого, — площадь и небо качались, а когда остановились, он узнал кирху, недавно атакованную без него. Теперь там уже не было слышно выстрелов, но из ворот почему-то выбегали автоматчики и бежали за угол. Закинув голову, сержант всматривался, стараясь увидеть там Натужного или Ахметова, но их не было, зато впереди всех возле угла он увидел новичка Тарасова. Пригнувшись, этот молодой боец ловко перебегал улицу, затем остановился, решительно замахал кому-то «сюда, сюда!» и исчез, маленький и тщедушный рядом с высоченным зданием кирхи.

За ним побежали бойцы, и площадь опустела. Тогда сержант в последний раз вздохнул и как-то сразу и навсегда затих.

К победе пошли другие…

Был последний год войны. Год уже предопределенной победы Добра над длительно беснующимся злом. Но конец той беспощадной битвы пробивался сквозь ожесточенный артиллерийский ураган, зарево пожарищ и дыма, сквозь предсмертный стон бесчисленных жертв поединка двух миров.

Гвардейская танковая дивизия, после двухдневных кровопролитных боев прорвав оборону противника, вышла к юго-западу Кенигсберга.

Медсанбат, утяжеленный большим количеством раненых, задерживался. Персонал работал круглые сутки, торопясь оказать раненым помощь и отправить их в тыл. Но поток раненых не прекращался, и начальник медсанбата нервничал: командиру гвардейской дивизии свойственны глубокие рейды в тыл врага, замешкаешься тут, поди потом догоняй его! А тут еще капризы всякие да чертовы упрямцы!

«Чертов упрямец» — это и рядовой Матвей Марьяхин. Его доставили с рваным осколочным ранением мышц бедра еще при освобождении литовского города Вайноде. Марьяхина подготовили к отправке в тыловой госпиталь, но не тут-то было! Он наотрез отказался от эвакуации. Упорство его не сломили ни уговоры, ни приказы. Всякий раз, когда медсанбат готовился к передислокации, он твердил:

— Если я вам в тягость, езжайте хоть к черту на рога, я и без вас доберусь куда мне надо!

И вскоре все убедились, что он не уедет назад, в тыл, ни на шаг не отстанет от медсанбата, который шел вперед, вслед за дивизией.

Рана Марьяхина, поначалу кажущаяся пустяковой, не заживала — бедру с рваными мышцами необходим был покой, а говорить о покое в медсанбате, который неотступно следовал за дивизией, стремительно наступающей на врага, было просто смешно. Как часто на войне из-за чрезмерной реальности смешным казалось далеко не смешное!

Бывало, медсанбату удавалось оставить Марьяхина на попечении пришедшего на смену ему госпиталя, но спустя некоторое время Марьяхина обнаруживали на дороге, на которой он поджидал медсанбат, обхватив ладонями свое раненое бедро.

В конце концов в медсанбате решили добиться скорого его выздоровления, чтоб отправить в часть — другого пути для Марьяхина не существовало, это уж точно! И весь персонал медсанбата, как бы сговорившись, старался поскорее вылечить Марьяхина, чтобы избавиться от него. Да, да, избавиться!

Он не вызывал к себе симпатий. Шел ему двадцать восьмой год. Был он большой и нескладный, с рыжинкой в быстро отрастающей щетине на впалых щеках. Угрюмый и замкнутый, он изредка вскидывал голову, и тогда в светло-голубых его глазах окружающие видели такую ненависть и злобу, что, казалось, он вот-вот кинется даже на того, кто оказывал ему помощь. И он не умел, да и не старался скрыть свою ожесточенность.

Тысячи раненых прошли через этот медсанбат за все время войны, и впервые персонал заботился о раненом лишь для того, чтобы поскорее избавиться от него. Ну и что же, что его доставили прямо с поля боя? Ну и что же, что за войну он хлебнул не один фунт лиха? Санитар, сопровождающий его, наспех сворачивая в клочок газеты махорку, рассказал, что дивизия, освободив белорусское село Яблонку, расположилась на двухчасовой отдых, а Марьяхин отпросился в соседнее родное село. Ушел на два часа обыкновенный солдат, а вернулся оттуда зверь зверем. Молчит все, а как посмотрит, мороз по коже пробирает. Что там было с ним, бог знает…

А было вот что:

Бежал Матвей в родное село, бежал радостный — сейчас увидит своих, оставит им сумку, набитую гостинцами, что ребята наказали передать сыну Васютке. Обласкает своих, и обратно. Теперь уж недолга разлука, до самой границы дошли…

Казалось, какая еще невидаль могла поразить солдата, перевидавшего на дорогах войны столько несчастья и горя?! Но видом сожженного своего села он был потрясен. Не только потому, что это было его родное село, а потому, что оно напоминало умирающего, покинутого живыми. И потому, что палящее солнце, застывшее в зените, лишало его тени. Где-то вдали что-то дымилось, в знойном мареве дым темным саваном стлался по земле. Могильными плитами высились черные дымовые трубы там, где прежде были избы. В мертвую тишину гвоздями вбивалось карканье сытого воронья, и висевшие на столбах мертвецы пустыми глазницами смотрели в отнятый у них мир.

Матвей пошел медленно. Он ступал осторожно. Ему казалось, что тяжесть его тела усиливала боль распятой земли. Он шел спотыкаясь и время от времени останавливаясь. Он ни о чем не думал, стоя у обрушенной стены и прислушиваясь к чему-то. До него с опозданием дошло, что слышит он человеческий голос, тихий голос женщины. Потом он стал различать слова и наконец стал вникать в смысл этих слов.

— Нельзя, лапушка, нельзя это кушать, малыш. Дай, положим в ямку, вот так… И сверху присыплем землицей, вот так…

За стеной Матвей увидел: женщина сломанной лопатой бессильно ковыряла землю. Рядом с ней стоял ребенок и зачарованно смотрел на яблоки, лежавшие в подоле его рубашонки. Он брал по одному яблоку и подносил ко рту. Женщина перепачканной рукой гладила его по голове, ласково отбирала у него яблоко, клала в ямку, засыпала землей и притаптывала ее.

— Потерпи, голубочек, совсем-совсем немножко потерпи, и вместо этих ты получишь большие красные яблоки… А эти нельзя, ты ведь знаешь, фашисты в них смерть запрятали… Вот марьяхинский Васюточка не утерпел и съел яблоко, и потому его закопали в землице…

…И распятая земля, и женщина с ребенком, и дым, и развалины, и воронье, и люди с пустыми глазницами — все смешалось, завертелось, огненным шаром взвилось к небу и грохнуло обратно, ему на голову.

Проходили минуты. Медленно прояснилось затуманенное сознание. Испепеленное его тело дрожало. Из глубины вдруг провалившихся глаз текли жгучие слезы.

Матвей вышел из-за стены.

Увидев его, женщина тихо вскрикнула. С неожиданной силой замахнулась лопатой и прикрыла собой ребенка. Мальчик опустил подол своей рубашки, обхватив колени матери и обезумевшими от страха глазами уставился на пришельца.

— Матвей… — судорожно выдохнула женщина и выронила лопату.

Потом уже женщина эта, соседка Мария, рассказала ему, как фашисты скармливали изголодавшимся детям и старикам отравленные продукты, как отравили они маленького Васютку и как прикончили прикладом его жену, кинувшуюся отнимать у ребенка отравленное яблоко.

Потом Мария помогла Матвею снять со столба труп отца и предать его земле…

Конечно, медперсонал не мог знать всего этого, а если бы даже знал, то у него, работающего круглые сутки, не было ни времени, ни сил разделять горе каждого в отдельности. Сочувствие их выражалось в работе без отдыха, пока держали ноги, пока от голода не начинало мутить и двоиться в глазах, пока слушались пальцы. А Матвей Марьяхин своей дикой злобой и неприязнью ко всем отнюдь не располагал к выражению ему сочувствия.

Наконец настал желанный день. Матвей Марьяхин уходил из медсанбата. Уходил и медсанбат. Он был уже на колесах. Нагруженные машины стояли у выезда на главный тракт, но неизвестно, сколько им пришлось бы простоять, уступая дорогу колоннам машин с боеприпасами, идущим к линии огня. И Марьяхин не стал их ждать.

Он ушел в шинели с чужого плеча, с вещмешком за спиной, с автоматом, свисающим с шеи на грудь, и в надвинутой по самые брови пилотке. Ни с кем не попрощавшись, он быстрыми шагами шел к изрытому тракту. Из медсанбатовских машин видели его удаляющуюся фигуру и поняли, что он решил на попутных быстрее добраться до своей части.

На тракте с противоположной стороны показалась толпа беженцев. Люди бежали из своего обреченного города, бежали от войны, от огня, бежали, очевидно, сами не зная куда. Шла толпа старух и стариков, женщин и детей повзрослев, а маленьких — катили в колясках. В колясках с исхудавшими белокурыми и голубоглазыми детьми ехали их заводные кони, машины или белокурые голубоглазые куклы с круглыми розовыми щечками.

— Товарищ начальник! — вдруг закричал военфельдшер. — Марьяхин к беженцам пошел! К коляскам!

И казалось, этот истошный крик перекрыл грохот войны. В устрашающей тишине застыла минута. Как будто все исчезло. Остались лишь детские коляски и озлобленный Марьяхин. И казалось, все живое замерло в ожидании страшной развязки — очереди марьяхинского автомата.

Но наступила вторая минута.

Марьяхин стоял перед коляской, широко расставив ноги. Отодвинув автомат чуть вбок, расстегнув шинель, он извлек из кармана штанов кусок белого-белого сахара и, чуть наклонившись, сунул его в доверчиво протянутую руку ребенка.

Истекла и эта минута.

Судорожно сжатые костлявые пальцы седой женщины пристыли к раме коляски, а на ее смертельно побледневшем лице пробилась робкая заискивающая улыбка.

Марьяхин смачно сплюнул в ее сторону, вскочил на подножку грузовика с боеприпасами и исчез за дымной завесой уходящей вперед линии огня.

Над Ченстоховой буйствовал январь, полный снега и утопающих в нем немецких машин. Обращало на себя внимание полное настороженности и безмолвия небо, особенно та его часть, которая располагалась над Ясногурским монастырем, избрав своим центром шпиль башни. Фронт приближался к городу; вокруг его стен под пышным зимним покровом затаились огневые гнезда гитлеровцев. На уральских танках по Варшавскому шоссе стремительно продвигались советские танкисты. Преследуя отступающего противника, головное танковое подразделение генерала Румянцева ворвалось в город. Ясногурскую поляну наводнили жандармы в утепленных мундирах и солдаты вермахта в зимних шинелях. Каменные ступени, ведущие к вершине, плотно заполнились фигурами, будто на наклонной шахматной доске. Чудилось, что все они не взбирались к вершине, обозначенной шпилем наивысшей божественной высоты, а катились вниз. Ясногурская башня, целиком построенная местными мастерами из тесаного камня, сохраняла в период войны надменное достоинство. В ней не было ни единой живой души, а какой-то каменный ангел с шапкой снега на голове, смотревший на поле битвы, был гением молчания и заклятия, которое ничего не содержало, кроме тайны. В дни сентябрьского поражения 1939 года у этой башни не было времени ни сдаться, на победить, и она осталась в меру своей святости красноречивейшей немой. Но все-таки в тот год она, соблазнившись сентябрьским солнцем и превосходной погодой, осуществила великолепную проделку. Немцы возжелали взять ее наблюдательную вершину. Когда они ворвались через открытую дверь внутрь башни и уже добывали каменными ступенями ее высоту, на них обрушился грохот часового механизма. Недра пружин вдруг выстрелили клекотом пулемета. Как раз наступило время двенадцатичасового боя; обстрел из циферблата часов длился долго, ровно столько, сколько немецким солдатам потребовалось для взлета их фантазии и бегства. Солдаты свято верили, что в башне забаррикадировался польский отряд, и, хотя с момента боя часов там захлопнулось только время свободы, немцы три дня осаждали это время, считая, что там засел дух, который им привиделся. С той поры башня была свободна от такого соблазна и подобной фантазии, свободна от участия в чем-либо, кроме измерения времени. А теперь ее вершина на высоте ста пяти метров использовалась как наблюдательный пункт. Она стояла, возвышаясь над городом и монастырем, словно изгнанная из своего королевства, и была превращена в обычную наблюдательную вышку, зачислена на военную службу, обязана передавать донесения, лишена покровов нейтральности и одета в шинель вермахта. Вид ее был плачевным. Под ее стенами были сооружены бункера. Монастырь был превращен в казармы, подземелья — в военные склады, святыня — в публичный дом. Крики насилуемых женщин заполняли тяжелые своды, плюш и хоругви; казалось, что ночью там правит бал сатана, пойманный с поличным. Гитлеровские солдаты ходили осматривать открытую святую икону и расписывались в священных памятных книгах. Спокойной рукой там ставили свои подписи Франк и Гиммлер. Там также побывал инкогнито сам Гитлер, чтобы посмотреть, как открывают занавес, за которым находится образ ченстоховской богоматери. Все проходило так, как было принято, с той разницей, что в честь посещения Гитлером монастыря немцы сожгли в крематории концлагеря одного монаха. Это была сцена преступления и раскаяния, исполненная в одном акте — посыпание головы пеплом монаха в ускоренном ритме ситуации, когда нет времени найти горсть праха и хватают то, что есть под рукой. Этим пеплом Гитлер осыпал монастырь и символически и реально. Теперь немцы намеревались взорвать монастырь. Монахи знали о том, что под фундаментом роются ямы и туда закладываются авиабомбы.

В то время, когда генерал Румянцев с ходу завязал бой за город, штаб маршала Конева получил сообщение разведки о дьявольском замысле взрыва монастыря. Это была задуманная провокация под стать масштабам злобной и глумливой бестии, сеанс ужаса для последующего просмотра, взрыв замедленного действия, последствия которого вкомпонованы в совокупность большого спектакля. Кто-то, по-гитлеровски чопорно вытянувшись, выдвинув вперед подбородок, натянуто улыбался приору — настоятелю монастыря, который принимал это прощание с недобрым предчувствием. За окнами были откупорены восемь бочек бензина, и огонь лизал во дворе пирамиду динамита. Но это не было столь уж опасно, огонь погасили пожарники. Главная опасность, окутанная тайной, пряталась в подземельях, и никто не имел об этом понятия — одного предчувствия было недостаточно. Смертельная инъекция проникла в стены монастыря, и никто не знал, где ползет ядовитый запальный шнур, где сделан укол смертельного яда, который должен был повалить великолепное сооружение. Когда монашеская братия прибыла на молитву и пела литанию за погибающую святыню, в штабе Конева было получено аналогичное данным разведки донесение партизана Армии Людовой, прибывшего из Ченстоховы. Маршала не удивило это известие, он знал столько примеров геббельсовских провокаций, что услышанное было всего лишь частью дьявольских замыслов Гитлера; ощущал это превращение пустоты в сгустки крови, в окаменелость, демонстрирующие оргии, выделяющие ядовитые испарения. Военный недуг «третьего рейха» становился все более разнузданной формой жизни, ищущей утехи в науке разрушения и убийства.

Возле стола маршала на складном деревянном табурете сидел капитан Борис Полевой, военный корреспондент газеты «Правда». В тот момент не было более подходящей кандидатуры для выполнения миссии спасения монастыря, нежели этот писатель, обладавший богатым воображением и решительностью. Капитан прочел донесение от первого до последнего слова. Задание было рискованным — монастырь дышал динамитом. Его стены, заколдованные в прекрасные формы, распоряжались душами, к разряду которых наш герой не относился. Но разветвление великих жил культуры творило, согласно закону войны и обороны, не только общий сосуд. Борис Полевой понимал необходимость проведения этой операции, связанной с кулисами гитлеровской тайны, замкнутой в каменных подземельях. Поэтому он воспринял приказ Конева так, словно что-то вызванное внезапным стимулом овладело его воображением и поставило в состояние безусловной готовности.

Жизнь Бориса Полевого была посвящена постоянному укреплению всего прекрасного и гармонии человеческих дел на пути коммунистического духа против всего постыдного, против военной авантюры фашизма. Жизнь нагромождала перед этим молодым офицером, позднее — автором «Повести о настоящем человеке», массу приключений, а фронт снабжал героическими биографиями, и этот элемент нематериального побуждения безотказно сопутствовал его сознанию. Чудовищная провокация, подготовленная штабом Гитлера, имела бы очень опасные последствия, и Полевой знал, что если он не успеет выполнить задание, то за все придется расплачиваться своей честью. Подлость, которой он противопоставлял свои чистые намерения, повисла над его головой тяжкой тучей, которую он решил пробить вплоть до дна подземелий монастыря собственной честью.

Конев, несмотря на разницу в возрасте, дарил его своей дружбой. Он улыбался, с уверенностью предчувствуя, что операция закончится счастливо; дремлющие в них дарования раскрывались с взаимным доверием; это была уверенность взрослых людей, которые делают то, что искренне считают справедливым.

— Посмотри на этот снимок…

— Высокая…

— Выше ста метров…

— В Польше только одна такая?

— Вторая была на Свентокшинской горе, но австрийцы взорвали ее еще в первую мировую войну.

Полевой смотрел на заснеженный оборонный вал, на устремленную ввысь стройную башню, на ее инкрустированные пулями стены, на монастырь, который лишился своих основ и замер в оцепенении. Времени на пустые разговоры не было; нужно было приступать к операции.

— Ты готов?

— Могу вылететь немедленно.

— Самолет ждет на военном аэродроме в Дембнице. Там же встретишься с человеком, который знает все, что нужно.

— Кто это?

— Партизан Награба.

— Он знаком с местностью?

— Он местный и весьма тебе пригодится. А теперь слушай внимательно. От моего имени остановишь первое же встреченное в районе Ченстоховы танковое подразделение, возглавишь его и заблокируешь весь монастырь. Свяжешься с Награбой, расставишь посты так, чтобы внутрь мышь не проскользнула. Если там найдутся остатки гитлеровцев, кончай с ними. Твоя задача — любой ценой разминировать монастырь. Будешь там находиться и отвечать за все, пока я не подойду с основными силами.

— Слушаюсь!

Они посмотрели друг другу в глаза. Один доверил другому то, что мгновенным полетом отданного приказа должно было перейти из сферы воображения в стадию реализации. Борису казалось, что Конев разгадал его тайну и поручает ему задание соединения искусства с жизнью; что он теперь находится на тропе бренности человеческих свершений между началом и концом этого пути, но принимает задание как наивысшую обязанность. Он знал, что на страницах этой истории приоритет принадлежит героическому времени, которое не старит облик героев, что из-за молодых стен еще видна старая святыня, точно так же, как из одной и той же материи — руки и уста, их деяния и звуки, а защитный инстинкт — непреходящий символ. Станция, к которой он устремлялся, имела архаичную форму; башня могла рухнуть поперек улицы и загородить дорогу, но с точки зрения ее века и функции святыни ока во всех случаях оставалась легендарной. И теперь нужно было ее центр равновесия вывести из поля военного воздействия врага столь быстро, искусно и эффективно, чтобы башня не взорвалась в руках.

Дорога зияла большими и малыми воронками, над нею и сейчас шелестели снаряды, и генерал Чуйков первым надел каску. Командирским шоферам не привыкать. Никакие, кажется, преграды не пугают их. Привислинские дороги протянулись среди непроходимых болот и песков, идут по гатям, через мосты и мосточки. Не спит авиация, непрестанно «прощупывает» тылы вражеская артиллерия. Дорога, как воин, в рубцах и ранах. Хорошо, что не дремлют саперы. Если бы не они, наверное, замерло бы движение в этих древних Мазовецких чащах, выросших на черном торфянике.

Еще один мостик впереди. Дорога к нему, как видно, совсем недавно восстановлена саперами, но на мостике — деревянные «ежи», обтянутые колючей проволокой. Остановилась первая машина, а за ней и все остальные. Из окопчика, хорошо замаскированного среди деревьев, вышел вооруженный автоматом красноармеец. Офицер с машины Чуйкова обменивается с ним паролем. Только после этого красноармеец отдает приказ убрать колючие заграждения. Между деревьями сторожко смотрят своими амбразурами дзоты. За мостиком машины сворачивают влево, вскоре деревья расступаются, и далеко впереди уже угадывается опушка леса. Там голубизна, похожая на утреннее небо или на поверхность большой реки.

У шлагбаума их встречает крепкий, плечистый генерал в полевой форме. Это комдив Логунов. Чуйков издали узнал его. Логунов стоит в окружении нескольких старших офицеров и ждет, пока остановится «виллис» Чуйкова. Оба они — Чуйков и генерал, отдающий ему рапорт, — почти одинакового роста, но командарм немного шире в плечах.

Минут через десять они уже на месте. Сначала трудно что-нибудь заметить — опушка кажется безлюдной. Но, присмотревшись внимательнее, можно увидеть и замаскированные дерном блиндажи, и рыжеватые брустверы ходов сообщения, и прикрытые камуфляжными сетками артиллерийские позиции. Белокорые березы с густым подлеском хорошо прикрывают ход сообщения, по которому продвигаются прибывшие. С каждым шагом местность возвышается все больше и больше. Вот и наблюдательный пункт Логунова. Отсюда видно не только Вислу, но и все, что расположено за него, на плацдарме, который удерживают передовые гвардейские полки: фольварк, за который вот уже вторую неделю ведется бой, высоту Выгода, где засели фашисты. Командарм молчит, но по его лицу можно угадать, что он одобряет выбор НП. Ему нравится и то, что ходы сообщения полного профиля и стенки их оплетены лозой — не нужно каждый раз кланяться пулям, которые сейчас то и дело пролетают над ними. Под ногами тянутся провода телефонных линий, в земляных укрытиях лежат катушки запасного кабеля, телефонные аппараты. Дежурные связисты готовы в любой миг восстановить связь, если она будет нарушена обстрелом.

На наблюдательном пункте много офицеров — представителей разных частей.

— Доложите обстановку! — приказал генерал Чуйков начальнику штаба дивизии, наблюдавшему за обороной противника в стереотрубу. — Прошу, товарищи генералы, ближе. На одну минуту! — Чуйков жестом остановил полковника, приготовившегося к докладу. — Я не успел познакомить вас, — обратился он к собравшимся и, улыбнувшись, положил руку на плечо комдива: — Логунов Николай Иванович, командир дивизии. Прибавлю еще — мой старый друг. Вместе воевали в Сталинграде. Николай Иванович командовал стрелковым батальоном, да, батальоном, а ныне генерал. — Потом повернулся к Межицану: — А это, Николай Иванович, наш польский друг, о котором мы говорили, Ян Межицан. Он богатый! Сколько, товарищ генерал, у тебя танков? Порадуй пехоту, которую будешь поддерживать. И меня заодно. А то не успели мы с тобой о главном поговорить.

Межицан на польский манер приложил руку к конфедератке, потом пожал руку Логунова. Николай Иванович посматривал на Межицана доброжелательно, однако в глазах у него любопытство. Возможно, польский мундир, похожий на парадный, а не на повседневный полевой, вызвал скептическое выражение на лице сталинградца. Чуйков заметил настроение своего друга.

— Ян Межицан тоже сталинградец, как и мы с тобой. Командир танковой бригады. Верно я говорю? — переспросил он Межицана.

— Кстати, товарищ командарм, бригады, у которой одинаковый с вашей армией номер, — напомнил Межицан.

— Ну, тогда порядок в танковых войсках! — радостно воскликнул Логунов. — Но сколько же все-таки танков? И как скоро они смогут вступить в действие?

— Бригаде указан срок сосредоточения, и я уверен, что сегодня к двенадцати часам все машины будут на месте. — Генерал Межицан на миг задумался. Ему нужно было, как он понимал, дать этим людям абсолютно точные сведения, а не цифры, согласно штатному расписанию. Он знал, что по списку в его распоряжении восемьдесят две боевые единицы, но двенадцать танков в ремонте, и неизвестно, когда они возвратятся в свои подразделения. Ну да и не только это… — Если сегодня нужно вступить в бой, — продолжал Межицан, — то в полной готовности будут тридцать машин. Остальные нуждаются в частичном ремонте и пополнении экипажей. Возможно, через неделю нас догонят те, которые находятся на капитальном ремонте. Ощущаем острую нужду в горючем. Правда, командарм обещал подбросить горючее.

Все собравшиеся знали свои сегодняшние скупые возможности, как знали и то, что со взятием высоты Выгода или полуразрушенного фольварка не заканчивается операция. Главные бои впереди.

Чуйков раскрыл свой планшет.

— Прежде всего, где мы с вами находимся? — водил генерал-полковник пальцем примерно в том месте, где расходятся в разные стороны две реки — Радомка и Пилица. На карте они были почти рядом, но расстояние между ними равнялось приблизительно тринадцати-пятнадцати километрам. В этом районе и был тот плацдарм, который назывался студзянским. Полковник уверенно поставил на карте красную точку.

— Наши потери за прошлые сутки? — спросил Чуйков.

— Около ста человек. Из них тринадцать убитых.

Ян Межицан переглянулся с высоким полковником в польской униформе — командиром кавалерийской бригады: многовато. Бой за Вислой не затихал и сейчас, нелегко Логунову.

Полковник докладывал четко, показывая на карте пункты, которыми интересовался командарм. Видно было, что Чуйков не впервые слышит и о лесе Липна Гура, и о разъезде, и о фольварке. Знает, что происходило там вчера и позавчера. Не удивляли его и события последних суток. Атаки и контратаки. Вчера разъезд почти четыре часа находился в руках немецких гренадеров, однако ночью наши пехотинцы выбили их оттуда. Разъезд под обстрелом вражеской артиллерии и танков. С утра его бомбили. По данным разведки, в лесу за разъездом противник сосредоточил свыше тридцати танков. Пока он использовал их небольшими группами, пуская впереди «тигров». Ожесточенные бои идут за кладбище, которое находится под нашим контролем.

Наверное, генерала Чуйкова особенно заинтересовали слова о том, что кладбище на той стороне находится под полным контролем гвардейцев. Он подошел к стереотрубе. Полковник тоже поднял бинокль.

— Напротив кладбища словно бы какой-то островок, — сказал Чуйков.

— Да. И мы его оседлали в первый день. Основной рукав Вислы тут около девятисот метров в ширину. А от острова до противоположного берега примерно сто метров, и глубина небольшая…

— Какая именно?

— Саперы докладывали — полтора метра.

Чуйков оторвался от прибора. Подозвал Межицана.

— Посмотри и ты, генерал. Тебе тут воевать. Обрати внимание на кладбище. Оно на возвышении. Подступы заросли карликовыми соснами. Может, напротив кладбища и переправляться? Нужно хорошенько разведать…

К разговору подключился генерал Логунов.

— Могу доложить, товарищ командарм, на правом берегу полкилометра песков, автомашинам трудно двигаться, а танки пройдут.

— А ты водил когда-нибудь танки, генерал? — сурово посмотрел на него Чуйков. — Знаешь, сколько весит тридцатьчетверка? Если завязнут в песке сорок тонн, то никакими молитвами не поможешь. Тебе, генерал, танки нужны на том берегу…

— Мы приготовили паром на три машины. Тридцать минут туда и тридцать обратно.

— Ну, это уже нечто…

Теперь к стереотрубе приник генерал Межицан. Впереди в самом деле посверкивали многочисленные болота, и только на том берегу Вислы начинались обработанные поля. Ждало косарей пожелтевшее невысокое жито, за ним, ближе к кладбищу, полоски крестьянских огородов. А еще дальше, наверное, картофель, и по нему в разных местах, будто часовые, возвышались подсолнухи. Местность напоминала Яну Межицану его родную Киевщину. Он хорошо помнит реку Ирпень, куда их, курсантов танкового училища, вывозили на машинах на тактические занятия. Теперь он ненароком вспоминает услышанное в юности от матери. Она всегда сравнивала природу приднепровского края с природой на берегах Вислы. Мать вдруг возникла перед его мысленным взором. Горечь подступила к горлу. Матери уже давно нет на свете, и она никогда, возможно, и не мечтала, что ее сын Янек ступит на землю дедов и прадедов своих, да еще в звании генерала! А разве не она все время напоминала Янеку, что не следует забывать свой польский язык! Даже тогда, когда он стал взрослым, продолжала экзаменовать его при каждой встрече. «Спасибо тебе, мама, за все! Ян Межицан не краснеет за плохой выговор, когда разговаривает с жолнежами своей бригады на родном языке».

Генерал Чуйков дал Межицану возможность вдоволь насмотреться на район, где не сегодня-завтра вступит в бой танковая бригада. Сам он в эти минуты о чем-то тихо разговаривал с Логуновым, посматривая на Межицана, что свидетельствовало о том, что речь идет о нем.

— Итак, у вас, Логунов, — обратился он к хозяину этого наблюдательного пункта, — против «тигров» и «фердинандов» пока одни лишь противотанковые ружья и гранаты? Плохо! Совсем плохо! Делайте вывод, генерал Межицан.

— Считаем за честь, товарищ командарм, воевать рядом с прославленными сталинградцами!

— Слышишь, Логунов? Стало быть, крепись! Вам придется обоим поработать еще над картой, посоветоваться. Я оставлю вас здесь, — обратился Чуйков к Межицану. — А в соседнюю дивизию повезу кавалериста. Ему оттуда наступать. Когда придет время, встретимся все на том берегу.

Авиационный генерал что-то тихо сказал Чуйкову, и тот кивнул, соглашаясь с ним. Генерал сразу подошел к Логунову, и все поняли, что и он остается.

Чуйков снял фуражку, вытер платком лоб. Густые черные волосы рассыпались, было даже странно, как они умещались под фуражкой. Простоволосый он казался еще моложе, хотя и так ему можно было дать не более сорока лет.

Вдруг глаза Чуйкова улыбнулись Логунову. Он словно бы между прочим спросил у него:

— Ничего не имеешь против, если и я перенесу свой энпэ сюда? Мне тут нравится, черт возьми. Поле боя как на ладони.

Логунов не первый год знал командарма. Сразу понял, что это даже не намек, а приказ.

— А мы уже советовались. На западном берегу Вислы почти готовый энпэ дивизии. Ночью займу.

Только теперь все присутствующие поняли, о чем шла речь. Вот просто так, без малейших назиданий, без лишних разговоров генерал Чуйков сказал своему подчиненному, что пора и ему за Вислу, на плацдарм.

— Вот спасибо тебе, Логунов! Не нужно нам будет копаться в земле, придем на готовенькое. Ночью, говоришь? Смотри не подведи! Я отдам соответствующее распоряжение своим. Ну а где твой блиндаж? Почему не показываешь?

Логунов жестом пригласил командарма идти за ним, и они повернули назад, а потом в боковой ход. Перекрытый накатом блиндаж освещался мощной лампой от электробатареи. Увидев на столе букет полевых цветов в снарядной гильзе, Чуйков удивился:

— Попробуй узнай, что генерал Логунов такой сентиментальный!

— Сегодня у меня день рождения, товарищ командарм, и эти цветы с того берега Вислы доставили.

Чуйков повеселел.

— Эх, стареем мы, Николай Иванович! Десятое августа? Точно. Помнишь, даже в Сталинграде такие даты отмечали. Ну, давай я тебя поцелую, генерал. Сколько же это тебе стукнуло? Не круглая дата? Сорок шесть, говоришь? Да ты еще совсем юноша! Поздравляю тебя, Николай Иванович! А подарок в другой раз получишь. Ну что бы ты хотел? Есть у меня чудесное охотничье ружье. Дорогое. Инкрустированное серебром. Английский винчестер. Ну как? Подходит? Вижу, боишься продешевить. Ну проси что-нибудь другое. Я сейчас щедрый, потому что виноват перед тобой, забыл…

Логунову пожимали руку и другие генералы, а он неловко улыбался.

Чуйков надел фуражку, давая этим понять, что ему пора идти. Попрощавшись, командарм направился в соседнюю дивизию. Дорога шла по просеке, с которой время от времени виднелась Висла.

У гвардейцев дивизии Логунова был очередной нелегкий день. Взаимные контратаки вспыхивали то тут, то там. Трудно было точно уяснить себе, кто наступал — мы или гитлеровцы. Обыкновенная лесная развилка, которая в боевых сводках значилась как разъезд, фольварк Студзянки, где уже не осталось ни одного дома, высота Выгода и другие объекты, за которые вот уже более недели шли кровопролитные бои, по нескольку раз переходили из рук в руки. Не было бы ничего удивительного в том, если бы в сводках одной и другой стороны эти объекты в один и тот же день значились как «взятые с бою». В беседе с Межицаном Логунов не скрывал ничего. С каждым днем враг наглел все больше. Сначала у него на этом участке было не более одной дивизии, которую поддерживали две роты танков. Но как только логуновцы начали переправлять на левый берег артиллерию, командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Модель, почуяв серьезную угрозу на своем южном фланге, перебросил сюда, под Студзянки, несколько моторизованных полков и около трех десятков «тигров», «пантер» и «фердинандов». Полкам гвардейцев на плацдарме нечего было им противопоставить, кроме противотанковых ружей и гранат. И хотя после ожесточенных девятидневных боев плацдарм существовал в своем первоначальном виде, ряды гвардейцев поредели.

Логунов не жаловался. Сталинград научил его приспосабливаться к любым условиям. Он терпеливо разрабатывал со своим штабом, с командованием полков планы обороны плацдарма в расчете прежде всего на собственные силы. И вот на помощь ему пришла польская танковая бригада. Это серьезно укрепляло силы защитников плацдарма. Однако чувство тревоги не покидало его. Что-то неладно было под Варшавой. Слухи о начавшемся в ней восстании, видимо, не случайны.

