Потянулись, улыбнулись, встали, прошлёпали в ванную комнату, открыли глаза, проснуться забыли.

Костас потёр ладонями помятое со сна лицо, бросил беглый взгляд в зеркало на щетину, взлохмаченную шевелюру, тяжело вздохнул, матерясь про себя весь белый свет. Вставать в такую рань в выходной день – преступление против человечества. Морщась, забрался под холодный душ.

Бр-р-р-р! У-у-у-х! Отлично! Просто отлично! Бодрит!

Через двадцать минут в зеркало смотрела довольная жизнью, холеная физиономия тридцати четырёх лет от роду. Тёмные волосы, почти иссиня-чёрные, карие глаза, густые брови, прямой нос, белоснежные зубы, рост и телосложение тоже не подкачали.

Такого самца смело можно в рекламу брать, вот только Зервас Константинос Александрович владелец строительного бизнеса, и моделинг вертел на своём немаленьком половом органе.

Приготовил завтрак на скорую руку. Яичницу с помидорами, тосты с ветчиной и сыром, две чашки крепкого кофе. Накрыл стол в надежде, что шум из кухни и ароматы поднимут одну симпатичную особу из кровати.

Не вышло.

– Подъём, – проговорил Костас громко, войдя в спальню, распахнул светонепроницаемые шторы. – Вставай, засонькин.

Одеяло на кровати королевских размеров зашевелилось, донёсся недовольный писк, показалась розовая пятка. За эту-то пятку и схватился Костас, потянул на себя, приговаривая, что солнце уже высоко, пора вставать.

Вскоре из-под одеяла выбралась обладательница розовой ступни, недовольно щурясь, сморщив нос.

– Юль, вставай, давай, – повторил Костас, пробегая пальцами по девичьим рёбрам, вызывая смех вкупе с недовольством. – Хватит капризничать, я предупреждал, что подъём ранний.

– Ну-у-у-у, Ко-о-о-оста-а-ас, – заныла Юля, обхватив руками подушку.

– Подъём, – объявил Костас. – Я опаздываю, совесть имей, – буркнул, играя в недовольство.

В общем-то, злиться на симпатичное создание всерьёз он не мог. Славная эта Юленька, хорошенькая. Наивная, конечно, только какой ей быть в свои лопоухие двадцать три года.

Через сорок минут они стояли в просторной прихожей. Костас в однотонной футболке, джинсах и ветровке, держа чехол с парадно-выходным костюмом, и Юленька, недовольно дуясь.

– Ладно, не злись, – примирительно проговорил Костас, – в воскресенье вечером вернусь, сходим куда-нибудь.

Юленька сжала пухлые губки, которые буквально несколько минут назад вознесли его в рай, но благоразумно промолчала, не желая начинать ссору.

Костас открыл дверь, пропустил вперёд Юленьку, задержал взгляд на аппетитной попке, плотоядно улыбнулся, одёрнул себя, вспомнив, что опаздывает. Пошёл следом, силясь смотреть на что угодно, лишь бы не на вихляющие впереди бёдра. Как сосунок озабоченный, честное слово.

Соберись, почитай объявление ТСЖ на доске у почтовых ящиков, список должников квартплаты – казалось бы, жильё бизнес-класса, но находятся идейно не платящие. Поздоровайся с соседкой, консьержкой, активисткой подъезда, обсуждающей что-то с местным божьим одуванчиком.

Отвёз Юленьку домой, игнорируя недовольство, демонстративно не замечая его. Оставил у подъезда нового жилого комплекса, в окружении бесконечных детских площадок и их обитателей, и был таков.

Подругу сердца Костас отлично понимал, видел её нехитрые мысли как на ладони, но предпринимать ничего не собирался.

Скотина, согласен, кобель похотливый, всё верно.

Стыд и позор!

Он познакомился с Юлей до Нового года, понравилась ему симпатичная курносая мордашка в обрамлении коротких, пушистых, как одуванчик, волос, детские ещё щёчки, круглая, аппетитная попа, упругая грудь и даже коротковатые, плотные ноги понравились.

Юля приехала из славного города Томска, училась в ординатуре стоматологического факультета КубГМУ [1] , планировала остаться в Краснодаре. Родители купили ей двухкомнатную квартиру в новом, быстрорастущем районе.

Естественно, у неё были виды на Костаса, стоило признать, не без оснований. Они проводили вместе почти всё свободное время, несколько раз выбирались на короткий отдых, зимой на горнолыжные курорты, совсем недавно на море, подышать бризом, насладиться пустынными в это время года пляжами. Он был знаком с её подружками, она не чуралась его друзей. Всё по-взрослому, в общем.

За единственным исключением, Костас не знакомил Юленьку с семьёй и не собирался этого делать. Вот и сейчас, он ехал в родной городок в какой-то сотне километров от Краснодара, подругу же не пригласил, даже не заикнулся, почему это невозможно.

Как объяснить, что, будучи тридцатичетырёхлетним разведённым мужиком, отцом двоих детей, он может привести в дом родителей лишь заочно одобренную женщину, главным и основным достоинством которой будет национальность – гречанка.

Если выражаться корректно, то родители не одобрят любой другой выбор своего чада, какая бы распрекрасная ни была гипотетическая «Юленька», сколькими бы достоинствами ни обладала.

Самого же Костаса устраивала позиция родственников, снимающая с него бремя ответственности. Он не против, даже за, но с традициями, диаспорой, отцом, главное – матерью, не поспоришь.

В глубине души было стыдно, однако удобно, потому ничего менять Костас не собирался. Рано или поздно Юленька поймёт, что плетью обуха не перешибёшь. Жизнь по законам диаспоры – не шутки.

Подобные знания должны вкладываться в головы «Юленькам» ещё в нежном, детсадовском возрасте. Сколько бы разочарований они избежали, сколько бы сломанных судеб не случилось, понимай «Юленьки», что подобные союзы обречены на провал… только дело это не конкретного грека, волей судьбы появившегося на свет средь Кубанских просторов, а родителей девочек.

Костас посмотрел вслед Юле, хлопнувшей дверью подъезда, задрав нос. Решил, что в воскресенье обязательно отведёт кроху в хороший ресторан и в ювелирный, дабы загладить вину. Ему не сложно, девочке приятно, в итоге все довольны. А пока пусть подуется, слаще будет примирение.

Трасса вела через бескрайние поля, крохотные посёлки, станицы, раскинувшиеся широкими улицами. Яркая зелень, в это время года невероятно сочная, проносилась за окнами внедорожника, деревья радовали свежими листьями, по вспаханной земле прыгали очумевшие от тепла птахи.

Весна.

Из динамиков неслась ритмичная, набившая оскомину песня, вынуждая подпевать:

Звучало почти, как пророчество.

Отворот с трассы, короткая дорога мимо теплиц, заброшенных амбаров, остатков промзоны, крытого рынка, нескольких магазинчиков и, наконец, Костас окунулся в головокружительный, чарующий аромат цветущих садов, будто в сказку наяву провалился.

Сшибающее с ног ощущение, мощное, одуряющее, где-то фантастическое.

Только что нёсся по трассе среди полей, лишь изредка пестреющими лесопосадками, обгоняя крадущиеся тонары и резвые мелкогрузы, и мгновенно очутился в сказке, утопающей в густых деревьях и кустарниках, усыпанными цветами.

Цвело, благоухало всё, кажется, трухлявые, столетние пни, и те расцветали в это время года, радуясь новому циклу природы.

Проскочил город по диагонали – на всё ушло минут двадцать-тридцать, – свернул в родной переулок со сладким названием Грушевый. Несколько двух-трехэтажных домов, скрытых сенью деревьев, и два больших дома в торце, венчая переулок тупиком.

Калитка к калитке, одинаковые высокие кирпичные заборы, свисающие с них ветви, густо украшенные бело-розовыми цветами, камеры на роллерных воротах.

Неизменная из года в год картина. Лишь зелёные листья менялись на жёлтые, опадали и снова возрождались.

У одного из домов примостился высокий, компактный кроссовер малинового цвета. Ну как малинового… цвета розовой фуксии – это Костас точно знал от хозяйки автомобиля.

Знал все особенности подвески, работы двигателя, коробки передач, к слову, механической… Не знал лишь, где она умудрилась найти авто настолько вырвиглазного цвета.

«Фуксия – смесь розового и пурпурного цветов, малиновый – сочетание интенсивного розового и красного», – в голове прозвучал женский голос.

Сам не замечая, улыбнулся ему.

Припарковался рядом, так, чтобы чудо цвета розовой фуксии могло свободно отъехать, вышел, поспешил за калитку.

Цветная тротуарная плитка с гранитным напылением покрывала большую часть придомовой территории. Ухоженные газоны, самшиты, какие-то ёлки-сосёнки, детский городок с качелями, горками, подвесными лесенками, рукоходами, песочницей и домиками. Музыка, орущая на весь двор:

Нечто, рассчитанное на публику, чуть-чуть переросшую незабвенный «Синий трактор».

Костас поднялся на крыльцо с задней стороны дома, зная, что именно там найдёт обитателей. Просторная веранда с видом на домик для гостей, баню и мангальную зону, вела прямиком в небольшую прихожую и сразу же в огромную кухню, которая занимала львиную долю первого этажа.

Не успел повернуть ручку на двери, как та распахнулась сама. Прямо на него неслось чудо в пышной фатиновой юбке, сверкая ярко-розовыми колготками, белыми бантами на ярко-рыжих, почти огненно-красных, вьющихся мелким бесом волосах.

Такою масть только в иллюстрациях к детским книжкам увидеть можно, и в их Грушевом переулке.

– Привет, Котя! – закричало рыжеволосое чудо, врезаясь со всего маха в Костаса.

– Привет, Тыковка! – засиял Костас, поддаваясь настроению несущегося комка оптимизма и позитива.

Привычным движением перехватил кроху, подбросил, расцеловал недовольно фыркающую мордашку, пахнущую карамелью, в обе щёки, опустил на землю, слушая по пути последние новости:

Илиас – совсем дурачок! Взрослый, называется, в первый класс ходит!

А у неё новая юбка, красивая, принцессная, смотри какая!

У деда сегодня ю-би-лей!

И можно будет съесть много-много мороженого, она с утра готовится уже, ничего не кушает, место в животе чтобы было!

А мама, кстати, сейчас поедет делать маникюр, красный-красный, и ей тоже сделают, только не красный, а бесцветный, но так тоже считается.

И да, Илиас – дурачок, чуть не забыла!

– А что ты мне привёз, а? – требовательно уставились зелёные глазёнки на Костаса.

– Держи, на заднем сидении, там на всех, делите поровну, по-честному, – протянул ключи от машины крохе.

– Подарки в палисаднике! – крикнула та в свою очередь в сторону кухни, зовя того же Илиаса, несмотря на то что дурачок, и остальное младшее поколение, околачивающееся где-то рядом.

Автомобиль с лёгкой руки Тыковки стал «палисадником», когда та долго вчитывалась в надпись сзади, пока не заявила, что машина-то с браком.

Правильно пишется «па-ли-сад-ник», а не «Pa-li-sa-de», совсем уже взрослые глупенькие стали… Надо срочно поменять на новую!

Костас, несмотря на обнаруженный изъян, проверенную рабочую лошадку менять не спешил. Бюджетно, надёжно, удобно, вместительно. Что ещё надо?..

– О, привет, Кость, – на пороге появилась мама Тыковки, владелица кроссовера цвета розовой фуксии.

– Привет, Поль, – искренне улыбнулся Костас.

Обнял хрупкий девичий стан, по-дружески прильнувший к нему, краем сознания отмечая ладную фигурку и аромат духов с лёгким дымным шлейфом, с которым лишь цветущие сады могли поспорить.