Межицан тоже был недостаточно проинформирован, чтобы успокоить Логунова. Обстоятельства для бригады складывались так, что в горячие июльские дни танкистам удалось ворваться в Прагу и выйти на самый берег Вислы. Это был сравнительно небольшой участок правобережной части столицы. Центральные кварталы оставались в руках гитлеровцев. Подкрепления и техника прибывали в распоряжение фон Моделя из глубины рейха и даже с фронтов на западе. Десятки бомбардировщиков и истребителей, как мошкара, с утра до ночи висели в воздухе, нанося по советским и польским войскам ощутимые удары. Немцы не жалели снарядов, обстреливая утраченные кварталы, подходы к ним, ближние и дальние тылы. Танки польской бригады маскировались среди руин неподалеку от берега, наблюдательный пункт Межицана находился возле частично поврежденного моста Юзефа Понятовского. Собственная разведка докладывала и о других местах, которые хотя и были подготовлены гитлеровцами к уничтожению, но пока использовались ими. Именно по этим мостам еще в июле передовые полки первой польской дивизии имени Костюшко и два полка советской пехоты переправились через Вислу и захватили плацдарм.

Хотя варшавская группа войск противника оказывала яростное сопротивление, Межицану тогда казалось, что это — последняя, безнадежная акция обреченных фашистских войск. Так он думал, рассматривая в обыкновенный бинокль противоположный берег Вислы, крутые, загроможденные камнем и бетоном улицы, по которым, очевидно, будут пробиваться его боевые машины. Сейчас, отвечая на вопросы генерала Логунова, он умолчал об обуревавших его в то время мыслях, а поделился лишь теми впечатлениями, которые непосредственно касались последних суток, проведенных в Праге. Как только начался вражеский артналет, танкисты без команды заняли свои места. Пушки и минометы противника обстреливали каждый квадрат территории. Ливень осколков с шелестом и свистом пролетал над танками, по броне барабанил железный град. Видимо, враг задумал что-то серьезное. Телефонный звонок из штаба армии внес разъяснение: в то время как вражеский гарнизон Варшавы вел бои с повстанцами в самом городе и против частей Красной Армии и Войска Польского, вошедших в предместья Праги и частью сил даже переправившихся через Вислу, группа армий «Центр» крупными силами перешла в контрнаступление на севере и юге от Варшавы. В бой брошены две танковые армии и многочисленные моторизованные дивизии. Их концентрированные удары, направленные против войск маршала Рокоссовского, кое-где достигли цели. Передовые части Второй танковой армии во встречных боях изрядно потрепали врага, однако сдержать его не смогли. Вот в этих условиях комбриг Межицан и получил приказ осуществить за одну ночь переход на новые позиции. Межицан признался Логунову, что он лично не совсем понимает директиву генерала брони Роля-Жимерского…

— А вы не подумали о том, что бригаде угрожала ловушка? — спросил Логунов. — Танковые соединения врага продвинулись на правом берегу…

— Мы имели время для маневра. Бригада оказалась бы не лишней там, — вслух размышлял Межицан. — Но что поделаешь? Приказ есть приказ. Его подписал командарм Первой Польской, ссылаясь при этом на директиву Жимерского. И вот мы с вами.

— У нас есть такая поговорка: из огня да в полымя. Хватит на вас и тут танков. Слыхали, впереди они пускают «тигров»?

Логунова вызвали по рации. Штаб армии и штаб фронта интересовались оперативной обстановкой.

Еще один звонок. С того берега. Логунов слушал особенно внимательно. Лоб был нахмурен: он записывал на листке какие-то не очень приятные для него цифры, но вскоре лицо генерала посветлело:

— Вот это сюрприз! — Логунов посмотрел на Межицана, обещая ему глазами какую-то важную новость. Еще послушал. Потом, поблагодарив за сюрприз, приказал, чтобы пленного немецкого офицера немедленно отправили к нему. — Да смотрите, берегите его в дороге! Мне кажется, что эта птица может заинтересовать не только штаб фронта, но и кое-кого повыше.

— Чем вас так порадовали, генерал? Признавайтесь! Может, и у меня настроение поднимется.

Логунов сделал еще какие-то записи, не спешил, словно хотел помучить малость нетерпеливого польского генерала.

— Вы уже слыхали, что в наших лесах завелись «тигры»? Один из них сдуру приплелся в тыл гвардейского полка. Заблудился в лесу, что ли? И никто его нигде не остановил: ни свои, ни чужие. Вот звонили мне. Прибыл, говорят, «тигр» в расположение начпрода. Остановился на опушке, а наши думают, что это новый трофей. И вдруг из люка начали выпрыгивать фрицы — прыг да прыг, как блохи. Пятеро, один за другим. И кто куда. Видимо, они поняли, куда попали, и с перепугу бросились наутек. Ну, интенданты не растерялись, подняли стрельбу. Двоих уложили на месте, двоих прозевали, продолжают искать. А один в плен сдался. Майор. И прежде чем назвать свою фамилию, поспешил заявить, что он не просто майор, а близкий родственник одного из министров рейха.

— А «тигр» не выведен из строя? — Танк, по-видимому, больше интересовал Межицана, чем родственник гитлеровского министра.

— Цел, к тому же с бензином, полным комплектом боеприпасов и мощной командирской рацией.

Межицан порадовался за Логунова.

— С чем вас и поздравляю, уважаемый именинник! С утра — полевые цветы, в обед — «лесной зверь», а до вечера еще далеко… «Тигр» — это ведь здорово! Хотя подарок и не передаривают, но я надеюсь… танки — мой профиль. Мы этого «тигра» быстро приручим. Еще здесь, под Студзянками, заставим на нас поработать. Ну как, по рукам?

— Подумаю, — не спешил соглашаться Логунов. — Командарм у нас мужик хозяйственный. Может, и не разрешит. За последний месяц в гвардейской армии завелся целый зверинец. Есть «тигры», «пантеры» — хоть трофейную роту создавай… — Логунов развернул свою расцвеченную отметками карту и начал что-то искать на ней. — Вот здесь тыл полка. Откуда же он появился, этот «тигр»? И сколько их еще в здешних лесах? — Генерал снова нахмурился, глаза его смотрели сурово. Затем решил: «Танки Межицана пойдут на переправу. Дивизионные саперы позаботятся обо всем. Я дам команду, чтобы укрепили мост через основной рукав Вислы. Будет и паром с буксиром. Переправу начать на рассвете, утренний туман будет маскировать операцию…»

Им принесли обед. Не успели они закончить с обедом, как адъютант доложил, что с плацдарма привезли пленного.

— Интересуетесь? — спросил Логунов Межицана. — Тогда прошу вас остаться. — В присутствии адъютанта Логунов разговаривал с польским генералом на «вы». — Вызовите, пожалуйста, переводчика, — напомнил он адъютанту.

— А этот немец прилично разговаривает на русском языке, — заметил адъютант.

— Тогда приведите его, — махнул рукой Логунов. — Попробуем без переводчика. Я, между прочим, и сам малость шпрехаю.

Пленный майор не был похож на обыкновенного записного вояку уже хотя бы тем, что не остановился сразу у двери, не замер, увидев генералов, руки у него не вытянулись сами собой по швам, а оставались полусогнутыми, будто он собирался подбочениться. На лице майора не было и тени страха. Он приблизился к самому столу и тут ждал, чего от него потребуют. Логунов указал майору на стул, строго спросил:

— Ваша фамилия, должность? Как попали в плен?

И снова немец повел себя не по-военному. Он должен был бы ответить четко, лаконично — ведь к нему обращался командир высокого ранга. Но он этого не сделал, лишь оглянулся на дверь и, не увидев больше никого, кроме этих двух генералов, промолвил:

— У меня конфискованы документы. Если бы их принесли…

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык? — спросил Логунов.

— Распорядитесь, пожалуйста, о документах. Я хочу ими засвидетельствовать свою личность.

Вызванный адъютант как-то особенно четко отрапортовал. Логунов улыбнулся, подумав о капитане, которого он по-домашнему называл Сашей: «А ты, оказывается, муштрованный». Таким он видел его не часто. Видимо, присутствие польского генерала заставило его подтянуться.

Принесли документы немецкого майора с рапортом полкового начпрода. Логунов одним из них особенно заинтересовался.

— И давно вы работаете корреспондентом газеты «Фолькишер беобахтер»? — спросил он у пленного. Тот ответил:

— С окончания университета. В армии я не служил. Военный отдел газеты — это и есть моя служба.

— Говорят, вы родственник министра?

— Племянник по матери.

— «Иоахим Лиман», — вслух прочел в документе Логунов и потом передал журналистское свидетельство пленного Межицану. Свидетельство было напечатано на двух языках — на немецком и… на русском. Записи на обеих страницах идентичны.

— Как это понимать? — Межицан показал немцу русский текст в его удостоверении.

— До сорок первого года я был аккредитован в Москве при нашем посольстве, почти каждый день выступал в «Фолькишер беобахтер» со статьями о Советском Союзе. Я был тогда… объективным. А жил в Москве на улице Горького. С февраля тысяча девятьсот тридцать седьмого по апрель сорок первого.

— И вы сохранили такое удостоверение? Зачем? — поинтересовался Логунов.

— На память. Для самого себя. Это были интересные и, если хотите, счастливые годы. Я писал не о войне, а о том, что Советский Союз — молодая демократия и что тут, как и в моей стране, строится социализм. Даже не верится.

— Как и в вашей стране? — переспросил с иронией Логунов.

— Тогда, по крайней мере, слово «социализм» часто повторялось в докладах нашего министра пропаганды, как, кстати, и в выступлениях моего дядюшки на разных совещаниях, собраниях, партийных съездах…

— Ну хорошо, оставим разговор о вашем «социализме». Его, как известно, заменило слово «фашизм». Как вы попали в плен?

— О, майн гот! Вы никогда не были корреспондентом и поэтому не представляете себе, какие с нами бывают приключения. Но это! Нет, я не собирался в плен, не подумайте, хотя, конечно, давно понял, что плен — это не худший выход для такого немца, как я, если принять во внимание, что теперь год сорок четвертый. И что на пороге зима, еще одна, быть может, последняя зима для немецкого народа.

— Вы хотели сказать — последняя для гитлеризма, для «третьего рейха», — уточнил советский генерал.

— Сегодня, к сожалению, это одно и то же: Гитлер и государство. Нация подчинилась Гитлеру — и разделяет с ним одну судьбу.

— Об этом вы пишете в «Фолькишер беобахтер»?

— Нет, у меня другое амплуа. Я пишу о том, как немцы живут, как они работают, чего они достигают в науке, в искусстве.

— А в годы войны? Что вы пишете теперь? Почему оказались в «тигре» под Студзянками?

— Очень просто, пан генерал. Время от времени мы должны выезжать на фронт. «Фолькишер беобахтер», сами понимаете, газета милитаризованная. Все в ней о войне и о том, что делается для победы рейха. Когда в Варшаве, которую мы покорили еще в тридцать девятом, началось восстание, шеф-редактор направил меня туда. Восстание гражданского населения против армии? Командировка представлялась мне интересной прогулкой. Мы советовались с моим дядюшкой. О, он одобрил решение шеф-редактора. «Пора тебе, пора, Иоахим, побывать на фронте! Центральная группа армий — это то, что мы имеем для защиты главного направления. Твое сердце порадуется, майор. Мы сильны как никогда. Именно фюрер поклялся сделать в Варшаве наш Сталинград. Именно на Висле мы возьмем реванш». Одним словом, мой дядя министр благословил меня, еще и конфиденциальное письмо написал обергруппенфюреру Эриху фон ден Баху, только что назначенному командующим на территории Варшавы. Кстати, это письмо есть в моих документах.

— Разве вы не встречались с Эрихом фон ден Бахом?

— Действительно, я встречался с ним. Но о том, что он делает в Варшаве, не напишешь в «Фолькишер беобахтер». Если сравнивать — Париж был для нас репетицией, слабеньким прелюдом. При встрече с обергруппенфюрером фон ден Бахом я передал ему приветы от имперского министра, а потом обратился к старому знакомому нашей семьи генералу Кребсу…

— Нынешнему начальнику штаба группы армий «Центр»?

— Да. От него я попал к генералу Форману. В его распоряжение как раз прибыла из Италии дивизия «Герман Геринг». Разве это не интересно для журналиста? Лица у гренадеров загорелые, на головах береты, на мундирах ордена.

У Логунова уже были некоторые сведения о дивизии, прибывшей на этих днях под Студзянки. Он знает также, что фюрер использовал ее преимущественно как резервную. Когда англичане бросили в Италии в бой хорошо вооруженные и обученные танковые соединения польского второго корпуса Андерса, немецкое командование и тут сманеврировало. Оно не захотело подставлять под удары отборную дивизию «Герман Геринг». Черт его побери, этот Рим… вместе с дуче! Свою собственную территорию нужно защищать.

Далее племянник имперского министра рассказал об обстоятельствах своего пленения. Командующий девятой армией Форман обладал немалым опытом по части взаимоотношений со всякого рода берлинскими «вояжерами». А он, Иоахим Лиман, к тому же был еще и родственником высокого сановника рейха.

Генерал Форман недолго ломал себе голову над всем этим. Ему показалось наиболее приемлемым посадить майора в «тигр» и дать ему возможность проехаться вдоль переднего края — нагнать страху на красноармейцев, которые окопались на небольшом плацдарме.

Корреспондента ночью повели в танковое подразделение, расположенное в лесу, а утром экипажу объяснили, чего от него ждут, и — марш вперед, герои!

Возможно, кто-нибудь нарочно переставил знаки на лесных просеках, возможно, командир «тигра» оказался не очень пунктуальным. Не произведя ни единого выстрела, машина, на которую генерал Форман возложил скромную, но важную миссию, попала к гвардейцам генерала Логунова.

Вся эта история в самом деле была смешной. Подвели корреспондента газеты «Фолькишер беобахтер», ничего не скажешь!

Логунов с улыбкой смотрел на немца и думал, будет ли он таким же словоохотливым и откровенным, когда у него спросят о других, более важных вещах. Встречи Лимана с Эрихом фон ден Бахом, с Гансом Кребсом, а тут с Форманом позволили ему ближе познакомиться с тем, что делается в группе армий «Центр», каковы ее ближайшие задания и планы. Корреспонденту всегда ведь хочется знать больше, чем дозволено. Не мог же берлинский гость так просто согласиться на поездку в Студзянки — чем-то его заинтриговали?! Ну а история с «тигром» — это, конечно, исключительный случай!

В конце концов, для Логунова, как и для присутствующего при разговоре Межицана, немецкий майор интересен не своими приключениями и семейными связями. Встречаясь взглядом с этим немцем, он чувствовал, что и Лиман ждет от него каких-то более важных вопросов. Побоится свидетелей? Может, лучше, если они останутся только вдвоем?

Иоахим Лиман, тем временем отвечая Логунову, успевал присматриваться и к другому генералу, форма которого подтверждала, что он не служит в советских войсках. Это заметил Логунов. Иностранец не был желаемым свидетелем, тем более что вообще, как известно, третий часто бывает лишним. Самые важные свои вопросы Логунов оставил на потом. Да и не следует «отбивать хлеб» у майора Гамерова, думал он, пускай допросят пленного по всей форме. Сейчас Логунов спросил о другом, о менее существенном.

— Почему вы не защищались, не воспользовались оружием?

— Почему? Просто не успел опомниться, команда «Хенде хох!» парализовала меня.

— Вы сразу же ее выполнили?

— Как видите, не опоздал. Двое, которые не выполнили ее сразу, заплатили жизнью. — Немец немного подумал и, увидев на лице генерала Логунова презрительную улыбку, принялся объяснять свое поведение. — Нас было пятеро в танке. Члены экипажа должны были защищать себя и машину. А мое оружие — перо. Ваши солдаты конфисковали у меня и «вальтер». Да, признаюсь, за все время с тех пор, как меня военизировали, я стрелял из него трижды. Еще в самом начале войны…

— Следовательно, вы, майор, сознательно пошли в плен? Вас не удержало даже то, что вы принадлежите к гитлеровской партии?

— Разве бы меня держали в «Фолькишер беобахтер», если бы я не был членом этой партии?

— А в другой газете?

— Никакая другая не спасла бы меня от мобилизации.

— Вот оно что! Понятно, Ну а если так, если вы только журналист, а все остальное камуфляж, то, думаю, вам нечего особенно бояться. Плен, по сути, единственный выход. Вы хорошо понимаете, что «третий рейх» доживает последние месяцы.

— Я не боялся плена. С самого начала. Белого хлеба и масла вы, конечно, не даете в лагерях, но и на черном жить можно. Лучше с черным жить, чем с белым умереть.

Логунов поверил Иоахиму Лиману, и ему просто по-человечески захотелось у него спросить, почему же он, судя по всем этим словам, не гитлеровец в душе, так долго был в одной упряжке с фашистами? Почему не бежал, скажем, за границу, как это сделали другие германские интеллигенты, ученые? Такая возможность у него, конечно, была.

Выслушав вопрос, пленный охотно ответил:

— Возможно, потому, что я журналист, бегство не устраивало меня. То, что происходило в моей стране, свидетелем чего я был, само по себе могло заинтересовать любого человека. Меня не преследовали, мне ничто не угрожало, и я остался.

— Гитлеровскую Германию покинули известные ученые, которым Гитлер обещал златые горы. Стало быть, не страх, не забота о личной судьбе была причиной эмиграции?

Иоахим Лиман кивнул, соглашаясь с генералом Логуновым.

— Вы правы. Что уж там говорить об ученых, если даже родной брат фюрера и тот дал деру.

— У Гитлера есть брат?

— Алоиз Шикельгрубер. Но это не политик, а коммерсант.

— Любопытно, очень любопытно!

Поощренный генералом, Лиман тут же рассказал все, что ему было известно, однако изложил это очень коротко. Алоиз Шикельгрубер еще в молодые годы отправился из Австрии за границу делать карьеру. Манчестер дал ему работу официанта. Не претендуя тогда на большее, Алоиз скромно жил с женой и сыном на свой заработок, а чаевые проигрывал на скачках. Тридцать третий год вскружил голову и Алоизу. Мог ли он и дальше продолжать свое нищенское существование в роли официанта, когда брат Адольф стал фюрером, канцлером Германии! Прошло немного времени, и вот уже младший Шикельгрубер — владелец ресторана на Виттенбергплац в Берлине. Личный придворный архитектор канцлера Адольф Шпейер перестроил старое здание в американском стиле. Огромные окна из сплошных стекол, эстрада, миниатюрный зимний сад. Гостей встречал сам хозяин и делал это очень умело, в чисто австрийском духе. Если ему подавали руку, он никогда не называл себя Шикельгрубером. Только — Алоиз Гитлер. Но это не мешало ему быть обходительным с посетителями. Сказывался манчестерский опыт. Вскоре под крыло дядюшки Адольфа Гитлера бежал из Манчестера и сын Алоиза Патрик. Быть может, для того, чтобы их сразу узнавали, отец и сын отпустили себе маленькие усики, как у фюрера, и точно так же, как он, носили прическу, оставляя на лбу «непокорную» прядь. Кажется, именно тогда, когда фюрер начал осуществлять план «Барбаросса», первым из Берлина выехал в неизвестном направлении Алоиз, за ним — Патрик. Старший вообще не отвечал на телеграммы жены, зато Патрик вынырнул в североамериканских штатах. Его часто видели в фешенебельных ресторанах на Бродвее. За соответствующую плату Патрик Гитлер рассказывал всякие пикантные истории о своем дядюшке и других вождях «третьего рейха». Заработок был неплохой, на американцев производило впечатление то, что Патрик был очень похож на Адольфа Гитлера. Иногда он пародийно изображал «самого» на трибуне, и тогда глаза его наливались безумным блеском, лицо нервно подергивалось, будто у паралитика.

Да, этот майор, носивший «вальтер» в кобуре вместо игрушки, был типичным журналистом столичной газетенки, и его память хранила много любопытных историй, которые не переслушаешь.

— Вы понимаете, майор… — после короткой паузы Логунов заговорил строго официально. — Наш разговор нельзя считать допросом. А порядок есть порядок. Есть у нас люди, которым вы скажете все, что их будет интересовать. И чем правдивее будут ваши данные, тем лучше для вас. Вам не приходилось слышать в Москве поговорку: «Что посеешь, то и пожнешь»?

Немец понял, что разговор окончен. Собрав документы пленного, генерал Логунов вызвал адъютанта и передал бумаги ему:

— Проведите пленного к майору Гамерову. И пусть майор на минутку зайдет ко мне.

Лиман послушно воспринял предложение молоденького капитана следовать за ним, покорным движением головы попрощался сначала с Логуновым, потом с Межицаном. Выходил из блиндажа как-то неохотно, опустив бессильно руки. Видимо, его пугала обещанная встреча с майором Гамеровым.

Как только появился майор, Логунов познакомил с ним Межицана, предложил сесть.

— Слушай меня внимательно, товарищ начальник. Случилось так, что разговор с немцем вышел у нас, как бы тебе сказать, слишком деликатным. Разумеется, он хитрил с нами. Журналисты буржуазной прессы вообще доки. Но ты отнесись к нему со всей строгостью. «Фолькишер беобахтер» — центральный орган фашистов. Все сотрудники этой газеты — функционеры. Прежде чем попасть к нам, он был гостем у фон ден Баха, у Кребса, Формана. А под Студзянки попал с колонной дивизии «Герман Геринг» и был под опекой ее командира генерала Зельца… Не анекдоты же они друг другу рассказывали! Как правило, журналисты ведут записи, фиксируют все самое интересное, но у этого Лимана не оказалось при себе никаких блокнотов. Стало быть, нужно, чтобы Лиман поднапряг свою память. Ясно?

— Мне все ясно, товарищ генерал.

— И хорошо было бы, если бы он некоторые показания написал собственноручно. Предоставьте ему такую возможность. Я уверен, что, когда человек пишет, он меньше фантазирует и более ответственно относится к каждому своему слову.

Межицану нужно было торопиться. Бригада, видимо, уже подтянулась в район сосредоточения. Еще в эту ночь можно будет выйти первым полком на Вислу, а завтра — в бой.

То, что он стал свидетелем беседы с пленным майором, заставило его еще глубже задуматься. Конечно, не все такие, как Лиман. Очень много еще и убежденных гитлеровцев, верных оруженосцев и прислужников фюрера. Они фанатично служат и даже умирают за него. Но это уже не первый пленный, который избрал не борьбу, не смерть, а плен. Иоахим Лиман, судя по всему, понял: не за что умирать. Идея мирового господства «сверхчеловеков арийской расы» утратила свою привлекательность, она оказалась бредом сумасшедшего. Реально лишь то, что война пришла на порог фатерлянда.

В дороге Межицан думал о Логунове, вспоминал, как они быстро нашли общий язык. «Там, на плацдарме, наши командные пункты будут рядом», — решил Межицан, покачиваясь в своем накаленном за день «виллисе».

В лесу уже темнело, а когда проскочили второй мостик, снова попали в день: в балке не было деревьев — не было тени. Высоко над ними прошла девятка «Петляковых» курсом на Студзянки. Еще издали Межицан увидел несколько крупных свежих воронок на дороге, там уже работали саперы. Красноармейцы покрывали объезды ветвями и лозой.

Межицан прислушался. В районе логуновского плацдарма заговорили тяжелые орудия. Кажется, свои. Генерал остановил «виллис» и вышел из него. Теперь он слышал уже не только выстрелы, но и взрывы: снаряды плотно ложились на том берегу. Он не поехал дальше до тех пор, пока огонь не прекратился. Что это могло означать? Может, на позиции гвардейцев перешли в наступление танки дивизии «Герман Геринг»?

Межицан поехал дальше. Вскоре он был в штабе генерала Чуйкова — его интересовало, что случилось у Логунова.

— Гвардейский полк, удерживающий позиции между селом и студзянским фольварком, — последовал ответ, — атакован несколькими десятками танков с десантом. Вражескую пехоту гвардейцы отсекли, но танки проникли в глубину обороны.

— Как там сейчас?

— В действие включена корпусная артиллерия, это ее вы слышали, товарищ генерал. Противник потерял девять машин и отступил. Судьба нашего правофлангового батальона пока неизвестна. Связи с ним нет. Батальон встретил десант гренадеров в штыки.

«Сегодня ночью мы должны выйти на Вислу», — сказал себе Межицан и поспешил в бригаду.

Первый полк выступил в полночь. Над черной полосой лесов, которые теперь казались извилистым горным хребтом, в небе полыхало розовое зарево. Даже на таком расстоянии было видно, как в вышине взрывались зенитные снаряды. Пространство вокруг огненных вспышек прошивали трассирующие пули.

Колонна часто останавливалась, словно бы нащупывая дорогу, потом трогалась дальше. Изредка водители автомашин, которые двигались за танками, включали сигнальные огни. В одном месте стояли особенно долго. Из разговоров недовольных шоферов выяснилось, что первый танк расшатал деревянный мост и его теперь ремонтировали. Наконец без всякой команды загрохотали моторы, и колонна продолжала свой путь.

Как и тогда, когда они внезапно оставили предместье Праги и двигались маршем на новое место, в район каких-то незнакомых Студзянок, их сопровождали те же самые, по-летнему зеленоватые звезды.

Серый рассвет застал колонну на прибрежных песках, заросших густым лозняком. Где-то рядом находилась Висла. Воздух здесь был влажным и холодным.

Лоза хорошо прикрывала боевую технику и людей, но она была плохим щитом. Только матушка-земля дает убежище и надежное укрытие для человека на войне. Но, к сожалению, нигде поблизости не видно никаких щелей, воронок от бомб или снарядов.

Кто-то крикнул:

— Воздух!

Другой, спокойный сильный голос скомандовал:

— Укрыться под танки!

А самолеты уже приближались к реке. Тяжелые, чернокрылые, как гигантские стервятники.

Дружно ударила зенитная артиллерия с правого берега. Вражеский клин разделился. Девятка самолетов, перестроившись в воздухе по трое, пошла на плацдарм. Другая девятка повернула к реке.

Снова в небе самолеты. Свои! Посверкивают красными звездами, вьются, будто ласточки. Пролетая на высоте двухсот-трехсот метров, приветливо и успокаивающе покачивают крыльями. Эти истребители немного опоздали, но все-таки они прилетели и теперь будут охранять переправу. Двенадцать машин. Вот если бы они прилетели чуточку раньше! Не многим стервятникам удалось бы сбросить свой груз. Но и сейчас нашлась работа для истребителей. Покружившись над переправой, они взяли курс на плацдарм, и уже через несколько минут стал слышен сухой треск их эрэсов и пулеметные очереди.

Мост опустел, движение по нему прекратилось. А из зарослей лозняка, замаскированный зелеными ветвями, уже выползал первый танк с орлом на броне. Трое членов экипажа сопровождали его, идя рядом. И только механик-водитель оставался на своем месте.

Капитан и сейчас, когда танк с цифрой 100 на башне уже был примерно в двадцати метрах от него, недовольно что-то говорил. Для людей осведомленных «сотка» обозначала, что это танк командира полка. Неизвестно, как долго продолжалась бы перепалка, но с левого берега спустился на мост «виллис», и через несколько минут приехал генерал Логунов. Капитан козырнул и начал что-то объяснять, но генерал не очень внимательно слушал его и велел танкистам ехать вперед. Теперь капитан, который, очевидно, не верил в прочность моста для переправы танков, вынужден был не только уступить, но и взять на себя роль лоцмана… Выйдя на мост, он повернулся лицом к «сотке», махнул сверху вниз — дескать, давай. Танк загремел громче. Во все стороны брызнул песок.

Осторожно, словно крадучись, тридцатьчетверка коснулась настила. Гусеницы грохотали на бревнах, будто пересчитывали их. Механик-водитель вел машину уверенно. Вот уже преодолена половина расстояния. Мост провисает в центре, вода выше ватерлинии, на песок обоих берегов набегают одна за другой упругие волны.

Словно догадываясь, что происходит в этот миг здесь, враг начинает артналет. Его орудия стоят не очень далеко, потому что слышен и выстрел и свист снаряда. Машины одна за другой успешно преодолевают широкий рукав Вислы. Генерал Логунов удовлетворенно потирает руки. Его «виллис» тоже спешит на левый берег.

Три танка польской бригады замаскировались и ждут приказа. Последний прыжок не пугает водителей. Глубина полтора метра — покорится просто. А за узеньким рукавом их ждет командир полка, а возможно, и сам генерал Межицан.

Но полковая рация пока молчит. Командир «сотой» машины выглянул из башни. На острове, кроме танкистов, будто никого нет. Он всматривается в каждый кустик, в песчаные барханы, намытые приливами. И только теперь замечает, что остров отнюдь не безлюден. К барханам прижимаются свежие окопы, а между кустами темнеют прикрытые ветвями ходы сообщения, над замаскированным холмиком покачивается антенна. Впереди, на левом берегу, кладбище с крестами, с поваленной оградой. За ним начинается окраина села. Полуразрушенные хаты. Во дворах ни малейших признаков жизни.

Как и раньше, непрестанно бьет артиллерия, молотит землю и воду огненными цепами. Вдруг снизу, от переправы, донеслась тревожная команда. Несколько сигнальных ракет взлетело над Вислой. Командир «сотого», позабыв о своей безопасности, вылез по пояс из башни и увидел, что там произошло: мост не выдержал тяжести танка, понтоны начали расходиться. Бревна одно за другим выскальзывали из-под гусениц, машина наклонилась и в следующую минуту грузно сползла в Вислу. Командира «сотой» тревожила судьба механика-водителя. Неужели он не спасется? Он пристально осматривал бурлящую поверхность реки. И вот радость! В нескольких метрах от понтона всплыл человек. С берега к нему двое бросились на помощь. Для механика-водителя все закончилось хорошо. Но как теперь будет с переправой остальных машин?

— Товарищ командир, — послышался голос радиста, — нам приказано идти вперед, всем машинам. Соседи уже знают. Порядок прежний: мы первыми форсируем брод.

— Есть полный вперед! — воскликнул командир танка, и в тот же миг весело зашумел мотор. Упругая стена воды немного притормозила машину, но механик дал газ, и танк преодолел сопротивление. Вода ворвалась в смотровую щель, залила лицо механика. Но это не испугало его. И вот уже под гусеницами берег. Тридцатьчетверка выползла из купели и, как живая, отряхиваясь, фыркая выхлопными газами, уверенно вырвалась на сушу. Из блиндажа, вырытого в крутом скате, вышли несколько военных. Среди них был и комбриг. Командир «сотой» отрапортовал генералу Межицану:

— Экипаж танка номер «сто» приказ выполнил.

— Объявляю вам благодарность, подхорунжий Щепанек!

Межицан достал из кармана большое красное яблоко и отдал его подхорунжему.

— Запомни, Рудек, это дар левобережной привислинской земли. Ты на этом берегу первый из танкистов.

Рудольфа Щепанека горячо поздравили и находившиеся здесь заместитель командарма и командир дивизии.

Межицан взобрался на броню «сотого» и оттуда начал смотреть в бинокль на район переправы.

— Николай Иванович! — воскликнул он, обращаясь к Логунову. — Взгляни на паром. Видишь, какое чудо! Поплыл! Это твой паром идет, а на нем мои танки. Три машины.

Генерал Логунов сразу же воспользовался приглашением Межицана.

— Паром — штука хорошая, — подтвердил он. — Саперы свое дело знают.

— Поедешь туда? — спросил Межицан.

— Как прикажет заместитель командарма. — Он посмотрел на генерал-лейтенанта.

— Вместе поедем, — согласился тот. — А вы, — обратился он к польскому генералу, — поскорее собирайте машины в один кулак. Враг наращивает силы. Логунов проинформирует вас — есть новые сведения о далеко идущих планах врага на этом участке.

Танки замаскировались в яблоневом саду. Отягощенные плодами, ветки соблазнительно касались брони. Вскоре прибыли еще три машины, те, которые были переправлены на пароме.

Межицан посмотрел на часы: скоро двенадцать. А казалось, что с тех пор, как началась переправа, прошло много-много времени. Это он просто устал от мыслей, от переживаний.

Кладбище, руины фольварка, низенькие полуразрушенные хаты Студзянок — все это было совсем рядом и подтверждало, что плацдарм действительно невелик. Здесь ли место для больших событий? Но с каждым днем возрастал приток новых и новых сил сюда с обеих сторон. Так уж на войне повелось: не только какая-нибудь прославленная своими оборонными сооружениями крепость, бастионы которой господствуют над окружающей местностью, становится эпицентром военных действий. Межицан знал и такие случаи, когда на пути наступающих войск встречалась крохотная высотка, не представлявшая никакого значения, но ход событий разворачивался так, что именно ей надлежало войти в историю. Не такая ли судьба ждет Студзянки?

Чуть выше от танкистов переправлялся на левый берег бригадный мотострелковый батальон. Его взводы, как правило, использовались для десантов, но иногда батальон действовал самостоятельно, как обыкновенная пехота. Межицан решил, что мотобатальон займет позиции рядом с гвардейцами на переднем крае. Это даст возможность командирам быстрее ознакомиться с местностью, с тактикой противника. Танки он решил пока держать во втором эшелоне до тех пор, пока первый полк не будет в полной готовности.