Костас мог поспорить, от Поли всегда пахло так… Необыкновенно сладко, волшебно немного.

– Рада, что ты приехал, – сказала та, освободившись из дежурных объятий. – Папа будет рад тебя видеть, – искренне улыбнулась.

– Я не мог пропустить, – честно ответил Костас, потому что это мероприятие он действительно никак не мог пропустить, даже если бы жил за тысячи километров.

– До вечера, – махнула Поля рукой, поманила пальцем дочку, которая уже делила сокровища, привезённые Костасом, на всю компашку.

Тыковка уверенно заявила, что останется здесь, ногти ей тётя Ира накрасит, тем более Котя ещё не видел, как она делает колесо.

Поля молча кивнула, соглашаясь. Сказала, что предупредит бабушку, поспешила к калитке, бросая немного кокетливый, при этом совершенно дежурный, и оба это знали, взгляд на Костаса.

Костика в её интерпретации.

Для Поли он Костик. Кос-тик. Спасибо, что не Котя, хотя…

Костас проводил взглядом стройную фигурку, невольно отмечая то, что видел бессчётное количество раз до этого.

Невысокий рост, обманчивая хрупкость, светло-рыжие в блонд волосы волной стекали до лопаток, брюки палаццо, скрывающие обувь, жилет, белая кожа рук – стояла почти летняя погода, – сумочка на цепочке через плечо.

Поля быстро переставляла ноги, неосознанно виляя стройными бёдрами, тонкой кистью поправила упрямый локон, на ходу убирая заколкой-крабиком волосы, оголив изящную шею.

Хороша, божественно прекрасна, так бы и… не будь это Пелагея Андреева, приударить за которой – расстрельная статья без права на помилование.

Отмахнулся от нахлынувшего морока, как от назойливой мухи. Напомнил себе, что в мире миллионы женщин, тысячи из которых не откажутся побывать в роли его подруги сердца.

В конце концов, у него есть Юленька – славная крошка с крепенькой попкой, до которой он пока не добрался…

Вот, звучит как план, а Андреева Пелагея Николаевна звучит, как пуля в лоб.

Зашёл на кухню, где суетилась сестра Ираида, сверкая длинными тёмными ногами. Они все загорали мгновенно. Не успеет проклюнуться весеннее солнышко, сойти снег, а оливковая кожа приобретает бронзовый оттенок.

У плиты стояла мама, помешивая что-то в кастрюле, откуда доносился знакомый до боли запах, в животе предательски заурчало.

В одночасье воздух пришёл в движение. Ираида радостно вскрикнула, мама раскрыла объятия, готовясь задушить в них чадо. Запрыгала, завизжала вокруг детвора, приветствуя дядю писками, выкриками, хаотичными прыжками, пока не раздался окрик матери – бабушки разномастной детворы.

– Мыть руки и есть! Живо! Ленивые вареники ждать не будут. Конфеты на стол!

Раздалось недовольное ворчание, бурчание, сопение, но череда ребятни потянулась к столу, выворачивая карманы, покорно выкладывая «добычу» рядом со своим местом, ревниво косясь друг на друга, чтобы не дай бог… не дай бог… Будто сладости достаются им по великим праздникам.

Потом дружно ели, шестеро детей от трёх до девяти лет, пять тёмных головок и одна огненно-рыжая, не хватало только двоих – сыновей Костаса. Уехать в своё время на север было всё-таки ошибкой.

Ираида зорко следила, чтобы было съедено всё.

Да, со сметаной, да, и Эмилии это тоже касается, и Пети тоже.

Конфеты никуда не денутся, лежат на столе, рядом с каждым своя, лично отобранная кучка.

Как же происходившее напоминало детство… когда-то они точно так же сидели, недовольно пыхтя, заталкивали в себя «правильную» еду, переживая, что на шоколад не останется места в желудке.

Удивительное дело, место оставалось, как и место играм, проделкам, порой хулиганству и седым волосам на головах родителей.

Костас тоже с удовольствием поглощал простое, знакомое с детства блюдо, ловя себя на мысли, что с радостью положил бы перед собой конфету в качестве поощрения.

И даже знает, как эту вкуснятину зовут…

Юбилей Андреева Николая Анатольевича приходил со всем возможным размахом, который только возможен в городке с населением тридцать тысяч человек. В самом престижном ресторане со звучным названием «Акрополь» с колоннами у входа и статуями античных богов в зале.

Помимо мэра города, глав районов, прочих представителей администрации, уважаемых бизнесменов всех мастей, заглянул на огонёк губернатор края. Все с официальными поздравлениями, пожеланиями, а то и с наградами от имени и по поручению.

Были приглашены аниматоры для малышни, коей собралось немало. Какие-то певцы, известные в узких кругах тех, кто вырос из Трансформеров и прекрасной Эльзы. Танцевальный ансамбль из Краснодара, сверкающий перьями и голыми ногами, и естественно, местный казачий хор.

Ведь Андреев – знаменитый казак, так он когда-то решил.

Пропустить юбилей такого человека Костас не мог. Не потому, что Николая Анатольевича было за что уважать, помимо того, что их фирмы много лет работали в крепком тандеме, а потому, что дядя Коля для него как второй отец, пару раз и первый. Не с каждой проблемой пойдёшь к родному, иногда совет со стороны важнее.

И всю эту красоту, включая фейерверк, бодрого ведущего, полуголых девиц в перьях и казацкие удалые пляски организовала Поля – дочь юбиляра. Умница и красавица.

И какая красавица!

Пара рюмок, опрокинутых в начале торжественного ужина, кажется, начали доходить до Костаса. Долго они, конечно, шли, с шести вечера до одиннадцати, зато прямо сейчас плескались и требовали выхода. Желательно в горизонтальной плоскости, в идеале – с Полей.

О чём думать если не грешно, то опасно для жизнедеятельности яиц. Оторвёт ведь.

Костас оглядел полупустой зал. Большая часть гостей разошлась, остались только свои, преимущественно ровесники юбиляра. Сдвинули столы, о чём-то жарко спорили, вспоминали, громко смеялись, иногда срывались в пляс, прося ди-джея поставить что-нибудь подходящее ситуации. Пели, обнявшись, раскачиваясь из стороны в сторону.

Вот-вот разнесётся протяжное «Хас-Булат удалой», и можно смело расходиться по домам.

Нужная кондиция достигнута. Гости станут лишними на этом празднике, останутся только самые близкие, забурятся к кому-нибудь домой, кто предусмотрительно отправил внуков к родителям, и продолжат веселье до утра.

Пара стройных девчонок извивалась на танцполе, задорно вихляя задами. Среди них скакала Тыковка, восхищаясь сама собой и пышной юбкой. Иногда кружилась на месте, иногда выбегала в центр зала, что-то выкрикивала, бежала обратно, порой тащила танцевать Полю – её маму.

Поля выходила, брала за руки дочку, кружилась с ней, переставляя стройные ноги, виляла бёдрами, затянутыми в красное платье, трясла белокурыми в рыжину локонами, перекидывалась с кем-нибудь парой слов, улыбалась, сверкая белыми зубками.

И заставляла несчастный член Костаса бодриться, в надежде получить сладкое.

Тихо ты, нам туда нельзя. Проход закрыт!

Поля, конечно, не сестра, пусть и росла на глазах, думать в этом плане об этом сокровище не запрещено, но голову, даже если она в штанах, а не на плечах, терять не стоит.

Сочная чернявая девица заметила масленый взгляд Костаса, начала извиваться сильнее, поглядывать призывней.

Что ж, похоже, выбор сделан.

Прости Юленька, о чём ты не узнаешь, того не было.

– Потанцуй со мной, Котя! – врезалась в его ноги Тыковка.

– Конечно, принцесса, – сразу отозвался Костас.

Присел, подхватил кроху на руки, отодвинул одну ручонку, начал кружиться, как в вальсе, плавно подбираясь к танцующей Поле.

Да, нельзя, но он же с чистыми намерениями, просто танцует, между прочим, с её же дочерью.

Тыковка обхватила его шею одной рукой, второй обняла маму. Оказалась между ними двумя и начала раскачиваться в такт музыки, довольно подпевая.

– Хороший праздник получился, – похвалил старания Поли Костас, глядя на довольного юбиляра и его компанию.

– Ещё бы Лукьян не опоздал, – фыркнула Поля, почти сталкиваясь с ним лбом стараниями Тыковки. – Соня, осторожней, – одёрнула дочку.

Та в ответ лишь засмеялась, находясь на грани между хорошим настроением и истерикой от усталости, когда в ребёнка, кажется, вселяется бес, и поможет только экзорцист.

– Имей совесть, человек из Норильска прилетел, сразу с самолёта сюда.

– Вообще-то, он к своему отцу прилетел, – назидательно проговорила Поля. – Мог бы и помочь с организацией банкета.

Костас закатил глаза. Помочь с организацией, ага…

Поищите дураков в другом месте. Кому-кому, а родному брату отлично известно – кто вздумает Полюшке помочь, тот два дня не проживёт. И смерть его будет долгой и мучительной.

–  Хас-Була-а-а-а-а-ат удало-о-о-ой,  – заголосили за столом. – Бедна са-а-акля твоя-а-а-а…

Сигнал подан, больше ни родителям, ни юбиляру точно ничего не понадобится. Можно смело отправляться домой.

– Ну, и где твой друг? – приподняла бровь Поля, глядя в упор, снизу вверх на Костаса.

Нормальная претензия. Давно ли он подрядился в няньки к тридцатичетырёхлетнему бугаю, размером примерно со славянский шкаф.

– Соня, скажи всем «до свидания», мы едем домой, – Поля попыталась оторвать детские ручонки от шеи Костаса.

Тыковка, естественно, имела другое мнение. Неизвестно, кто её отец, но кто мама видно невооружённым взглядом.

– Нет! Нет, нет, нет! – заголосила Тыковка, извиваясь.

– Соня, – терпеливо повторила Поля, – отпусти Костю, у него дела, – бросила быстрый, незаметный для ребёнка взгляд на чернявую, продолжающую изображать жрицу богини Афродиты.

В тему пришлись Акрополь, статуи и отдельно взятый грек.

– Ночью?! – возмутилась Тыковка. – Нет, не поеду домой! Я Эльза! – объявила она.

– Пойдём-ка, Эльза, – буркнул Костас.

Отнял детскую руку от женской шеи, шейки вернее, по которой скользнул взглядом. Оставалось надеяться, что не слишком похотливым. Если что, у него есть алиби – вод-ка.

Водка виновата, сам он – агнец невинный, не знающий, где у женщины что находится.

От стола с оставшимися гостями неслось:

– На заре-е-е-е ю-юны-ых ле-е-е-ет ты погу-у-у-убишь ейо-о-о-о-о…

Костас двинулся к выходу, помахал рукой юбиляру, тот одобрительно кивнул, показывая на часы – подарок Костаса. Поля спешила следом, переставляя ноги на высоченных каблуках. Господи, как она на этом ходит?

Улица встретила головокружительным запахом цветущих садов и прохладным ветром. Костас быстро сдёрнул с себя пиджак, закутал Тыковку, которая полусонно брыкалась и фырчала, но усталость уверенно одерживала победу над вредностью.

– Проводишь, Кос? – как из-под земли появился Лукьян, со щенячьей надеждой посмотрел на друга.

– Иди, – гоготнул Костос, мазнув взглядом по дамочке, жмущейся в стороне. – Доставлю в лучшем виде.

Нормальная цыпочка. Не Костосу жаловаться, он редко оставался ни с чем, но этот пройдоха, лучший друг по совместительству, умудрялся цеплять самых сладких девочек ещё со школьной скамьи.

– Завтра посидим, – пообещал Лукьян Костасу, кивнув на прощание сестре и племяннице.