Со стороны берега бежали, разматывая на ходу катушки, связисты. Наверное, прокладывалась новая линия для наблюдательного пункта Логунова, который прошлой ночью, как и обещал, перекочевал на плацдарм. Еще на рассвете Межицан точно определил и место своего базирования. Его с Логуновым будут разделять лишь четыреста-пятьсот метров. Это показалось ему очень важным и полезным для дела. У бригады не будет какой-то отдельной оперативной задачи, их общая ближайшая цель — не дать врагу сузить плацдарм, а при соответствующих обстоятельствах и самим расширить его. Расширить… Если для пехоты площадь плацдарма считалась пока достаточной, то для танковой бригады тут было, конечно, тесно. А кто же должен позаботиться о расширении плацдарма? Межицану почему-то не хотелось думать, что бригаде будет отводиться лишь роль бронированного щита, который прикроет плацдарм, укрепит позиции гвардейцев, охладит пыл жаждущей прославиться хотя бы здесь вражеской дивизии «Герман Геринг». Под Римом она, кажется, играла второстепенную роль. Так или иначе, гитлеровскому командованию, если говорить о кампании сорок четвертого года в целом, не удается и уже не удастся вырвать инициативу из рук советского командования. Время работает в пользу Красной Армии. Не только здесь, а всюду, на всех фронтах, протянувшихся от Балтийского до Черного моря!

…Межицан встречал новые и новые тройки своих танков, прибывших на пароме, беседовал с экипажами. Среди танкистов все меньше оставалось ветеранов, и в каждом экипаже по крайней мере двое были из пополнения, пришедшего уже после Люблина. Нередко приходилось сталкиваться и с такими фактами: у того или иного башенного стрелка или радиста, мобилизованного в Войско Польское, брат или отец воевали где-то далеко — во втором корпусе генерала Андерса или в подпольной Армии Крайовой графа Тадеуша Коморовского. Еще не каждый из новичков до конца осознал, за какую именно Польшу он воюет, хотя каждому хотелось, конечно, освободить родную землю из-под гнета фашистских «сверхчеловеков».

Межицан испытывал чувство удовлетворения: в глазах подчиненных он видел то рассудительное спокойствие, которое бывает только перед новым серьезным испытанием.

Во время обеда поступил приказ — батальону собраться на лесной вырубке. Подразделения подходили в полном боевом снаряжении. Первой, как всегда, прибыла наиболее вышколенная стрелковая рота поручника Магдзяка. Сразу же после нее появилась наша. Мы выстроились, оставив место для второй стрелковой роты. Пулеметчики поручника Александровича притащили свои «максимы» и, развернув их в ряд, высокомерно поглядывали на нас, чувствуя себя теми, кто «прикрывает и поддерживает пехоту, а одним пулеметом может отразить атаку целого неприятельского батальона». Минометчики притащились, навьюченные, как верблюды, стволами, треногами и плитами своих минометов, для которых не существовало мертвого пространства. Над ротой противотанковых ружей, как двухметровые копья, торчали тонкие стволы, заканчивавшиеся вверху прямоугольниками глушителей. Позади короткой шеренги стоявших в два ряда артиллеристов виднелись добродушные лошадиные морды. Время от времени они исчезали, это избалованные лошаденки засовывали свои головы под мышки солдатам, чтобы вытащить у них хлеб из карманов. Построившиеся подразделения были развернуты фронтом к замаскированным в соснах танкам. Белые орлы на башнях машин просвечивались сквозь ветки маскировки. Танкисты в темно-синих комбинезонах и черных шлемах с наушниками суетились возле своих машин, делая вид, будто что-то мастерят, и отпускали недвусмысленные шутки в наш адрес, разражаясь громким смехом. Один из них, забравшись на танк, скакал как заяц, показывая жестами отвислые уши и дергающийся хвост, то есть изображал пехотинца, что вызывало восторженный рев у остальных танкистов. Мы тоже смеялись, поскольку считали этот шутливый антагонизм неизбежным элементом совместной жизни представителей различных родов войск.

Только Юрек, сердито попыхивая сигаретой, грубо огрызался в ответ, а когда я многозначительно толканул его в бок, он заметил, пожав плечами:

— И что эти катафальщики валяют дурака? В Люблине измывались над нами и теперь что-то из себя строят!

— Танки с фронта! Истребителям приготовить гранаты! — рассмеялся я, подав учебную команду.

— Им-то хорошо, а тут сидишь в окопе как глиста, а гусеницы этого чудища ползут над твоей головой. Дня четыре потом приходится песок из головы и бог знает еще откуда вытряхивать! А они, черт побери!..

— Меня всегда охватывает какое-то удивительное чувство, когда тридцать пять тонн железа наваливаются на твой окоп. Мы еще в Варшаве имели удовольствие испытать это на себе. А на этих не обращай внимания! Подожди, скоро им будет не до смеха. Как только их катафалки увязнут в болоте или песке, сразу же обратятся за помощью. Вот тогда на них и отыграешься…

— Да ну их! — махнул рукой Юрек. — Пропади они пропадом! Я думаю, куда нас теперь запихнут? Если опять в такие же вонючие окопы, как на откосе, то, вы меня извините, я вряд ли больше выдержу… И что это все хохочут? — окинул он взглядом веселые лица солдат.

— Смейся и ты! Люди радуются, что живы, что светит солнышко…

— Не валяй дурака! — раздавив ногой окурок, тихо проговорил Кренцкий. — Взгляни! Они смеются, а морды у всех перекошены и глаза как у лунатиков… Хи-хи, а на душе?.. — Он не докончил фразы и, махнув рукой, обратился с каким-то вопросом к Жарчиньскому, стоявшему рядом с нами на правом фланге роты.

Испортил мне все настроение, черт возьми! Ясно, что у каждого нелегко на душе. Однако мы уже привыкли к этому. Говорят, бывают люди, которые любят все пересаливать. В партизанах за такую болтовню ребята устроили бы Юреку «темную».

Я и без Кренцкого понимал, что в веселом настроении бойцов, их смехе, беззаботных на первый взгляд разговорах офицеров чувствовалось какое-то напряжение, ожидание чего-то. Это был верный признак надвигающихся серьезных событий.

Стоявший справа от меня Дросик слегка толканул меня локтем и сказал:

— У меня такое чувство, что сегодня ночью начнется наступление. Что-то у всех чересчур праздничное настроение.

— Ты так думаешь? — спросил я.

— А как по-твоему? Ведь неспроста же во всей армии провели перегруппировку сил? Наш полк отвели на отдых. Наверное, нас перебросят на другой участок.

Я покосился на него. Он стоял, слегка наклонив голову, с озабоченным выражением лица. Седеющие пряди волос выбивались из-под глубоко надвинутой фуражки. Я вспомнил его жену, пожилую деревенскую женщину с тихим голосом. Накануне нашего выступления из Варшавы она приехала вечером попрощаться с мужем. Когда Дросик вышел на минутку из канцелярии, женщина обратилась ко мне:

— Когда он уходил в лес, я ему ничего не говорила. А теперь он идет на фронт… Что поделаешь? Надо. Иначе кто же будет защищать родной дом? Я не плачу, не жалуюсь, но у нас трое детей… Вы — его друг еще с партизанских времен. Присмотрите за Франеком там, на фронте. Ведь он — горячая голова…

Вспомнив ее слова, я смутился и еще раз мельком взглянул на своего командира.

— Франек, — сказал вдруг я, теребя ремешок бинокля, — если перейдем в наступление, не забывай, что ты командуешь ротой, и не лезь впереди всех.

— Что это вдруг пришло тебе в голову? — фыркнул он себе под нос.

— Не сердись, но, видишь ли, ты частенько любишь палить из «максима» или охотиться на фрицев с автоматом. Никак не можешь еще избавиться от партизанских методов, любишь делать все сам. А здесь фронт, у тебя рота, и ты отвечаешь за многих людей.

— Тоже мне, яйца курицу учат. Значит, если я — командир роты, то мне самому и стрелять нельзя?

— Можно, можно, только помни: для подобного рода штучек у тебя есть прежде всего я.

— Хорошо, хорошо… Смотри-ка, собственной грудью готов закрыть меня, герой! Знаю. Это жена тебе всяких глупостей в Варшаве наговорила. — Он искоса взглянул на меня и дружески улыбнулся.

В это время подошли командир батальона и советский капитан. Комбат выслушал рапорт о численном составе роты и внимательным взглядом окинул построившиеся подразделения. Советский капитан рассказал нам о принципах взаимодействия танков с пехотой, о современной тактике гитлеровских танковых соединений. Мы слушали его с должным уважением. Но он явно чего-то не договаривал. Все знали, что будет наступление, но когда? Над этим вопросом каждый ломал себе голову. Когда капитан закончил, появился поручник-сапер, который начал разъяснять нам порядок переправы на понтонах. Я сразу узнал его. Это был командир одной из отдельных саперных рот нашей армии. Я видел его до этого в лесу, где он организовал из подручных средств настоящую фабрику по изготовлению лодок и плотов. Саперы рубили деревья, распиливали бревна на доски, стучали с утра до вечера. Располагавшиеся поблизости подразделения проклинали их на чем свет стоит. Только какой-нибудь стрелковый взвод выкопает себе землянки или оборудует блиндажи, замаскирует их дерном и ветками, а то и посеет даже травку в раскопанную землю, как вдруг появляются саперы, вырубают растущие рядом сосны, расставляют свои «козлы», сорят везде белыми стружками, и вся маскировка расположения пехоты летит ко всем чертям. А на эти стружки, как ночные бабочки на свет, слетались «мессершмитты». Вынырнут неожиданно из какого-нибудь облачка и со страшным воем пикируют вниз. Прошитые пулями стружки разлетаются во все стороны. Саперы с криком удирают в близлежащий лес, а пехотинцы, бросив свои пожитки, хватают противотанковые ружья и ручные пулеметы — все, что оказывается под рукой, — и, крича еще громче, отражают воздушный налет противника. После налета пехотинцы заставляют саперов убирать территорию от мусора. Вечером, когда начинала свой «концерт» первая линия обороны, между пехотой и саперами наступало примирение. Поручник садился тогда с гармошкой в руках на какой-нибудь пенек и наигрывал грустные сибирские мелодии или задорные краковяки. Возвращаясь однажды вечером из расположения батальона, я увидел его в окружении пехотинцев, которые выделывали под несложную музыку какие-то выкрутасы.

Помню, один из офицеров назвал поручника Людвиком. И вот этот Людвик стоял сейчас перед построившимся батальоном и рассказывал о порядке предстоящей переправы через Нейсе.

— Вот видишь, — прошептал с удовлетворением Дросик. — Что я говорил? Последние напутствия. Если ничего не произойдет, ночью двинемся…

Его слова вскоре подтвердились. Час спустя мы получили приказ о наступлении. В соответствии с установкой командования мой первый взвод был выделен из состава роты в отдельный разведывательный дозор и усилен пулеметным отделением под командованием Жарчиньского, отделениями противотанковых ружей и гранатометов и отделением саперов с миноискателем. Я ознакомил ребят с поставленной перед нами задачей — форсировать на рассвете реку и прорвать гитлеровскую оборону. Бойцы внимательно выслушали меня, то и дело поглядывая на мощные туши бронемашин, которые должны были поддерживать нас в ходе наступления, и начали спокойно приводить в порядок оружие и снаряжение.

В сумерках ко мне пришел поручник Ришард Шудравский — заместитель командира нашего батальона. Он был невысокого роста, худощавый, с детским выражением лица. Для меня это явилось некоторой неожиданностью, а он как ни в чем не бывало угостил меня сигаретой и завел разговор об актуальных делах батальона. Надо сказать, что после женитьбы поручника Тымицкого Ришард всячески избегал меня. Дело в том, что от имени офицеров батальона он одолжил тогда у меня девятьсот злотых на свадебный букет цветов для начальника. Девятьсот злотых — это среднее месячное жалованье младших офицеров. Практически его хватало только на пару обедов в ресторане или на несколько пачек сигарет, поэтому уже через несколько дней после получения денежного содержания ни у кого из офицеров в кармане не было ни гроша. И я стал жертвой, поскольку перед самым отправлением на фронт предусмотрительно продал доставшиеся мне от отца часы. Итак, я одолжил Шудравскому деньги, считая, что с начальством надо жить в согласии. Офицеры обещали в ближайшую же зарплату сложиться и вернуть мне его долг, однако, получив жалованье, никто из них, разумеется, об этом даже и не подумал. С тех пор я имел все основания обижаться на Ришарда. Однако он смотрел на меня невинным взглядом, пуская колечки дыма из сигареты, и дружески болтал о предстоящем форсировании Нейсе. В бою под Ленино он узнал, что такое наступление в сочетании с форсированием реки. Я тоже немного разбирался в этом. До начала наступления оставалось несколько часов… Девятьсот злотых! Боже мой, как только я мог думать тогда о таких глупостях?..

Поздним вечером мы заняли исходный рубеж. Тесными траншеями второй линии обороны пробирались влево. Толчея невообразимая! Окопы были забиты солдатами. Двое с трудом могли разминуться в узком проходе. В довершение всего каждый из нас был навьючен сверху донизу всевозможным снаряжением. Автоматные диски, полевая сумка, пистолет, ракетницы, бинокль, противогаз и, наконец, автомат в руке и гранаты в кармане. Все это давило своей тяжестью и, самое неприятное, сковывало движения. Рядовым было еще хуже, ибо, помимо оружия, им приходилось таскать с собой вещмешки, нагруженные запасными боеприпасами и противотанковыми гранатами. Некоторые бойцы ворчали: мол, боеприпасы нам всегда подбросят. Однако я придерживался другого мнения. Я знал, что, прорвав немецкую оборону, взвод, являясь отдельным разведывательным дозором, будет стремиться самостоятельно продвинуться как можно дальше. А что нас там ожидает, трудно сказать. В такой ситуации боеприпасы — это жизнь.

Немцы уже заметили движение на наших позициях. Тяжелые мины оглушительно рвались вблизи наших окопов. Пришлось поторопить бойцов. Наконец мы достигли леса и по временному мосточку, перекинутому через заливчик, перебежали на полуостров, с которого нам предстояло идти в атаку. За мостом при свете ракет я увидел Людвика. Его саперы волокли из лесу длинные узкие лодки. Укрываясь за деревьями и кустами, они тащили их к берегу реки. На этих лодках нам предстояло форсировать Нейсе. А тем временем по неглубокому ходу сообщения мы пробрались на опушку редкого лесочка к передовым окопам, вырытым для нас. Мне достался неглубокий, тесный, не обшитый досками окоп, который стал еще мельче от взрывов гранат, обрушивших его стенки. Видимо, саперы работали здесь в спешке, под огнем. Я наметил секторы для своих отделений и поддерживавших нас подразделений. Владек Жарчиньский сразу же взялся углублять пулеметные гнезда. Автоматчикам этого не требовалось. Ребята улеглись на дне траншеи, оставив место для саперов, которые вскоре, уставшие и исцарапанные, спрыгнули в окоп. Остальные взводы разместились в глубине лесочка. Здесь сосредоточилось, по-видимому, очень много людей и техники, поскольку весь полуостров будто пришел в движение. Несмотря на приказ соблюдать тишину, слышались обрывки команд и позвякивание снаряжения. К счастью, наши минометы открыли огонь по первой линии обороны противника, приглушив тем самым проводившееся под носом у немцев сосредоточение войск.

Я выбрал себе наблюдательный пункт и с интересом рассматривал противолежащую местность. Окопы находились на краю леса. Перед нами — несколько десятков метров пологого открытого берега и вода. Нейсе в этом месте казалась узкой, но течение здесь, видимо, было более сильным, поскольку река пенилась, бурлила и с шумом неслась по прибрежным камням. Огонь минометов стих. Только на той стороне вспыхивали ракеты, бледные на фоне яркой луны. Я отчетливо видел очертания немецких окопов и облегченно вздохнул, не обнаружив бетонных бункеров. Вскоре откуда-то из глубины полуострова появился Дросик. Он расспросил о чем-то бойцов, а через минуту спустился ко мне в окоп и без лишних слов начал еще раз излагать порядок форсирования реки:

— Итак, на рассвете начнется артподготовка. Как только огонь прекратится, бегите к берегу. Там вас уже будут ждать саперы с лодками. Помни, ты идешь в авангарде первого эшелона…

— Ну что ж, немалая честь, — усмехнулся я. — А если немцы разобьют лодки, что делать?

— Переправитесь, держась за трос. Доставить вас на тот берег — это дело саперов. За это отвечает поручник, который выступал сегодня перед нами. Он должен быть где-то здесь.

— Да вон сидит и о чем-то размышляет.

— Пусть себе размышляет! — Дросик поднялся и показал рукой в сторону противника. — Отсюда до реки каких-нибудь сорок метров, видишь? Будь осторожен, потому что местность здесь открытая, песочек, черт побери, как на пляже. Ты должен одним махом проскочить это пространство, а когда окажешься на том берегу, сразу же залезай в их окопы. Не успеешь — пропал!

— Хорошо, только сразу же двинь вслед за нами остальные взводы. Мы побежим дальше, а они пусть очищают захваченные позиции от немцев, чтобы те не ударили нам в спину.

— Ясно. Следи, чтобы они не отрезали вас, ну и не меняй направления атаки. У них окопы — это настоящий лабиринт.

— Не бойся, не пропаду. Да, скажи мне, что там слева, за этими кустами? — кивнул я в сторону перелеска возле реки.

— Там?.. — Дросик высунулся из окопа, всматриваясь в озаряемые редкими ракетами, прозрачные от лунного света ночные сумерки. — Небольшая лужайка, а скорее болото. Никем не занятый участок.

— Это хорошо. Если мне поставят здесь заградительный огонь, я переправлюсь под прикрытием этих кустов.

— Это уж твое дело и дело саперов. Договорись с ними. У тебя есть еще ко мне вопросы? Нет? Ну, тогда держись, старик! — протянул он мне на прощание руку. — Ребята могут еще немного поспать.

— Пока!

Только ушел Дросик, как я увидел, что ко мне направляется, перешагивая спящих в окопе солдат, Людвик. Он был чем-то взволнован.

— У тебя найдется огонек? — спросил он, неожиданно обращаясь ко мне на «ты».

Я молча подал ему спички. Он присел, накрыл голову плащ-палаткой и закурил, пробормотав себе что-то под нос.

— Что ты там ворчишь? — спросил я непринужденным тоном. Хотя Людвик был старше меня по званию, он воспринял это как нормальное явление и уже членораздельно ответил:

— Я все думаю о лодках. Как бы эти сволочи не нащупали их и не накрыли. Тогда придется переправляться на животах.

— А где ты их спрятал? Твои саперы подтащили их, наверное, к самой Шпрее.

— Не смейся!.. Это отличные ребята. А лодки — вон там! — Людвик встал и показал рукой на перелесок возле болотистой лужайки.

Я посмотрел в том же направлении, но ничего подозрительного в кустах не заметил.

— Хорошо замаскировали. Сам черт не догадается. А где ты собираешься спустить на воду эти лохани?

— Вон там. — Людвик показал прямо перед собой. — Берег здесь твердый, да и подходы хорошие…

— Для тебя хорошие, а для меня, пожалуй, не очень. Здесь мы у немцев как на ладони.

— Нас прикроет дымовая завеса. Должны успеть, пока немцы не опомнятся и не обнаружат нас.

— А если не успеем? Может, стоит подумать на всякий случай о другом месте? — показал я на перелесок.

— Там, где спрятаны лодки? Хм… Подступы здесь как будто бы лучше, да и течение слабее, но на берегу болото, можно утонуть, прежде чем доберешься до реки… Впрочем, посмотрим, как будут развиваться события.

Он умолк, уселся и, казалось, задремал. Только вспыхивающий время от времени огонек зажатой в руке сигареты говорил о том, что он не спит.

Связной выкопал небольшую нишу. Я уселся в нее, натянул на голову капюшон плащ-палатки и, прикрыв затвор автомата, чтобы в него не попал песок, попытался вздремнуть. Однако уснуть никак не смог. Ночь стояла тихая, не очень холодная. Но сон не приходил… Нервы были напряжены до предела, тревожное ожидание будоражило мысли. До чего же неприятна ночь перед боем! Вроде бы все вокруг спокойно, тишина и нет особых причин для волнений, поскольку до утра еще долго. Однако мысли о предстоящем бое уже сейчас заглушают все остальные… Неужели все ночи перед боем такие же тихие, лунные, с таким закатом? О таких ночах писали Сенкевич и Струг. Такой она была, говорят, накануне битвы под Ленино, и такой, черт побери, будто ее перенесли из какого-то военного рассказа, она стоит теперь.

Солдаты тоже не спали и разговаривали приглушенными голосами. Они вспоминали мирную жизнь, женитьбу. Смеялись нервным, коротким смехом. О наступлении никто не говорил ни слова. Высунувшийся из окопа наблюдатель взвода то и дело поворачивал к ним голову и шикал, будто шепот товарищей мешал ему следить за возможными передвижениями противника.

Время тянулось мучительно долго. Начало холодать. Бойцы постепенно умолкли, задремали. Кто-то из саперов громко храпел. Людвик продолжал дымить сигаретой. Я сосчитал до ста, пытаясь уснуть.

Первый залп разорвал тишину, подобно грохоту надвигающейся бури. Я сразу же очнулся и машинально взглянул на часы. Голубые стрелки показывали шесть пятнадцать. Началось. Туман окутывал окопы. От утреннего холода и от мысли, что уже «началось», у меня по спине забегали мурашки. Залпы гремели все чаще, сливаясь в один протяжный грохот. Снаряды выли и стонали. Казалось, будто не меньше десятка трамваев затормозили одновременно.

Солдаты проснулись, подталкивая друг друга.

— Началось! Артиллерия заговорила! — пробежал шепот по оживившейся траншее. Бойцы свертывали плащ-палатки, улыбались друг другу нервной кривой усмешкой, обменивались какими-то репликами. Немецкие позиции потонули в дыму и огне. Темные столбы земли взметались ввысь. Серая тяжелая гарь сгоревшего тола потянулась на нашу сторону. Стало трудно дышать. Многие закашлялись. У некоторых началась рвота. Кое-кто вытащил противогазы, но, взглянув на остальных, засунул их обратно в сумку.

Орудия били не умолкая. От непрерывного грохота раскалывалась голова. Спустя час я увидел, что разрывы снарядов на неприятельском берегу переместились в тыл, и подал условный сигнал Жарчиньскому. Тот жестами показывал своим пулеметчикам цели. «Максимы» тотчас же открыли огонь. Потрепанные нашей артиллерией передовые немецкие позиции неожиданно ответили сильным пулеметным и минометным огнем. Мины одна за другой падали в лесочек позади нас. И вдруг пронзительный скрежет разрезал воздух. Ракетные снаряды вырвали неподалеку от нас деревья. Между разрывами, будто выброшенный взрывной волной, неожиданно появился командир семидесятишестимиллиметровых полковых пушек. Он был без шинели, с биноклем в руке. Оборачиваясь, он кричал что-то, показывая рукой на наш окоп. Сквозь черные клубы пыли, огибая деревья и воронки от снарядов, быстро катили орудия запыхавшиеся, все в грязи артиллеристы. Они перетаскивали их на руках через траншею и устанавливали на бруствере. Подносчики с пылающими от волнения лицами тут же подбегали с ящиками снарядов. Общий грохот заглушал слова команды. Слышался лишь крик поручника:

— За Варшаву! Огонь!

Стволы орудий рывком откатывались назад, сошники рыли землю.

— Огонь! Огонь! — раз за разом взмахнул рукой командир батареи. Пулеметы противника умолкли. Ветер медленно рассеивал дым. Становилось светлее. Немцы теперь заметили наши орудия, стоявшие на бруствере траншеи. Трассирующие пули сбоку указали минометам цель. Мины, нащупывая батарею, шлепались в перелеске на болотистой лужайке, срывали с саперного снаряжения зеленую листву маскировки. В иссеченных осколками кустах белели лодки. После каждого взрыва Людвик нервно сжимал челюсти. Он стоял, высунувшись из окопа, с неизменной сигаретой во рту.

Орудия на бруствере непрерывно звонко грохотали. Перепрыгивая через головы находившихся в траншее автоматчиков, взад и вперед сновали подносчики снарядов. Один из них, молодой паренек, только выбежал из-за деревьев, словно дрова, неся на согнутых руках снаряды, как его поразил какой-то осколок. Паренек упал вниз лицом, широко раскинув руки, будто пытаясь собрать рассыпавшиеся блестящие «поленья».

Снаряды один за другим обрушивались на фланг траншеи. Свистели осколки, чад сгоревшего тола щекотал ноздри. В окопе закричал какой-то раненый. К нему побежал ротный санитар Липка. Обернувшись, я увидел широко раскрытые глаза Скверчиньского. Побяжин, пощипывая усы, махнул мне рукой: мол, все в порядке. Снова донесся пронзительный скрежет и свист. От непрерывного грохота раскалывалась голова. Неожиданно взрывной волной меня бросило к противоположной стене окопа. На минуту у меня перехватило дыхание. Оттолкнувшись руками, одним махом возвращаюсь на прежнее место. Людвик, стряхнув с головы песок, прокричал что-то, указывая на бруствер. Я бросил взгляде сторону батареи. Там тишина. Артиллеристы лежали в самых разных позах. Один из них стоял на коленях, опершись рукой на раскрытый замок. Находившиеся на бруствере орудия отчетливо вырисовывались на фоне сверкающего зарницами неба. Молчаливые, черные и страшные, а вокруг — тела погибших артиллеристов. Дым окутал окопы, откуда доносились стоны раненых. Пулеметы натруженно хрипели и выплевывали из глушителей языки пламени. Снова донесся рев и вой немецких ракетных минометов. Воздух наполнился скрежетом, в траншее хлопали взрывы. Разместившиеся поблизости от меня пулеметы неожиданно умолкли. Перепрыгивая через раненых и убитых, я побежал туда. За первым же изгибом траншеи увидел бледного как полотно Масловского. Он опирался о стенку окопа и что-то с усилием шептал.

— Сержант, что с вами?

— Ранен, поручник… в грудь, осколком… Ой, задыхаюсь, черт возьми, помогите… — И он попытался снять вещмешок.

— Санитар! Санитар! — крикнул я, расстегивая ему шинель. Тотчас же появился Липка. Руки его до самых локтей были перепачканы кровью.

— Воцянец убит… Шестеро ранены, но все время поступают новые. Немцы нащупали наши пулеметы! — выпалил он одним духом и, обрезав ножом лямки у вещмешка Масловского, распахнул ему шинель на груди.

Я побежал дальше. Когда влетел в окоп Зайковского, то сразу увидел подносчика с размозженной головой. Поджав колени к подбородку, он будто спал, опершись локтем на сумку с запасными дисками. Зайковский лежал на разрушенном бруствере окопа. Одно плечо у него было раздроблено, а грудь разорвана осколками. Зубами и здоровой рукой он пытался вставить новый диск в пулемет. Я схватил его за пояс.

— Зайковский! Ты ранен! Отправляйся на перевязочный пункт.

Зайковский бросил на меня взгляд обезумевшего от боли человека. Кровь струилась у него изо рта и капала на затвор. Он с трудом пробормотал:

— Идут… Сдохну, но не пропущу!

Я взглянул на тот берег. Темные фигурки немцев вылезали из окопов и бежали куда-то в сторону. Я остолбенел. Контратака? Нет, они покидали разрушенные траншеи. Очередь, выпущенная Зайковским, привела меня в чувство. Справа в двух шагах от меня стоял, уткнувшись стволом в песок бруствера, «максим». Я подбежал к нему, но услышал чей-то стон. Когда наклонился, увидел Жарчиньского. Оглушенный, с отсутствующим выражением лица, он тряс головой и что-то бессвязно кричал. Возле пулемета лежали мертвые бойцы. Сбоку стрекотали автоматы, доносились громкие команды Побяжина и Середы. Их отделения непрерывно стреляли через реку. На том берегу все больше появлялось бегущих в панике фигурок. Я быстро оттащил труп наводчика и, схватившись за ручки «максима», проверил, вставлена ли лента, а затем навел ствол на разбитую нашей артиллерией линию обороны гитлеровцев. Отброшенная взрывом земля закрыла цель. Я водил из стороны в сторону ствол пулемета.

— Пан поручник, подождите! — прошептал связной и выскочил на бруствер.

— Вернись, идиот! Подстрелят! — крикнул я.

— Сейчас, сейчас, только отгребу… — Он отбросил саперной лопаткой землю от ствола и спрыгнул в окоп. Целясь, я задел локтем лицо мертвого наводчика и почувствовал липкую, еще не застывшую кровь на ручках пулемета. А там, в ста метрах, были те, кто убил его… Убегают, уходят от нас безнаказанно!.. В этот момент я вдруг понял Зайковского. Меня охватила какая-то дикая жажда мести. Я ловил на мушку прыгающие фигурки и нажимал на гашетку. «Максим» строчил ровно, реагируя на малейшее движение руки, и плотной лентой пуль накрывал цель.

— Вот это да! Валятся как подкошенные! Еще, пан поручник, еще! — подбадривал меня связной и подпрыгивал от радости.

Я стиснул зубы. Пулемет в моих руках дрожал как живое, разумное существо. Бил быстро, ровно, даже весело.

Артиллерийская канонада продолжалась изнурительно долго. Четыреста двадцать орудий без устали грохотали на двухкилометровой полосе нашей дивизии. Взрывы на той стороне вновь переместились немного в тыл противника.

— Приготовиться! Спускаю лодки! — крикнул мне Людвик, высунувшись из окопа и подняв вверх руку. — Саперы! К лодкам… бегом марш!..

И сразу несколько десятков бойцов побежали, пригнувшись, к спрятанным в перелеске на болотистой лужайке лодкам, моментально сбросили маскировку, взвалили их на плечи и устремились к реке. Берег маячил в лавине разрывов. Людвик, обогнав бойцов, крикнул, махнув пистолетом в руке:

— Вперед! Вперед!

Саперы, ускорив бег, исчезли в огне… Мы видели, как взлетели во все стороны обломки лодок и на их бортах повисли изуродованные тела бойцов. Кровь, как смола, стекала по кускам светлого дерева. Оставшиеся в живых саперы уткнулись в землю, спасаясь от смертоносного града осколков. Только Людвик в распахнутой шинели и с непокрытой головой продолжал бежать среди взрывов. Вот он схватил за плечо капрала, припавшего в воронке от снаряда к прикрывавшему переправу пулемету, и что-то крикнул ему в ухо. Тот потащил пулемет вперед. В это время ему в помощь подполз второй сапер. Третий боец мчался вдоль берега с мотком стального троса в руке. Вот поднялись еще несколько бойцов и под прикрытием перелеска побежали к берегу.

Наша артиллерия неожиданно смолкла. От наступившей тишины зазвенело в ушах. Потом послышалось тарахтение пулеметов. Немецкие снаряды вновь один за другим начали рыть землю перед нами.

Сзади донесся раздраженный голос Дросика:

— Вальдемар, вперед! Вперед!.. Не давай им опомниться!

Бойцы с нервно напряженными и бледными лицами смотрели на меня, ожидая приказа. А впереди гудел огневой заслон из цепи взрывов, загораживая от нас реку и весь мир. Но мы должны, обязаны были форсировать Нейсе! Где? Вон там, под прикрытием кустарника на болотистой лужайке…

— Внимание! — Я поднял вверх автомат. — Первое отделение — направляющее! Побяжин! В те кусты и оттуда на берег! Отделения, перебежками марш!

В нескольких шагах от берега нас прижал к земле огонь минометов и пулеметов. Мы залегли на краю болотца. Мины падали сверху как град, обдавая нас грязью. Мы сгребали ее руками перед собой, пряча головы за эти смехотворные укрытия, переползали в свежие, еще дышавшие огнем воронки от снарядов, которые быстро наполнялись водой. Сквозь грохот взрывов и свист осколков прорвался душераздирающий стон:

— Братцы, спасите!.. Братцы!..

На лужайке между нами и рекой лежал молоденький сапер. Шинель была порвана, брюки стали бордовыми от крови, култышки ног вывернуты…

— Братцы!.. О боже мой, братцы… Спасите… — протягивал он к нам свои мертвенно-бледные, выпачканные в грязи руки. Кто-то из ребят вскочил, побежал к нему, но вдруг споткнулся, упал и застыл неподвижно…

— Подожди, потерпи еще немного, сынок. Скоро тебя заберут санитары! — крикнул я ему.

Мы громко клянем фашистов, стараясь не смотреть на умирающего сапера. Скверчиньский вслух молился.

Сзади неожиданно близко и отчетливо раздался крик Дросика:

— Вальдемар! Ты почему залег, черт тебя побери? Проскочи через заградительный огонь и форсируй вплавь! Вперед! Вперед! Иначе получишь пулю в лоб! — отчаянно умолял он.

Я обернулся… Дросика не увидел, но в кустах позади нас едва различил распластавшиеся на земле фигурки притаившихся бойцов роты. Значит, Дросик успел уже подтянуть остальные взводы… Если через десять-пятнадцать минут мы не сумеем форсировать реку и подавить ближайшие пулеметы и минометы, то немцы всех нас перебьют.

«Форсируй вплавь!» Автоматчики, возможно, и сумеют, но поддерживающие нас подразделения со своим тяжелым снаряжением вряд ли… Не очень-то веселая перспектива для моих ребят! Здесь их всех до одного перебьют, там унесет течение, могут утонуть. Не закрою же я их собой от этих чертовых снарядов, не перенесу же через реку на руках! Перед нами — Нейсе. Быстрая, бурлящая от взрывов, неприступная… Но что это? Я увидел, как в брызгах воды мелькнуло несколько конфедераток. Чьи-то руки дергали поблескивавший стальной трос. Это Людвик с саперами строили временную переправу. Я увидел и капрала с пулеметом. И тут огромный фонтан воды заслонил их от меня. Мелькнул подбитый гвоздями сапог, течение понесло с собой сапера. Вдруг где-то совсем рядом со мной раздался короткий свист и сильный грохот. Что-то ударило меня в спину чуть выше ремня. На минуту я оцепенел… Осколок, черт возьми! Почувствовал, как рубашка пропитывается кровью. Стряхнул с себя грязь и услышал голос связного:

— В полевую сумку попал… Вон какая дыра, бумаги порвало.

Протяжный крик заглушает его слова:

— Ноги оторвало!.. О боже мой, мои ноги… — Это выл Скверчиньский. Он приподнялся на локтях, открыл рот и смотрел обезумевшими от страха и боли глазами. При этом то и дело дергал «оторванными» ногами.

— Передай пулемет командиру отделения и ползи на перевязочный пункт! — громко крикнул я ему.

Скверчиньский сбросил с себя сумки с дисками, вскочил и побежал наискось по простреливаемой пулями лужайке. Где-то неподалеку от него разорвался снаряд, но Скверчиньский поднялся и помчался дальше, к траншее.

Стоявший возле прибрежной ольхи сапер махнул нетерпеливо рукой. На той стороне, прямо из воды, загрохотал пулемет капрала. Людвик забил сваю и закрепил трос.

— Внимание! — крикнул он вдоль цепи. — Пулеметы, огонь! Первое отделение, начинай форсирование!

Побяжин мгновенно поднял своих бойцов. Они побежали перебежками. Падали, залегали. Перед ними вздымались фонтаны грязи, стена огня… Грохот… Свист… Истинный ад! Бойцы прижимались к земле, пряча головы за кочками травы…

— Второе отделение… вперед! — крикнул я.

Капрал Середа схватил ручной пулемет Скверчиньского и щелкнул затвором.

— Второе отделение, вперед!

Ребята неуверенно подползли к нему, по нескольку человек втиснулись в одну воронку. Боялись подняться. Связной дрожал, прижавшись к моим ногам. Бойцы из первого отделения пятились назад как раки. Побяжин прохрипел у меня над ухом:

— Перебьют всех, папаша! Не пройдем!..

От жалобного стона умирающего сапера таяла солдатская отвага:

— Братцы… пристрелите меня… О боже мой!.. Братцы, пристрелите!..

Лица моих бойцов позеленели. Полные отчаяния, умоляющие глаза смотрели на меня будто с упреком: «Так делай же что-нибудь, спасай нас!..»

О боже мой! Полжизни не жалко, лишь бы не быть сейчас командиром. Но ведь ребята сами не пойдут вперед. Они сбились в небольшие кучки, словно искали себе товарищей по смерти. Некоторые жались ко мне, а связной даже засунул голову под мою плащ-палатку. Я вспомнил партизанскую поговорку: «Эх, раз родыла маты, раз треба помираты…» И вдруг сбросил с плеч плащ-палатку, вскочил и не узнал собственного голоса:

— За мной, ребята!

— За мной!.. За мной!.. — как эхо, раздались крики командиров отделений, потонув в грохоте гранат.

Я бежал, перепрыгивая воронки, по кочкам, проваливаясь в болото, и наугад стрелял в дымовую завесу на противоположном берегу. Услышал голос Жарчиньского, подававшего какие-то команды, тарахтение его «максимов» и грохот поддерживавших нас минометов. До берега оставалось рукой подать. Сапер, прижавшийся к земле под ольхой, кричал что-то, показывая на трос… Я наконец обернулся. Молодцы, ребята! Поднялись! Мы надвигались на врага как ураган, изрыгая огонь автоматов. Позади меня бежали Середа с ручным пулеметом и связной с гранатой. Вот мы в воде. Хватаем руками трос. Сильное течение валит с ног, обвивает вокруг тела шинель. Холодная вода, вся в пузырьках от пуль, доходит до самых плеч. Тяжелая, ледяная волна накрыла меня с головой. Вода проникла за воротник. Ребята передвигались гуськом. Только головы и руки торчали над тросом…

— Быстрее, быстрее! — помахал я им автоматом. Немецкий берег, едва видный в дымовой завесе, то и дело озарялся взрывами. Это расположенные на склоне высоты танки вели огонь прямой наводкой, поддерживая пехоту. Осталось двадцать метров, десять… Сзади кто-то вскрикнул. Дрогнул трос. Еще раз. Снова послышался чей-то стон. Потом бульканье… Раненых уносило течением. «Быстрее, быстрее!..» Под ногами скользили камни. Плывущие трупы тех, кто форсировал реку выше, будто хватают тебя за ноги. Тина тоже мешает двигаться, тащит назад…

На берегу наполовину в воде лежал Людвик и тяжестью своего тела придавливал сваю с закрепленным тросом. В окровавленной, вытянутой вперед руке он держал пистолет. Рядом на пустых пулеметных лентах лежал капрал. Лицо его было перекошено в смертельной гримасе. Возле него валялся пулемет. Его раскаленный кожух еще дымился.

Тяжело дыша и выплевывая изо рта воду, бойцы вылезали на берег и прятались за малейшим укрытием. Я взглядом пересчитал их… Боже мой, как мало!

— В цепь! Гранаты к бою! Вперед! Вперед! — Мы побежали широким шагом. С шинелей стекала вода. Они давили на плечи, будто свинцовые, сковывая движения. Колючая проволока цеплялась за полы, путалась в ногах, в глазах мелькал огонь пулеметов.

— Гранатами их, ребята! Вперед! На штурм!

Грохот взрывов заглушил трескотню пулеметов. Протяжное «ура!» глухо отдалось в ушах. Беспрерывно стучали автоматы. С криком, не слыша собственных голосов, мы ворвались в немецкие окопы.

Повсюду валялись изуродованные трупы гитлеровцев. Спрятавшиеся в нишах раненые неуклюже поднимали руки, умоляя взглядом пощадить их. Нам преградили дорогу «козлы» из колючей проволоки. Мы подняли их стволами автоматов и выбросили наверх. Расчистили себе путь гранатами и сразу же кинулись в дым, стараясь добежать до следующего изгиба траншеи. Куда ни взглянешь — всюду сильно разветвленные и уходящие далеко в глубину траншеи высотой в человеческий рост. Пулеметные гнезда с внутренней обшивкой из ивняка были оборудованы как бонбоньерки — блиндажи. Некоторые лишь слегка пострадали от огня нашей артиллерии. А где же остальные фрицы? Ага, убежали от нас лабиринтом траншей, заваливая проходы «козлами», прячась в окопах, как крысы.

— Выкуривайте их гранатами, ребята!.. И вперед, вперед! Побяжин, возьми влево. Направление — на деревню! — крикнул я.

Несколько бойцов попытались выбраться на поверхность, но тут же спрыгнули назад в окопы. Немецкие пулеметы вели огонь с флангов и фронта.

— Не вылезать, убьют! — предостерег Брачковский и бросился в боковой коридор, откуда доносились выстрелы, крики и возня. Впереди тоже послышались взрывы гранат и грохот автоматов, возбужденные голоса. Это наши ребята доколачивали фрицев…

— Ну и драпают же, сукины дети! Все бросают… Сколько оставили консервов, сигарет, даже одеяла… Пан поручник, там ребята нашли радиоприемник! — крикнул бегущий следом за мной связной и нырнул в какую-то землянку.

— Не разбредаться, черт побери! Вперед, вперед!

Однако в лабиринте извилистых траншей, в окопах, блиндажах и землянках наш взвод распылился. Справа послышалось мощное «ура!». Это соседние подразделения перешли в атаку на своих участках. Я осторожно выглянул наружу. Прямо перед нами уже виднелась деревня, а правее поблескивали на утреннем солнце крыши и колокольни костелов Ротенбурга. Сзади нас, за рекой, бежали цепью пехотинцы. Они тащили за собой плоты для переправы. Лошади с развевающимися гривами волокли бревна к строящемуся мосту. А по реке уже плыли лодки. На берегу, уткнувшись носом в воду, торчал танк. Другие машины направлялись к переправе.

«Скорее бы захватить эту деревню, там и отдохнем, — подумал я. — Надо поторопить ребят… Но где же они, черт побери?..» Отовсюду доносились крики, взрывы ручных гранат. С изготовленным к бою автоматом я продвигался дальше. В обе стороны убегали ходы сообщения. «Здесь, наверное, наши ребята уже прошли. Тогда почему этот «козел» из колючей проволоки преграждает дорогу?» — подумал я, и мною овладело тревожное одиночество.

Одному его не выбросить. Придется перепрыгивать. Закидывая автомат на спину, я вскрикнул от боли. Осколок мины, который попал в меня перед форсированием реки, немилосердно колол. Я ухватился руками за край окопа, подтянулся и спрыгнул. Полы шинели остались на витках колючей проволоки. Чертыхаясь, я начал отцеплять их. Рядом был узкий проход, но я не обратил на него внимания. Вдруг из глубины прохода грохнула автоматная очередь и кто-то крикнул: «Hände hoch»[48]. Я повернулся, подтянув к себе автомат, и лицом к лицу столкнулся с гитлеровцем. Растопыренные, словно когти, пальцы схватили меня за горло. Я рванулся, хотел было отскочить назад, но «козел» из колючей проволоки больно уколол меня в спину. Траншея была узкой. Немец придавил меня всем телом, стараясь задушить, но я успел оттянуть назад подбородок. У меня за поясом торчал пистолет без кобуры. Я нащупал его рукой, однако пряжка ремня гитлеровца уперлась в мою руку, мешая высвободить ее. Гитлеровец был выше меня ростом на целую голову и сильный, как медведь. Мы боролись несколько долгих, будто вечность, минут. Перед глазами у меня замелькали черные петлицы и серебряные молнии на воротнике моего противника. Я еще раз судорожно рванулся и почувствовал, как туман застилает мне глаза. Вдруг объятия эсэсовца стали вялыми, а сам он повис на мне. В глазах у меня посветлело. Я оттолкнул его руками. Он упал на колени и безжизненно стукнулся головой о стенку окопа.

— Батюшки, пан поручник! Ребята, ко мне! Поручник ранен…

Эдек, мой связной, стоял напротив меня с окровавленным ножом в руке, разинув рот от испуга.

Дергающиеся в конвульсиях руки эсэсовца хватали меня за ноги. Меня передернуло от отвращения. Я отпрянул назад, выхватил из-за пояса пистолет и, не глядя, нажал на спусковой крючок.

— Пан поручник, жаль патронов. Он уже готов, — проговорил Брачковский. Он появился сразу же за связным. Позади него виднелись конфедератки нескольких автоматчиков.

— Откуда он здесь взялся? — показал я на труп эсэсовца.

— Так вы же свернули в боковой проход! — шумно радуясь, сказал возбужденный связной. — А я заглянул в землянку, а оттуда через другой вход пробрался к окопу. Гляжу, а в нем сидят двое эсэсовцев и строчат из пулемета по реке. Дал по ним очередь. Один упал, а другой — бежать. Кричу ему вдогонку: «Hände hoch», но он, сукин сын, успел удрать. Крадусь потихоньку следом за ним и вдруг вижу: стоит спиной ко мне и душит кого-то из наших. Чтобы не ранить своего, пырнул его финкой в ребра… — Взглянув на меня, он вдруг крикнул: — Ребята, у кого есть вода?

— Ничего, ничего, придушил меня слегка, мерзавец. Видно, успел наловчиться… — прошептал я, с трудом глотая слюну, и прислонился к стенке окопа. — Чеслав, собери взвод… Скомандуй, чтобы выходили наружу. Пора наступать на деревню.

Со стороны реки донеслось мощное «ура!». Захлопали выстрелы. Эдек был уже на бруствере.

— Пан поручник, посмотрите! — Он сорвал с головы фуражку. Я с трудом поднялся и выглянул из окопа. Позади нас, на берегу Нейсе, десятки солдатских рук устанавливали высокую мачту с бело-красным флагом. Первый после многих веков пограничный столб на берегу Нейсе! Мы подняли вверх автоматы и залпами приветствовали возвращение Нижней Силезии в лоно матери-родины.

Слабый, доносившийся издалека гул со вчерашнего дня стал явственнее, он приближался… Гладь Книничского водохранилища была неподвижна и пуста до самого горизонта, да и кому пришло бы в голову кататься на лодке в эти сумасшедшие дни?..

Перед домиком смотрителя плотины Шикулы остановился грузовик, собака яростно залаяла на эсэсовцев, высыпавших из кузова. По ступенькам крыльца протопали сапоги, распахнулась дверь… Суровое, надменное лицо под высокой фуражкой, через щеку тянется розовый шрам. Руки в желтых перчатках неуклюже растопырены, словно боятся брезгливо коснуться чего-нибудь в доме представителя низшей расы… Где-то близко послышался глухой удар, и на полке подскочила, повернувшись лицом к вошедшему, фарфоровая девочка. Фуражка с черным околышем высунулась из окна.

— Эти окна нам понадобятся. Очистить! Sofort![49]

Смотритель сжал за спиной кулак. «Мои окна, господа, вас уже не спасут».

В молчании он перебрался с семьей в подвал. Стемнело, небо вдали за городом полыхало красными зарницами. Шикулу тревожит этот, с розовым шрамом, и его быстрые, исполнительные солдаты с черепами на рукавах. Ночью Шикула пробрался в машинный зал, чтобы отключить турбины. Гремит стальной механизм регулятора, и поток воды, пенясь, могучей параболой ударяется в нижнюю спускную камеру. Все новые и новые киловатт-часы уносятся рекой вместо того, чтобы поступать на электростанцию. Смотритель озирается — не покажется ли вдруг в дверях машинного зала проклятая фуражка? А хотя бы и показалась — что он смыслит в сложном хозяйстве гидростанции?.. Поднявшись наверх, Шикула с опаской смотрит на широкую темную гладь водохранилища. Черт знает их, этих эсэсовцев! Если они что-нибудь сделают с плотиной, худо будет тогда жителям Брно, особенно в кварталах у реки.

Утро освежило брызгами росы чашечки цветов, опять где-то в небе беззаботно повис жаворонок, но застывшее в воздухе напряжение стало еще тягостнее. Далекий гул самолетов смешивается с нарастающей канонадой, в ней можно различить уже отдельные залпы. Новые зенитные батареи стягиваются на холме, над самой плотиной. «Брно не будет сдан» — так самонадеянно решил генерал Шернер, последняя надежда фюрера — худой сморчок с Железным крестом на морщинистой шее… Над головой топот ног, в домике Шикулы то и дело звонит телефон. В дверях подвала снова появился розовый шрам.

— Нам необходимо укрытие. Очистить!

Шикула холодно посмотрел на него своими голубыми глазами из-под поседевших бровей.

— Куда же мне деться с семьей?

Шрам стал багровым.

— Я приказал — очистить! Also los![50]

Рука в кожаной перчатке словно невзначай передвинула на поясе кобуру пистолета.

С первого дня, когда начали строить плотину, Шикула работал тут мастером. Он сросся с ней, с этой плотиной. А теперь что же, бросить ее?.. Под грохот зениток он с семьей, захватив лишь самое необходимое, перебрался вниз, в самое сердце плотины — контрольную штольню. Они кое-как устроились в низком, узеньком и сыром коридоре. С потолка сочится вода. Над головой у них десятки метров бетона, но даже эта огромная толща подрагивает, когда зенитные батареи над плотиной открывают огонь по советским самолетам-разведчикам. Разве усидишь в этом темном коридорчике, когда такое творится там, снаружи?.. Шикула крадется наверх, ползет по крутой тропинке и, укрывшись в зеленых весенних кустах, оглядывает плотину. Еще два грузовика остановились перед его домом, солдаты выгружают из них какие-то подозрительные ящики. Поблескивают на солнце кирки и лопаты, на проезжей части плотины громоздятся камни, вынутые из мостовой. У смотрителя пересохло в горле: противотанковые мины!

Через час проезд через плотину был заминирован; «мертвоголовые» уложили брусчатку на место, аккуратно засыпали песком все щели, подмели пыль… Даже тот, кто знает эту дорогу, ничего не заметил бы!.. Другие эсэсовцы опускали мины на веревках под воду вдоль тела плотины. Шикула — единственный тайный свидетель, который знает о смертельной опасности, грозящей советским танкам и всей плотине…

В голове его лихорадочно проносятся мысли, сжимается сердце… Ночью он вывел семью из штольни, жена и дочери ползком пробрались следом за ним в здание гидростанции. С остатками еды и тремя одеялами они укрылись в самом глубоком месте под турбиной. Ведь и штольня могла бы превратиться теперь в их семейный могильный склеп!

Следующее утро застало Шикулу в зарослях кустарника… Какое-то непонятное серое пятнышко медленно движется вдали по шоссе за голубым зеркалом озера. Он направляет туда свой старый бинокль и вдруг роняет его. Снова схватив бинокль трясущимися руками, Шикула долго пытается отрегулировать резкость. У него дрожат губы как у ребенка, готового заплакать: красная звезда сияет на стальной башне танка, пятиконечная красная звезда!.. Сумасшедшая, немыслимая радость заполняет все его существо, сдавливает горло. Он прижимает руку к сердцу, бешено бьющемуся в груди… Вот так оно, наверное, разрывается, когда человек умирает от счастья! Шесть лет ждал он этой минуты, он и миллионы других, и наконец дождался, дождался! Выскочить бы сейчас из укрытия и запеть, закричать, заорать, пройтись на руках, что ли!.. Но он должен сидеть здесь неподвижно и тихо — ведь плотина и оба берега под прицелом немецких автоматов. И вдруг словно мороз пробрал его до костей: русские танки въедут на плотину — никто не знает, что она заминирована! Советские танки, плотина, станция — все взлетит на воздух, и вода гигантской волной хлынет в Брно, уничтожая, сметая все на своем пути: мосты, сады и дома, наши чешские дома! Этого нельзя допустить, боже сохрани, это не должно случиться!

И когда советский танк, повернув башню, спокойно начал стрелять через озеро по зенитной батарее около плотины, вызывая на себя ответный огонь, Шикула пополз меж кустов вниз, вдоль ограды гидростанции… Оглушительно рвутся снаряды, едкий дым бьет в ноздри, проникает в легкие. Но пули страшны лишь трусам, ведь смелых они щадят… Согнувшись, он перебегает от куста к кусту, потом опять ползет по земле, помогая себе локтями, и снова неподвижно лежит в придорожной канаве. Он весь в грязи, и все-таки ему кажется, что за спиной у него — крылья.

Шикула и сам с трудом поверил, что добрался до цели, когда наконец оказался в городе и нажал дверной звонок под медной дощечкой с надписью: «Ладислав Долничек»… Хороший парень, партизан, член их подпольной ячейки…

— Наши танки уже на правом берегу! Беги навстречу русским! Предупреди их, что нельзя въезжать на плотину — она заминирована! Пусть пошлют сюда солдат, нужно спасать плотину!

Он благополучно добрался назад к гидростанции, спустился к своим, в камеру под турбиной, и, наскоро проглотив кусок черствого, еще «протекторатского» хлеба, снова занял свой «наблюдательный пункт»… Из окон его дома, из мастерской торчали стволы автоматов, в воротах стоял тяжелый пулемет, на дворе — минометы. Как видно, немцы собирались здесь закрепиться…

Он лежит с биноклем в руке. Идет время, ничего не происходит; лишь земля сотрясается от разрывов. Бесконечно тянутся часы… Может быть, связной не дошел? Ведь здесь давно уже должны были появиться советские солдаты, чтобы отбить у немцев плотину… Танки скапливаются на шоссе за озером. Если они ринутся на плотину — конец всему! Шикула чувствует, что теряет голову, он то и дело смотрит на часы: время неумолимо уходит, а в бинокль не видно даже малейших признаков того, что русскими получен его сигнал.

Батарея усилила огонь, бьют по деревне. Он увидел, как колонна танков с красными звездами на башнях пришла в движение и направилась к плотине. Он встал на колени, обхватил пальцами пересохшее горло… Товарищ Ладя не дошел… От напряжения кровь прилила к вискам, голова раскалывалась. Мучительно ясно он сознавал, что необходимо что-то сделать. Нельзя сидеть здесь и ждать сложа руки, когда на его глазах советские танки вместе с плотиной взлетят в воздух… Ладя не дошел, где же найти другого связного?

Бледный, холодея до кончиков пальцев, сидел он в своем укрытии… И все-таки… Все-таки есть ведь еще один связной! Он окинул взглядом лежавший перед ним склон. Кое-где на нем росли кусты. Метров десять придется пробежать, чтобы достичь верхнего края и скрыться за ним. Он спиной чувствует дула автоматов, лихорадочно шарит глазами по склону холма… Это безумие… Мама, дочки, поймите, я не смог бы потом смотреть вам в глаза, если сейчас… если я этого не сделаю… А может, «мертвоголовые» в окнах дома сейчас не следят, именно сейчас, в эти секунды?

Он положил бинокль на траву и рывком бросился наверх по склону.

Они следили. Позади, из окон его собственного дома, ударили автоматы. Он продолжал бежать. Что-то толкнуло его в спину, и сразу же одеревенели ноги. Падая, он инстинктивно повалился назад и, перевернувшись, рухнул на дно спасительной ямы. Всем своим вытянутым, гудящим, как струна, телом он вжимался в землю. В глазах было темно, на зубах скрипел песок. Пули свистели прямо над его головой, сбивая молодые весенние листочки с кустов ольшаника. Казалось, что пули срезают ему волосы — так близко над головой пролетали горячие вихри, обдавая его комьями глины и стеблями срезанной травы… Бесконечно долго опорожняли «мертвоголовые» магазины своих автоматов, словно желая доказать самим себе, что до сих пор в их руках власть и сила. Господи, неужели он еще жив?

Наконец адский грохот над его головой стих. Он лежит без движения, и только сердце колотится где-то у самого горла. Потом он медленно опускает правую руку, проводит ею вдоль тела. Кровь, теплая и липкая; он чувствует, как она, пульсируя, течет из раны… Мама, девочки, как странно все кончилось, простите меня… Он лежит, прижавшись лицом к земле, брюки намокают кровью. Он не знал, прошел час или целых три, он потерял представление о времени. Осталась только странная дрожь в горле и тело, бесчувственное тело, неподвижные, словно бы чужие ноги. И мучительная жажда. Почему вы не идете сюда добить меня, головорезы? Небось боитесь вылезти под обстрел, высунуть наружу свои морды? Там, под моей крышей, вы хвалитесь тем, что подстрелили еще одну чешскую собаку? В бессильной ярости он стиснул зубы: если бы они сейчас и пришли, он даже не смог бы дать напоследок кому-нибудь в морду!

Рядом с его головой к самой земле склонились желтые головки цветков. Автоматные очереди срезали все стебли, лишь на дне этой ямы осталось несколько цветов, свежих, красивых. Он протянул к ним руку. Как они пахнут — в них вся весна… Словно бы вокруг и не было войны. Вот как, значит, приходит конец. Это не так уж и страшно, боли совсем нет, только силы все уходят, а в голове шумит все сильнее, как будто морской отлив, отдаляясь, уносит куда-то и силы, и его самого. Спать, положить поудобней голову и закрыть глаза…

Смолкли наконец разрывы. Вечерний сумрак, перемешавшись с пороховым дымом, медленно опустился на весеннюю землю. Откуда-то из-под Брно доносился грохочущий гул фронта, небо мигало красными сполохами… Он попробовал приподняться на руках. Искра надежды… И жажда, страшная жажда жизни. Жить, тысячу раз жить теперь, когда советские танки всего в километре от него, когда через несколько часов уже кончится война и наступит мир. Мир!.. Долго, сантиметр за сантиметром, он, стиснув зубы, волочил свое беспомощное тело. К счастью, путь был вниз, под уклон… Из последних сил дополз он до штольни. Как легко дышится здесь, в этой душной темноте внутри его плотины! Он лег пылающим лицом на холодный бетонный пол и слушал, как отдается в нем каждый удар сердца. А может, это бьется одинокое сердце его плотины?.. Сухими губами он ловит струйки воды, стекающие по стенам…

Здесь и нашли его рабочие гидростанции. «Ни слова маме и дочкам!» — единственные слова, которые он прошептал. Но неисповедимы пути мыслей и чувств любящих людей — тут же прибежали жена и девочки, бледные, испуганные. В полутора сантиметрах от позвоночника прошла немецкая пуля и вышла в правом боку. Его перевязали полотенцем — единственная помощь, которую могли ему здесь оказать.

Два дня лежит Шикула на бетонном полу, в узкой и сырой штольне, в кромешной тьме — ведь во всей округе давно уже отключен ток. Он лежит и терзается мыслью, что теперь больше некого послать к русским, да и вообще к ним уже не проберешься, потому что все простреливается насквозь… Двадцать кусочков сахара — вот все их запасы, вся еда на те два дня, что уже прошли, и на те, что еще предстоят… У него поднялся жар, он не знает, день сейчас или ночь, перед воспаленным взором мелькают какие-то фантастические картины, потом вдруг появляется фуражка с красной звездочкой, она исчезает во мгле, затем опять склоняется к нему чье-то широкое улыбающееся лицо… Шикула смотрит во все глаза — это лицо, плечи!.. И он держит чью-то руку в своей руке… Ради всех святых, да ведь это явь! Это правда!..

«Плотина заминирована!» — первое, что он сказал.

Вскоре пришел военный врач. Шикулу осмотрели, перевязали и, положив на носилки, отправили в полевой госпиталь. Он расспрашивал, ему отвечали… Два дня с боем пробивались советские солдаты к плотине, эсэсовцы были вооружены до зубов, а эти проклятые пушки отрезали своим огнем все подступы вокруг… Да, они знали, что плотина заминирована, к ним пробрался «один товарищ» и рассказал… «А как же мины?» Он не успокоится до тех пор, пока они не извлекут все эти проклятые тарелки! Он попросил подтащить его на носилках к плотине и точно показал места, где спрятаны мины… Это ведь не шутка, товарищи, ведь, случись взрыв, не только проезд и покрытие плотины, но и все ее оборудование, машинный зал — все полетело бы к черту!.. На берегу поблескивают на солнце пушки разбитой батареи. Один из стволов переломился пополам и торчит, уставясь в синее небо, затихший и недвижный. А рядом из подвала шикуловского дома выводят последних эсэсовцев с поднятыми над головой руками, среди них он увидел того самого, со шрамом. Шрам широкий и белый как мел, на спутанных волосах нет больше фуражки, руки подняты, лишь на одной желтая кожаная перчатка… Проезд по плотине, все подступы к ней они держали под ураганным огнем, а о контрольной штольне, по которой на этот берег перебрались двести советских солдат, они начисто позабыли. «Стратеги!»

Много лет прошло с той поры. Они пронеслись как поток воды. Шикула давно уже спокойно работает на своей плотине. Если вы когда-нибудь попадете туда, то почти наверняка его увидите. Он или ведет занятия по спасению утопающих, или следит за очисткой сливных каналов, или же заботливо осматривает щиты ледорезов… Вы увидите его в потертой кожанке или в замасленном комбинезоне, такого незаметного, тихого, с добродушными глазами, уже немного сгорбившегося — ведь ему как-никак без малого шестьдесят пять лет… И если вы напомните ему об этой истории, он скорее всего, чуть-чуть нахмурившись, махнет рукой и в смущении потянется к воротничку рубашки, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу. «Ну что в этом такого? — скажет он. — Да любой на моем месте сделал бы то же самое!»

Полки, стянувшись в колонны, устремились вперед. Рассекая горячие, разомлевшие от зноя поля, навстречу бежал асфальт, сплошь политый свежей водой. Празднично одетые чехи и чешки неутомимо поливали его с утра до вечера, чтобы не пылила дорога, чтобы не падала пыль на  о с в о б о д и т е л е й.

Чистые, красивые села и городки, утопающие в молодой зелени, подняли над домами красные советские и трехцветные национальные флаги, трепетавшие словно вымпелы множества кораблей в огромной гавани. Весь мир стал сразу необычайно ярким и пестрым. Сквозь вдохновенный людской гул безостановочно двигались вдохновенные войска.

— Наздар! — единой грудью восклицала освобожденная Чехия. — Наздар! Наздар! Наздар!

— Ать жие Руда Армада![51]

Триумфальные арки возникали на пути полков, словно вырастали из плодоносной чешской земли.

Хома Хаецкий пролетал под этими радужными арками одним из первых. Грива его коня уже третий день расцвечена пахучей сиренью, автомат обвит цветами и лентами. Его украшали белые худенькие руки освобожденных сестер, чешек и словачек, лица которых подолянин даже не успевал запомнить.

Наступал всемирный праздник, которому, казалось, не будет конца. У каждого двора на чисто вымытых скамейках стояли ведра с холодной водой и хмельной брагой, а возле дворов побогаче — бидоны с молоком и бочки с пивом. Радостный, энергичный народ без устали угощал своих желанных гостей. На площадях среди машин и лошадей бесстрашно сновали ребятишки с полными ведрами, наперебой протягивая каждому кружку, наполненную от души — до самых краев!.. И какое счастье светилось в ясных детских глазах, когда боец, наклонившись с седла, брал кружку и, улыбаясь, пил добрыми солдатскими глотками.

— Я опиваюсь в эти дни, — хвалился Хома перед товарищами. — Не могу никому отказать, у каждого пью.

Всякий раз, угощаясь, он успевал перекинуться с чехами хоть несколькими словами. Прежде всего интересовался, давно ли прошли здесь немцы.

— Час назад… Полчаса назад… — отвечали чехи, мрачнея при одном лишь напоминании об оккупантах.

— Чудно! Чудно мне, братцы! Всего полчаса… Когда вы успели флагов столько наготовить, да еще и вывесить?

— О пан товарищ! Прапоры у нас готовы еще с сорокового года, — дружно признавались чехи. — Шесть лет мы ждали этого благословенного дня. Мы знали, что вы нас не забыли, что вы придете и свободная Ческословенска будет!

— Уже есть! — вытирая усы, говорил Хаецкий с таким видом, будто передавал тут же эту Ческословенску в руки своим собеседникам. — Держите крепко, бо дорого стоит!

Чехи отвечали хором, будто присягали:

— Пан товарищ, будем как вы!

Полк Самиева в этом наступлении делал по полсотни и больше километров в сутки, однако ни один боец не отстал. Все подразделения были на колесах. Автоматчики мчались вперед на велосипедах и мотоциклах, припадая на крутых виражах чуть ли не к самой земле. В грохочущих, похожих на колесницы повозках тесно сидели веселые, усыпанные цветами пехотинцы, выставив во все стороны примкнутые к винтовкам штыки. В голове колонны неслась конница и полковая артиллерия, готовая по первой команде вступить в бой.

Несколько раз в сутки вспыхивали короткие, молниеносные стычки с вражескими заслонами, после чего дорога снова становилась свободной, и полк опять принимал походный строй, опять сжимал крылья своих боевых батальонов, словно птица в стремительном полете. Главные механизированные силы немцев бежали на Прагу, остальные, не поспевая за ними, сворачивали с основных магистралей, рассыпались по лугам-берегам, зарывались в стога сена, волками бродили в лесах, собираясь в бандитские шайки. Там за ними охотились неутомимые чешские партизаны. Трудно было избежать палачам суда в эти дни, когда над ними как судьи поднялись целые народы!

Как-то в полдень полк приближался к большому чешскому городу, выросшему на горизонте лесом заводских труб. После веселых белых поселков, которые то и дело кокетливо вытягивались вдоль шоссе, панорама индустриального города, за долгие годы насквозь прокопченного и усыпанного заводской сажей, показалась Хоме необычной для этого края. «Такая маленькая страна, и такие крепкие заводы! — с восторгом думал Хома, проникаясь еще бо́льшим уважением к чехам. — Жилистый народ, такой, как и мы!»

Немцев в городе уже не было, но след их еще не выветрился: темные городские окраины мрачно полыхали огромными пожарами. Горели длинные заводские корпуса, пылало круглое железнодорожное депо с проломленным черепом крыши. Некоторые строения уже совсем сровнялись с землей, превращенные силой взрыва в сплошные развалины. Даже стены уцелевших построек снизу доверху были в зигзагах трещин, образовавшихся, видимо, во время бомбежки. Отряды черных мокрых рабочих, вооруженных брандспойтами, пытались тушить пожары, но их усилия не давали почти никаких результатов. Все вокруг полыхало пламенем, дышало удушливым жаром.

«Когда они успели учинить такой погром?» — гневно думал Хаецкий о немцах, подъезжая к бетонированному заводскому забору, покосившемуся от удара воздушной волны. Близкое пожарище пахнуло ему в лицо, словно южный палящий суховей.

Едва Хома остановил коня, как его окружили вымазанные сажей возбужденные рабочие. От них Хома узнал, что заводы были разбомблены всего лишь час назад, и сделали это не немцы, а «летающие крепости». Это от их бомб образовались между цехами такие воронки, что на дне выступила подпочвенная вода, — ею пользовались сейчас рабочие, из брандспойтов заливавшие пламя.

В первый момент Хома был искренне восхищен такой работой авиации союзников. «Молодцы, вот так давно бы надо!..» Но рабочие вскоре охладили его восторги. Оказалось, американцы налетели на заводы, когда немцев здесь уже не было.

— Выходит, промахнулись, — с сожалением сказал Хома. — Не рассчитали.

Рабочие держались другого мнения. Видимо, этот налет их не только не восхищал, но даже вызывал чувство горечи и возмущения, хотя они и старались сдерживать его как могли. Хома уловил в их голосах эти горькие нотки и был озадачен. В чем дело? Можно допустить, что летчики ошиблись, войдя в азарт, не разобрались в спешке… Но почему рабочие так беспокоятся об этих предприятиях? Разве мало жил вытянули капиталисты из них, из этих рабочих, разве мало сажи наглотались они за свою жизнь ради чужих прибылей?! Пусть горит!

В беседе, однако, выяснилось, что дело обстоит не так просто, как на первый взгляд казалось Хоме. Далеко не так, товарищ! Терпеливее других втолковывал это Хоме простоволосый коренастый юноша в промокшей от пота майке. Его грязная, огрубевшая в работе рука спокойно лежала на седле Хомы. Тугие жилы надулись на ней, синие, как реки на карте. «Тоже двужильный», — сразу окрестил чеха подолянин, считавший себя двужильным.