Развернулся, поскакал широкими шагами, резво для своего телосложения переставляя ноги. В такт им покачивались кудри на рыжей макушке. Подошёл к дамочке, галантным жестом надел свой пиджак, положил лапищу на тонкое плечо, что-то проговорил, выразительно заглядывая в глаза, та растеклась в улыбке, кивнула, соглашаясь, кажется, на всё.

– П-ф-ф-ф, – раздалось неодобрительно фырканье со стороны Поли.

Как пить дать, завтра заставит старшенького брата принимать ванну из мирамистина.

Остановилось вызванное такси. Поля нырнула на заднее сидение, протянула руки, чтобы перехватить дочку. Костас демонстративно уселся рядом, придерживая уже крепко уснувшую Тыковку.

– Тебя ждут, – буркнула Поля, тем не менее, сдвигаясь, уступая место.

– Настроения нет, – полушёпотом ответил Костас. Назвал адрес таксисту.

Поля демонстративно закатила глаза, фыркнула, поправила юбочку Соне, убрала пару кудряшек от лица, посмотрела с любовью, улыбаясь чему-то своему.

Доехали быстро. Костас выбрался из салона, не выпуская из рук Тыковку, которая доверчиво льнула к нему, сопя носом-кнопкой. Как же он соскучился по этому чувству – ребёнок на руках. Многое бы отдал, чтобы его мальчишки были с ним, но увы… чудес не бывает. Детям в первую очередь необходима мать. Всё, что ему остаётся – вот такие одноразовые акции, как крошки с барского стола.

Сам виноват, конечно, сейчас бы всё переиграл.

Поля шла впереди, виляя бёдрами, на каблуках и в узком платье получалось непроизвольно. Костас понимал, не в его честь этот умопомрачительный вид, но отказываться от лапания взглядом не собирался. Хотя бы пока обладательницы аппетитной попки не видит, а то ведь утопит… в ванне с мирамистином, да.

У входа разулся, прошёл за Полей на второй этаж, зная расположение комнат. Остановился у детской, подождал, пока откроют дверь, уложил Соню в кроватку в виде пиратского корабля. Вот вам и принцесса Эльза.

Поля быстро сдёрнула с дочки юбку, колготки, оставила в кофточке, в которой та была. Бережно подоткнула одеяло, вышла, оставив крошечный ночник включённым.

– Ты чего здесь? – подпрыгнула на месте, уставившись на Костаса. – Думала, ты ушёл, – неопределённо махнула рукой в сторону дома Зервасов.

– Да как-то… – ответил Костас. – Чем планируешь заниматься?

Поля нахмурилась, посмотрела на него, тяжело вздохнула, один бог знает чему. Всё ведь хорошо у неё, отлично даже, иначе у неё просто не бывает, даже в самые тёмные времена всё хорошо. Гордо сияет, как самая яркая звезда на небосклоне.

– Честно говоря, хотела выпить, – ответила она. – Устала, сил нет. За вечер съела одну долминку и цезарь успела клюнуть, до вина не добралась.

– Одна? – приподнял бровь Костас.

– Нет, с эскадроном бравых гусар! – прыснула Поля. – Сейчас, только вытащу из-под кровати, стряхну пыль, и пойдём пить.

– Могу составить компанию, – предложил Костас, мысленно прокрутив все возможные сценарии сегодняшней ночи.

Из них реальный только один: они выпивают бутылку вина, Поля соловеет, он, как джентльмен, провожает её в комнату на втором этаже, в торце, окна которой выходят как раз на их дом, и отправляется дрочить.

– Ладно, – протянула Поля, окинув хмурым взглядом нависающего над ней Костаса.

Чёрт, сам не заметил, как придвинулся непозволительно близко. Настолько, что почувствовал не только аромат духов, но и шампуня, крема, косметики, цветочной свежести, чего-то ещё, от чего яйца поднялись в ожидании команды: «Пли!»

– Иди в кухню, сейчас переоденусь, приду, – отдала распоряжение Поля.

Кухня в доме Андреевых была такая же огромная, как у Зервасов. В принципе, планировки похожи, были когда-то идентичными, со временем каждая семья подогнала под свои нужды.

Чувствовал себя Костас здесь, как у родителей дома. Смело открыл холодильник, выудил съестное, быстро накрыл стол из того, чем были богаты хозяева: сырная нарезка, мясная, северная рыба – Лукьян привёз, – оливки, фрукты, овощи.

Покопался в морозильнике в поисках креветок, знал, что любит Поля, ожидаемо отыскал. Подумав, отрезал кусок мяса, бросил на сковородку, если в теле, едва ли в пятьдесят килограмм веса, с утра ничего не было, сочный стейк точно лишним не будет.

– Вау! – услышал за своей спиной.

– Я тут похозяйничал. Ничего? – для проформы спросил он, оборачиваясь.

«Вау!» – едва не ответил в унисон, от того, на что смотрели его глаза.

Хотя, видит бог, шёлковый костюмчик для дома бледно-розового цвета, пожалуй, самое невинное из того, что он наблюдал на женщинах при подобных обстоятельствах.

Но эти стройные, длинные ноги, едва прихваченные загаром, тонкие пальцы с ярко-красным маникюром, распущенные волосы, лежавшие тяжёлой, шелковистой волной по плечам, бледная кожа декольте, выглядывающая из скромного выреза…

– Хозяйничай на здоровье, – махнула Поля рукой с изяществом королевы.

Опустилась в стул-кресло, показала взглядом на пенал со стеклянными дверцами, молчаливо говоря, что неплохо бы достать фужеры и то, чем их наполнить.

– За твоего отца, – отсалютовал Костас бокалом с коньяком, когда справился со стейком, креветками, быстро сообразил простенький салат из помидоров и всё это подал хозяйке дома.

– За папу, – кивнула Поля, допивая фужер с рислингом. – Хлюпни, – показала взглядом на открытый коньяк.

– Поль? – нахмурился Костас, никак не ожидающий такого поворота.

Умницы и красавицы не хлещут коньяк в двенадцать ночи.

– Эй! – перехватила его взгляд Поля. – Я взрослая девочка, мне двадцать восемь лет.

– Покажи класс, большая девочка, – налил Костас коньяк и пододвинул нарезанный лайм на край стола в сторону Поли.

А вот мясо ты зря проигнорировала, Пелагея Николаевна… зря…

Костас смотрел на пьяненькую Полю, быстро её развезло, однако. Полчаса не прошло, а щёки раскраснелись, глаза повеселели, движения стали расфокусированными.

– Как твои дела, кстати? – спросила Поля, сдув упрямый локон, упорно лезущий в глаза.

Смертельно захотелось убрать его, заодно прикоснуться к нежной коже щеки, а что она нежная, никаких сомнений не возникало.

– С последней нашей встречи ничего не изменилось, – ответил Костас.

– Ты всё ещё с той девочкой?

– Какой именно? – уточнил на всякий случай Костас.

Мало ли в Бразилии Донов Педро…

– После нового года я приезжала к тебе в офис, тебя ждала такая… молоденькая, с кудряшками, пухленькая, симпатичная.

Точно, приезжала, столкнулась с Юленькой. Костас забыл об этом инциденте, вернее, значения не придал, даже если бы Поля передала родителям, что сынок не хранит целибат, никто бы ему ничего не предъявил.

Основное правило – не приводить в дом кого ни попадя, читай, не гречанку.

Остальное – пожалуйста, сколько угодно. Главное, чтобы без последствий для здоровья и нежелательного продолжения рода.

– Как бы, да, – неопределённо ответил Костас.

– Не стыдно тебе девочку обманывать? – нахмурилась Поля. – Нехорошо это. Кармы не боишься? Ай-ай-ай, – сощурилась Поля, погрозив указательный пальцем.

– Не-а, я смелый, – беспечно ответил Костас.

– За смелость, – провозгласила Поля.

Сама себе налила коньяк, чуть покачиваясь, добралась до холодильника, выудила замороженную черешню, кинула в бокал вместо льда, подумав, добавила шампанское.

Боже, адова смесь…

– Поль, может не надо это пить? Завтра плохо будет, – ухмыльнулся Костас.

– Надо, Федя, надо, – шлёпнулась на стул Поля, сделала глоток, скривилась, дёрнула плечами. – Я, между прочим, совсем не пьяная. Приходи завтра в девять, блинов напеку.

– Вечера? – засмеялся он. – Раньше вряд ли будешь в состоянии.

– Утра! – возмутилась Поля, надув щёки.

Облокотилась на стол. Разрез на шёлковой кофточке разошёлся, верхняя пуговица расстегнулась, явив миру вид на ложбинку между грудей. Мягких, белых, манящих, обещающих столь много, что сидеть стало неудобно. Брюки узкие, как назло.

Поля прогнулась, открывая лучший обзор, стало понятно, что бюстгальтер она проигнорировала. Взяла прядь волос и начала наматывать на палец, томно смотря на Костаса.

Ему же не показалось, нет?

– Ты меня соблазняешь, Полюшка? – широко улыбнулся он.

Вот это грузовик с пряниками на его улицу заглянул. Вот это повезло, так повезло.

– Я? – Поля дважды моргнула, как в замедленной съёмке, облизнула призывно пухлые губки, заставляя прижатый брюками и трусами член Костаса дёрнуться. – Блинами, что ли, Кость?

– Путь к сердцу мужчины лежит через желудок… – проговорил он хрипло, не очень-то веря народной мудрости. Существовал путь короче и надёжней.

– Сдалось мне твоё сердце, – улыбнулась Поля, показав край зубов, между которых мелькнул влажный язычок.

– Тогда тем более неправильно соблазняешь, – повёл он бровями.

Поманил рукой, после перехватил тонкое запястье, потянул на себя на удивление податливое тело.

Поля встала, несколькими шагами подошла к нему. Встала вплотную, ожидая чего-то или примеряясь к его крупному, по сравнению с ней, телу. Покачнулась, упёрлась руками в плечи Костаса, сдавила тонкими пальцами с алым маникюром. Он смотрел на происходящее, не веря себе.

Быть не может…

Осторожно, чтобы не спугнуть удачу, обнял женскую талию, едва не заскулил от восторга – вау чистой воды – потянул на себя, вынуждая оседлать его, усевшись на колени, лицом к нему.

Горячая промежность Поли оказалась ровно на члене Костаса, спрятанном одеждой. Он качнул бёдрами, вбирая воздух сквозь зубы, она ответила точно таким же движением.

– Охренеть, – выдохнул он неразборчиво.

В ответ женская ладонь обхватила стояк. С силой сжала, от чего член налился сильнее, провела сверху вниз, довольно улыбаясь.

– Так и знала, что у тебя всё, как надо… – выдохнула, довольно покачиваясь, ёрзая, обхватив рукой ствол, плотоядно облизываясь при этом.

Да это не грузовик с пряниками, это целый автопоезд Тонар!

Костас, ведомый инстинктами, быстро расправился с пуговицами на кофте Поли. Она повела плечами, освобождая себя от шёлка. Он впился взглядом в то, что видит:

Твою мать, почему он считал, что грудь у Поли максимум полторашка? На него смотрели шикарные груди с острыми светлыми сосками почти третьего размера, налитые, упругие. Чёртовой, идеальной формы.

Обхватил ладонью одну из них, задел пальцами сосок, сдавил, слушая протяжный стон удовольствия. Со сладким наслаждением наблюдал, как выгибается Поля, продолжая безостановочно скользить по его члену, который того и гляди придёт к логическому завершению.

Нет-нет, второго шанса скорей всего не будет, так что только долго, только хардкор.

Только заглянуть, разглядеть, залапать.

Целовать везде, где возможно, каждый участок тела, каждую клеточку, молекулу каждую, а не позорно кончить в трусы.