Юноша, как и многие чехи, довольно свободно говорил по-русски.

— Правду сказал советский товарищ — вытягивали из нас жилы эти заводы. Было такое, вытягивали. Но не все вытянули, еще и для нас кое-что осталось. — Юноша весело взглянул на Хому. — И сажи наглотались вволю. Да, это правда. Но отныне говорим: «Довольно!» Хозяева фирмы, господа акционеры удрали доживать свой век где-нибудь в заграничных виллах. Все это мает стать людовым, народным. Все будет конфисковано. Вся Ческословенска отныне есть хозяин тотем заводам.

«М-да, — задумался Хома. — Выходит, не зря рабочие тушили пожары. И не зря они в претензии к господам американам за их запоздалые бомбы…»

— Они и на фронте выше всего ставят свой бизнес, — мрачно сказал кто-то в толпе рабочих.

Хома не понял слова «бизнес», однако не стал спрашивать у чехов, что это за зверь. Лучше он позже спросит об этом у своего замполита. Сейчас, выслушивая сдержанные жалобы рабочих, Хома чувствовал себя довольно неловко. Был он из тех, кто за ответом в карман не полезет, но здесь впервые ему не хватало слов для ответа. Он, как солдат, хотел бы взять на себя всю ответственность за действия союзников, но в данном случае он этого сделать не мог. Однако и хулить американцев ему не позволяло собственное достоинство, достоинство честного союзника. И тут, возле разгромленных, пылающих заводов, Хома впервые серьезно насторожился, пытаясь постичь не совсем понятные ему действия «летающих крепостей».

«Как же быть с вами? — колебался он. — Что вам сказать на это?»

— Мы разберемся, — пообещал он наконец, имея в виду прежде всего себя и Воронцова, и сердито дал шпоры коню.

Хома догнал майора Воронцова уже за городом, когда полк, прогремев сквозь тысячеголосый гомон центральных площадей, просверкав серпами-подковами сквозь бурю музыки и цветов, снова вышел на асфальтовую загородную дорогу. Леса и холмы, как живые, расступались перед полком, а дорога, залитая солнцем, сама стелилась — разворачивалась вдаль.

Майор ехал по обочине и читал на ходу письмо. Сгорбившись в седле, углубившись в чтение, он в этот момент мало чем напоминал строгого командира. Внимательно водил прищуренными глазами по строчкам, время от времени хмурясь или улыбаясь.

Это была какая-то особенная, непривычная для него улыбка, нежно-приветливая, почти ласковая. Майору, видимо, нелегко было разбирать мелкий почерк, и Хома с сочувствием подумал, что, будь это где-нибудь дома, за столом, Воронцов, наверное, вооружился бы надежными очками.

— Как там поживает ваша жена, товарищ гвардии майор? — спросил Хома, вежливо откозыряв. — Бригадир не обижает? Дает соломы для хаты?

— У нас там соломы нет, товарищ Хаецкий, — улыбнулся Воронцов, аккуратно складывая письмо. — У нас тайга кругом, на сотни верст… Да и письмо не от жены, кстати. Сын пишет.

— А-а, сын… Тот, что в армии?

— Тот… Коля. Самый старший мой.

— На каком он сейчас?

— На Первом Украинском. Был под Берлином, а сейчас, надо думать, уже в Берлине. Если, конечно… жив, — глухо произнес майор последнее слово. — Он уже танковой ротой командовал…

Хаецкому казалось странным, что рядом едет не просто Герой Советского Союза с майорской звездочкой на погонах, а пожилой человек, отец, у которого уже взрослый сын, и он волнуется о сыне так же, как и другие люди. Больше того, как и другие, он бывает порой беззащитен, нуждается во внимании и поддержке. Разве не беззащитен он сейчас, когда судьба его сына, может быть, зависит только от случайного попадания или промаха вражеского артиллериста? Чем он может сейчас защитить себя от тучи тревожных мыслей, обступивших его? Чем он может в эти минуты помочь себе — так, как помогает каждому человеку в полку?

— Не волнуйтесь, товарищ гвардии майор, не очень переживайте, — смущенно утешал замполита Хома. — Все будет в порядке с вашим сыном… Броню наших танков нелегко пробить.

Некоторое время Воронцов ехал, не отвечая Хоме, беспомощно моргая на солнце рыжими ресницами. Потом порывисто повернулся к Хаецкому.

— Нелегко, говорите, пробить? Не пробьет, говорите? — оживившись, спрашивал он, словно почувствовал неожиданную поддержку. — А это, пожалуй, верно. Как-никак они все же в машинах, не то что мы, голая пехота, царица полей…

— Жив, жив будет, товарищ замполит, — еще решительнее уверял Хома.

Воронцов приблизился к нему, понизил голос:

— Знаете, я тоже так думаю… Уже полгода провоевал благополучно, а тут каких-нибудь несколько дней — и конец!..

Воронцов посветлел, выпрямился в седле и снова стал тем крепким, подтянутым Воронцовым, которого Хома привык ежедневно видеть в полку.

Они как раз въезжали на невысокий холм. Отпустив поводья, дали свободу вспотевшим лошадям. Однако лошади не воспользовались этим и сами торопились вперед, стремясь быстрее одолеть крутизну и выбраться на ровное место.

— Оказывается, товарищ гвардии майор, те заводы разбомбили вовсе не немцы, а паны американы, — заговорил наконец Хома о том, что грызло его всю дорогу. — Налетели в последний час и трахнули! Как по-вашему, это у них бизнес или не бизнес?

Воронцов удивленно посмотрел на Хому.

— Где вы это слово подхватили?

— Оно давно при мне, — не моргнув глазом ответил подоляк. — Науку за плечами не носить… Только до сих пор не очень понимаю, что оно должно означать, это слово. Гешефт?

— Что-то вроде этого, — ответил Воронцов, сразу мрачнея. — Все заокеанские капиталисты на бизнесе держатся.

— Держатся?.. Ну и пусть себе держатся, пока не сорвутся. Но, патку мий, при чем же тут чешские заводы? Разве они уже стали костью кому-то поперек горла?

— Может быть, и стали, товарищ Хаецкий.

— Как же это получается?

— Очень просто. Представьте себе: кончится война, империалистические хищники снова примутся за свое. Очевидно, опять развернется борьба между соперниками, между конкурентами. Тогда и эти чешские заводы могут стать для кого-нибудь помехой. Почему же не расправиться с ними заранее, тем более в такой горячке, когда под видом военных действий можно безнаказанно учинить настоящий погром своим будущим соперникам? Почему не сделать на этом, как говорится, бизнес?

Слова замполита направили мысли Хаецкого в неожиданное русло. До сих пор он, как и многие его товарищи, представлял себе послевоенный мир почти иллюзорно, в какой-то туманности, видел его как бы через золотую дымку близкой победы, сквозь цветы и музыку и пьянящую радость последних дней войны. Там должна начаться жизнь, совсем непохожая на прежнюю; там общечеловеческое счастье забьет миллионами живительных источников, там праздникам не будет конца — ведь все люди станут наконец настоящими людьми! После того, что народы пережили, что увидели, — не может быть иначе!

И вдруг Воронцов своей спокойной, твердой рукой как бы приподнял эту туманную дымку, и Хома на миг увидел в далекой глубине послевоенного бытия мир, охваченный тревогами, неутихающей враждой, холодным, жестоким расчетом…

Все это было для Хомы настолько неожиданным, что он невольно положил руку на свой автомат, как перед близкой опасностью. Краем глаза Воронцов заметил этот инстинктивный солдатский жест.

— Теперь вы поняли, что такое бизнес?

— Да, уразумел.

— Но нервничать из-за этого не стоит. Господин бизнес молодец против овец… а против дружного фронта народов он ничего не сделает.

Речь замполита прервал вестовой, прискакавший галопом от головы колонны.

Майора срочно вызывал командир полка.

Хаецкий остался один со своими мыслями. Около часа ехал он, глубоко задумавшись, ни с кем не заговаривая. Пробегал суровым взглядом по войскам. Подразделения, доукомплектованные в последнее время, шли и шли сомкнутыми рядами, теряющимися вдали.

Распространяя горячие аппетитные запахи, тряслись за своими подразделениями солдатские кухни. Обед давно готов, но приказа раздавать его не было. «Перетомится все в котлах, — пожалел мимоходом Хаецкий, угадывая по запаху, что́ находится в том или ином котле. — Кажется, опять не будет остановки…»

— О чем задумался, земляче? — Кто-то с налета сзади огрел лошадь Хомы. — Гони, не давай мочиться!

Это Казаков. На взмыленном рысаке, с гранатами и флягой на боку.

— Слыхал, Хома? В Праге восстание, народ дерется на баррикадах!

Хома насторожился как птица.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю. Вот тут, в лесничестве, чехи рассказывали… Пражская радиостанция уже в руках патриотов. Все время передает: «Руда Армада, на помоц, Руда Армада, на помоц…» Красная Армия, на помощь, Красная Армия, на помощь…

— Так, может, это к ним мы так и спешим сейчас? — оживился подолянин. — Замполита зачем-то спешно позвали к «хозяину». И комбатов тоже. Глянь, там уже переходят на гвардейский аллюр!

— Видно, услыхали. Услыхали!

Казаков рванулся дальше, на скаку выкрикивая во весь голос:

— Прага восстала!.. В Праге баррикады!.. На помощь братьям! На выручку!

Хаецкий гикнул и дал шпоры коню. Скорее, скорей бы! Далекая исстрадавшаяся Прага взывала к нему, тянулась навстречу, тревожила душу хором живых человеческих голосов: «На помоц!» Этот трагический клич восставшего города заслонил собой все мысли и интересы Хомы. Он уже ни о чем не думал, ничего не слыхал, кроме призыва, обращенного лично к нему: «На помоц, Хома, на помоц!»

Через поля, через реки явственно слышал Хома голос восставших братьев. Представлялись они ему в виде тех невольников, которых он недавно освобождал из пылающего пакгауза на австрийской станции, видел далеких пражцев задыхающимися в огне и крови и спешил, спешил…

Распалившись, гневно кричал на скаку и людям, и лошадям, и моторам:

— Быстрее, быстрее! Иначе им — хана! Если мы не выручим, то не выручит никто!

Шоссе бурлило. Кухни тряслись с нетронутыми, перетомившимися борщами. Полк заметно набирал скорость.

Под канцелярией «третьего рейха», прикрытые железобетонными доспехами, стыли тела живых манекенов. Груды шоколада и сухарей заполняли бункер. Эсэсовские охранники караулили вход, а их фюрер, озираясь на восток, север, запад и юг, фыркал пеплом и давился дымом. Отовсюду надвигалась катастрофа. Немцы остановились в своем галопе, в езде на железных ослах, и уже не могли двинуться ни вперед, ни назад. Их логово являло собой образ погрязшего в нечистотах вертепа. Буря вбила притон под скалы, и море с ревом врывалось в его нутро. Это уже была всего лишь бетонная пещера, могильный склеп, обложенный глыбами кварца, живое кладбище, которое в любой миг могло быть сметено одним мановением пальца советской артиллерии. Гитлеровский караульный видел вонзающиеся в стены бункера красные языки огня, которые плясали по городу, напоминавшему горящий торфяник. Пылали дома и улицы, старательно ухоженные парки и площади, горели люди и не доеденные огнем призраки; рыхлый пепел покрыл город. В бункере стреляли пробки шампанского, от очередной свечи поджигалась очередная сигара, слух улавливал взрывы бомб и бульканье пуль. Мощная буря стучалась в окна, словно желая проверить: есть ли внутри то, что она ищет? Проржавевшие генералы бегали с картонными папками, рассыпавшимися у них в руках вместе с неотправленными приказами, вместе с крошащимися проводами телеграфа.

Бункер Гитлера был подобен катафалку с еще живым трупом, который бродил под бетонной крышей, пил кофе и все еще противился приближающейся смерти. Здесь ничто не принадлежало собравшимся владельцам; даже поражение не принадлежало им, ибо, в сущности, оно принадлежало народу, пока еще отождествляемому с ним. Теперь здесь был временный адрес основного поражения, которое с трудом примерялось к тесноте бункера и не могло понять, как же могло быть автором и исполнителем нечто столь ничтожное. Именно поэтому архитектор, победы не вонзил веху на бункер, а водрузил свой стяг на скелет рейхстага. Здесь ничто не предвещало спасения; все, что копошилось в бункере, было муравейником недонесенных мыслей, иллюзий, что кто-то, подчиняясь приказу, все еще торопится на свой пост.

Гитлер, не слыша страшных звуков уличных боев, появился в зале оперативных совещаний с лицом клоуна, скрывающего игрой разрисованной физиономии фальшь своих поступков и мыслей. У его лица, словно вылепленного из ваты и обтянутого кожей, были обвисшие брови и дряблый подбородок. Всем было ясно, что миф о его величии основан на жульничестве, и никто уже не жаждал его взглядов, они не стоили ни единого пфеннига. Он шел на ватных ногах, с бессильно свисающими руками, он как бы ползал в атмосфере захлопнутого бункера, среди офицеров и генералов, валявшихся в собственных нечистотах подобно загарпуненным акулам. Вентиляторы нагнетали под низкий свод пещеры тошнотворный запах разложения огромного города, стены дрожали от бомб и снарядов. Фигура Гитлера извивалась подобно гусенице, выкарабкивающейся из кокона, и впитывала в себя этот тошнотворно-сладкий запах, нездоровый смрад распада «третьего рейха». Генералы и офицеры, заботившиеся уже только о себе, о том, чтобы пережить осаду и скрыться при первой же возможности, стали всего лишь нерадивым гарнизоном, они стояли и лежали, словно свесившись через борт корабля, который через минуту должен затонуть. Мешок опилок, заполнявший мундир Гитлера, застыл на дряблых ногах. Дилетантски расставленные декорации кошмарного фильма расползлись по всем швам. Казалось, Гитлер скажет им что-то из области тех мистических пророчеств, о которых разглагольствовал прежде. Но ни он, ни они ничего такого сказать не могли, смотрели в темные гроты окон, на лохмотья своих тел, смотрели, ничего не видя, не испытывая ни стыда, ни гордости, ни желания умереть с честью.

— Господа! Я решил застрелиться…

— Хайль!.. — выкрикнули все, надеясь, что если это произойдет, то они смогут разбежаться каждый в свою сторону.

— Господа, откройте дверь…

Сдерживая дыхание, они считали шаги, а когда он скрылся — ожидали выстрела. Но то, что было скелетом, обложенным опилками, не торопилось умереть. Выстрела не было. Мраморная комната напоминала теперь убогую лавчонку, в которой кто-то торговался с продавцом из-за последней бутылки пива.

— Пойдите туда кто-нибудь!..

Один из офицеров отстегнул от пояса пистолет и, не спеша, словно само время дуло ему в лицо, толкнул дверь и выстрелил. Капли пота покрыли лица генералов, волна отлива развернула их к выходу, они почувствовали облегчение, словно им вырезали больную печень.

— Готово?

— Вынести и облить бензином!

Две группы по четыре человека поспешно выбросили два трупа во двор. Все заспешили и выглядели теперь как злодеи, которые хотят выкрасть еще и собственную шкуру. Страх их лиц, сумятица бегства и стук сапог по плитам двора далеки были от строгого порядка полковых штандартов и четкости приказов — ничего из этого не уцелело. Океан войны, нависший над Берлином, делал атмосферу душной и тяжелой. Беглецы выскальзывали из бункера подобно утопленникам, протискиваясь сквозь щели клетки, сооружение которой обошлось им в четыре года войны.

Еще метрах в двухстах от лесничества, когда с криками, суетливой толкотней пехотинцев, обрадованно возбужденных артиллерийской подмогой, катили орудия полузаросшим лесным проселком, Никитин по звукам усиленной стрельбы за деревьями — по басовитому гудению крупнокалиберного пулемета, пронзительному лаю немецких автоматов, ответному треску наших очередей, пению излетных пуль в чаще, по рикошетному их щелканью о пощипанные стволы — по всем этим звукам он угадывал и чувствовал необратимую реальность близкого боя, куда придвигались они, и все злее, все неотступнее нарастала недоброжелательность в душе к этому пехотному старшему лейтенанту, плосконосому, кривоногому, суеверно не снимающему свою потрепанную, пробитую пулями плащ-палатку. Ему, старшему лейтенанту, пройдохе и нагловатому крикуну, по первой видимости воображалось, что батарея хитроумно и вовремя вышла из боя, отсиживалась в стороне, благоразумно отдыхала, отлеживалась на солнцепеке, тогда как его пехота, погибая, исполняла свой смертельный долг, без поддержки огнем, без артиллерийской помощи.

«Неприятный парень, — обозленно подумал Никитин. — И какой отвратительный у него, широкий, как будто перебитый нос».

Они быстро шли впереди орудий, Перлин, Княжко и Никитин, моталась полами, топорщилась старая, вылинявшая до грязной серизны эта плащ-палатка старшего лейтенанта, и раздражающе звучал его пехотный, хорошо поставленный командами голос, прерываемый азартным смехом.

— Сейчас мы им раздолб устроим, разъязви их в печенку! Ежели четырьмя орудиями жахнуть, как клопов из щелей выкурим! И — атакнем! А я бегу в обход и думаю: ну, засели мы до второго пришествия! Во всех местах почешешься, глядь — вы! Ну, думаю, ежели бога нет, то бог войны есть! Ха-ха! («Зачем он так много говорит? Оправдывается?» — подумал Никитин.) Попробую, мол, этому богу помолиться. Сейчас мои два взвода дом блокируют! Ахтунг, братцы! Уже полегоньку. Отсюда дом — плюнуть ближе.

— Стой! — ни разу не вступив в разговор с Перлиным, скомандовал Княжко расчетам орудий. — Ждать здесь. Пошли! Покажите, что у вас, — приказал он Перлину. — Где позиции роты? Идите вперед.

Здесь, по открытой дороге, несколько метров еще шли в рост, но, едва свернули вслед за Перлиным влево, в душную тень сосен, острые взвизги достававших сюда очередей, разбросанная дробь пуль по стволам, срубленные веточки хвои, падающие сверху, заставили инстинктивно пригнуться, посмотреть туда, куда их вел Перлин, продираясь своей «заколдованной» плащ-палаткой меж молоденьких елочек к сплетенному хаосу стрельбы за деревьями.

И тут, лишь прошли шагов сто, как натолкнулись на тело убитого немца, зеленоватым бугорком приваленного к узловатым корневищам огромной сосны. В новом зеленом мундире, он лежал очень неловко, боком, в скрюченной позе будто навсегда застылого в агонии бега, одна нога подтянута к животу, другая, в неизношенном запыленном сапоге, вытянута, юное, подернутое трупной желтизной лицо мальчика притиснуто правым виском к сведенным в ковшик окровавленным пальцам, изуродовано окаменелой гримасой ужаса, рот стыло натянут в предсмертном, зовущем на помощь крике, но отросшие и по-девичьи нежные льняные волосы еще жили, светились в наклонных сквозь ветви стрелочках солнца, мерещилось, обманывая неисчезнувшим блеском собственную гибель, которую он встретил здесь. По его трупному лицу бурыми точками ползали муравьи, хлопотливо копошились в ресницах, выпивая последнюю влагу, заползали по неподвижным губам в открытый рот, и Никитин подумал, что убит он был час или полтора часа назад.

— Откуда здесь этот ребенок? — спросил Княжко, хмурясь, и кивнул Перлину. — Посмотрите у него документы. Кто он такой? Из гитлерюгенда? Или вервольф? Лет шестнадцать ему, наверно…

— Э, лейтенант, какая разница, шестнадцать не шестнадцать, чего тебе? — отозвался Перлин, смачно сплюнув под ноги немцу. — Они тут отступали от опушки, к лесничеству. Да их не один по лесу лежит. Чего тебе? Руки марать и время терять.

Однако, присев на корточки, он с некоторой показной гадливостью поочередно вывернул все карманы убитого, но никаких документов не нашел, кроме необязательных и почти бесполезных вещиц, какие не носят провоевавшие и прошедшие долгую войну солдаты: маленький, никчемно изящный перочинный ножичек, какой-то потускневший значок с изображением кинжала и свастики, шомпольную цепочку, испорченный, без спуска, крошечный браунинг, красный карандашик с обгрызенным колпачком, пачку начатых раскрошенных галет; портмоне и фотографий не было. Этого убитого мальчика, видимо, еще ничего прочно не привязывало к земле — ни любовь, ни прошлое, ни пороки — и, похоже было, нравились ему блестящие металлические предметы, как нравилось, вероятно, держать в руках автомат, готовый послушно сверкнуть огнем, подобно механической игрушке. И Никитин представил эту вожделенную страсть к металлу оружия по себе и по другим и свою влюбленность в личный пистолет после того, как впервые был получен он в день окончания военного училища, подумал: «Он еще недавно из школы».

— Мальчишка, — сказал Княжко с задумчивой неопределенностью. — Откуда он, интересно? Из городка? Как считаешь, Никитин?

— Может быть.

— Подох гитлерчонок, а дерьмо несусветное носил в карманах, — сказал Перлин и, подержав непригодные вещицы, бросил их на труп немца. — Даже часов нет у мальца.

— Ох и необтесаны вы, офицер пехоты, — проговорил Княжко, и глаза его сердито вспыхнули, торопя Перлина. — Ну, вперед! Ведите вперед к позициям своей роты, старший лейтенант!

Никитин молчал. Он не любил задерживать внимание на убитых, на разглядывание их поз, порой чудовищно неудобных, безобразных, отмеченных навечно застывшей мукой или последней борьбой за жизнь, не выносил разглядывания их лиц, искаженных предсмертным удивлением перед законченными страданиями, со стеклянно выпученными глазами, каменными усмешками, ленилось, над живыми, или иногда успокоенных осмысленным отчаянием выбранного предела, поманившего в страшное, но пустынное ничто, откуда уже никто не стрелял, и Никитин не терпел хвастливых утверждений, что к этому нетрудно привыкнуть; вид чужой смерти предупреждающе напоминал о незащищенной хрупкости собственного существования на войне, беспощадно приближал, суживал круг вероятности, которая не имела границ только раз на войне — в первом бою.

«Для того немца был первый бой, — думал Никитин, шагая рядом с Княжко следом за Перлиным. — Он понял, что такое жизнь и что такое война, когда побежал от опушки под нашими выстрелами. Автомата тогда, наверное, у него не было. Он убегал от смерти и бросил оружие, как ненужную игрушку. И все-таки почему я думаю об этом?»

И чем ближе подходили к хлещущей спереди пальбе, к железному гудению пулеметного ветра, чем пронзительнее ударял по слуху свист очередей, тем холоднее, тошнотнее становилось на душе Никитина. Ему в тысячный раз, гарантированный одной верой в везение, приходилось перебарывать себя там, где над «или — или» ненавистно и всесильно господствовал заостренный топорик рокового случая, но после оборванного боя с самоходками это чувство сближения с опасностью было особенно неприятным, и, чтобы подавить новое ощущение морозящего холодка в груди, он посмотрел на Княжко, стараясь угадать, испытывает ли он сейчас нечто похожее, унизительное, мерзкое, как позыв необлегченной тошноты.

А Княжко шел, легко ставя сапожки, переступая корневища сосен, брови его озабоченно хмурились, и невозможно было понять, о чем думает он сейчас.

— Здесь! Стоп, артиллеристы! — скомандовал вдруг Перлин, останавливаясь в зарослях. — Гляди вперед! Отсюда из кустов все видать! Здесь и орудия ставить надо. Вот где они засели! Бронетранспортер за сараем. Слева от дома.

— Только вот что, — сухо сказал Княжко. — Прошу не указывать, как и где ставить орудия. Сами разберемся. Далеко ваш капэ?

— Рядом было. Давай сюда, лейтенант, за штабель дров. Там заместитель мой оставался. А! Здесь везде один выбор, везде может в морду клюнуть! — отозвался Перлин.

И, согнувшись, окликая кого-то, прошел еще шагов десять, правее кустов, к низкому штабелю аккуратненько сложенных дров, откуда мигом взметнулась навстречу, точно из-под земли, фигура молоденького младшего лейтенанта, юное с оттопыренными ушами лицо засуетилось там, послышался зачастивший голос:

— Товарищ старший лейтенант, вернулись? А это кто такие?

— Тихо, Лаврентьев! — успокоил Перлин грубо. — Молись богу, артиллеристов привел. Лежите все, расчертовы курортники, как на пляжах, а атаковать дядя будет?

— А вы посмотрите, что они делают! — вскрикнул пискливым голоском Лаврентьев, голоском никак уж не пехотным, и Никитин без труда определил по свежему ремню, по расстегнутой и непоцарапанной кобуре младшего лейтенанта: воевал недолго.

Тут, метрах в двухстах от лесничества, рискованно было и минуту задерживаться у крайних сосен, опушка прошивалась огнем, пули, звеня, стаями дятлов долбили по стволам — и всем троим пришлось встать за штабель дров, отойдя в укрытие, наблюдать отсюда: так было в той или иной мере безопаснее.

Лаврентьев, должно быть, обиженный грубым упреком Перлина в присутствии артиллеристов, продолжал стоять возле штабеля поленьев, независимо отряхивая прилипшие иголочки хвои с гимнастерки.

— Вот, братцы, какая загвоздка. Дом ясно видите? — проговорил Перлин, водя по пространству между деревьями красноватыми белками черных глаз, и неожиданно рявкнул на Лаврентьева: — А ну, прекращай игры, ныряй сюда, герой лопоухий!

Да, впереди уже была та ясность, которую с неприязнью к Перлину, к его роте ждал Никитин. Эта ясность положения стрелковой роты, остановленной здесь немцами, заключалась не в растерянном бездействии пехоты, а в этом хорошо теперь видном за деревьями двухэтажном добротном доме, окруженном деревянными пристройками посреди просторной поляны, и было нечто беспорядочное, бешеное, как при недавнем столкновении с самоходками, словно бы обреченное на смерть последнее неистовство в непрекращающемся слепом огне немцев. Пехота залегла под крайними соснами, не подымалась, не перебегала, не показывалась на открытом месте, а немцы без передышки стреляли по лесу, по каждому метру поляны: весь дом — от нижних выбитых окон до мансарды — оскаленно пульсировал автоматными трассами, и наполовину скрытый углом левой пристройки бронетранспортер, поддерживая крупнокалиберным пулеметом оборону дома, отрывисто, с промежутками, гулко выхаркивал белые пунктиры по низу сосен вокруг поляны, где виднелись ползающие фигурки пехотинцев.

— Вот какая карусель, братцы… Как только гансов-франсов как следует вы оглушите, я и подыму хлопцев ракетой, — сказал Перлин, обтирая плащ-палаткой пот с широкого, обветренного лица. — Сигнал к атаке: красная ракета. Это чтобы вы моих не долбанули под сурдинку.

— На рукопашную они совсем не идут, — заметил Лаврентьев и, солидным кашлем обрывая немужественную пискливость голоса, вынул с суровой воинственностью из кобуры новенький пистолет ТТ, демонстративно выщелкнул кассету, этим удостовериваясь в точном наличии патронов, необходимых при рукопашной.

— Вишь ты, какой шустрый у меня Лаврентьев! По рукопашной тоскует! — хмыкнул плоским носом Перлин. — А знаешь ли ты, друг сердешный, ситный, что за всю войну я разик в немецкой траншее героем прикладом помахал, да и то сразу на три месяца в капитальный ремонт угодил! Какая тебе, к богу, рукопашная, когда автоматная пуля есть, а штыками консервы открывают. Ладно, встрял в разговор ты с детским бредом не к месту, черт!

— А я мнение свое, товарищ старший лейтенант, — забормотал Лаврентьев, насупясь, и для чего-то подул в ствол пистолета. — У меня мнение такое.

«Какой прекрасный парень», — подумал Никитин.

— Ясно, — сказал Княжко, чуть улыбнулся Лаврентьеву, который, по-видимому, тоже понравился ему, и приказал Никитину: — Здесь хватит одного орудия и двух ящиков снарядов. Остальные пусть ждут вне зоны огня.

— Уверен, что достаточно одного орудия? — усомнился Никитин. — А не лучше ли все-таки поставить на прямую взвод?

Но Княжко перебил его:

— Абсолютно уверен. Не по танкам стрелять. Давай сюда меженинское орудие. Неплохая позиция вот здесь. Слева от штабеля дров. Веди орудие тем путем, которым сюда шли.

— Я пошел.

«Почему он так спокоен и так уверен, что можно поддержать пехоту одним орудием и двумя ящиками снарядов? — подумал Никитин. — Не преуменьшает ли он чего-то? Ему кажется, что все просто будет?»

Когда минут через пятнадцать тем же путем через лес при помощи взвода пехоты Никитин привел орудие, Княжко взад-вперед ходил по ржавой хвое около штабеля дров похлопывая веточкой по колену, изредка взглядывал вверх, где звенели, пели, отскакивали рикошетом, расщепляли кору сосен стаи очередей, и, как только появился Никитин, начертил не спеша веточкой круг на земле, скомандовал ему:

— Орудие ставить здесь. Лучшей позиции нет. Бронетранспортер и дом — в секторе. Орудие к бою!

— К бою! — крикнул Никитин и, увидев, как расчет заработал за укрытием щита, раздергивая, разводя станины, тяжестью тел вдавливая сошники в песок, тотчас подал другую команду: — Вкапывать сошники! До упора! Меженин, следить, чтобы орудие не скакало! Точность! Точность!

Меженин, с застылым, точно бы не воспринимающим команды лицом, выдвинулся из-за щита орудия, побродил подрагивающими ресницами по поляне, по четко видным отсюда постройкам лесничества, внезапно взревел, покрывая голоса расчета:

— Вкапывать сошники! Станину вам в глотку!

И согбенно навис грудью над наводчиком Таткиным, елозившим на коленях подле прицела, рукой так надавил на его щупловатое плечо, что рыжая голова Таткина рванулась назад от боли.

— Чего? — вскрикнул он, и коричневые усы его, прикрывавшие дефект раздвоенной губы, обнажили оскал мелких зубов.

— Ну-ка мотай, счетовод, к едреной матери! — выговорил осипло Меженин и, толчком подняв его с колен, толкнув назад, грузно опустился к прицелу, вонзаясь бровью в наглазник панорамы.

— Вы, Меженин?.. — проговорил Никитин. Он знал, какой хищной цепкостью, быстротой и меткостью в стрельбе владел бывший наводчик Меженин, но как-то необъяснимо было это его решение наводить самому.

Ответа не было, и Никитин не сказал ему больше ничего, уже ловя команду Княжко, знакомую, звонко-ясную, растянутую на слогах:

— По броне-транс-порте-ру…

Ему показалось, что после первого снаряда от серого корпуса бронетранспортера брызнули искры, огненные колючки огня, пулемет захлебнулся на половине очереди, чадный дым круто взвился над постройкой закрученной спиралью, и затем что-то темное, напоминающее человеческие тела, стало переваливаться по борту, две тени зигзагообразными бросками кинулись к дому, и в следующую минуту Никитин, определив прямое попадание, подал вторую команду:

— Правее, ноль-ноль четыре, по углу дома, осколочным!..

Коротко лязгнул вбрасываемый в казенник снаряд, раздался удивленный возглас Ушатикова: «К дому бегут?» Одно плечо Меженина угловато поднялось, помедлило, скользяще упало в нажатии руки на спуск, и тут же затылок и полноватая спина сержанта отклонились назад при выстреле, скачке орудия, и снова потным лбом впаялся Меженин в наглазник прицела. Но когда отклонился он, сбоку мелькнул перед глазами Никитина его профиль — жестокая складка перекошенного рта, дикое выражение сдавленного ненавистью и как бы пьяного лица.

Второй разрыв черно-багрово взметнулся в двух метрах за темными фигурками, скошенно упавшими около угла дома, по стене которого хлестнуло осколками и дымом, и Меженин, с жадным облизываньем сухих губ, опять впиваясь в прицел, выхрипнул не слова, имеющие смысл, а глухие отсекающие звуки, какие издают при рубке топором. И странной силой надежды на счастливый исход боя от этой слитости его с орудием, этой точности стрельбы дохнуло на Никитина, и все вчерашнее, враждебно отталкивающее, возникшее между ними, мгновенно исчезло, растворилось, было забыто, прощено им, и было забыто, наверно, Межениным, опьяненным азартом начатого здесь боя.

— Командуй, лейтенант, командуй!..

В тот момент, когда второй разрыв снаряда накрыл двух немцев на углу дома, позади бронетранспортера, среди оседающей пороховой мути внезапно легла на поляну тишина. Захлебнулся крупнокалиберный пулемет. Смолкли автоматы; осыпалось, звенело внутри пристроек стекло, и сейчас же какие-то слабые крики, похожие на истерические рыдания, донеслись из выбитых окон лесничества и тоже смолкли.

— Стой! Прекратить огонь. Неплохо, Меженин!

«Нет, это не я командую, это Княжко, это он».

Княжко, сдержанный, как обычно, выпрямленно стоял под сосной шагах в десяти левее орудия, похлопывая веточкой по колену, смотрел на дом с удивлением, даже с вниманием брезгливой жалости — так наблюдают за бессилием раздавленного на дороге животного, делающего попытку встать.

«Что он остановил стрельбу? Почему? Сейчас надо по окнам, хоть один снаряд по окнам!» — подумал Никитин, различая у штабеля дров вытянутые к орудию лица Перлина и молоденького Лаврентьева.