Впился губами в призывно открытый рот. Моментально впитал запах и вкус, который выбил дух, заставил толкнуться языком в сладкий рот, бесцеремонно хозяйничать там. Целуя, тараня, прикусывая.

Впитывать жаркий ответ, дуреть от него, дуреть, дуреть…

Всё, тумблер переключён. Хода обратного быть не может.

Костас встал, подхватывая Полю под ягодицы. Она обхватила его талию ногами, продолжила ёрзать в поисках разрядки. Двинулся в сторону лестницы, не отрывая губ от губ, яростно целуя. Прерывался только за тем, чтобы вдохнуть, опуститься поцелуями на щёки, шею, уши.

Жадно слизывал запах, вкус, лакал его. Сходил с ума.

Дверь в комнату открылась легко. Быстро огляделся, не приходилось бывать в комнате Поли во взрослом возрасте. Поставил её на кровать на колени, к себе спиной, обхватил груди, прокрутил с силой соски, нежно сдавил саму мягкость, едва не рыча от наслаждения.

Полюшка, ты прекрасна! Лучшее, что случалось с ним за тридцать четыре года.

Быстро сдёрнул шёлковые шорты сразу с трусами, пройдясь ладонью по стройным женским ногам. Опустил ладонь вниз живота, к гладким, истекающим соками половым губам, накрыл вместе с лобком, проникая между пальцем. Почувствовал, как стекает горячая, вязкая влага.

Невероятно!

Нервным движением расправился с пряжкой своего ремня, наблюдая, как оглядывается Поля, нетерпеливо переминаясь на коленях, приоткрыв пухлый рот, ещё влажный от его жрущих поцелуев.

Не выдержал, вставил палец между этих губ, хрипло прокомментировав:

– Соси.

Поля послушно охватила палец, начала сосать, втягивая в себя, облизывая, играя языком. Прогнулась в пояснице, подставляя себя сзади. Потёрлась ягодицами о стоящий колом член, готовый, как никогда.

Фантастика какая-то, похоть за гранью разумного. Он так не хотел в сопливой юности, так не кайфовал с очень горячими цыпочками, не дурел при самых откровенных экспериментах.

Дёрнул презерватив, без которого в принципе не выходил из дома, раскатал по члену. Коленом раздвинул ноги Поли, вынуждая ещё чуть прогнуться, так что стал виден самый смак – с ума сойти, и там идеальная!

Провёл несколько раз пальцам по половым губам, между ними, сознательно не задевая клитор. Судя по дыханию, движениям, Поля балансировала на грани, ему же требовалась больше, чем оргазм от его пальцев.

Вошёл пальцем, следом вторым, повторяя движение пальца во рту. Перехватил за талию, резко вытащил палец из гостеприимного рта, почувствовав, как Поля начала заваливаться в бессилии.

Одним синхронным движением вошёл членом, сразу на всю длину, не церемонясь, слушая восторженный стон. Пальцы, которые секунду назад были между ног, отправил в приоткрытый в восторге рот, повторив требование:

– Соси.

Второй рукой хватал, сминал, удерживал. Рычал от непередаваемого, запредельного удовольствия.

Вынудил Полю бессильно повиснуть, принимая его сильные, бесконечные толчки с покорной радостью, глубоко дышать, отпуская на волю пошлые стоны, перемешанные с требованием: «ещё, ещё, сильнее», пока не она взвилась в оргазме, изогнувшись, обхватив его шею, вскинув руки вверх, подставляя грудь под беспощадные руки, которые сминали, грозя оставить синяки.

После опустил Полю на колени. Она распласталась, хрипя, вцепилась в подушку, обхватив руками, предоставляя откровенный вид на себя.

Костас продолжил трахать, остановившись лишь на несколько секунд, позволяя немного прийти в себя.

Надавил пальцем на колечко ануса. Поля недовольно замычала, давая понять, что против, тело же ответило согласием. Вошёл сначала одним пальцем, внимательно следя за реакцией, второй показался лишним, но убирать не стал. Начал двигаться, наращивая темп, чувствуя, как расслабляется колечко, готовое продолжить.

От одной мысли потемнело в глазах. Не то, чтобы его можно было удивить анальным сексом, но аналом с Полей можно было убить.

– Кость, Кость, Кость, – залепетала Поля, когда он увеличил амплитуду пальцев, синхронизировав с членом. – Кость, я кончить хочу. Пожа-а-а-алуйста, – заныла она.

– Пожалуйста, – хрипло ответил он.

Сменил угол, быстрыми толчками отправляя Полю туда, куда она просилась.

Обойдётся он без анала, и так случилось то, чего не должно было произойти никогда в жизни.

Это вам не Новый год, не падение метеорита, не какое-то редкое природное явление.

Это секс с самой Пелагеей, свет, Николаевной…

Умницей, толчок, красавицей, толчок, ещё, ещё, ещё…

Остро ощущал, как пульсирует вокруг члена лоно Поли. Сдохнуть что ли, не сходя с места, всё равно ничего лучше в жизни уже не случится.

Костас улёгся на спину, посадил сверху Полю, посмотрел на неё, – со следами от поцелуев, хватания, слюней, с раздражением от щетины – вытраханную и оттраханную.

Счастливую.

– Покажешь класс, Полюшка? – проворковал он, усаживая расслабленное тело на собственный член, который только этого и требовал.

И Полюшка показала…

Ушёл Костас домой, когда забрезжила заря. Поля спала крепким сном, посапывая, уткнувшись в подушку.

Переспал с Полей – мысль, которая заставила подорваться в восемь утра и не давала покоя.

Он, естественно, бесконечно рад, ему льстит, прёт. Он беспардонно счастлив, но… что-то с этим нужно делать.

Или не нужно? Или?..

Голова взрывалась от предположений, мыслей, выводов, снова догадок и зудящих идей, что теперь с этим делать. Жениться?

Ну нет. Нет же!

Даже если опустить за скобки основную причину не реализуемости плана – национальность Поли, – существовало сотня, а то и тысяча причин, почему нет.

Пелагея Андреева – головная боль всех детей семейства Зервас, начиная с Ираиды – лучшей подруги Поли, заканчивая вашим покорным слугой – Константиносом.

Когда-то, когда детей этих не было и в проекте, зато пятнадцать союзных республик сосуществовали в мире и согласии, на просторах Краснодарского края жили-были два закадычных приятеля – Колёк Андреев и Санёк Зервас.

Ходили в одну школу, эту же школу дружно прогуливали, получали звездюлей от родителей и учителей, строили нехитрые планы на будущее: ПТУ, в крайнем случае техникум, работа на предприятии, квартира от завода, жена, дети, до этого счастливого момента помацать пару симпатичных девчонок, если сильно повезёт – не только помацать…

Большей части планам не суждено было сбыться. СССР ушло в небытие, вместе с квартирами от завода и постоянной работой. Повзрослевшие Колёк и Санёк вышли в свободное плавание, кто как мог, куда унесло попутными ветрами. Каждый жил, как получалось.

Николай рванул на север, трудился то здесь, то там. Сколотил небольшой бизнес, прогорел, начал снова, опять прогорел, связался с преступным миром, пронесло, обошлось без отсидки. Вовремя свалил на родину, в Краснодарский край.

Александр отправился в Грецию, решив, что на исторической родине ждут его с распростёртыми объятиями. Жизнь показала, что у поговорки «В Греции всё есть» существует окончание «…да не про вашу честь». Несолоно хлебавши, вернулся в городок детства, усыпанный садами, в окружении плодородных полей, в каких-то ста километрах от моря и гор.

Там-то и встретились снова два закадычных друга. Осмотрелись вокруг, уже битые жизнью и обстоятельствами. Начали совместный строительный бизнес, заодно взяли в пользование карьер по добыче щебня и песка.

Дело оказалось прибыльное, развивалось и росло, как и росли семьи Колька и Санька.

Сначала родился Лукьян у Андреевых, в ту пору уже решивший, что он казак один бог знает в каком поколении. Может, так оно и было, Андреевы жили в городке, когда тот ещё была станицей. Костас смутно помнил их деда с выразительными усами, действительно похожего на казака с иллюстрации в детских книгах.

Через пару месяцев родился Констатинос у Зервасов, к тому времени проникнувшихся идеей национальной идентичности.

Большая диаспора греков в здешних местах была всегда, со времён Царской России. В бытность Советского Союза хоть и держались вместе, помогали друг другу, на браки с чужаками смотрели благосклонно. Нежелательно, но катастрофы никто не видел, просто как-то сами собой складывались мононациональные пары, потому что росли рядышком, бок о бок. Позже всё изменилось, большинство зациклилось на сохранение чистоты рода, уклада, традиций.

Подтянулся ещё один сын у Зервасов – Деметриос. Двумя же девчонками с разницей в год Андреевы и Зервасы закрыли вопрос деторождения.

У Зервасов росла Ираида, у Андреев Пелагея, быстро ставшая для своих Полей.

И была эта Поля не просто больной мозолью, а здоровенной занозой для всей дружной, подрастающей компании.

Поля была идеальным ребёнком, настолько, что даже старшие Лукьян и Костас получали от её сияния.

Поля хорошо училась, идеально. Не было предмета, по которому бы она не успевала. На отлично шли гуманитарные и точные науки. Круглогодично, порой казалось, круглосуточно, слышалось:

«Поля блестяще написала олимпиаду по геометрии»; «Полюшкино сочинение выиграло краевой конкурс»; «Поля отлично знает английский», а ещё португальский и за каким-то хреном финский.

Зачем финский язык на Кубани? За-чем? Поля выучила.

Поля занималась во всех возможных кружках, начиная с оригами, заканчивая музыкальной-и-изо студией. Посещала цирковую студию, бальные танцы, художественную гимнастику, садилась на шпагат.

Без шуток, Костас и Лукьян, будучи уже подростками, всерьёз опасались, что однажды их заставят сесть на этот самый шпагат. Провисной и отрицательный, блин, ведь Полюшка…

Больше всех доставалось, естественно, Ираиде. Не самая расторопная, пухленькая, не хватающая звёзд с небес девочка никак не могла конкурировать с местной принцессой.

Самым большим чудом было то, что Ира и Поля оставались подружками не разлей вода, и их дружба сохранилась по сей день. На месте Ираиды любая бы лелеяла мечту прикопать под ближайшем кустом такую «подружку», а они дружили.

Впрочем, не удивительно. Характер Поля имела на редкость покладистый, дружелюбный. Никогда, ни при каких обстоятельствах не кичилась знаниями, умениями.

Всем всегда протягивала руку помощи, начиная с бездомных котов, заканчивая последними двоечниками, делилась с ними домашкой, разрешала безбожно списывать у себя.

Она не только окончила школу с золотой медалью, она поступила на экономический факультет МГУ по итогам Всероссийской олимпиады, один бог знает зачем, сдав ЕГЭ на высший бал. Окончила МГУ с красными диплом, параллельно учась там же по специальности философия…

Не спрашивайте зачем!

В голове Костаса не мог уместиться и один факт блистательного пути Поли. Умишко, утяжелённый одним единственным дипломом архитектурно-строительного университета КубГАУ, не мог объять необъятное.

О том, что Поля была ещё и красавица, думаю, упоминать лишнее.

И вот, когда два семейства уже готовились, что их общая звезда займёт место председателя правления «Газпрома», как минимум, а то и возглавит Центральный банк России, Поля вернулась домой.

Беременная на восьмом месяце неизвестно от кого. Сама виновница переполоха имя, естественно, знала, но так никому ничего не сказала и не объяснила.

О, это был лучший год жизни Агаты – матери семейства Зервас.

Ираида к тому времени была честно замужем, выйдя за уважаемого в их кругах грека в восемнадцать лет, сразу после школьной скамьи, как говорится, тёпленькой ещё. Родила сына в законном браке, готовилась стать мамой второй раз, всё в тому же законном браке, в отличие от…

Агата всячески сочувствовала убитым горем друзьям, подбадривала их, внутри же ликовала, как никогда – это видели все, но внимания не обращали.