— Молодцы, братцы! Давай, ребята! Крой их, артиллеристы! Вжарьте им, сволочам! — закричал Перлин, подбегая в своей раскрыленной плащ-палатке к Княжко, и махнул ракетницей в сторону дома. — Колупните их еще! И мы атакнем! Еще снарядиков, братцы, еще бы парочку, милые!..

— Никитин! По окнам, два снаряда! — приказал Княжко, по лбу его просеклась морщинка гнева, и он бросил вскользь Перлину: — Прошу вас не вмешиваться в стрельбу. И не кричать без толку! Иначе я прекращу огонь.

— Командуй, лейтенант, командуй! — сипел Меженин, не отрываясь от прицела, и вновь правое плечо его наготове поднялось в неуловимо мягком ожидательном скольжении руки, легшей на спуск. — Командуй, лейтенант!..

Он, ни разу не оторвавшись от прицеле, с тончайшей, молниеносной быстротой как будто чутьем угадывал последовательность стрельбы и торопил самого себя, Никитина, весь расчет, едва успевавший следить за его готовностью по одному лишь поднятию плеча.

— По окнам! Два снаряда, осколочным!..

Разрывов не было видно. Два снаряда разорвались внутри дома, тяжко тряхнули, подкинули его рассыпавшимся звоном. Клубы палевого дыма вываливали из окон первого этажа, и вдруг воедино слитый страшный вой человеческих голосов вырвался оттуда. Он вырвался из задымленных нижних окон, вой предсмертного отчаяния и обреченности, потом врезались в этот вой команды на немецком языке, одиночные выстрелы в пределах дома, и Никитин с ознобом по спине представил, что наделали там эти два осколочных снаряда, со снайперской точностью выпущенные Межениным.

— Командуй, лейтенант, командуй! — повторил безумно, неудержимо Меженин, выхрипывая после каждого выстрела короткие горловые звуки.

— Еще два снаряда! Еще! Командуй!..

Вой в доме не утихал.

— Что они там? — пробежало слабым ветерком по расчету. — Плачут, что ли? Кричат, а?

И Никитин увидел бледное, передернутое страданием и удивлением лицо Княжко, теребившего в руках прутик, поодаль лицо младшего лейтенанта Лаврентьева, с зажмуренными глазами, зажавшего ладонями уши, увидел Перлина, который с криком и даже хохотом удовлетворенного злорадства взмахивал ракетницей, раскрыливая плащ-палатку, и строевой голос его бил по слуху грубым матом: «Сдаются, гады, сдаются, так их!..» — и тут же, глянув на дом, Никитин поймал зрением что-то белое, лоскутом материи порхнувшее в окне и вроде бы тотчас срезанное кем-то изнутри глухим выстрелом. Это белое мелькнуло, пропало, но крик скопленных ужасом голосов рвался мутной волной из окон, то стихая, то нарастая, как бывает в охваченных пламенем и запертых домах во время пожара.

— Хрен вам сдаются, хрен сдаются!.. — выговорил обрывисто и сипло Меженин, все не отрываясь от прицела. — Убрали белое, платочком махнули! Командуй, лейтенант, командуй! Еще пару осколочных туда! Шашлык из них… Кучу дерьма из них. Заряжай, говорю!

— Стой! Ни одного снаряда! — крикнул Княжко и, швырнув прутик, подошел к Никитину, мертвенно-бледный, упрямо сосредоточенный, быстро заговорил перехваченным возбуждением голосом: — Слушай… Это же наверняка мальчишки. Такие, как тот убитый… мальчишки!.. Не умеют же воевать. Похоже, мы в упор расстреливаем их! Белый флаг выкинули и убрали. Вервольфы или гитлерюгенд… Сомневаются, пощадим ли мы их. Боятся в плен… Стой, не стреляй!

За два года войны, с тех пор как на Днепре Княжко пришел в батарею, Никитин не замечал ни оттенка, ни намека на сомнение, на нерешительность в нем, и то, что говорил он сейчас, было одной гранью правды или всей правдой, которую мог бы понять Никитин, если бы нетвердость решения присуща была Княжко, как свойственна была подчиняющая ему людей прямая сила, соединенная как бы с легким высокомерием.

— Что ты предлагаешь? — спросил Никитин. — Не понимаю… Что?

— Стой! Никому не стрелять! Пехота! Перлин! Ни одного выстрела! — прокричал Княжко, поворачиваясь к Перлину, подле которого тонким столбиком покачивался младший лейтенант Лаврентьев с яблочными пятнами на щеках. — Слушайте, Перлин, ни одного выстрела. Они и так сдадутся, Перлин! Стрелять только по моему приказу! Только по моему!

И после того как он скомандовал это, все стало прежним в облике Княжко, только лицо не утратило прозрачной бледности. Он провел рукой по ремню знакомым жестом, чуть прямее над лбом поправил пилотку и, нахмурившись, зачем-то вынимая на ходу носовой платок из кармана, слегка прихрамывая, пошел напрямую от орудия к крайним соснам, последним перед поляной. Там, уже ясно видимый в яркой прозелени травы, он решительно поднял платок над головой и, помахав им, закричал что-то на немецком языке — несколько фраз, отделяя их паузами. Никитин понял едва ли три слова: «нихт шиссен» и «юнге», но совсем не предполагаемое и отдающее жутью действие Княжко, его приказ не продолжать неравный бой с засевшими в доме немцами, то, что казалось одной гранью правды или всей правдой, было и бессмысленным риском, и выходом из безумия, которое тем же безумным шагом своего трезвого разума хотел прекратить Княжко, не выдержав этого животного вопля немцев, вызванного двумя выстрелами орудия по окнам в упор.

— Что делает? Куда пошел? Ку-уда-а? Лейтенант!..

Перлин ожег черными глазами Никитина, метнулся своей квадратной фигурой сбоку орудия; треща по сучьям сапогами, побежал к штабелю дров, схватил растерянно-испуганного Лаврентьева за портупею, затряс его, закричал ему в лицо:

— Быстро! По цепи! Чтоб ни одного выстрела! Душа из тебя вон! Ну!.. На крыльях лети!

И яростным толчком, взбешенный собственным бездействием, сдвинул дулом ракетницы с мокрого лба расколотый козырек фуражки, снова бросился к Никитину, перескакивая корневища кривоватыми ногами.

— Лейтенант, лейтенант! — Он почти ударил ракетницей по локтю Никитина, показал на поляну. — Он что? Ангел у вас? Святой? Да кому это нужно?

Но Никитин не ответил. Он чувствовал определенно одно: то, что делал сейчас Княжко, мог сделать только Княжко, и ни Перлин, ни он, Никитин, ни Меженин, ни командир батареи Гранатуров не в силах были бы его остановить, изменить его решение — он знал это.

Выстрелов не было. Воющие крики людей не затихали в лесничестве. Княжко, невысокий, узкий в талии, спокойный с виду, сам теперь похожий на мальчика, шел по поляне, размеренно и гибко ступал сапожками по траве, размахивая носовым платком. Он выкрикивал отчетливые немецкие фразы, прикладывая руку ко рту, чтобы яснее услышали его в доме. Обезумелые вопли впереди стали затухать. И видно было, как в нависшей звоном сжатой тишине возникли, появились пятна голов среди проемов нижних окон. Потом там раздались команды, визгливо вскрикнули несколько голосов, и тогда через мгновение неуверенно и робко полоснул белым на солнце опущенный из окна мансарды лоскуток.

— Ну! Все! Молодец ваш ангел! — задышал жарким табачным перегаром в ухо Никитина Перлин и вторично с нерассчитанной силой ударил его ракетницей по локтю. — Моло…

Никитин не успел раздражиться на грубую радость Перлина, не расслышал смятое проглоченное слово, крикнутое в ухо. Он увидел то, что не видел, вероятно, Княжко (потому что тот по-прежнему спокойно шел к дому): в верхнем этаже, в разбитом окне мансарды исчез, растаял белый лоскуток, и на миг зачернел, высунулся силуэт головы, кругло очерченной каскеткой, отпрянул в сторону, и нечеловеческий, задохнувшийся крик глухо прокатился в глубине мансарды, и в ту же секунду невозможно длительным обвалом прогремел по поляне выстрел орудия — и все оборвалось там, на краю разверстой черной пустотой пропасти, затянутой дымом, точно ничего не было за ним.

Но этот обвал и белые вспышки автоматной очереди из окна мансарды, где округло темнел силуэт каскетки, как будто толкнули в грудь Княжко, он сделал шаг назад, внезапно споткнулся и сделал шаг вперед, странно и тихо упал на колени, закинув голову, отчего свалилась с головы щегольски аккуратная маленькая пилотка, открыв светлые, всегда аккуратно причесанные на пробор его волосы, жестом невыносимой усталости провел носовым платком по лицу и, словно еще пытаясь оглянуться на орудие, в последний раз увидеть погоди что-то, вдруг, уронив голову, повалился грудью в траву, едва различимый на середине сияющей под горячим солнцем поляны.

— Подарочек нам сделали! Угробили! Нашего лейтенанта угробили, сволочи!

«Что? Это голос Меженина? Почему он бежит ко мне от орудия? Зачем? Княжко? Андрей? Неужели Андрей? Неужели он? Неужели это случилось? Это залегшая пехота? Перлин? Здесь? После самоходок? Сегодня? Сейчас? После того как выбросили флаг о сдаче? Стреляли из мансарды? Ранен? Убит? В бою с мальчишками? Какие мальчишки? Кто-то кричал в доме! Зачем он пошел! Перлин? Что кричит Перлин? Что с расчетом? Где расчет? Где снаряды? Снаряды! Снаряды! Разгромить, уничтожить, сжечь этот дом! И туда, к Андрею, к Андрею! Я знаю, что он не убит! Нет, очередь в упор! В грудь или в голову? Снаряды! Снаряды!»

Крича что-то обезумелое, бешеное, проталкивая хрипом железный комок в горле, не слыша своего голоса и голосов людей, не видя их мотающихся за орудием белых лиц, Никитин, потеряв себя, всю нужную выдержку, с заслоненным темнотой сознанием, чувствовал, как содрогалось от выстрелов орудие, как что-то косматое и огненное рвалось, разлеталось кусками бревен впереди, как дым, подкрашенный красным смерчем, выталкивался из развороченных окон мансарды, сплошь зияющей по крыше дырами, откуда сломанными ребрами торчали оголенные стропила под осыпавшейся черепицей, — и не смог опомниться, сразу очнуться даже тогда, когда чья-то рука захватом стиснула его сжатые в кулак пальцы, которыми он во время команд бессознательно бил по стволу сосны, ободрав, изранив их в кровь. Меженин стоял перед ним весь потный, черный от газовой копоти, одни глаза воспаленно краснели из очерченных гарью ресниц, отрезвляюще стискивал его кисть, говорил угрюмо и тихо:

— Снаряды кончились, лейтенант. Ни одного снаряда. Пошли туда.

— Что? Кончились? — не дошло до Никитина сквозь темную пелену, окутавшую сознание. — Как кончились? Убит? Княжко убит?

Он дрожал, ноги у него подгибались.

— Пошли, лейтенант, — повторил Меженин и, опустив глаза, медленно двинулся куда-то в отяжеленную сумеречную тишину поляны, заполненной дымом пожара…

«Снаряды кончились? Там Андрей… К Андрею! Убит? Убит?..»

На поляне, впереди за дымом, в жарком безмолвии без единого выстрела извивалось пламя, горело лесничество, справа и слева от пожара звучали весело-злые голоса пехоты, видимо, обрадованной своему завершенному броску к дому, нереальные осколочные звуки существ с другой планеты, не понимающих, что случилось сейчас в мире. А там, перед этим лесничеством, на поляне, уже несколько минут лежал Княжко, опрокинутый огнем автоматной очереди в упор, и вокруг него уже витало безвозвратно короткое и беспощадно тупое слово «убит».

«Княжко убит? Андрей убит? Да это невозможно. Это ложь! Это ошибка! Кого угодно могло убить, только не его! Только не его!»

Мутная пелена покрывала сознание Никитина, и он еще не очнулся, не пришел в себя, когда шатко, как против течения, подошел и неясно увидел сначала не лицо, а тело Княжко в том неловком положении, с подогнутой головой, к руке, притиснувшей к груди окровавленный платок, будто скрывал, загораживал от людских глаз тот удар, который нанесла ему смерть. И зачем-то Перлин, этот командир роты, сохранявший своих людей около проклятого лесничества, в старой и нелепой «заговоренной» плащ-палатке, сидел на корточках, расширяя сбавленным дыханием ноздри неприятно приплюснутого носа. Тихонько вынул он из безжизненной руки Княжко платок, окрашенный цветом гибели, старательно ощупал его грудь крепкими куцыми пальцами и, обтерев пальцы о траву, поднял на Никитина угольные, по-собачьи виноватые глаза и отвел их вкось. Низкорослый, сильный как сама жизнь, он привстал, закряхтел, сказал, кажется, умеряя, насколько можно, огрубевший от пехотных команд голос: «Двумя пулями сразу… около сердца», — и Никитин при виде беспомощной позы Княжко, платка на траве, чувствуя, что может ударить Перлина, эту саму жизнь, сохраненную в грубой оболочке плоского лица, этого вдавленного посередине носа, луженого баса, крикнул со злобой и ненавистью:

— Слушайте вы, старший лейтенант! Снимайте ко всем чертям свою заколдованную плащ-палатку! Его надо на плащ-палатку… Быстро, говорят вам!

И с колотившей все тело дрожью наклонился к голове Княжко, осторожно двумя руками повернул его лицо, бледное, забрызганное кровью, отрешенно спокойное и до непонятности юное, какого никогда не видел. И почувствовал, как что-то душит его, застревает в горле, почувствовал, что он сейчас заплачет или засмеется от тоскливой боли, от несправедливости того, что свершилось, от отчаянной утраты самого себя.

Это выражение на мертвом лице Княжко ничего не имело общего с тем выражением аскетической спокойной воли, которое подчиняло ему людей, оно было обращено в увиденное им в последний миг мирное прошлое — с иными бывшими когда-то тихими обязанностями, с шуршанием книг, с дымящимся после дождя асфальтом возле школы, — в то детское, ясное, забытое на войне и Княжко, и им, Никитиным, как забыт был и голос матери. Но Княжко редко говорил о прошлом, и это мальчишеское выражение придавали его лицу, наверно, светлые волосы, неизменно зачесанные на официально-взрослый пробор, а теперь косым уголком сбитые на бледный висок, сбитые, видимо, в тот момент, когда, обожженный очередью в грудь, он упал на колени, для чего-то платком проведя по лицу.

— Товарищ лейтенант…

«Что? Кто? Куда это меня зовут? Кто это? Меженин?»

— Товарищ лейтенант… Комбат приехал.

«Комбат? Откуда приехал? Какой комбат?»

Вокруг сгрудился расчет орудия, подавленно-угрюмые, молчаливые люди, незнакомо-притихшие близ дохнувшей смерти, в не просохших еще гимнастерках, грязь размыта потеками пота на щеках, маленький наводчик Таткин ненужно мял у живота пилотку, в вытянутой шее, в немигающих глазах Ушатикова застыло удивление перед тем, что всегда уму непонятно было (ведь еще команды лейтенанта в ушах звучали, еще помнилось, как он, живой, гибкий и здоровый, с платком по поляне шел), а Меженин и этот пехотинец Перлин уже расстилали плащ-палатку, и Меженин с мрачной и бессмысленной аккуратностью все расправлял ее по траве, выпрямлял уголки, словно озабоченный тем, чтобы Княжко на ней удобно было. И это он говорил, разминая плащ-палатку, не глядя на Никитина:

— Комбат приехал, товарищ лейтенант.

— Кладите его, — сказал вполголоса Никитин. — Кладите на плащ-палатку. Понесем к орудию.

«Что я скажу Гранатурову? Рассказывать, как случилось? Повторять весь бой? Странно — Гранатуров и Княжко не были друзьями, — подумал вяло Никитин как о чем-то лишнем, сложном, ненужном сейчас, отвлекающем в сторону от немыслимой и страшной простоты. — Да, да, Гранатуров жив, а Княжко убит…»

И Никитин посмотрел туда, куда не хотелось ему смотреть.

Да, он все-таки не выдержал, не высидел в медсанбате и приехал, не зная о конце боя, старший лейтенант Гранатуров, как приезжал в район Цоо и вчера ночью в батарею. Его роскошный трофейный «опель», неделю назад взятый на улицах Берлина, игрушечно поблескивал светлым лаком и стеклами в конце поляны, где начиналась, вероятно, лесная дорога, метрах в пятидесяти за позицией орудия. И сам Гранатуров, вылезший из машины, огромный, с толстой в бинтах кистью на марлевой перевязи, крупными шагами шел сюда, к замеченной им издали группе людей на поляке. И тут следом за комбатом вылезла из «опеля» Галя, захлопнула дверцу, сказав что-то шоферу, оправила пилотку на черных волосах и, по обыкновению строгая, тоже пошла к поляне позади Гранатурова, догоняя его.

«Она — зачем? Почему он не один?» — мелькнуло в голове Никитина, и чугунная болезненная тоска сдавила его всего.

И чем ближе они подходили, тем четче он различал их лица: смуглое, с длинными косыми бачками Гранатурова, напряженное, нацеленное чрезмерным вниманием в толпу солдат, и тонкое, сразу ставшее чужим, преображенным лицо Гали, поднятое в ожидании страха и муки.

Вглядываясь и не найдя среди солдат знакомую фигуру Княжко, она, наверное, особым женским чутьем мигом ощутила что-то неладное, случившееся здесь, и видно было, как она ускорила шаги, прижимая, будто в удушье, одну руку к горлу. И Никитин, стиснув зубы, почувствовал, что ее несоглашающийся разум еще не воспринял всего, еще боролся с тем, что стало бесповоротной явью.

— Где Княжко?.. Где Княжко? — закричал Гранатуров, подбегая к раздавшейся толпе солдат, его темные глаза изумленно выкатились, он, видимо, не предполагал увидеть то, что увидел отчетливо и реально, рот его по-львиному раскрывался, и он обрывисто повторял: — Почему Княжко? Почему Княжко? Каким образом? Ты что молчишь, Никитин? Как это случилось? Здесь? Насмерть?..

— Потом, комбат, ради бога…

Никитин еще выговорил это, не узнавая собственного, перетянутого железной петлей голоса. В то мгновение он не знал, что может ответить Гранатурову, и не знал, что может ответить Гале, уже подошедшей к краю плащ-палатки и как-то нетвердо, с прижатой рукой к горлу, остановившейся перед изголовьем Княжко. Никогда в жизни он не видел такой мраморной белизны лица, такой смертельной неподвижности в блестящих сухостью глазах, такой вороненой черноты волос из-под пилотки, крылом закрывшей белизну ее щеки. Рядом вместо Никитина сержант Меженин нехотя и хмуро рассказывал Гранатурову, потребовавшему объяснений, подробности последних минут жизни лейтенанта Княжко до автоматной очереди из окна мансарды, а Галя, не размыкая бескровных губ, не задав ни одного вопроса, все омертвело молчала; она не слышала ничего, неузнаваемая в своей закованной стылости, глядела на планшет, на кобуру пистолета, снятые с Княжко, которые держал Меженин как доказательство его гибели. Потом судорога внутренней муки прошла по ее губам, и она со стоном опустилась на колени у изголовья Княжко, мелко дрожащими пальцами потрогала его измазанный кровью лоб (зачем в момент смерти он вытер его платком?), пощупала то место на груди, куда вошли пули, и отклонилась, выпрямилась, не подымаясь с колен, зажмуренными веками, подставив лицо чему-то бесповоротно настигшему ее, непоправимо и окончательно понятому ею.

— Галя… — хотел позвать Никитин, но голос не подчинялся ему, и он, кривясь, лишь останавливающе толкнул в плечо Меженина.

Меженин замолк на полуслове, из-за плеча мутно покосился на Галю, и Гранатуров и Перлин одновременно повернули головы по направлению сумрачного взгляда сержанта, Перлин, раздавленный случившимся и присутствием здесь женщины, этого молчаливого старшего лейтенанта медицинской службы, потерянно замялся, перханьем прочистил горло, спросил сипящим шепотом Меженина:

— Она — кто?.. Его пэпэжэ?

— Молча-а-ать! — заорал разъяренно Гранатуров, нависая гигантской фигурой над низкорослым Перлиным, и рубанул здоровой правой рукой возле его откачнувшегося плоского лица. — Молчать, твое дело телячье сейчас! Молчать! Ясно? — Он обернулся к горящему лесничеству. — Подлецы! Шантрапа фрицевская! Он к ним, чтобы кровь не проливать, чтобы их спасти, шел, а они, гадюки, по нему выстрелили! А! Вот они, сосунки, вот они! А ну, пехота! Что глаза лупишь? Прикажи подвести их сюда! Мигом!

От лесничества, охваченного жадными извивами огня по всему первому этажу, от горящих построек, густо замгленных дымом, где протяжно, с натугой мычала, по-видимому, раненая и задыхавшаяся в пристройке корова, приближалась группа людей, разношерстно одетых в немецкие мундиры, военные рубахи, в гражданские пиджаки, сбитая в плотную кучу группа пленных, сдавшихся во время атаки пехоты. Группу эту конвоировали двое солдат, сплошь увешанных трофейными автоматами; оба вопросительно оглядывались на молоденького младшего лейтенанта Лаврентьева, который, подгоняя пленных командой и взмахами пистолете, воинственно и споро шагал сбоку строя: «Vorwärts! Schnell!»[53]

— А ну-ка, старший лейтенант, давай их сюда! Заверни их сюда, мерзавцев! — приказал Гранатуров Перлину и в злом нетерпении, не ожидая его распоряжения, крикнул пехотному младшему лейтенанту: — Эй! Офицер! Подведи сюда пленных! Бегом!

Младший лейтенант Лаврентьев что-то сказал конвоирам, те забегали вокруг пленных, тыча вправо дулами автоматов, закричали: «Шнель, шнель, фрицы», — и кучка людей хаотичным стадом затеснилась, затолкалась теперь быстрее, повернутая на поляну вправо. Лаврентьев обогнал пленных и, возбужденный боем, с яблочно-розовыми пятнами на щеках, юный, лопоухий, первый подбежал легонькой рысью, выпрямил ладонь у виска, вытянулся и запнулся на докладе, увидев Перлина, незнакомого старшего лейтенанта около него и группу артиллеристов со снятыми с потных голов пилотками.

— Товарищ старший лейтенант…

— Тебе что — есть о чем ему докладывать? — обрезал Гранатуров и, кивком указав на Перлина, шагнул к подходившей группе пленных, весь передергиваясь. — Стой! Хальт! Так вот вы какие! Решили насмерть драться? В конце войны? По безоружным русским офицерам стрелять? А ну-ка посмотрю я на вас!

Пленные, остановленные криком Гранатурова и конвоирами, скопились еще теснее в темную кучу, измазанные пороховой гарью, изможденные лица грязно лоснились, десятки глаз, опаленных страхом, остекленело глядели на двухметровую фигуру Гранатурова, возросшую перед ними; рот его паралично перекашивало.

— Так что же вы, ферфлюхтер, сыкуны гитлеровские, ночные горшки автоматами заменили! Стрелять захотели? — выговорил угрожающе Гранатуров, вонзаясь в лица немцев шальными без зрачков глазами.

И тогда чей-то мальчишеский тоненький голос взвизгнул, всхлипывая, заплакал в середине строя, но тотчас другой голос из гущи сгрудившихся тел начальственно-резко прокричал что-то, прерывая этот всхлипнувший звук, разом возникло испуганное движение головами, и тут Гранатуров, растолкав первую шеренгу пленных, матерясь, выволок из толпы ширококостно-квадратного бородатого немца в вермахтовском извоженном пылью мундире и зеленой каскетке; правый погон его был оторван, косо свисал на плече, его пронзительный взгляд, вздернутый вызовом ненависти, заметался, как в буйном безумии, губы ломались, чернели в густоте бороды, роняя под ноги Гранатурову сгустки змеями шипящих слов:

— Russische Schwein! Alle sind Schweine! Schweinedreck![54]

И, по-строевому круто поворачиваясь к безмолвной толпе пленных, еще произнес какую-то презрительную, оборванную гневным смехом фразу.

Это был выплеск, бессмысленное действие разрушенной последней силы и последнего бессилия, этот смех и жаркий огонек безумства, казалось, нервным током ударил всех. Меженин, вприщур быстро глянув на немца, вздутыми бугорками перекатил желваки на подтянутых скулах, Гранатуров же изо всей силы за плечо рванул к себе бородатого немца, волчком крутанул его, ставя лицом к своему лицу, и, когда немец опять выхрипнул непонятную, захлебнувшуюся злобой фразу, увидел Никитин сухие и неподвижные глаза Гали, устремленные на толпу пленных.

— И таких бородатых брали в плен? Либералы! Ох, так вашу перетак, добренькие мы как-кие! — засмеялся Гранатуров тем смехом, которым смеялся только что немец, и левая, забинтованная его рука на перевязи угловато запрыгала вверх, а правая с яростной неудержимостью искала, хватала из-под вскинутой левой руки потертую кобуру пистолета, расстегивала неподатливую кнопку. — Таких? В плен? Чтоб они размножались? Чтоб жили? — говорил он, трудно дыша, отступая на два шага назад, — На плен надеются? На плен? Не-ет! Да я тебе, бородатая сволочь, за Княжко!.. А ну! — крикнул он, ринувшись к Гале, и, оскаливаясь, взбешенно втолкнул ей в руку пистолет. — К черту его! К черту! Я разрешаю! На тот свет! Стреляй в него, стреляй! Стреляй, я тебе приказываю! За Княжко! За Княжко! Стреляй!..

У нее вдруг, как от беззвучных подкатывающих к горлу рыданий, колыхнулась острая под гимнастеркой грудь, разительно черное крыло волос дернулось на ее мраморной щеке, и передние немцы, тупо глядевшие на ее аккуратно начищенные сапожки, на ее колени, еще не все понимая, впаялись обморочным вниманием в ее пальцы: пистолет колебался в них неимоверной тяжестью поднятого смертельного камня.

Никто из пленных не успел, наверное, в ту минуту осознать, что эта русская фрейлейн с узким красивым лицом и сухими, никого не видящими глазами может сделать какое-то насилие над ними, может выстрелить, и крайний справа, худенький, светловолосый мальчик в разорванном на локте мундире совсем по-детски заискивающе и жалко попробовал поймать ее взгляд, робко улыбнулся ей, принимая лишь игру, в которую недавно играл и сам… И Никитин, тоже не поверив, что она выстрелит сейчас, неожиданно увидел, как она без кровинки в лице, кусанием бескровных губ подавляя невылитые слезы, сотрясавшие ее, так судорожно, так неумело поспешно нажала на спусковой крючок, что пистолет, грохнув выстрелом, живым комком выскользнул из ее пальцев. Она выронила его, хватаясь за висок, мотая головой, простонала: «Господи!..»

Она явно промахнулась. Бородатый немец, оцепенело отвалив заросшую челюсть, отшатнулся вбок, пленные шарахнулись назад, давя друг друга. Передние взвизгнули, задние ошеломленно завыли вязким нечеловеческим воем гибели, какой полоснул Никитина по слуху при стрельбе орудия по окнам дома. И тот крайний справа, что пробовал робко улыбнуться, светловолосый, самый молодой, защищаясь, выставил вперед ладони, грязно-коричневые, испачканные землей, плача навзрыд в лихорадочном страхе: «Эсэс! Эсэс!» — и при этом ладонями ослабленно бил по спине отпрянувшего в его сторону бородатого немца.

— Ах, значит, ты, подлюга, стрелял? — и Меженин прыжком подскочил к бородатому немцу, упором воткнул ствол автомата ему в живот. — Ты, эсэсовская падаль, убил Княжко? Ты, ты, гадюга, из мансарды стрелял?

Он с такой мстительной силой ткнул стволом автомата бородатого немца под ложечку, что тот завалился назад, потерял равновесие, а когда попятился он, закричал что-то млеющим голосом, Меженин рывком вскинул автомат, прицельно и остро прищурясь:

— Так на́ тебе, падло, ответную!..

Короткая очередь в упор отбросила немца метра на три, зачернел задранный к небу заросший подбородок, слетела с головы каскетка, и, цепляясь сумасшедшим взглядом за воздух, немец упал спиной в траву, дугой выгибая там коренастое тело, тягуче мыча, кашляя на бороду алыми фонтанчиками крови. Вопль ужаса прокатился по толпе пленных, кто-то отчаянно зарыдал в голос:

— Nein, nein, nein!..

— А-а! И вы с ним, курвы. — Меженин, по-пьяному широко расставляя подсекающиеся в траве ноги, чтобы не упасть, развернулся с автоматом наизготове к пленным, жадным вдохом всосал воздух. — А-а! Клопы гитлеровские! Всех вас! Всех!

И Никитин, растерянный, оглушенный воплем беззащитной толпы, с единственно ясным желанием остановить, прекратить это неожиданное кровавое безумие, охватившее всех, рванулся к Меженину, сзади кулаком ударил по стволу автомата и вырвал у него автомат, повторяя одно и то же:

— Стой, стой!.. Я тебе приказываю. Стой!..

— Ж-жалеешь? — прохрипел Меженин, пьяно облизывая липкую пену в краях рта. — Их жалеешь? А Княжко, Княжко не жалеешь? Добренький ты у нас, лейтенант!

— Никитин! Давай за Галей! — скомандовал Гранатуров тоном неохлажденной злобы. — Отведи ее в машину! Беги за ней! Что смотришь, как Иисус Христос? Быстро за Галей!

И Никитин понял, что ему не убедить ни Гранатурова, ни Меженина, что ему не хватает сейчас внушительной и резкой воли, непрекословной воли Княжко, и, дрожа в бессилии, с ненавистью к своей слабости, он внезапно выговорил свинцовыми губами:

— Если расстреляете пленных, комбат, ответите перед трибуналом! Я этого не забуду… никогда… Лучше уезжайте в госпиталь, слышите?

И пошел по поляне, которая ныряла, покачивалась под ним, бросая его из стороны в сторону, точно ноги не слушались, потеряли твердость земли.

Он нашел Галю на огневой позиции. Она сидела одна под щитом орудия на станине, вся съежась, опустив лицо в ладони, и он сел рядом. Она тряслась, стонала, вскрикивала в освобожденной тоске неудержимых глухих рыданий. Ее пальцы, закрывавшие лицо, были измазаны кровью Княжко, и сквозь них просачивались розоватые капельки слез, стекали по ее тонким, нежным запястьям в рукава гимнастерки.

— Галя… — безголосым шепотом позвал Никитин.

Она молчала.

— Галя, — повторил Никитин растерянно. — Я прошу вас…

«О чем я ее прошу? Что я говорю?..»

Она отняла руки от влажных щек, посмотрела на него с таким брезгливым отвращением, как если бы увидела раздавленную мокрицу на его лице.

— Трусы. — прошептала она, заглатывая злые рыдания. — Все вы… он был лучший… лучший из вас! Никто из вас… только он, он один погиб! О, как я вас всех ненавижу! — И, окровавленными пальцами охватив горло и душа, задавливая слезы, вскочила и, наклонясь вперед, пошла, побежала к машине, а он сидел на станине, вжимая в казенник грудь, где комком заледенело, застряло что-то тупое и жесткое, мешающее ему дышать.

«Только он… он один!..»

Было тихо. Горько и кисло пахло порохом и стреляными гильзами. Потрескивая, скатывалась черепица с пылающей кровли. Горело лесничество на поляне. Оттуда медленно продвигалась группа людей: в сторону орудия несли на плащ-палатке тело Княжко, и поодаль от этой группы солдат безмолвно колыхалась толпа пленных, подгоняемая конвоирами.

Позади молча шли Меженин и Гранатуров.

Заморгало солнышко раненько, пригрело ласково. Теплынь… Тишина этого утра была необычайной. Только чад, едкий чад пожарищ, чад человеческой смерти стлался по берлинским руинам, забивался в ноздри, слезил утомленные глаза наших солдат и глушил ароматы молодой весны. А весной в это утро все равно пахло, да еще как пахло!

«Вроде бы и сирень, но где ей, бедолаге, до нашей калиновской! У нас по весне, когда разбушуется на селе сирень, никакого одеколона не надо. А вид, а цвет, а кисти какие громадные! Этим же куда, горемыкам, одно слово — горожанки, как и люди: на взгляд вроде бы и пофасонистей и покультурней, а все ж не то, не то, что у нас, на селе. У нас, в Калиновой, вот это сирень так сирень! Поди, и там тоже уж цветет!»

Так про себя думал артиллерист Франек Чепига, прижимая к разгоряченному лбу, к покрасневшим от дыма и недосыпания глазам ветку белой росистой сирени. Холодная роса притупляла усталость. Нюхал Франек сирень и думал себе дальше:

«Неживая эта городская земля — солнца мало: дома застят, пчела сюда не долетит, ветерок чистый не подует — откуда ж и взяться сиреневому духу? Мается дерево, что ж и дивиться, что чахлое, будто чахотка его скрутила».

И не стал Чепига ломать пригнутую ветку — жаль ее стало. Закинул винтовку за спину, выбрал под стеной дома закуток потише и сел, подставляя небритое усталое лицо под лучи затянутого чадным дымом солнца.

«И солнышко тут тоже не то… не то, что наше, калиновское». Но ему было хорошо, тепло. Прикрыл Франек глаза, задумался, вспоминая…

…Только год прошел, как поженились они с Андой. Только год и удалось им проработать на своей земле. Бывало, идет себе Франек на зорьке за плугом. Отвалы ложатся как по линейке, на каждом блестит след лемеха. «Но, Гнядый, но! Давай, давай, малыш, скоро и завтрак. Один заход еще сделаем, и шабаш. Давай, Гнядый, давай, малыш!» И свист кнута, но разве что так только, для порядка. Гнядый хорошо это знает и поэтому вовсе не боится хозяйского кнута, и тоже, пожалуй, больше лишь для порядка, взмахивает хвостом. Идет Франек Чепига своей ровнехонькой бороздой, идет за плугом босой, а чуть прохладная земля пружинит податливо и ногу щекочет. Грачи за спиной галгочут, скачут за ним след в след, вылавливают червяков и личинок. Допахали до груши. Вывернул Франек плуг, распряг лошадь, разнуздал, повесил ей на морду торбу с кормом. Анды не видать. Сел Франек на межу, глянул сверху на затянутую утренней голубоватой дымкой Калиновую. Белесый туман таял над Стругом. День занимался погожий. «Хорошо, что выехал на поле чуть свет — днем, похоже, будет жарища!.. На Панской Стороне, за Стругом, краснеется крыша школы, из Тычина по дороге едет машина, волоча за собой длинный хвост клубящейся пыли. «Ну и пылища, да еще и с самого утра! Да, быть жаре; хоть бы каплю дождя». Поглядел Франек на солнце, потом расстелил попону и улегся на ней поудобнее…

— Чепига! Франек!

— А?! Что?!

— Куда ты запропастился?

— Тут я, за стеной.

Из-за угла вынырнул капрал Сыгурский; протягивает котелок.

— Что ты сюда забрался? Давай-ка лучше выпьем, браток. Кажись, всему этому свинству пришел конец, отвоевались. Будь здоров, дружище! Теперь уж и впрямь можно выпить за здоровье. Держи, старик!

Сыгурский хлебнул от души, передернулся, вытер губы и протянул котелок Чепиге. Глотнул и Франек, но с оглядкой — знал: тут пьют только спирт.

— Ну, потопали, Франек, поедем с русскими глядеть на Бранденбургские ворота. Наши все туда махнули. На танке двинем, враз там будем.

— Да ну…

— Что «да ну»?

— Неохота. Ноги болят, глаза режет от недосыпа. Посижу лучше тут малость, отдохну.

— Ну, как хочешь, я побёг.

«…Прыткий парень этот Сыгурский. А уж настырный…»

…Вчера вечером они вышли с орудием к этому дому. Вокруг грохот, ад кромешный. Три дня и три ночи их полк без отдыха дрался в Берлине. Он первым из всех полков костюшковской дивизии был введен в бой и яростно наступал со стороны Шарлоттенбургенштрассе в направлении на Тиргартен. Солдаты знали — это последние дни войны, а возможно, и последние ее часы, и вот те на — такое чертово пекло — всюду кровь и смерть. Дрались не щадя жизни, как дьяволы. Дом солидный, железобетонный, на перекрестке улиц. Темнотища. С другой стороны улицы смертоносными светляками строчил в них гитлеровский пулемет. Оттуда же били минометы.

— Хлопцы, — крикнул капрал Сыгурский, обращаясь к расчету своей 76-миллиметровки, — а что, если затащить пушку на второй этаж и оттуда жахнуть, а?!

— Не выйдет — лестница узкая.

— Да и пушка тяжелая.

— А если попробовать помаленьку?

— Попробовать можно…

Бахнул миномет, рвануло, посыпались кирпичи, взвизгнули осколки. Вскрикнул Зигмунд Сенковский, схватился руками за живот.

— А, черт, достали!

— Сволочи!

— Свести станины, пушку наверх! — рявкнул Сыгурский.

Санитарка оттащила в сторону стонущего Сенковского.

Обдираясь об углы на темной узкой лестнице, чертыхаясь, напрягая последние силы, обливаясь потом, но все-таки втащили свою 76-миллиметровку наверх и установили в комнате на втором этаже. Изготовили к бою, жахнули через балкон: раз, раз, раз! С левого фланга вторили им тяжелые советские танки. Смолк пулемет, перестали тявкать минометы. Бросками, укрываясь за углами, выступами и дымящимися развалинами, пошла в атаку наша пехота. На участке полка бой не стихал. Уже светало, когда стрельба наконец прекратилась. В ушах стоял монотонный звон. Чепига с ненавистью смотрел на чужой, враждебный, перепаханный войной город. Со второго этажа видно было далеко. Дым и пыль окутывали торчащие трубы, ребра домов. И необычайная тишина. Это его чуть тревожило. Он повернулся к Сыгурскому, который, опершись о стену, смолил цигарку:

— Что-то у них там больно тихо, а? Как бы швабы опять какой номер не выкинули.

— От них всего можно ждать. Схожу-ка вниз, узнаю, как там Сенковский.

Сыгурский бросил окурок, стряхнул с себя известковую пыль и ушел. Расчет орудия спал кто где лег.

Чепига смотрел на город. «Подумать только, где этот Берлин! А мы все-таки дошли до него, и хоть дьявольски дорого нам это обошлось, мы их достали и теперь уж не выпустим».

Перед наступлением на Берлин Сенковский читал расчету воззвание. Отдельные места из него Франек помнил чуть ли не наизусть:

Ему не забыть, как оживились ребята, выслушав все это.

— Вперед, на Берлин!

— А что, неужто не заслужили?

— Ясно — заслужили. Теперь мы им покажем!

— Отомстим, хлопцы, за Варшаву, за мою Старувку!

— За всю Польшу!

«Бедняга Сенковский, жив ли еще? Что-то Сыгурский долго не возвращается», — думает Чепига и вдруг видит, как из-за дома, откуда совсем недавно строчил немецкий пулемет и сеяли смерть минометы, выползает советский танк Т-34, а на нем полно солдат. Они что-то кричат, размахивают шапками, поют, доносятся звуки гармошки:

«Калинка, малинка, малинка моя…»

Чепига оторопело протирает усталые глаза. Танк останавливается, русские спрыгивают на землю, навстречу им бегут наши солдаты, все обнимаются, целуются, вверх летят шапки, наяривает гармошка, солдаты палят из автоматов.

И лишь теперь Франек начинает понимать, что все это значит. «Поди ж ты, дождался он все-таки этой минуты! Конец войне!»

Чепига вскакивает, тормошит хлопцев:

— Вставайте, ребята, вставайте! Война кончилась! Скоро домой!

Но где там, ни один даже головы не поднял.

Чертыхались, бормотали что-то невнятное, переворачивались на другой бок и продолжали спать. И тогда он, ни о чем больше не думая, скатился по лестнице вниз и угодил прямо в объятия рослого гвардейца:

— Конец войне, союзник, конец войне, мать ее растак! — кричал тот.

— Холера ей в бок, — подхватил Чепига.

Они сжали друг друга в крепком объятии, так что затрещали ребра, троекратно расцеловались по-славянски, по-братски. Раскурили самокрутки, достали из карманов фотографии. Гвардеец Березкин родом был из-под Рязани. Ждут его там жинка и трое ребятишек. А Чепигу ждет Анда с сынками, близнецами Болеком и Юзеком. Ждут стосковавшиеся бабы своих мужиков, ждут и дождаться не могут.

— Пусть блины ставят, бани топят, постели стелют — того и гляди их мужички тут как тут окажутся. Ох, держитесь тогда, женушки! Так говорю, братишка?

— Точно! — смеется Чепига и добавляет: — А увидят, почитай, все село сбежится!

— Ну, ясно, сбежится. А мы не в долгу: милости просим. И выпьем, и закусим с соседями по доброму обычаю, и о войне порасскажем, и о Берлине. Поживем еще на этом свете, брат мой поляк, поживем!

— А ясно — поживем!

…Сидит себе утомленный боем артиллерист Франек Чепига под стеной разбитого берлинского дома, щурит глаза от задымленного солнца и уносится мечтами в Калиновую, к своей Анде…

…А припекало калиновское солнышко, ох и припекало. В животе у Франека бурчит: припозднилась что-то Анда со снедью. Он чуток вздремнул — ведь чуть свет вышел в поле. Анда подошла тихонько, украдкой. Поставила миски под грушу. И вдруг ощутил Франек запах ее тела, услышал шепот: «Завтрак, Франусь». Не открывая глаз, обнял он жену рукой. Припала она к нему молодым телом, прижалась грудью, полной, упругой, обожгла жарким свежим поцелуем. Свалились они в борозду, закружилась, запахла весной и страстной любовью свежевспаханная калиновская земля…

— Чепига, Чепига! Ты погляди, как парня разморило! Спит что твой суслик. Вставай, а то проспишь все царствие небесное!

Сыгурский тормошил Чепигу за плечо, а тот спал, опершись головой о колени. И только когда капрал дернул его посильней, Франек открыл наконец глаза.

— Что такое? Вздремнул я, кажись, малость. А вы вернулись?

Но Сыгурский уже распоряжался:

— Ребята, марш за мной. Тащим нашу «старуху» вниз и двигаем отсюда. Пора домой, ребята! Не зимовать же здесь!

— Что правда, то правда.

Заспанный, усталый Чепига медленно поднялся, поглядел на свои натруженные исцарапанные руки и подумал, что дьявольски тяжело будет эту 76-миллиметровку стаскивать обратно на землю.

Было еще далеко до полудня, но отец уже нетерпеливо ерзал и почесывался, сидя за рабочим столом. «Наверно, весна ему покоя не дает», — думает Пепик, но не в осуждение отцу, и как ни в чем не бывало продолжает орудовать напильником.

В Праге стало весело. Вчера вечером гестаповцы стреляли, а народ срывал немецкие вывески, кричал «Ура!», «Долой фашизм!», бросая в Влтаву немецкие маршрутные дощечки с трамваев. Пепик был на улице до самой ночи. А когда наконец пошел спать, то боялся, что прозевает самое главное, что «ура» загремит по-настоящему прежде, чем он проснется. Но субботнее утро было душное и спокойное, и отец загнал Пепика в мастерскую, словно ничего и не случилось.

Ах, какое несносное, медлительное утро!

Улица Старого Города, где находится слесарная мастерская отца Пепика, живет не торопясь. Только здесь и там бакалейщик или портной стоит на скамеечке перед витриной своей лавочки и смывает немецкую надпись со стекла. Прохожие издеваются над ними: что, проспали вчерашний день? Давно уж пора было смыть, вчера стирали, сегодня, говорят, будут только писать новые. Бакалейщик, повернувшись лицом к стеклу, свирепо крутит толстым задом.

«Уй, уй», — свистит по железу напильник Пепика. Скоро ли? Скоро? Этот вопрос сверлит кудлатую голову Пепика, и он пуще всего боится прийти слишком поздно. Вдруг на отцовском столе, где среди напильников, французских ключей и других измазанных инструментов валяются письма и заказы, дребезжит телефон.

— Мастерская Гашека, — привычно отвечает отец, но вдруг замолкает, глотает от волнения слюну и совсем другим голосом кричит: — Да? Сейчас иду!

Он кладет телефонную трубку, ищет шапку, бросается к стене, обшитой досками, с трудом просовывает в узкую щель свои короткие толстые пальцы, дергает доску так, что вся хибарка трясется, и, отодрав ее, швыряет на пол; затем одним рывком он вытаскивает винтовку из глубокого тайника между стеной и досками. Побагровев от натуги, еще глубже всовывает руку в тайник, нащупывает что-то кончиками пальцев и вынимает пакет, завернутый в вощеную бумагу. Когда раскрывает его, слышно, как звякают патроны. Один, другой… пятый, шестой… Отец набивает ими карманы, щелкает блестящим от вазелина затвором. И уже спешит к дверям, держа винтовку обеими руками, готовый к бою. Только на пороге отец вспоминает о присутствии Пепика. Оборачивается немного растерянно, словно его застигли с поличным. Чтобы скрыть свое смущение перед сопливым мальчишкой, отец кричит:

— Беги к маме и ни шагу из дома, не то руки и ноги тебе переломаю!

Потом сразу исчезает в каком-то закоулке, в боковой улице, черт знает где. У Пепика трясутся колени. Он выбегает из мастерской, на башнях Старого Города часы бьют полдень. Узкая улица полна народу, у всех трехцветные ленточки, откуда-то сверху из окон выбрасывают портреты Гитлера. Люди с наслаждением топчут на ходу изображение этой сволочи. Все они, как Пепик, опьянены радостью, взволнованы, шумят и целуются с девушками, все спешат, сами не зная куда, без определенной цели. Молоденькие швеи, взявшись за руки, весело запевают «Колинечку, Колине…».

Нет, черт возьми, что-то тут не так! У Пепика все еще стоит перед глазами образ отца с винтовкой в руках. Будет драка, ничего не поделаешь, гитлеровцы не котята. Пепик таращит глаза и бежит с толпой, вливающейся в Народную улицу. На перекрестке стоит эсэсовец. Увидев его, девушки разлетаются по сторонам, как стайка воробьев от выстрела, толстый господин с виноватой улыбкой прячет трехцветную ленточку. Один автомат, опущенный дулом к мостовой, останавливает целую толпу.

— Остановит ли?

По тротуару, весь в саже, идет угольщик, за плечами у него мешок с коксом. Он весь погружен в мысли о своей работе, на груди у него не видно трехцветной ленточки, его не интересует, что делается кругом. Эсэсовец подпускает его на пять шагов, не препятствует ему перейти улицу и даже отворачивается, чтобы наблюдать за противоположным тротуаром.

Бац! — мешок летит на тротуар. Прыжок. Широкоплечий верзила эсэсовец падает вместе с автоматом. Угольщик лежит на нем, вцепившись руками в его горло. Каска с изображением черепа валяется на тротуаре, глаза на потемневшем лице эсэсовца вылезают из орбит. Все это — дело нескольких секунд. Потом угольщик встает, держа в правой руке автомат, и кричит:

— Ребята, живей! За оружием!

Кто-то снимает пальто и отдает его жене. Другой бросает портфель на мостовую. Ну его! Только помешает! Бегут шесть человек, десять, группа, толпа. Пепик бежит с ними. Они мчатся обратно в Старый Город, как поток, увлекая за собой людей, им что-то кричат из окон.

— Радиостанция призывает на помощь. Там убивают наших!

Но угольщик, бегущий во главе толпы, ничего не слышит; он знает, куда бежит; он бежит, сжимая автомат в огромных руках. И его уверенность увлекает за собой даже тех, кто, может быть, хотел бы остановиться, повернуть назад.

Ворота. Угольщик мчится прямо в их черную пасть, взлетает вверх по широким ступеням, в темноте прыгает как попало через ступеньку, через две, наконец впереди просвет, люди видят трех эсэсовцев с револьверами. Автоматная очередь. Она оглушает, в ноздри набивается пыль и известь. А ноги стремятся дальше к цели, ступают по чему-то мягкому, бесформенному, окровавленному.

Придя в себя, Пепик увидел тридцать солдат и офицеров. Они стоят у стены с поднятыми руками, охваченные страхом смерти, их лица выражают животный ужас, глаза блуждают по черной враждебной толпе. Почти никто не обращает на них внимания. Угольщике автоматом ломает замки канцелярских шкафов. Револьверы. А где же винтовки? Их только шесть. К каждой протягиваются десятки рук. Сколько народу — не пробиться. Патроны переходят из рук в руки, как медяки, как грошовый заработок поденщика. Никто не спрашивает о калибре.

Руки Пепика все еще пусты.

В последнем шкафу обнаруживаются длинные серые дубины с головкой, как у гуситских палиц. Они знакомы по кинофильмам — это фауст-патроны. Люди озадаченно переглядываются: никто не знает, как обращаться с ними.

Руки Пепика все еще пусты.

Ему необходимо удовлетворить свое страстное желание — иметь хоть какое-нибудь оружие. Он подает пример другим, первым протягивая руку к фауст-патрону. С такой же охотой взял бы он штык. Что угодно. Только бы не быть безоружным. Он бежит со своей добычей на улицу, задыхаясь от счастья.

— Ура! — кричат люди на улице при их появлении.

— Наконец-то мы разделаемся с гитлеровскими танками, да еще их же оружием!

Танковый пулемет около университета уже поливает улицу. С Клементина сыплется известка. Пепик под огнем перебегает на другую сторону. Ничего, это пустое! Вон и товарищ с деревянной ногой ковыляет через дорогу, да еще так медленно. А все же остается цел. Гитлеровцы пытаются идти в атаку. Парашютисты — чудовища в пятнистых халатах — перебегают с тротуара на тротуар. Наши обстреливают их спокойно и методически из окон, из подъездов, из-за углов. На шесте у казарм, на котором в течение шести лет торчала свастика, развевается красно-сине-белый флаг. С крыши из-за водосточного желоба стреляет эсэсовский убийца. Он плохо целится, три пули щелкают об стену, никого не задев.

— Дай-ка винтовку! — кричит безоружный трамвайщик и, молодецки сдвинув фуражку набекрень, ждет, чтобы убийца подставил под пулю лоб. А потом попадает ему прямо в переносицу, спокойно, словно ставит карандашом точку. Бандит, раскинув руки, кружась и кувыркаясь, летит на тротуар.

— Тоже парашютист! — ухмыляются ребята.

И все время танки, танки, танки.

В субботу, в воскресенье, в понедельник танки ломают зубы о баррикады, сооруженные из камней мостовой. Пепик Гашек все еще таскает с собой свой фауст-патрон, никому не дает его в руки, только слушает наставления, как с ним обращаться.

А потом…

У защитников баррикады есть три бойца с фауст-патронами. Танк подходит на сорок метров. Первый боец закрывает глаза, спускает крючок. Никакого результата. Боец бросает этот ненужный хлам, в безумном страхе бежит прочь от баррикады, не обращая внимания на пулеметный огонь.

Потом стреляет второй защитник. На расстоянии тридцати метров. Стреляет, прислонясь к стене. Когда отзвучал выстрел, оказалось, что боец разорван на куски. Вспышка патрона требует простора. А танк в двадцати метрах.

Пепик трясется от ужаса. Ему только семнадцать лет. «Ноги, руки тебе переломаю, если вылезешь из дома», — сказал ему отец. Будь отец здесь, он крикнул бы Пепику: ноги тебе переломаю, если не выстрелишь. Пепик сам знает — и без отца, без приказа: он должен стрелять. Под Берлином бьются красноармейцы, среди них есть и семнадцатилетние добровольцы. В семнадцать лет человек уже взрослый. Пепик целится, целится. Зубы лязгают от страха. Гады фашистские, гады! Язык твердит эти слова машинально, но Пепик чувствует их всем телом.

Танк в пятнадцати метрах.

Пулемет прямой наводкой бьет в баррикаду, гранитные осколки разлетаются во все стороны. Пепик скорчился внизу у щели, словно нарочно сделанной для его фауст-патрона. Есть здесь еще стрелки? Есть здесь еще хоть кто-нибудь? Он чувствует себя совсем одиноким, чувствует страшную ответственность за это мгновение. Он нажимает кнопку и сразу же глохнет, слепнет, ничего не сознает, не ощущает, не обоняет.

К нему выбегают из домов, его целуют и обнимают, и только тогда он приходит в себя. Что он, стоит? Или лежит? И не разорван на тысячи кусков? Ах нет, он сидит на корточках, как ребенок, крадущий фасоль с грядки. Рукоятка патрона все еще торчит у него под мышкой.

Его поднимают, ставят на ноги, кто-то восторженно треплет Пепика по плечу. Гляди-ка, какой молодец! А?

Только теперь он видит стального зверя. Брюхо танка разворочено и дымится, легкое пламя горящего бензина лижет его пятки. Прилив счастья воскрешает Пепика, он оживает в дружеских мужских объятиях. Его чуть не душат от восторга.

Пепик отбрасывает пустую рукоятку. Еще раз глядит на подбитое чудовище. Потом сплевывает, таращит голубые телячьи глаза и говорит, задыхаясь от счастья:

— Вот это да!.. Вот это… здорово!

Над баррикадой на Кладненском шоссе забрезжил тоскливый рассвет. Повеяло предутренним холодком, зябко зачирикали птицы, ветер прошелестел в листве деревьев. Горожанину, привыкшему бодрствовать лишь при искусственном освещении, в такие минуты становится грустно. Станиславу Гамзе эта грусть была знакома еще и в мирные времена, а сейчас он ощутил ее с особой силой: ведь в дни восстания он почти не смыкал глаз.

Дни, не разделенные промежутками сна, сливались один с другим, прилипали, как платье на давно не мытом теле; все перепуталось в усталом мозгу Станислава. Вторник сегодня или среда? Вчера или позавчера погиб Шварц? Да, да, коллега Шварц, из университетской библиотеки, тот самый, у которого хватило смелости сочувственно пожать руку Стане, когда Елена погибла в дни «гейдрихиады», этот Шварц пал на баррикаде у Карлова моста. Значит, он все-таки по-настоящему любил Прагу! Он уже не услышал потрясающей вести о пожаре в Граде. Эта весть так ошеломила Станю, что он еще и сейчас не совсем пришел в себя, хотя, слава богу, сообщение оказалось ложным. Разве можно верить гитлеровцам?! И думать нечего! Германия вчера капитулировала, но маньяки в черных мундирах знать ничего не хотят и все еще неистовствуют. Сегодня их зенитки били с укреплений на Летной. В Бржевнове — сущий ад. Гитлеровцы еще держатся у Оленьего рва и дальше — на виноградниках святого Вацлава до самого Кларова. Сердце Праги — Староместский рынок — горит, Панкрац зияет, как открытая рана.

Далеко за границей, откуда до нас доходят только радиоволны, — там уже мир. Вчера чешское радио из Америки сообщило, что весь Нью-Йорк веселится и танцует. Над Манхэттеном кружат самолеты и сбрасывают на город мириады белых конфетти. В ослепительном свете неоновых реклам «снег мира» падает на Бродвей, на реку Гудзон, на Нью-Йоркский порт. Огни вращающихся прожекторов озаряют статую Свободы, запорошенную «снегом мира», снегом мая. Об этом рассказала Станиславу Андела. Она принесла на баррикаду термосы с горячим чаем и сообщила все, что слышала по радио. Эх, дай-ка сюда чаю, а эту новость можешь оставить при себе, она только раздражает!

— Они там празднуют, а Праге тем временем будет крышка, — сухо заметил Рудла, сидя за железными прутьями, под защитой баррикады. — Слышите?

Со стороны здания кадетского корпуса бухали зенитки.

Весь мир радуется и забыл о нас. Из глубин памяти Станислава поднялись горькие воспоминания об унизительных судетских событиях, и всем своим существом он вновь ощутил одиночество чешского народа. Что сказал о нас в те дни Чемберлен: «К чему воевать из-за такой маленькой, никому не известной страны?» Он тоже тогда восхвалял мир, да еще как!

Станислав не сказал ни слова, он не хотел наводить уныние на товарищей, но Андела почувствовала, что он пал духом. Она всегда без слов понимала настроение своего друга. Девушка стала утешать его.

— Через несколько часов все будет кончено, — сказала она.

«С нами все будет кончено, — подумал Станя. — Американцы в Пльзени тоже, видно, танцуют, а русские еще далеко, где-то под Берлином и у Иглавы. И зачем только фантазирует Андела? К чему пустые утешения?»

— Сделай одолжение, иди спать, — раздраженно сказал он ей. И добавил пренебрежительно: — Какой здесь от тебя толк?

Тон у него был суровый, недружелюбный. Свое мужское превосходство Станя подчеркивал только потому, что боялся расплакаться от переутомления. Этого он не мог допустить.

Небо уже прояснилось перед восходом солнца и приняло мертвенно-бледный оттенок прозрачного воска, тревожный щебет птиц стал громче. На фоне этого птичьего переполоха вдруг странно загудел толстый железный прут в баррикаде. Загудел, как гигантский камертон. Дрогнуло все — бочки и булыжники словно подпрыгнули на месте. Это не был воздушный налет, вибрация шла снизу, от земли, содрогание и железный гром приближались издалека, надвигались, как стальной смерч.

— Так я и говорил! — вскакивая, воскликнул Станя. — Танки Шернера!

— Ложись! — закричали ему.

Притихшую, апатичную баррикаду словно пронизал электрический ток. Люди схватились за оружие, готовясь к бою. Металлический грохот близился, вызывая у Стани чисто физическое чувство страха. Но вместе с тем этот гром металла как-то заглушал и перекрывал в нем все личное. Наступил тот момент душевного напряжения, когда боевые лозунги по-настоящему живут в людях, проникают в их плоть и кровь, прежде чем снова вернутся в строчки букв на бумаге.

«За Прагу! — слышал Станя в веянии этой стальной бури. — За Прагу! Только через наши трупы!.. Если отец и Елена смогли, если смог Шварц, — значит, и я смогу…»

Со стороны Велеславина к баррикаде бежала Андела, против всех правил, совершенно не пригибаясь и размахивая руками.

«Пригнись!» — яростным жестом предостерег ее издалека Станя. Но Андела не обратила внимания.

— Разбирайте баррикаду, скорее! — возбужденно кричала она. — Русские идут! Красная Армия! Только что передали по радио!

Станя уже настолько внутренне подготовился умереть за Прагу, что не мог сразу переключиться.

— Знаем! — крикнул он в ответ. — Нас этим не проведешь!

Во время восстания гитлеровцы однажды уже передавали по радио призыв разбирать баррикады. Чехи тогда не послушались.

Но вдруг дозорный закричал каким-то немыслимо высоким, срывающимся голосом:

— Они здесь! Ура!

И все выбежали из-за баррикады.

Навстречу им, из-за поворота Кладненского шоссе, казалось, выехал движущийся памятник — пирамида солдат, бронзовых от пыли. На башне танка развевалось красное знамя со звездой, с серпом и молотом. И Станя понял: это движется история! И Станя изумился: вот так сбываются сны. Счастье, когда оно неожиданно и огромно, в первое мгновение похоже на боль. Станя кинулся на шею первому попавшемуся красноармейцу, заплакал, как никогда еще не плакал в жизни, нисколько не стыдясь этого. Слишком сильно было потрясение — вместо надвигавшейся смерти к вам пришла кипучая жизнь и приняла вас в свои объятия…

Вблизи красноармейцы оказались вовсе не статуями. Это были молодые, крепкие парни, овеянные ветрами и пороховым дымом, загорелые на солнце и смеющиеся. Как непохожи были эти лица на надменно замкнутые лица нацистских головорезов, как непохожа звездочка — эмблема освободителей — на черепа и скрещенные кости на петлицах гитлеровцев!

Станислав навсегда запомнил слова советского солдата, молодого, круглолицего, загорелого парня. Немного смущенный бурным приветствием Стани, солдат, улыбаясь, сказал:

— М ы  т о р о п и л и с ь  и з  Б е р л и н а.

От Берлина до Праги не близко и в мирное время. И за простыми словами советского бойца Станя увидел ожесточенное сопротивление шернеровских войск, увидел стремительный марш по Крушногорью, поистине трудному[55] для советских воинов, увидел зияющие противотанковые рвы и торчащие надолбы, каменные и земляные преграды, засеки и баррикады, взорванные мосты и заминированные горные тропы. Сколько красноармейцев пало там за Прагу! Чехи в первые минуты даже не подумали об этом; так пациенту не приходит в голову, что и доктор может заболеть. Русские казались им чудесно неуязвимыми. Есть чешская сказка о принце со звездой во лбу. Чародей посылает его на труднейшие дела, чтобы погубить принца, но тот преодолевает все препятствия и всюду является как освободитель. У русских тоже звездочка на шлемах. Они приехали и привезли с собой весну. Они приехали — и солнце взошло над Прагой и засиял прекраснейший день.

«Ради такого счастья стоило пережить все эти страдания, — думал Станя. — Теперь я знаю, каково настоящее счастье. Я его вижу».

Советские танки, разукрашенные еловыми и березовыми ветками, входили в Прагу, а Станислав и Андела разбирали баррикаду и целовались в пьянящем запахе бензина.

Советские войска вступали в Прагу.

В одно ноябрьское утро 1944 года — всего несколько дней назад я стал электромонтером, а еще через несколько дней мне предстояло стать солдатом гитлеровского вермахта, — в это ноябрьское утро я впервые в жизни переступил порог лагеря для военнопленных. Произошло это в Злате-Зюд под Пархимом. В лагере сломался насос, и мне нужно было постараться устранить поломку.

Не помню уж, сумел ли я что-нибудь сделать, да это и неважно. Важны две мои встречи с пленными.

Конечно, я и раньше видел пленных — в юности фатерланд предоставил мне для этого массу возможностей, — однако таких, как эти, я еще не встречал.

Сохраненные памятью картины — словно серый контур на сером фоне, время все же не стерло их яркости. Они подарили мне необыкновенное.

Они помогли справиться с бедой и с жалостью к себе, которые чуть было меня не сломили, когда я сам попал в плен. А случилось это через несколько недель после того ноябрьского дня в Злате-Зюд. Этим картинам я обязан первыми проблесками чувства справедливости. Теперь я знал, как могло быть, что могло случиться, если бы дошло до возмездия: око за око, зуб за зуб.

Но я видел пленных советских солдат не только в продымленной призрачности, не только в их ужасающем настоящем, перед лицом которого смолкала даже наглость восемнадцатилетнего мальчишки. В тот день я увидел там одно изображение, странно, но образ этот запечатлелся в памяти гораздо ярче, чем жалкая действительность. То был карандашный набросок размером с ладонь на одном из цилиндров насоса. Он был сделан совсем недавно, автор очистил от грязи кусочек стенки, и вот передо мной четкие, точные штрихи на оцинкованной поверхности цилиндра. Рисунок изображал молодого солдата в островерхом шлеме со звездой и в длиннополой шинели, с винтовкой на плече. Он застыл как на посту, красивый и сильный.

Я понятия не имел, что такое искусство, но почувствовал, что это произведение мастера. То был зов иной, более глубокой истины, которая была сокрыта под слоем окружающей убогости. То было воспоминание и в то же время предвидение; для автора оно стало опорой, а мне — созерцателю — нанесло весьма своеобразный удар: я воспринял заключенное в рисунке послание и испугался — ведь угроза была адресована мне. Но с глубочайшим изумлением я ощутил, как во мне шевельнулись уважение, восхищение перед незнакомцем, перед моим плененным врагом, который с карандашом в руке защищался в этом аду против страха и отупения.

Я уже говорил, что не помню, починил ли я насос. Но одно знаю, и этого у меня никому не отнять. В тот день я начал устранять одно из нанесенных мне в юности повреждений: с тех пор я уже не был способен на настоящее презрение к врагу, которое мне упорно внушали, особенно если враг был родом из восточных краев.

Нет, рисунок не сделал со мной большего, но человек, знающий мир, к которому принадлежал этот ад, и тот каменный век, в котором я вырос, поймет всю разительность перемены.

А дальше? Дальше все продолжалось, собственно говоря, также исподволь, не слишком бросаясь в глаза. В последний январь войны я попал в плен, в Польше, к тем самым солдатам со звездой на шапке. Должно быть, я плакал бы, кричал и умолял, если б они захотели меня убить, но в одном уверен — я бы не удивился.

Ведь наши фюреры мрачно обещали: когда они придут, ты будешь убит! А между тем, прошагав от Злате-Зюд до Польши, я насмотрелся многого и понял, что у врага предостаточно оснований, чтобы в порыве благородной ярости стереть с лица земли и меня, и мне подобных.

А они вытащили из меня осколок, отогрели меня, лечили мои обмороженные ноги, язвы, дали мне крышу над головой и одежду, накормили и заставили задуматься, очень серьезно задуматься.

Знаю, чудесное спасение рождает легенды, и еще знаю, что во всех легендах герои похожи друг на друга, — и все же не могу (и не хочу) ничего менять. В моей истории есть советская женщина-врач, которая — хоть раны были явно пустяковые — забрала меня из колонны, потому что моя фамилия была для нее прежде всего фамилией немецкого философа… Есть в ней и часовой: он отвел руку с винтовкой, которую его товарищ весьма недвусмысленно сунул мне под нос. И еще один солдат, тот, кто на мосту через Варту в Конине так меня двинул, что в глазах потемнело, а когда тьма исчезла, я увидел, куда он смотрел: накренившийся, вмерзший в реку танк, а рядом, словно распятый во льду, застывший, совсем еще юный солдат.

И еще: в меня чем-то запустили с мчащегося поезда, предмет угодил в голову, и я на какое-то время потерял сознание. Очнувшись, я увидел, что снарядом был круглый хлеб, который мои товарищи успели порядком обгрызть.

А уже в плену, в самом конце, я снова лицом к лицу встретился со смертью. Мы меняли болты на железнодорожном полотне, когда — как это нередко бывало — возле нашего участка остановился эшелон. Освобожденные из фашистских лагерей пленные — кто знает, быть может, и из Злате-Зюд — возвращались через Польшу домой, в Советский Союз. Военнопленные и просто угнанные в Германию.

Один из них подошел к конвоиру, поговорил с ним и сказал мне по-немецки, что хочет взять кое-какие инструменты и я должен пойти с ним, а потом забрать инструменты назад.

Как это ни тяжело, придется сознаться, что я, глупо коверкая слова, завел один из тех разговоров, которыми стремятся завоевать благосклонность собеседника, не требуя от него при этом особого умственного напряжения. Я заискивал перед ним, повторяя на ломаном русском: «Ты ехать домой, ты чувствовать хорошо!».

«Да, — сказал он, — мне хорошо». А потом он и двое его спутников начали копать яму, достаточно широкую и глубокую, чтобы стать могилой двухлетнего ребенка. Эшелон стоял ровно столько, сколько нужно было на скорые похороны, страшный плач женщин и мрачные взгляды мужчин. Ровно столько, чтобы отдать мне инструмент, а в придачу ломоть хлеба и кусок колбасы.

Эшелон стоял ровно столько, чтобы я на всю жизнь запомнил, что такое стыд.