Во-первых, не до того. Во-вторых, было отчего радоваться, если смотреть честно на ситуацию.

– Что уж теперь, Агата, – вздыхал Николай. – У нас, у казаков говорят: «сын – до венца, дочь – до конца».

Так и выходило. Лукьян перевёлся с дневного отделения института на заочное, рванул в далёкий Норильск, устроился на всем известный комбинат. Прошёл впоследствии не одно обучение, достиг немалых высот, обзавёлся семьёй. Главное же – полюбил суровый край всей своей необъятной, как он сам, душою. И возвращаться к родителям не собирался.

Поля же, родив, начала втягиваться в бизнес отца. То на одном объекте, то на другом видели её худенькую фигурку с рыжем младенцем в слинге на груди. Постепенно она перевела всех заказчиков на себя, обзавелась новыми и тихой сапой отстранила отца от дел.

Теперь Николай Анатольевич сидел в офисе, попивал зелёный чай – кофе запретила дочурка и обещала прилюдно выпороть секретаршу на площади, если узнает, что запрет нарушен, – работал только с избранными клиентами. Не крупными, а теми, кто в силу привычки хотел общаться только с хозяином или принципиально с мужчиной.

Занималась компания ландшафтным дизайном, ёлочками-сосёночками, туями-самшитами всех видов, укладкой тротуарной плитки и прочим украшательством территорий. Многие гостиницы Краснодарского края, в том числе от гремевших на весь мир комбинатов, работали с Андреевой Пелагеей.

Что там, сам Костас на своих объектах отдавал предпочтение фирме, где правила Поля. Не по старой памяти, как было раньше, а потому что будет сделано в срок и в лучшем виде.

Постепенно злорадство Агаты испарялось. Поля оставалась Полей, только теперь к ней прилагалась Соня – чудесная малышка с огненными кудрями, не полюбить которую было просто невозможно, даже если в груди ледышка вместо сердца.

Когда же выяснилось, что великолепный греческий муж Ираиды не только изменяет молодой жене, но и поколачивает, обвиняя во всех грехах, и вовсе потухло.

Ираида развелась после безобразной драки с мужем. Когда Костас и отец примчались, на спине урода-мужа висела Поля, колотила его со всей силы литровым ковшиков, вопя на всю округу:

– Ирка, хватай детей, беги, я его задержу!

Д'Артаньян в юбке, блин!

Семейства продолжили жить рядом, несмотря на то что каждый мог купить дом больше, со всеми современными наворотами.

Старшему поколению новые технологии были ни к чему. Вросли корнями в землю, где каждый кирпич положен своими руками, на гвозди же порой брались кредиты.

Средним было удобно. Дети под присмотром бабушек, всегда есть еда на плите, можно прикорнуть лишний часик с утра. Кто пожалеет, если не мама, не своя, так соседская.

А младшим настоящее раздолье. Никакая специальная социальная адаптация не требовалась. Два двора, соединённых никогда не закрывающейся калиткой, полный дом малышни всех возрастов, бесконечные игры, затеи, вкусняшки, на которые не скупятся взрослые двух семейств.

Не жизнь, а рай!

И вот в такой-то благостной обстановке, с блистательной Полюшкой, умудрился переспать Костас.

О чём думал, понятно – о собственном члене, что теперь делать – вот в чём вопрос.

Думай не думай, делать что-то надо, – решил Костас.

Для начала не мешало бы проверить, как там Поля, узнать, что она думает по этому поводу… К чему готовиться?

Где ставить пресловутую запятую в предложении «казнить нельзя помиловать», хотя, по непроверенным данным, там должно быть тире или двоеточие – вот это и выяснить у Поли.

На кухне Андреевых за столом возвышался Лукьян, наворачивая блины. Напротив него болтала ногами, сидя на стуле, Тыковка. Рядом с братом, облокотившись на огромный бицепс – что он жрёт в своём Норильске, грибы радиоактивные? – устроилась бледно-зелёная Поля.

Мазнула по вошедшему Костасу ничего не выражающим взглядом. Махнула рукой в сторону посудного шкафа, разберёшься сам.

– Ты напекла? – вкрадчиво спросил Костас, прокашлявшись.

Неловкая ситуация, однако…

– Ага. На работу надо, – хрипло ответила Поля, потянулась к чашке с кофе с молоком.

Она всегда пила кофе с молоком. Не капучино из кофе машины, не латте макиато какой-нибудь. Варила в турке и заливала молоком 3,5% жирности, из холодильника, один к одному.

Тяжело сглотнула, вздохнула, погладила нервно себя по горлу, кашлянула, снова поднесла чашку к припухшим губам. Ещё бы не припухшим, конечно, сглотнула…

Костас с такой душой, с таким оттягом вчера заправил ей в рот, что удивительно, что в принципе говорить может…

И ведь справилась. С удовольствием отсасывала, можно сказать, с любовью – так ощущалось, во всяком случае.

– О, Костас! – поприветствовал его неприлично бодрый юбиляр. – Ешь блины-то, Поля ни свет ни заря вскочила, напекла.

– Это она ради старшего, – подал утробный голос Лукьян, на что Поля лишь закатила глаза, удобней устроившись на широкой руке.

Как два настолько разных человека могли родиться у одной пары? Зервасы все примерно одинаковые, привычки, способности, внешний вид… Эти же максимально разные.

Один оболтус, вторая умница и красавица, а как делает минет…

Тьфу ты, жуй блины давай!

– А у нас радость, Костя, – в кухню вплыла мама двух из ларца, разных с лица. – Лукьян внучком нас решил осчастливить.

– Мы уже думали, не дождёмся, – крякнул Николай Анатольевич.

– Дождались, – почесал Лукьян в вороте футболки с V-образным вырезом, являя на свет смачный засос.

– Привёз бы жену на лето, витамины здесь, солнышко, – заворковала будущая бабушка.

– Подумаю, – ответил Лукьян, продолжая с аппетитом жевать.

Cукин сын, не знаешь, восхищаться или плеваться от подобной невозмутимости.

Выбрались на крыльцо с Лукьяном, договорились о встрече. Сегодня с алкоголем не выйдет – Костасу ехать надо, но друг может примчаться в Краснодар. Посидят с чувством, расстановкой, как в старые добрые времена.

– Подружка есть симпатичная у твоей Юльки? – спросил Лукьян.

– Иди дрочи, папаша, – отмахнулся Костас со смешком.

Подружки у Юленьки – славные двадцатилетние студенточки. Любая рассыплется под этим бугаём.

Вышла Поля, всё ещё зелёная. Затолкала брата в дом, бубня, что ей нужно решить рабочий вопрос. Баб своих успеют обсудить, и вообще, кое-кто женат, не станет показывать пальцем – кто.

– Костик, – проговорила Поля, убедившись, что брат убрался. – Спасибо, что проводил меня вчера… до комнаты.

– Да пожалуйста, – ответил Костас, спрятав руки в передние карманы джинсов, выпростав большие пальцы.

– Всё же нормально было? – заглянула ему в глаза Поля. – А вообще, молчи, если меня вырвало, и ты потом убирал, я не хочу этого знать никогда в жизни, – простонала она.

– Ты не помнишь, что ли ничего? – опешил Костас.

– Почему, помню. Мясо ты пожарил, вкусно очень, спасибо. Коньяк помню… а больше ничего. Что-то случилось?

– Ничего, не волнуйся, – улыбнулся Костас. – Развезло тебя просто быстро, засыпать начала за столом. Я отвёл в комнату, уложил в постельку, ты сразу вырубилась.

– А… ладно, – повела она нервно плечом. – Но ты всё равно извини, если что.

– Извиняю, – подмигнул Костас.

Шлёпнул по кончику хорошенького носа. Развернулся и пошёл в сторону калитки между двумя дворами.

Обогнала его Соня, на ходу сообщая новость новостей: Илиас всё-таки дурачок совсем!

Не он один, Тыковка, не он один.

– Как себя чувствует Юля? – спросила я брата, не отрываясь от монитора ноутбука, клацая по клавишам, изображая активную деятельность и полное равнодушие.

Интересовалась в дань банальной вежливости, проявляла дружеское участие.

Лукьян вернулся из Краснодара довольный, проспал половину дня, сейчас заглянул ко мне в офис, я как раз только вернулась с объекта, и что-то рассказывал, радуясь, как ребёнок.

Тридцать четыре года мужику, приличный карьерный рост, хороший достаток, а он в состоянии радоваться мороженому в вафельном рожке или восторженно удивляться удобным креслам в кинотеатре.

– Не понимаю, что Кос в ней нашёл, – со смешком ответил Лукьян, снисходительно поморщившись.

Вообще-то, я тоже не понимала, но держала своё драгоценное мнение при себе, потому никак не отреагировала. Подняла полный равнодушия взгляд на брата и, словно между делом, сказала:

– Молодость?

– Двадцать лет – это не молодость, это детский сад, – утробно засмеялся Лукьян.

– Она в ординатуре учится, значит, минимум двадцать два, – поправила я.

– Это всё решает, конечно, – кивнул Лукьян. – Всё равно сопля. «Кринж» и «ролф» устарели, короткие носки сейчас не носят, – явно передразнил он Юлю, вызывая во мне бурю восторга. – Женщина всё-таки постарше должна быть, чтобы было о чём трах… поговорить, – поправился он.

– Переживаешь, что придётся сменить носки? – усмехнулась я в ответ, решив проигнорировать лексику таймырского медведя, его уже не исправить, братом же он быть не перестанет.

– Мне пофиг, я шерстяные в основном ношу, или махровые, – засмеялся Лукьян. – Что мы о Юльке этой? Сегодня одна, завтра другая, – пренебрежительно продолжил он. – Лучше скажи, как ты? Нашла кого-нибудь?

– Зачем? – уставилась я на брата, на этот раз совершенно искренне задавая вопрос.

– Мы думали, ты долго одна не будешь… такая-то красавица, умница всяко мужчину нормального заведёшь, – промычал Лукьян, водя взглядом по кабинету.

Не умеет он в личное, в откровенное, явно родители просили разузнать, что к чему. Не даёт им покоя мой статус матери-одиночки. Хотят, чтобы всё как у людей было.

Уверена, если бы я развелась, как Ира, муж бил меня и изменял, но всё-таки имелся, они бы легче пережили моё «фиаско». В этом случае муж-мудак во всём виноват, а когда дочь родила неизвестно от кого, и все об этом знают – она виновата.

– Зачем мне мужчина? – переспросила я.

– Мужик – это человек такой, который помогает, проблемы твои решает, – назидательно проговорил Лукьян.

– Мужчины, Лукьян, проблемы создают, а не решают, – ответила я в тон брату. – Тебе ли не знать. Назови хоть одного мужчину, который в состоянии решить хотя бы одну, одну, – подчеркнула я, – проблему.

– Я, – невозмутимо показал на себя пальцем.

Я закатила глаза от услышанного. Конечно, конечно, курс антибиотиков по возвращению домой решит все проблемы…

Бедная его жена, не удивительно, что она сюда не приезжает. Здесь же все заборы обоссаны этим кобелём. Ходить и оглядываться, с кем спал твой муж, с кем нет – сомнительное удовольствие. Впрочем, вряд ли в Норильске он надевает пояс верности, но в отпуске хочется отдохнуть, положительных эмоций набраться, забыться на время, а не вздрагивать от каждой встречной юбки, как дома.

– Кос, – привёл он ещё более неподходящий пример.

Действительно, развестись, оставить жену с двумя детьми на севере – образец решения проблем.