Советская страна с ее огромной экономической и военной мощью была главным оплотом антифашистского фронта. Все народы понимали, что от исхода сражений на советско-германском фронте зависит судьба мировой цивилизации, суверенитет многих государств, свобода и даже физическое существование целых наций. И советские воины с честью оправдали их надежды. Ведь с начала войны, до середины 1944 года они сковывали до 70 процентов всех сухопутных войск врага, уничтожив при этом более 570 дивизий. В лесах под Москвой, у стен Сталинграда, на полях Украины, под Курском, еще задолго до выходе на государственную границу, советские воины создавали предпосылки для освобождения народов Европы. Как свое кровное дело они восприняли призыв нашей партии и Советского правительства не только освободить родную землю, но и протянуть руку братской помощи народам, стонущим под фашистским игом.

Советские люди оказывали посильную помощь тем, кто боролся за свое национальное и социальное освобождение. На советской земле началось формирование 16 польских, чехословацких, югославских, румынских и французских частей и соединений общей численностью более 100 тысяч солдат и офицеров. Всего за годы войны этим войскам было передано около 960 тысяч винтовок, карабинов и автоматов, более 40 600 пулеметов, 17 500 орудий и минометов, 1124 танка и САУ, около 2350 самолетов и много другой военной техники. Благодаря советским поставкам боевая подготовка национальных воинских формирований соответствовала передовому уровню развития военной техники тех лет.

Советские люди знали, что находившиеся под игом фашистских оккупантов народы Европы с нетерпением ждут своих освободителей. Но ждали они их, не бездействуя. Зарубежные партизаны развернули партизанскую войну, диверсии на предприятиях и железных дорогах, антифашистскую пропаганду. Советские власти, в свою очередь, готовили специалистов в помощь партизанам, перебрасывали им оружие, взрывчатку, медикаменты. Более того, на территорию Польши и Чехословакии передислоцировались многие советские партизанские соединения и отряды.

Важно напомнить, что в Советском Союзе работали заграничные бюро ряда коммунистических партий во главе с такими видными деятелями международного коммунистического движения, как Клемент Готвальд, Георгий Димитров, Вильгельм Пик, Пальмиро Тольятти, Морис Торез и другие. Иностранные антифашисты получали от Советской власти помощь в развертывании пропагандистской деятельности среди населения своих стран и войск гитлеровского блока. Издавались газеты и листовки на своих языках, готовили радиопередачи. Немецкие антифашисты по инициативе коммунистов создали Национальный комитет «Свободная Германия», представители которого на фронте и в партизанских отрядах вели не только пропагандистскую работу среди солдат вермахта, но и принимали участие в боевых акциях.

Ленинская идеология пролетарского интернационализма стал теоретической основой освободительной миссии Советских Вооруженных Сил.

26 марта 1944 года в предрассветной дымке воины 27-й армии прославленного генерала С. Г. Трофименко увидели реку. Сколько рек они перевидели на своем долгом и многотрудном пути от Сталинграда? Десятки. Но эта была особая — река Прут, по которой проходила государственная граница СССР с Румынией. Через несколько дней воины 27-й армии вместе с воинами соседних армий, 52-й генерала К. А. Коротева и 40-й генерала Ф. Ф. Жмаченко форсировали Прут и в районе города Ботошани вступили на румынскую землю как освободители.

В августе 1944 года войска 2-го и 3-го Украинских фронтов предприняли крупную Ясско-Кишиневскую операцию, в ходе которой немецко-фашистская группировка потерпела катастрофическое поражение, а Румыния была освобождена.

Одновременно с освобождением румынской земли советские войска предприняли освободительный поход в Болгарию, братский народ которой помнил вклад России в его избавление от оттоманского ига в 1878 году. Через всю Болгарию до границы с Югославией советские воины прошли триумфальным маршем при всеобщем ликовании народа. Восставшие трудящиеся Болгарии свергли монархо-фашистский режим и провозгласили народную власть.

Освободив Румынию и Болгарию, советские воины протянули руку помощи героической Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ), которая к этому времени усилила удары по врагу. Они совместно 20 октября освободили Белград, который вскоре стал местопребыванием ЦК КПЮ, Верховного штаба НОАЮ, Президиума АВНОЮ и других государственных и общественных органов. Это событие сыграло важную роль в последующем освобождении всей территории Югославии, которое осуществили югославские войска.

В осенние дни 1944 года войска 2-го Украинского фронта продолжали вести тяжелые многомесячные бои на территории Венгрии, правители которой упорно не желали порывать с гитлеровской Германией. Но когда 13 февраля 1945 года после длительной осады капитулировал фашистский гарнизон Будапешта, полное освобождение страны было лишь делом времени. Так оно и произошло. Последний гитлеровский оккупант был изгнан с венгерской земли 4 апреля 1945 года. Сформированное в стране Временное правительство приступило к осуществлению мер, которые соответствовали коренным интересам венгерского народа.

Осень 1944 года была богата важными событиями, происходившими и на других участках советско-германского фронта, которые стремительно приближали бесславный конец Германии и долгожданное освобождение народов. Одно из таких событий произошло на Крайнем Севере, где в конце октября советские войска освободили крупную норвежскую область Финмарк. А другое было связано с освобождением братской Чехословакии. Изгнание немецко-фашистских оккупантов с чехословацкой земли продолжалось с сентября 1944 года по май 1945 года, и в ней участвовало большое количество советских войск. В одной лишь Пражской операции сражались войска трех Украинских фронтов общей численностью более 2 миллионов человек, а также 30 400 орудий и минометов, около 2 тысяч танков и САУ и более 3 тысяч боевых самолетов. Советские воины непосредственно помогали героям Словацкого национального восстания в сентябре — октябре 1944 года и Чешскому восстанию в мае 1945 года[56].

Хотя наши войска перешли государственную границу сперва на Балканском направлении, но кратчайший путь к логову фашистского зверя — Берлину — пролегал через Польшу, народ которой четыре года страдал под игом гитлеровских насильников. Вот почему именно здесь с лета 1944 года развернулись главные события войны и в особенно крупном масштабе осуществились освободительные действия Советских Вооруженных Сил. В середине июля 1944 года войска 2-го и 1-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов форсировали реку Западный Буг. В их составе насчитывалось более 3 миллионов 500 тысяч солдат и офицеров, более 50 тысяч орудий и минометов, более 7500 танков и самоходно-артиллерийских установок, 8550 боевых самолетов. Враг не мог устоять перед такой мощью и вынужден был откатываться за Вислу. В начале августа наши войска форсировали эту широкую и полноводную реку и создали на ее левом берегу несколько плацдармов. До Берлина оставалось столько же, сколько было пройдено от Минска, — 600 огненных километров. Между тем на освобожденной территории Польши жизнь входила в нормальную колею. Власть в свои руки взял Польский Комитет Национального Освобождения (ПКНО), на местах создавались народные органы власти, осуществлялась земельная реформа, реорганизовывалась народная армия, проводились другие демократические мероприятия. Но большая часть Польши все еще находилась под игом оккупантов. Полностью она была освобождена к маю 1945 года.

Таким образом, огненное кольцо вокруг гитлеровской Германии к весне 1945 года сжималось все плотнее и плотнее. Правда, советские войска предприняли боевые действия в Восточной Пруссии еще в сентябре 1944 года. На собственно немецкую землю, расположенную западнее реки Одер, они вступили в феврале 1945 года, создав плацдарм в 60 километрах от Берлина. Гитлер приказал разрушать все на пути продвижения советских и союзных войск — предприятия, мосты, железные дороги, здания и т. д. В этих условиях быстрый разгром гитлеризма означал не только спасение жизни многих тысяч сражавшихся против него солдат и офицеров, но и сохранение жизни и материальных ценностей самого немецкого народа. Вот почему советское командование в исключительно короткий срок подготовило и провело крупнейшую операцию второй мировой войны — Берлинскую.

К 16 апреля 1945 года, когда началась эта операция, на Берлинском направлении было сосредоточено 2 миллиона 500 тысяч солдат и офицеров трех фронтов, на последнюю цитадель фашизма было нацелено около 42 тысяч орудий и минометов и свыше 6200 танков и САУ; в воздух готовы были взметнуться 7500 боевых самолетов. Такого сосредоточения людей и техники на одном стратегическом направлении еще не знала история войны.

Нелегким был этот последний бой, но, взламывая оборону врага, советские воины упорно продвигались вперед. Через несколько дней они ворвались на окраину Берлина и к 24 апреля взяли в кольцо его довольно многочисленный гарнизон. На следующий день в районе города Торгау на Эльбе произошло знаменательное событие: советские войска встретились с их западными союзниками.

Почти неделю на улицах Берлина продолжались кровопролитные бои. Ранним утром 1 мая над рейхстагом было водружено Красное знамя Победы, а днем 2 мая капитулировал весь берлинский гарнизон. Падение Берлина символизировало акт исторической справедливости. В ночь на 9 мая в пригороде Берлина Карлсхорсте германские представители подписали акт о безоговорочной капитуляции всех вооруженных сил страны. Оперативная сводка Совинформбюро 15 мая 1945 года известила мир: «Прием пленных немецких солдат на всех фронтах закончен». Это означало, что вторая мировая война в Европе была победоносно завершена. Народы обрели долгожданное освобождение от ненавистного фашистского ига.

Более года советские воины вели ожесточенные бои с врагом на территории зарубежных стран. В них участвовало свыше 7 миллионов 500 тысяч солдат и офицеров в составе 11 фронтовых объединений, двух фронтов ПВО, четырех флотов, 50 общевойсковых, 6 танковых, 13 воздушных армий, трех армий ПВО и трех флотилий. В ходе освободительной миссии Советские Вооруженные Силы провели свыше 20 фронтовых и межфронтовых наступательных операций. Из 607 разгромленных в ходе войны вражеских дивизий половина была уничтожена и пленена в сражениях 1944—1945 годов. Кроме того, 93 дивизии капитулировали в связи с окончанием войны.

Мы высоко ценим тот факт, что плечом к плечу с советскими воинами против общего врага сражались солдаты и офицеры молодых народных армий освобожденных стран. Так, в освобождении родной земли и в ряде других операций участвовали две армии Войска Польского, Чехословацкий армейский корпус, Югославская армия, а также вооруженные силы Болгарии и Румынии. Все они показали образцы героизма и стойкости, подлинного боевого братства, став костяком зарождавшихся народных армий стран социалистического содружества.

Поражают воображение пространственные масштабы освободительного похода Советской Армии в Европе. Были освобождены полностью или частично территории одиннадцати стран Европы общей площадью 1 миллион 200 тысяч километров с населением более 100 миллионов человек[57].

Победа над фашизмом досталась народам слишком дорогой ценой, и прежде всего советскому народу, потерявшему более 20 миллионов своих лучших сынов и дочерей.

Навечно останутся в нашей памяти 600 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Польши, 69 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Румынии, 140 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Венгрии, 140 тысяч советских воинов, отдавших свою жизнь за освобождение Чехословакии, 8 тысяч советских воинов, погибших в ходе Белградской операции, 102 тысячи советских воинов, погибших в ходе Берлинской операции.

События 1944 и 1945 годов оставили неизгладимый след в сознании многих миллионов людей во всем мире. Они и поныне волнуют человечество и оказывают благотворное влияние на все мировое развитие.

Величественные монументы, воздвигнутые на площадях городов и сел Европы в честь советских воинов-освободителей, будут всегда напоминать о дне великой Победы, когда народы обрели долгожданную свободу. Этот день для них стал Вечным днем.

Акулов Иван Иванович (1922) — русский советский писатель, журналист. Родился на Урале. В 1941 году окончил сельскохозяйственный техникум. Участник войны. Окончил Свердловский педагогический институт, работал учителем, потом директором школы. Сотрудничал в газете «Уральский рабочий». Автор романов «В вечном долгу», «Касьян остудный», сборников рассказов «Земная твердь», «Нечаянное счастье». В 1980 году удостоен Государственной премии РСФСР имени А. М. Горького.

В сборнике опубликован фрагмент из романа «Крещение» (М., Воениздат, 1978).

Алексеев Михаил Николаевич (1918) — русский советский прозаик, публицист, киносценарист, редактор, государственный и общественный деятель, Герой Социалистического Труда. Учился в педагогическом училище. С июля 1941 года участвовал в боях против немецко-фашистских захватчиков в должности политрука минометной роты в Сталинграде, на Курской дуге. Участвовал в освобождении Румынии, Венгрии, Чехословакии, закончил войну под Прагой. Автор повестей «Дивизионка», «Биография моего блокнота», «Наследники», «Краюха», «Хлеб — имя существительное», романов «Вишневый омут», «Ивушка неплакучая», автобиографической повести «Драчуны».

В сборнике помещен фрагмент из романа «Солдаты» (Собрание сочинений. В 6-ти т., т. 1. М., Молодая гвардия, 1975).

Андрушка Петер (1943) — словацкий прозаик. Окончил лесной техникум, затем педагогический институт, работал учителем. Автор двух сборников стихотворений «Лебединая дорога», «Рука и цветок» и прозаических книг: «Дорогой под соснами», «Пой, мгновение», «Горячие летние денечки», «Не скажу никому», «Плотины», «Вийон в гостях».

Рассказ «За горами мой дом» взят из журнала «Наш современник» (1975, № 9).

Асенов Драгомир (1926) — болгарский писатель, драматург. Родился в семье мелкого чиновника. Воспитывался в детском приюте в Софии. Гимназистом вступил в Союз рабочей молодежи. В 1943 году исключен из гимназии и выслан из Софии. 9 сентября 1944 года участвовал в установлении народной власти в стране. В 1958 году окончил юридический факультет. Сотрудничал в газетах «Работническо дело», «Народна младеж», «Литературен фронт». Автор повести «Ошибка стоит жизни», романов «Коричневые горизонты», «Биография вечного дня», «Пути расходятся», «Тягчайший грех».

В сборнике опубликованы фрагменты из романа «Биография вечного дня» (М., Прогресс, 1981).

Ачимович Тихомир (1926—1979) — советский писатель и публицист. Родился в Югославии. В годы войны партизанил, удостоен многих боевых наград. После войны окончил военную академию в Москве. Служил в рядах Советской Армии. Автор романов «Космаец», «Листопад», «Выстрел», повестей «Дом без адреса», «В тени ущелья».

В сборнике помещен фрагмент из романа «Выстрел» (М., Воениздат, 1974).

Бондарев Юрий Васильевич (1924) — русский советский писатель. В годы Великой Отечественной войны был командиром артиллерийского орудия. В 1944 году вступил в Коммунистическую партию. В 1951 году окончил Литературный институт имени М. Горького. Автор сборника рассказов «На большой реке», повестей «Юность командиров», «Тишина», «Родственники», «Батальоны просят огня», «Последние залпы», романов «Горячий снег», «Берег», «Выбор», книги лирической прозы «Мгновения». Лауреат Ленинской премии (1972), Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых, Государственных премий СССР (1977, 1983), Герой Социалистического Труда (1984).

В сборнике публикуется фрагмент из главы «Безумие» романа «Берег» (М., Художественная литература, 1980).

Бредель Вилли (1901—1964) — немецкий писатель, критик. Родился в рабочей семье, работал токарем на заводе. В 1918 году вступил в «Союз Спартака», а через три года в Компартию Германии. Принимал участие в гамбургском восстании (1923). Дебютировал в 1925 году, опубликовав очерк о Марате. Редактировал коммунистические газеты. В 1929 году арестован. В 1933 году заключен в концлагерь, после освобождения в 1934 году бежал в Чехословакию, а затем эмигрировал в СССР. Редактировал антифашистский журнал «Слово» на немецком языке. Во время национально-освободительной войны в Испании (1936—1939) комиссар батальона имени Тельмана, а во время второй мировой войны (1943—1945) — член национального комитета «Свободная Германия». В 1945 году вернулся на родину. Автор романов «Испытание», «Твой неизвестный брат», «Родные и знакомые», «За тебя, Свобода», «Эрнст Тельман», репортажа о молодых строителях ГДР «Пятьдесят дней». Награжден многими боевыми и трудовыми наградами.

Рассказ «Встреча под Москвой» взят из сборника «Помни: вперед шагая, единством мы сильны» (М., Художественная литература, 1978).

Буджели Кямиль (1925) — албанский писатель. Член Союза писателей и артистов Албании. Автор многочисленных юмористических произведений, в том числе романа «Когда смеется весь город» (1970). Главный редактор политического журнала «Юла».

В сборнике опубликованы фрагменты из романа «Королевский конь и новые всадники» (М., Воениздат, 1972).

Быков Василий Владимирович (1924) — белорусский советский писатель. Учился в Витебском художественном училище. В начале войны окончил Саратовское пехотное училище. Командовал стрелковым взводом, взводом противотанковых пушек, взводом автоматчиков. В 1944 году родные получили извещение о его смерти, но он выжил и воевал в Румынии, Венгрии, Австрии. После окончания войны несколько лет служил на Дальнем Востоке, на Украине, в Белоруссии. Автор повестей «Журавлиный крик», «Фронтовая страница», «Третья ракета», «Альпийская баллада», «Западня», «Круглянский мост», «Сотников», «Дожить до рассвета», «Обелиск», «Волчья стая», «Его батальон», «Пойти и не вернуться», пьесы «Решение», киноповести «На восходе солнца».

Лауреат премии имени Якуба Коласа (1962), Государственной премии СССР (1974), Герой Социалистического Труда (1984).

Рассказ «Эстафета» взят из сборника «Третья ракета» (М., Молодая гвардия, 1963).

Гандзова Вера (1931) — словацкая писательница. Окончила университет имени Я. А. Коменского в Братиславе. Автор прозаических книг «Мадленка», «Человечина», «Потому что мы знали, что творим», «Мгновения двух солнцестояний», «Темноты давно не боюсь», «Друзья при плохой погоде».

Рассказ «Мадленка» взят из сборника «Великое утро Фотиса Загориса» (М., Молодая гвардия, 1974).

Гончар Олесь (Александр Терентьевич) (1918) — украинский советский писатель, академик, Герой Социалистического Труда. Родился в крестьянской семье. В июне 1941 года ушел добровольцем на фронт. В 1946 году окончил Днепропетровский университет. Автор повестей «Земля гудит», «Пусть горит огонек», киноповести «Партизанская искра», романов трилогии «Знаменосцы» («Альпы», «Голубой Дунай», «Злата Прага»), «Таврия», «Перекоп», «Человек и ружье», «Собор», «Циклон», «Тронка», «Бригантина», «Берег любви», «Твоя заря». Лауреат Государственных премий СССР (1948, 1949), премии имени Т. Г. Шевченко (1962), Ленинской премии (1964).

Рассказ «Весна за Моравой» взят из Собрания сочинений, т. 1 (М., Художественная литература, 1973).

В сборнике помещен фрагмент из третьей книги («Злата Прага»), романа-трилогии «Знаменосцы» (М., Художественная литература», 1973).

Добози Имре (1917—1982) — венгерский прозаик, драматург, киносценарист, журналист, государственный и общественный деятель, член ЦК ВСРП. Литературную деятельность начал как поэт и публицист. После освобождения Венгрии работал секретарем райкома партии, а затем в центральном органе ЦК газете «Сабад Неп». Был главным редактором газеты «Элет Эш Продалом». Автор романов «Святой колодец», «Вчера и сегодня», «Вторник, среда, четверг», «Без власти», «Унтер-офицер и другие», сборников рассказов «Весенний ветер», «Повседневные истории», «Табуретка принцессы». Лауреат премии Аттилы Йожефа (1952, 1954), лауреат премии Кошута (1959).

В сборнике под условным названием «Добровольцы» помещены фрагменты из романа «Без власти» (М., Воениздат, 1982).

Рассказ «Неожиданный концерт» взят из книги «Унтер-офицер и другие» (М., Воениздат, 1964).

Домино Збигнев (1928) — польский прозаик. Окончил юридический факультет Варшавского университета, кандидат юридических наук. Во время второй мировой войны находился в СССР. С 1948 года служил в Народном Войске Польском. Дебютировал в 1960 году на страницах «Жолнежа волнощи». Был членом редколлегии журнала «Профиле». Автор сборников рассказов «Желание», «Юная тьма», «Кедровые орешки», «Ночь на постое», романа «Пора по домам, ребята». Лауреат многих литературных премий.

Рассказ «Пора домой, ребята!» из сборника «Ночь на постое» печатается на русском языке впервые.

Донжашвили Тина Георгиевна (1916) — грузинская советская писательница. Окончила московский медицинский институт и Ленинградскую военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова. В годы Великой Отечественной войны она военврач, хирург. Награждена боевыми орденами и медалями. Писать начала после войны. Автор повести «Я не покину тебя», пьес «Новый Картли», «Улыбка победителей», «Светлый путь», романов «На Алазани», «Гантиади».

Рассказ «Рядовой Матвей Марьяхин» взят из сборника «Мой заповедник» (Тбилиси, Мерани, 1975).

Дрда Ян (1915—1970) — чешский писатель. Окончил философский факультет Пражского университета. Был редактором «Лидовых новин». В 1945 году вступил в компартию. В 1949—1955 годах был первым секретарем Союза чехословацких писателей. Автор романов «Городок на ладони» (1940), «Живая вода» (1941), «Странствования Петра Семилгуна» (1943), сборника рассказов «Красная Тортиза» (1952), пьесы-сказки «Шутки с чертом» (1946), комедии «Романс об Олдржихе и Божене» (1953), «Далскабаты, грешная деревня, или Забытый черт» (1960) и др.

Рассказ «Фауст-патрон» взят из сборника «Знамя» (М., Иностранная литература, 1953).

Зогович Радован (1907) — югославский поэт, писатель, критик, публицист, переводчик. Окончил философский факультет Белградского университета. Будучи студентом, участвовал в борьбе против монархо-фашистского режима в стране. В начале 30-х годов вступил в коммунистическую партию. Был редактором и сотрудником прогрессивных журналов. За политическую деятельность подвергался полицейским преследованиям. Один из ведущих деятелей партизанского движения и послевоенного социалистического строительства. Автор сборников стихотворений, публицистических и литературно-критических статей.

Рассказ «Пружина» взят из сборника «Великое утро Фотиса Загориса» (М., Молодая гвардия, 1974).

Кант Герман (1926) — немецкий писатель, публицист, литературный критик. Работал электриком. В конце войны был призван в вермахт. С 1945 по 1949 год находился в плену в Польше. Окончил рабоче-крестьянский факультет, сначала работал преподавателем, затем редактором. Автор сборника новелл «Немножко южного солнца», романов «Актовый зал», «Выходные данные», «Импрессум», «Остановка в пути». Удостоен премии имени Г. Гейне (1962) и премии имени Т. Манна (1967).

Рассказ «Объяснимое чудо» взят из одноименного сборника (М., Известия, 1982).

Котович Вальдемар (1925) — польский писатель. Гимназию окончил во время оккупации Польши фашистскими захватчиками. В мае 1942 года вступил в Батальоны Хлопске, командовал диверсионным взводом. Воевал в отрядах Войска Польского, был тяжело ранен. Награжден многими боевыми орденами и медалями. С 1957 года посвятил себя литературной деятельности. Автор книги «Поражение» быстрого Гейнца», повести «Фронтовые дороги», киносценария «Красная рябина» и др. Дважды лауреат премии министра национальной обороны 1-й степени, лауреат премии Народокошальской Воеводской Рады Народовой за художественные произведения.

В сборнике опубликован фрагмент из повести «Фронтовые дороги» (М., Воениздат, 1976).

Крно Милош (1922) — словацкий поэт, прозаик, критик, публицист, переводчик русской литературы. Юрист по образованию. Печататься начал с 1939 года. Участник Словацкого национального восстания. Ряд лет находился на дипломатической работе в Москве. Автор многих стихотворных сборников, романа «Я вернусь живым» и повестей «Трудный час», «Утренний ветер», публицистических и критических книг.

Рассказ «Министр путей сообщения» взят из сборника «27 визитных карточек» (М., Художественная литература, 1979).

Михале Аурел (1922) — румынский поэт и прозаик. Родился в крестьянской семье. Дебютировал как поэт в 1943 году. Автор сборника рассказов «Тревожные ночи», романа «Бегство», повестей «На пороге весны», «Письмо», «Ночной эшелон», «Ранняя весна», «Каждый умирает, как хочет».

Рассказ «Вечерний поезд» взят из сборника «Великое утро Фотиса Загориса» (М., Молодая гвардия, 1974).

Озга-Михальский Юзеф (1919) — польский прозаик, поэт, публицист, государственный и общественный деятель. Дебютировал на страницах школьной печати в 1937 году. В период оккупации солдат Батальонов Хлопских и Армии Людовой — командир партизанских отрядов. С 1947 года — депутат сейма. С 1952 по 1956 год вице-маршал сейма. Член Государственного совета. Член Всемирного Совета Мира. Автор сборников стихотворений «Оберек свентокшиский», «Поэма новосельская», «О человеке, танке и мече», «Приходское зеркало», «Партизанские письма», «Польша», «Святовид», «Обратная сторона луны», «Карнавальный вальс», «День творенья», «Полнолуние», «Стерня», «Зеленый Везувий», «Избранное», «Чистилище», «Возвращение из Литвы», «Души и манекены» и др., романов «Народный поток», «Юноша», «Насмешник», «Кого поразит гром», повестей «Молния и пепел», «Приключения с Биби-ханум», «Любовные чары» и др.

В сборнике опубликованы фрагменты из романа «Кого поразит гром» (М., Прогресс, 1980).

Петльованный Виталий Иванович (1914) — украинский советский писатель. Автор повестей «Хореницы», «Девушка из пригорода», романов «Трубы играют», «Это же весна!», сборников рассказов и очерков.

В сборнике опубликован фрагмент из романа «Сирена с мечом» (М., Воениздат, 1976).

Плавка Андрей (1907) — словацкий поэт, прозаик. Народный художник ЧССР. Сын сельского ремесленника-кожевника. С детства писал стихи. Учился на юридическом факультете Карлова университета. Автор поэм «Отчизна моя», «Признание», «Три Воды», цикла лиро-эпических поэм «Липтовская свирель», сборников стихотворений «Из ночных и утренних раздумий», «Ветер над дорогой», «Три прута Липтова», «Костры на горах», «Слава жизни», «Криволесье», «Зрелость», «Корни», «Прощайте, мои любови», «Завещание», «Не погиб на коне», сборников новелл и нескольких романов. Лауреат премии имени К. Готвальда (1952, 1972).

Рассказ «Семеро» взят из сборника «Словацкие повести и рассказы» (М., Прогресс, 1975).

Плугарж Зденек (1913) — чешский писатель. Окончил техническую школу в Брно. Автор романов «Мечта, мой хлеб», «Минута тишины в память о моей любви», «Стеклянная дама», «Один сребреник», «Бронзовая спираль», «Голубая долина», «Если покинешь меня», «Пусть бросят в меня камень», «Успех», «Конечная остановка». Заслуженный художник ЧССР, лауреат премии имени К Готвальда.

Рассказ «Плотина заминирована» взят из сборника «Чешские повести и рассказы» (Б-ка литературы ЧССР. М., Прогресс, 1977).

Пуйманова Мария (1893—1958) — чешская писательница. Народный художник ЧССР. После поездки в СССР в 1932 году вышла книга «Взгляд на новую страну». Автор романа «Люди на перепутье», «Игра с огнем», «Жизнь против смерти», составивших трилогию, поэтических сборников «Песенник», «Рафаэль и Сателит». Награждена многими литературными премиями.

В сборнике опубликован фрагмент из главы «Жизнь» романа «Жизнь против смерти» (сборник «Игра с огнем. Жизнь против смерти». М., Художественная литература, 1976).

Сафьян Збигнев (1922) — польский прозаик, сценарист. Окончил Академию политических наук. В 1944—1951 годах служил в Неродном Войске Польском. Как публицист дебютировал в 1952 году. В 1956 году — главный редактор газеты «Книга для тебя», затем сотрудник журнала «Польша». Автор романов «Весна приходит осенью», «Прежде чем скажут», «Потом воцарится тишина», «Дневники инженера Хейны», «Внимание, важное сообщение», «Ставка больше, чем жизнь», книги публицистических очерков «Заговор грабителей» и др. Награжден литературными премиями 3-й и 1-й степени министра национальной обороны.

В сборнике опубликован фрагмент из повести «До последней капли крови».

Фучик Юлиус (1903—1943) — чешский писатель, публицист. Национальный Герой ЧССР. Родился в семье рабочего. Учился на философском факультете Пражского университета. Член КПЧ. С 1922 года — один из редакторов газеты «Руде право», печатного органа КПЧ. В 1932 году выпустил книгу очерков об СССР «В стране, где наше завтра является уже вчерашним днем». В середине 30-х годов на страницах прогрессивных изданий Ю. Фучик ведет активную борьбу против фашизма. Во время гитлеровской оккупации Чехословакии под псевдонимом публикует эссе, статьи о крупнейших представителях чешской демократической культуры. С 1941 года член нелегальной КПЧ. В апреле 1942 года арестован гестапо, летом 1943 года вывезен в Германию и казнен. Написанный в тюрьме «Репортаж с петлей на шее» переведен на десятки языков. На Втором Всемирном конгрессе сторонников мира (1950) Ю. Фучику была посмертно присвоена Международная премия мира.

В сборнике опубликовано вступление к неоконченному роману Ю. Фучика (Избранное, М., Молодая гвардия, 1973).

Шаркади Имре (1921—1961) — венгерский прозаик, драматург. Работал сельским учителем, журналистом. Автор пьес «Сентябрь», «Потерянный рай», а также повестей «Путь Яноша Гала», «В бурю», «Безумный и чудовище», «Трусиха».

Рассказ «Дезертир» взят из сборника «Венгерский рассказ» (М., Молодая гвардия, 1975).

Сделано в Германии (англ.).

Пивной бар, известный в обиходе по имени владельца.

23 августа 1944 года под руководством компартии произошло вооруженное восстание румынского народа, свергнувшее военно-фашистскую диктатуру генерала Антонеску.

Что это такое? (нем.).

Боеприпасы… На фронт (нем.).

Нет… Фронт кончился! Паровоз мы… (нем.).

Паровоз… назад… под товарный поезд! (нем.).

Машиниста нет (нем.).

Угля нет… Воды нет (нем.).

Наверх! (нем.).

Давай… Давай! (нем.).

Так точно (нем.).

Спасибо… Спасибо! (нем.).

Что такое? (нем.).

Готово… Готово! (нем.).

Вклады в банк за границей.

Имеется в виду забастовка железнодорожников в Гривице в 1933 году, разгромленная правительством.

Отважные, бравые (рум.).

Храбрый, мужественный (рум.).

Домой (рум.).

Красный перец (рум.).

Победа! (рум.).

Великая русская армия! (рум.).

Родной брат! (рум.).

Снять штыки! (рум.).

Румынский народный танец.

РМС — Рабочий союз молодежи. В годы реакции ремсисты под руководством Болгарской коммунистической партии боролись против монархо-фашистского режима. — Здесь и далее примеч. пер.

Тесняки (или «тесные» социалисты) — левое революционное крыло Болгарской социал-демократической партии, послужившее основой образования Болгарской коммунистической партии.

Имеется в виду освобождение Болгарии от османского ига.

Так называли болгары русских солдат-осеободителей во время русско-турецкой войны 1877—1878 годов.

Область в Герцеговине.

Постоялый двор, трактир (тур.).

Река в Боснии.

Бранислав Нушич (1864—1938) — известный сербский драматург.

Главная улица Белграда.

Солдаты воинских формирований в Хорватии из молодежи.

«На штурм, вперед!» (сербскохорв.).

Членов Союза коммунистической молодежи Югославии.

Быстрее (венг.).

Да! (венг.).

Не штатские (венг.).

Тисо — глава фашистского словацкого государства в период второй мировой войны.

Многие солдаты словацких соединений, сформированных словацким фашистским командованием для участия в войне совместно с гитлеровцами, оказываясь на Восточном фронте, переходили на сторону советских партизан и Красной Армии; они составили ядро повстанческой армии, когда в августе 1944 года было поднято Словацкое национальное восстание; две восточнословацкие дивизии (которыми немцы предполагали укрепить линию обороны на восточной границе Чехословакии) были разоружены немцами и отправлены в концлагеря.

Патриотическая песня на слова известной польской писательницы М. Конопницкой, написанная ею в 1908 году.

Кто там? (нем.).

Окраины, пограничные области (польск.).

Псевдоним Маршала Советского Союза Г. К. Жукова, когда он был на передовой. (Примеч. авт.).

Руки вверх! (нем.).

Немедленно! (нем.).

Живей! (нем.).

Да здравствует Красная Армия! (чеш.).

Чехословацкая республика.

Вперед! Живо! (нем.).

Русская свинья! Все свиньи! Дерьмо свинячье! (нем.).

Крушный — трудный, тяжкий (чеш.).

Продолжалось освобождение австрийского народа, который еще весной 1938 года стал первой жертвой гитлеровской агрессии. После ожесточенного сражения 13 апреля 1945 года прекратил сопротивление гитлеровский гарнизон Вены.

В начале мая 1945 года, когда на всех участках фронта чувствовалось приближение долгожданной победы и когда союзные войска уже освободили Данию, в руках противника еще оставался расположенный в Балтийском море небольшой датский остров Борнхольм. 9 мая на острове высадился десант советских войск и принудил гитлеровский гарнизон капитулировать.

22 июля — День освобождения Польши, 23 августа — День освобождения Румынии, 9 сентября — День освобождения Болгарии, 4 апреля — День освобождения Венгрии, 8 мая — День освобождения в ГДР, 9 мая — День освобождения Чехословакии, 9 мая — День Победы в СССР.