К тому же, Лукьян, насколько я знала, не скрывал, что женат. Девушек для своих одноразовых приключений выбирал постарше, не обременённых мечтами о светлом будущем. Костик же Юле мозги полощет, а сам…

Воспоминания о том, чем занимался Костик в отсутствие постоянной подружки, вызвали тяжесть внизу живота.

– Отец, – добавил Лукьян, победно глянув на меня.

– Уговорил, – фыркнула я. – Сегодня же дам объявление в газету: «ищу умудрённого опытом, убелённого сединами старца, желательно с инфарктом в анамнезе».

– Шутит она, – оскалился Лукьян. – Ладно, пошёл я вещи собирать, самолёт сегодня ночью.

– Машину мою возьми, – протянула я брелок.

– Не, я пешком. Погоды стоят волшебные. Дома снег лежит, морозит, а здесь сады цветут. Красота.

– Переезжайте, – пожала я плечами, заранее зная ответ.

Брат переедет если только на пенсии, несмотря на то что у него куплена квартира в Краснодаре и в нашем городке, в качестве вложения денег. Прирос он к Таймыру своему, будто мёдом там намазано.

– Лучше вы к нам, – хохотнул брат. – Чуть не забыл, Кос тебе передал, – протянул полиэтиленовый пакет с изображением цветочков, с пластиковыми ручками-зажимами.

С такими бабульки на базар ходят. Практично и нарядно.

– Что это? – взяла я пакет, покрутила в удивлении.

– Не смотрел. Документы какие-то сказал… папка внутри.

– А… спасибо, – кивнула я.

Зервас Констатинос забыл, что давно изобрели скан, электронную подпись, всевозможные мессенджеры? Что «кринж» стал «кринге», мы в курсе, длину носков отслеживаем, а документы передаём в пакете с цветочками.

Боже, как трогательно.

Лукьян ушёл, я вытащила содержимое пакета. Действительно, пухлая канцелярская папка, пластиковая, на резинках, забитая бумагой. Трясущимися от волнения руками дёрнула эти резинки, вытряхнула содержимое – пустые белые листы формата А4.

Долго смотрела на то, что вижу, пытаясь решить загадку… что хотел сказать автор, вернее – Костик.

В злости на Зерваса, себя самою и весь мир, я смахнула листы на пол, готовая отчаянно зарыдать, чего не делала, кажется, лет с пяти.

Взгляд опустился вниз, из-под листа выглядывал уголок открытки.

Рванула, выхватила прямоугольную картонку с изображением сердечка с цветочками и банальной надписью «Самой прекрасной девушке», перевернула, не дыша, и обмерла…

Кажется, сейчас самое время рыдать.

Упасть на пол, начать бить ногами, руками, колотиться со всей силы головой о дубовый паркет.

«Повторим?» – гласила размашистая надпись, сделанная рукой Костаса.

И адрес базы отдыха в нескольких километрах от города, с неплохим ресторанчиком, бассейнами из горячего источника и обычной, холодной водой, благоустроенными домиками…

Онемевшими руками я собрала листы, сложила в ровную стопку. Посидев с минуту в полной тишине, отправила на положенное им место – в нижний ящик тумбы, где хранились упаковки канцелярской бумаги – шлёпнулась в кресло, резким движением перевернула открытку, иррационально надеясь, что подпись исчезнет.

«Повторим?»

Глядело на меня насмешливо карими глазами в обрамлении пушистых ресниц. Зачем, мужчине, спрашивается, такие ресницы… и глаза такие, зачем?

Я была влюблена в друга старшего брата примерно с седьмого класса. В лучших традициях голливудских мелодрам. Действительно, в кого ещё мне было влюбиться в трепетные двенадцать-тринадцать лет, кроме него. По сути, я не видела никого и ничего, кроме учёбы.

Был ещё один претендент на моё девичье сердце – портрет Сергея Есенина в школьной библиотеке, но Зервас Костик победил с разгромным счётом, потому что он был… самым.

Самым весёлым.

Самым добрым.

Самым красивым.

Самым-самым, в общем, по всем возможным параметрам.

Несколько лет я мечтала, что именно с ним у меня будет первый поцелуй, первый секс. Всё самое первое и самое лучше случится именно с ним.

Я не ненормальная восторженная дурочка, прекрасно понимала, ничего такого не случиться никогда в жизни, но мечтать мне это совершенно не мешало.

Сразу после института Костик женился, естественно, на гречанке. Естественно, потому что никакого другого варианта ни его семья, ни он не рассматривали никогда в жизни, это было так же естественно, как ходить на ногах, есть с помощью рук, дышать.

Я гречанкой не была, я была казачкой, так, во всяком случае, утверждал отец. И подходила на роль жены Зерваса как, например, черепаха слону.

Он уехал на север, родил сына, второго, много работал, достиг финансового благополучия. Жил насыщенной жизнью, не думая, не вспоминая обо мне.

Мы, конечно же, общались. Наши семьи настолько тесно и искренне дружили, что иначе не могло случиться, но это была именно приятельская, добрососедская коммуникация, как я считала, с моей стороны тоже.

Я думала, что переросла детское увлечение Костиком. Забыла свои мечты, как рыдала в своей комнате в день его свадьбы, рвала наши совместные фотографии, в основном детские, склеивала и снова рвала, обливаясь горькими, как хина, слезами.

Лишь изредка с ностальгией вспоминала о своих чувствах, лелеяла их, хранила, как самую большую драгоценность. Доставала из памяти, перебирала, любовалась, возвращала на место, в покрытые заботами глубины мозга, и забывала на время.

Влюбиться второй раз с такой силой мне не удалось, впрочем, я и не пыталась.

Первая любовь навсегда остаётся первой любовью…

У меня была своя жизнь, у Костика своя, что меня полностью устраивало. Не бередило душу, не заставляло рыдать, рвать в отчаянии фотографии, пока ему в голову не пришло развестись и вернуться в Краснодарский край.

Последние три года превратились для меня в самый настоящий ад.

Зервас стал появляться на пороге нашего дома не реже двух раз в месяц. Маячил перед глазами на работе, под окнами моей комнаты, когда приезжал к родителям. Общался, как ни в чём не бывало, по-приятельски. С заметным удовольствием занимался с Соней.

Вернее, для него это и было «как ни в чём не бывало», я же неуклонно сходила с ума. Превратилась в сгусток нервов, любви и похоти.

Почему он не оброс жирком, как часто случается с мужчинами после тридцати? Зачем из высокого, худого парня он превратился в широкоплечего, спортивного мужика с пресловутыми кубиками на животе, как в пошлой рекламе плавок?

Какого чёрта любая девица от восемнадцати до восьмидесяти лет попадалась на его мужское обаяние, сногсшибательную харизму, ауру первостатейного самца, которую женщины чувствуют едва ли не позвоночным столбом?

И почему я не стала счастливым исключением, которое не смотрело на Костика, как на одного из бесчисленных куколок Кенов в комнате Сони, гладеньких между ног?

Я, чёрт возьми, любила Костика, хотела его, мечтала так, что иногда просыпалась среди ночи от приступа тахикардии. Всерьёз собиралась купить вибратор, назвать его именем, чтобы хоть как-то снимать напряжение после каждого общения с ним.

Каждого!

Это же самый настоящий ад…

Я горела, сходила с ума, тряслась, как в лихорадке, а он спокойно жил, ел, спал, менял подружек. Сейчас была Юля, завтра будет Марина, послезавтра Глафира какая-нибудь, но женится, женится он на гречанке.

Много раз я собиралась отпустить себя, позволить себе небольшой тайный роман с Костиком, но быстро и без сожаления отбрасывала эту мысль.

Второй раз рыдать в день его свадьбы я не хотела. Второй раз наблюдать со стороны за его правильной семейной жизнью с правильной женой тоже.

Большего унижения представить не могла. Даже когда вернулась из Москвы беременной, я не чувствовала себя ущербной – это было моё решение, мой осознанный выбор.

Мне не было ни стыдно, ни горько, ни обидно, единственное, что меня волновало – благополучие будущей дочери и желание наладить собственную жизнь.

Решение же послать меня на фиг со своей болезненной любовью, жениться на другой, более подходящей будет Зерваса. Мне же останется снести поражение весело и гордо.

Спасибо! Не надо!

Слабость я себе позволила, да. Имела право. Мне двадцать восемь лет, последний раз у меня был секс до рождения дочери. Не потому, что пуританка, помешана на своей тайной любви или что-то такое, возвышенное, в духе любовных романов, просто так сложилось.

Большая часть мужчин меня попросту боялась. Боялась моего успеха, опасалась ума. Пребывала в уверенности, что у меня обязательно кто-то есть, наверняка до неприличия важный, такой, что сотрёт в порошок любого, кто посмеет посмотреть в мою сторону. Ведь без влиятельного покровителя какая-то баба попросту не может управлять традиционно мужским бизнесом…

Другие, кто рисковал, пытались сразу же прогнуть меня. Указать место, заставить маршировать под их аккомпанемент. И моментально шли на фиг. Под звуки того же марша, естественно.

Мне нужен был равный партнёр или Зервас Константинос, но первого, видимо, не существовало в природе, для второго не существовало меня.

Я отлично видела его похотливые взгляды, считывала намёки, но точно такие же взгляды и намёки я видела в адрес любой мало-мальски симпатичной женщины. Меня же роль проходной постельной грелки не устраивала категорически. Не с Костей.

Ему очередной секс, мне с этим жить.

Пару дней назад я всё-таки позволила себе, потому что живая, потому что хотела до боли внизу живота. Потому что едва чувств не лишилась, когда увидела его спортивную фигуру в классических брюках, светлой рубашке с закатанными в три четверти рукавами на родительской кухне.

Притворилась пьяной и поимела его, как хотела.

Вернее, он меня поимел, как я мечтала.

Не очень порядочно, но лучший друг моего старшего брата не про порядочность. Я не восторженная школьница, а женщины из плоти и крови, у которой пять лет не было секса.

Живое же воплощение моих сексуальных фантазий сидело напротив и отправляло однозначные посылы в мою сторону…

Будем считать, что Вселенная услышала его и меня.

Утром изобразила алкогольную амнезию и собиралась спокойной жить дальше. Или не спокойно, неважно. Главное, чтобы никто, никогда, не при каких обстоятельствах не узнал, что происходило той ночью.

Главное, чтобы Костик не догадался, что я всё помню.

Всё!

Каждое движение воздуха, вибрацию, вкус, запах, капельку пота, которая стекала по мужественному лбу, напрягшиеся мышцы, чувство тонкой кожи члена на своих губах…

И вдруг, как гром средь ясного неба:

«Повторим?»

Шёл бы ты в задницу, Зервас Константинос Александрович!

С Юлей будешь повторять.

Костас растянулся на постели посреди номера, бесцельно скроля ленту новостей.

Ты смотри, что в мире делается… лучшие фотографии дикой природы, что могли себе позволить крестьяне в девятнадцатом веке – очень интересно.

Окна были плотно зашторены, но не нужно смотреть на улицу или на экран телефона, чтобы понимать – глубокая ночь.

Он не рассчитывал, что Поля появится на пороге домика для отдыхающих, даже звонка с отказом или пожеланием отправиться по всем известному направлению не ждал.

Умница и красавица впадёт в ступор, прикинется дохлым опоссумом и будет морозиться в ближайшие лет двести.

Пусть, на здоровье, как говорится, чем бы дитя ни тешилось, но позлить неимоверно хотелось, пятая точка чесалась, насколько нужно было.

И повторения. Что греха таить, он хотел повторить ночь с Полиной, потому что – и он мог поклясться чем угодно, включая собственные яйца, – лучшего секса в его жизни не случалось никогда.

Всякий был, такого – не было.

Сначала, увидев бездарную игру Поли, он растерялся. Не помнила она ничего, конечно…

Во-первых, выпила она много, но не настолько, чтобы вызвать склероз. Она не запойный алкоголик, в беспамятство от одной рюмки не впадает.

Во-вторых, даже с учётом того, что перед тем, как уйти, Костас отыскал «ночную сорочку» – длинную футболку с принтом в виде идиотического розового слона, и одел Полю – Тыковка наверняка имеет привычку вваливаться в спальню мамы по утрам, родительский опыт у Костоса жив, – не понять, что ночью тебя жёстко отодрали, попросту невозможно.

Или не жёстко? Мысль, положа руку на сердце, оскорбительная.

У самого Костаса чуть яйца не полопались от восторга, Поля же не заметила. Словно он пару раз по внутренней стороне бёдер вялым членом поводил, кончил и уснул.

Нет, Полюшка, так дело не пойдёт!

Костас прожил несколько дней с ощущением, что к его голой жопе приставили паяльник и требовали по несуществующим счетам, и она пусть поживёт.

Он не просил дифирамбов в свою честь, слов благодарности, выражений искренней признательности не ждал. Достаточно было сказать: «Всё нормально, проехали, давай забудем».

Он бы проехал, забыл, словом и делом не напомнил, что знает, как устроено у Полюшки под трусиками, а там отлично всё, просто на зависть великолепно.

И снаружи симпатично, и на вкус прекрасно, и внутри тесно. Не Костасу жаловаться, ему со всеми тесно, бог размером не обидел, но в том, как ощущалась Поля, было что-то запредельное.

Честно забыл бы!

В конце концов, они люди взрослые, свободные, херня случается, и всякое такое. Запросто можно сделать вид, что ничего не было. Спокойно жить дальше, а не разгадывать головоломки, не мучиться.

Теперь очередь Поли переживать, пока он не решил, что со всем этим делать. Правда забыть, или… что «или», решить не мог, потому что никакого другого варианта, кроме скоротечного романа, ведущего прямиком в никуда, у них быть не может.

Он не противник такого формата, последние несколько лет жёсткий последователь. Скорей всего, и Поля не возражает. Но после как-то нужно будет жить, встречаться на совместных праздниках, делать вид, что всё прекрасно, изображать тёплые, добрососедские, приятельские отношения.

Прекрасно с бывшими быть не может – всё это россказни просветлённых и осознанных путём дыхания через матку, жопу, другие, не предназначенные для этого органы. Максимум, который возможен с бывшими – холодная вежливость, помноженная на искренние равнодушие.

Ещё хуже, если придётся наблюдать не только друг за другом в статусе «бывшие», что в словосочетание с «Пелагея Андреева» не становилось никак, они будут вынуждены видеть будущих и настоящих, а этого Костас просто представить не мог.

Заходит он к Андреевым, а там мужик волосатый в трусах бродит, почёсывая мотню – муженёк Полюшкин.

Бр-р-р-р!

Пока никого на горизонте личной жизни Поли не было видно, что, кстати, всерьёз огорчало Андреевых, но Костас сильно сомневался, что у неё никого не было.

Никого, никого, совсем.

Есть поклонник. Должен быть, с таким-то темпераментом и внешностью. Встречаются пару раз в неделю тайком, чтобы не провоцировать языки и домыслы раньше времени.

Дяде Коле стоит команду «фас» в своей голове услышать, как бедолага любовник окажется перед алтарём, читающим клятву верности не только Поле, всему семейству Андреевых.

Откажется – отрежут яйца, аккурат по шею.

Может, женат постоянный мужик Поли? Шансов немного, умницу и красавицу, как образец «облико-морале» в международное бюро мер и весов можно выставлять, но, как говорилось выше, «херня случается».

Не просто так говорят, что красивые женщины – несчастные. Живёт себе какая-нибудь Глаша, ни ростом, ни весом, ни мордахой не вышла, и счастлива. Муж у неё работящий, дети здоровые, хобби в радость, доход приносит, на ноготочки и чувство собственной значимости хватает, морковь с чесноком хороший урожай даёт.

Красавицу мужик по кривой стороне обходит, боится не потянуть. Затратное это удовольствие – красивая баба.

А если умная баба ещё и красивая – вообще чума.

Недаром «классик» нашей современности сказал: «Понял с годами, что не бывает умных баб без внутренней трагедии. И чем умнее баба, тем она несчастнее». [3]

Исключить женатого в жизни блистательной умницы и красавицы у Костаса, увы, не получалось. Представить Полю совсем без мужика не выходило никак.

Всё-таки удалось вздремнуть. Встал по будильнику, принял холодный душ – сны снились запредельно эротические, чего не случалось лет сто.

Сумбурные, удушливые, и везде фигурировала Поля.

Подъехал к дому Андреевых, к родителям заходить не стал. Три часа ночи, все спят, только в комнате Ираиды ночник включён, бодрствует половину ночи, днём мается. Замуж бы сестру выдать, но она теперь на мужчин как на исчадие ада смотрит.

Сходила девочка замуж… да.

Сигналить не стал, иначе дворовые собаки разбудят всю округу, пойдут чесать языками. Моргнул фарами, давая понять, что ждёт, как договорились.

Вспыхнул свет в прихожей Андреевых. Замелькали силуэты на освещённом крыльце. Вышли все, кроме Тыковки. Утром гарантирован скандал, что не разбудили любимого дядю проводить, а он, между прочим, медведя живого видел! Настоящего!

Первым за порог калитки выбрался Лукьян, бросил спортивную сумку в багажник, повёл богатырскими плечами, дёрнул на толстовке молнию.

Следом Николай и Галина, с грустью поглядывая на старшенького. Уедет теперь на полгода, не меньше, а то и на год. Жена появится на побережье Чёрного моря, комбинат на отдых сотрудников не скупится, санатории, дома отдыха, путёвки – всего в достатке, но сам Лукьян точно будет торчать, как сыч, на озёрах, водопадах, средь рек и лесов.

Последней выскочила Полина, ёжась от ночной прохлады, куталась в куртку. На босых ногах сабо, коленки виднеются из-под халатика, волосы в небрежный пучок смотаны на макушке.

Сразу видно, готовилась, усмехнулся про себя Костас. Могла бы и в галошах выйти, чтоб наверняка отвадить его. Только зря старалась, теперь и шаровары не помогут…

– О! – громыхнул Лукьян, сразу же притих, услышав недовольное, предупреждающее ворчание соседской дворняжки. – Поля, ты утром в Минводы собиралась, чего самой ехать, давай с нами, Кос потом привезёт.

– П-с-с-т-с-с-с, – ответила Поля, зыркнув на брата, как врага народа.

Пятьдесят восьмая статья без права переписки, на меньшее не согласна. [4]

– В Минводы? – Костас с интересом посмотрел на Полю.

– Ну да, – ответил за неё Лукьян. – По работе, с поставщиком договариваться. Ёлки там какие-то, черемша… Поль, скажи! – гаркнул он, сообразив, что «черемша» – что-то не то.

– Самшит, – выплюнула Поля.

– Правда, Поля, – как можно доброжелательней улыбнулся Костас, кот Леопольд на максималках, а не грек, после секса с которым случилась амнезия. – Зачем тебе триста с лишним километров в одну сторону махать, если я могу отвезти, привезти?

– Дел своих нет? – огрызнулась Поля.

Одним взглядом сказала, что ещё одно слово, и Костас Александрович Зервас на кладбище, лежит под ровным слоем бетона, который льётся из бетономешалки, за рулём которой Полюшка сидит, лапки довольно потирает.

– Не поверишь, есть, как раз в Минеральных Водах, иначе Лукьян на такси бы поехал.

– Тем более! – воскликнул Лукьян, всё-таки вынудив соседского охранника зайтись лаем, предупреждая всю округу о потенциальной опасности.

Пришли всякие, не к добру разговор ведут, что-то замышляют, потому нос по ветру, уши торчком, все во внимании!

– И правда, Поля, дело мальчики говорят, – засуетилась тётя Галя. – У тебя всё собрано, в машине лежит, ты быстро одевайся, а мы пока с отцом перенесём.

– Мы поможем, – кивнул Костас, толкая в бок Лукьяна. – Поторопись, а то опоздаем, – нагнулся он над замершей в немом удивлении Полей, словно её парализовало ненароком. – Останется твой брат здесь, а у меня печень не казённая.

– Ничего с твоей печенью не станет! – прошипела в ответ жертва парализации, глазами говоря, что цирроз несчастному органу не грозит.

Вырежут наживую, заставят сожрать под ритуальный танец индейцев племени майя в исполнении Поли. Не зря она танцами занималась.

Шипи не шипи, а Полю в машину Костаса усадили.

Родители спешно распрощались с сыном, наказывая привезти всё-таки жену на лето, позвонить, как прилетит, а огурцы малосольные, что мать лично сделала, сразу в холодильник.

И беречь себя на этом своём Таймыре, чтоб полуострову пусто было…

Вот же, забрал сына, нежданно-негаданно, не живётся тому в тепле и сытости. И ребёночка теперь в мороз эдакий рожает…

Лукьян довольно потирал руки, как он здорово придумал. Не рулить сестре средь полей. Утром в гостинице в порядок себя приведёт, все вопросы решит, ночью дома окажется.

Чем Лукьян не молодец? Всем удалой, для каждой пригожий!

Поля демонстративно обняла автомобильную подушку, растянулась на заднем сидении, заявила, что собирается спать, раньше аэропорта не тревожить.

Не тревожили, болтали с Лукьяном о том, о сём. В основном Лукьян рассказывал о местах чудесных северных, природе волшебной, прямо-таки сказочной.

Костас слушал вполуха. Жил он на севере, не в Норильске, но тоже радости мало. Мошка летом, ветра, сбивающие с ног, трескучие, невыносимые морозы зимой, а зима почти круглый год.

Неочевидное удовольствие, сильно неочевидное.

– Тея не собирается поближе к родне перебираться? – спросил Лукьян.

Тея – бывшая жена Костаса, родом из Подмосковья, из обеспеченной семьи. У её отца прибыльный автомобильный бизнес, у матери сеть косметологических салонов. Было бы логично переехать, родители рядом, отец детей ближе, климат лучше, но она не собиралась.

В общем-то, если бы Тея решила жить в Краснодаре, Костас с радостью бы помог, купил жильё, нашёл работу, не говоря про радость бабушки и деда Зервасов, для которых внуки – свет в окне.

– Понятно, – кивнул Лукьян. – Наверняка кто-то есть… вот и не едет. Она, помнится, на долгую зиму жаловалась.

Зима девять-десять месяцев в году Тее действительно не нравилась, но потенциальное присутствие в своей жизни бывшего мужа не нравилось сильнее.

– Наверняка, – скрипнул зубами Костас, представив на минуту, как придётся делить детей с каким-то левым мужиком.

Может уже делит, откуда знать.

Старший по телефону про школу говорил, приятелей, увлечения, про маму мало рассказывал, сам Костас не спрашивал. Младший был ещё более лаконичен: ходил в садик, на завтрак была каша, его побил Никита, а он Никиту не бил, драться нехорошо.

Сама же Тея общалась исключительно на деловые темы: размер алиментов, расходы на дополнительные нужны, здоровье и организация отдыха детей.

Виноватых искать не стоит. Костас сам, своими руками, по собственной грёбаной инициативе до этого довёл, теперь смотрит на локоток, близко, да не укусить.

На регистрацию еле успели. Прощались впопыхах, у машины.

Костас обнял друга, тот обхватил медвежьими лапами, едва не раздавил, заявил, что ждёт на рыбалку. Чир, сиг, нельма пойдёт, гольца вовсе руками брать можно.

– Сам приезжай летом, – всхлипнула Поля, повиснув на шее брата. – А лучше рожать приезжайте в Краснодар. Зимой же?

– В самые морозы, – с гордостью проговорил Лукьян.

Родить в минус пятьдесят, когда прогулка с младенцем три минуты у открытой форточки – подвиг. Достижение, которого Костас не понимал.

Будь его воля, своих бы мальчишек перевёз сюда, в тепло, к морю и горам, к витаминам поближе, но воля теперь не его. Феерически просрал.

– Тем более, – пискнула Поля, когда брат отодрал её от себя.

Поставил на ноги, чмокнул в нос, потрепал по щеке, будто ей пять лет, срочно требуется моральная поддержка старшего брата, единственное же, на что тот способен – потрепать по щеке, как симпатягу щенка.

Лукьян рванул в сторону дверей. Поля тяжело вздохнула, борясь со слезами, перевела взгляд на Костаса.

– Куда теперь? – спросил он вкрадчиво, чисто котяра, терпеливо ждавший мышку, и, наконец-то, дождавшийся.

Серенькая, на бочках шкурка лоснится, хвостик пугливо дёргается, глаза смотрят удивлённо, не веря себе…

Вку-у-у-усная…

– Поговорим, Поль? – раздался мурлыкающий голос Костика.

– О чём? – съёжилась я, якобы от прохлады.

Закуталась в куртку, нацепила капюшон, спрятала кисти в рукава, обхватила себя в защитной позе.

Весна – и в Ставропольском крае весна. Ночью дул холодный ветер, в любой момент мог пойти дождь, а то и снег.

– Например, о твоей внезапной потери памяти, – открывая дверь в машину, ответил лучший друг моего старшего брата, партнёр по бизнесу, в прошлом сосед, в настоящем – пустое место для меня.

Пустое место, пустое место, пустое место, – повторила я про себя.

Аффирмация, медитация, прочие чудеса самовнушения, которые должны были сработать. Обязаны!

Я выучила финский язык, французский и португальский выучила, забыть всё, что связано с Костиком, точно смогу.

До этого времени я как-то жила, справлялась, и сейчас справлюсь, продолжу жить.

– С моей памятью всё отлично, – бросила я через плечо, зевнула, изображая истовое желание спать. – Отвезёшь меня в гостиницу? – указала название с адресом.

– Естественно, – кивнул Костик.

Естественно, как же… ничего естественного в этом не было, потому что его не должно было здесь быть, вернее я не должна была оказаться в его машине, но жизнь – шутница с неадекватным чувством юмора. Болезненным каким-то.

– Если отлично, значит, ты должна помнить то, что произошло после юбилея твоего отца, – спокойно проговорил Костик.

– Я помню, – буркнула я.

– Польщён, – протянул он, с плохо скрываемой ехидцей.

– Ты приготовил ужин, спасибо ещё раз, – пробормотала я, – мы выпили, я уснула, твоими стараниями не посредине кухни.

– Алкоголь – зло, – констатировал Костас.

– Обещаю бросить пить, – огрызнулась я, глядя на проплывающий город за окном автомобиля.

Хорошо, что расстояние от аэропорта всего пять километров, сам городок небольшой, раннее утро, пробок нет, доберёмся до гостиницы быстро, иначе не представляю, как бы я продержалась в тесном пространстве салона наедине с мужчиной, которого любила сильнее всех на свете и хотела точно так же.

– Не обязательно, мне понравилось, – растянул губы в улыбке Костик.

Вызвал во мне желание завизжать от обиды, злости, щенячьей радости, вспыхнувшего возбуждения, досады и один бог знает каких ещё чувств.

Хотелось ответить, что мне не понравилось, но я предпочла молча смотреть в окно, оставив ремарку без комментариев. Отреагировать значило признать вслух, что я всё помнила, этого Зервас не дождётся никогда в жизни.

– Приехали, – буркнула я, увидев знакомое здание гостиницы, номер в которой зарезервировала заранее.

– Мы не договорили, – оборвал меня Костик, вызывая невольный приступ злости.

Чего прицепился, спрашивается? Не договорили, значит, не о чем разговаривать!

– Не понимаю смысла этого разговора, – дёрнула я нервно плечами. – Я, правда, устала, хочу немного поспать перед встречей.

– Отлично, вечером договорим, – приподняв бровь, проговорил Костик, предварительно просканировал меня взглядом, будто измерил уровень мелатонина, пришёл к выводу, что сон мне действительно нужен.

Вышел из машины, обошёл капот спереди, давая полюбоваться собой.

Нельзя в тридцать четыре годы выглядеть настолько шикарно, необходимо запретить на законодательном уровне. Каждому мужику по залысинам и пивному животу.

Совершенно невозможно смотреть на подтянутую фигуру. Широкие плечи, загорелую кожу, выглядывающую в ворот рубашки, вены на кистях рук… а это упругий зад и длинные ноги…

Я чувствовала себя, как нимфоманка в период обострения, самой от себя противно становилось.

– Прошу, – Костик подал мне руку, во второй держал мой портплед.

– Благодарю, – любезно ответила я, мечтая быстрее скрыться в номере.

Встречусь с потенциальным поставщиком, вызову такси, в крайнем случае, доберусь на поезде в Краснодар, уже оттуда на такси.

Пешком – тоже отличный вариант.

Одна из самых приличных гостиниц Минеральных Вод встретила знакомыми интерьерами, я уже бывала здесь неоднократно. Не пять звёзд Shangri-La Hotel, но по-своему уютно. Аутентично, я бы сказала, особенно бордовые шторы с ламбрекенами.

За белой стойкой ресепшена стояла милая девушка-администратор, которая честно пыталась оставаться в деловых рамках, но то и дело бросала заинтересованные взгляды на Костика, вызывая во мне ничем не обоснованную ревность и желание убивать.

На ревность я права никакого не имела, главное, искренне не хотела иметь.

Эффект, производимый Костиком на девушек, был мне известен с седьмого класса. Сама же пала жертвой его харизмы, влюбившись, как последняя идиотка, и умудрилась пронести чувство аж до сегодняшнего дня, ещё и усугубить.

Зачем мне неконструктивные, неоправданные эмоции? Жизнь себе испортить? Спасибо, не надо.

– Ваши ключи, – сдержанно произнесла администратор, протягивая мне карточку.

Я взяла, кивнула Костику, прощаясь, пошла в сторону лифта, краем глаза отмечая, как он склонился над стойкой, что-то говоря девице…

Нужно просто успокоиться. Вдохнуть, досчитать до десяти, нет, до ста, добраться до номера. Выдохнуть.

– Третий? – услышала я за своей спиной голос того, о ком думала, представляя, как расчленяю бездыханный труп.

Мало мне было жены, череды бесконечных подружек, Юли, разбирающейся в тонкостях отличия «кринжда» от «кринге» и длине носков, ещё и администратор. Такое впечатление, что Костик мог замутить с любой, везде, невзирая на время суток и погодные условия.

Впрочем, почему же впечатление, так оно и было, а мне следовало забыть о нём раз и навсегда.

Не тратить силы, время и нервные клетки.

– Третий, – кивнула я. – А ты что здесь делаешь?

– Снял номер, – засиял он, как тысяча лампочек Ильича одновременно.

– Зачем? – продолжила я тупить.

– Затем, что тоже устал, не выспался, у меня дела в Минеральных Водах, и мы не договорили, – напомнил он.

Спасибо, память у меня отличная, увы. Я помнила, что помнить совсем не хотела.

Сияющее лицо новоиспечённой Зервас Теи на свадьбе, ваши поцелуи под крики «Горько! Горько!». И слёзы свои отлично помнила.

Не хотела больше смотреть на бесконечную череду женщин, пока не отыщется одна-единственная, правильная, непременно гречанка, тоже не желала.

Реагировать на происходящее не было никаких сил. Действительно устала, не выспалась, расстроилась из-за отъезда брата, как бы я ни относилась к его поступкам, самого Лукьяна любила от всего сердца, скучала по нему бесконечно.

При этом всё равно реагировала, психовала, нервничала, хотела убежать или зарыдать, или броситься на шею, затащить в номер и повторить всё, что происходило той ночью.

– Мой номер, – окрысилась я, борясь с таким вихрем чувств, что структурировать их хоть как-то не выходило.

Невразумительная мешанина из противоречивых, несвязанных между собой эмоций.

Быстро распахнула дверь, скрылась за ней, заметив, как Костик, с дьявольской улыбкой, останавливается у двери напротив.

Переговоры, если можно так назвать, прошли быстро. Меня всё устроило, будущего поставщика тоже. Договоров на высоком уровне не заключали. Многое строилось на основе личных договорённостей и знакомств.

Бизнес даже не по-русски, а по-южному – это особый вид предпринимательства, которому мне пришлось учиться, забыв многое, чему учили в университете.

Абрамян Ваган Моисович не нуждался в дополнительных рекомендациях. Человек возраста моего отца, хитроватый, никогда не упускающий выгоду, но щепетильно соблюдающий договорённости – отличное приобретение.

Поступил новый заказ на благоустройство трёх баз отдыха в Апшеронской районе – в одном из красивейших мест Краснодарского края. Туристы, съезжающиеся толпами, поглазеть на горные красоты, древнейшее ущелье, альпийские луга вокруг, водопады, хотели видеть ухоженную, зелёную территорию. Ваган Моисович должен был обеспечить нас нужными саженцами.

После того, как мы ударили по рукам, и очередного комплимента от хитрого лиса Вагана Моисовича, появился его сын Артак, который вызвался показать их городок.

Я, само собой, согласилась.

Согласилась бы побродить по этому уютному городку, утопающему в зелени, с видами на горные вершины, даже с достопочтенным Ваганом Моисовичем и его суетливой, похожей на всполошённую чайку женой. Лишь бы не идти в гостиницу, не встречаться там с Костиком.

Ужасно хотелось отвлечься от тягостных дум, чем Артак не вариант?

Сразу после прогулки планировала заказать такси и рвануть домой. Костя взбесится, тем лучше, может, обидится и забудет то, что произошло между нами.

В конце концов, для меня ночь с ним – незабываемое событие. Для него же – рядовая интрижка с очередной из огромного количества женщин.

Артак был сама любезность, только скользил по мне заинтересованным, мужским взглядом, сверкая светлой полосой на месте обручального кольца. Ещё один Казанова доморощенный…

Верность – недоступная добродетель для всех мужчин без исключения? Встречаются ли среди них верные?

Я держалась дружелюбно, максимально вежливо, немного отстранённо, не углубляя интерес к своей персоне. Надеялась, что Артак поймёт, что ему ничего не светит, а время мне удастся занять.

Остановились у гостиницы, я дала понять, что дальше ходу не будет. Давить на меня, что вдруг решил сделать Артак, не получится, нос не дорос.

В сделке больше заинтересована их фирма. Мне найти другого поставщика не составит труда, а вот ему придётся с бледным видом объяснять отцу, почему в последний момент выгодное сотрудничество сорвалось.

Поднялась в номер, собрала раскиданные с утра вещи, приняла душ, переоделась, посмотрела в миллионный раз телефон, от Костика ни слова.

Отлично, мне на руку.

Придирчиво оглядела себя в зеркало. Волосы, собранные наверх, распустила, обновила макияж, поправила юбку-карандаш с двумя разрезами по бокам, нацепила кулон авторской работы поверх шёлковой блузы с широкими рукавами, переобула туфли, нырнув в лодочки на устойчивом каблуке.

Перед тем, как вызвать такси, решила поесть в ресторане, здесь же, в гостинице. Ничего особенного, но я давно отвыкла от фешенебельных заведений, если вообще привыкала к ним.

В глубине души я навсегда останусь девочкой из Грушевого переулка заштатного городка Краснодарского края, с удивлением смотрящей на шедевры мировой кулинарии, втайне предпочитающей домашние пельмени мамы, ещё лучше – кухню соседской тёти Агаты.

Ресторан ожидаемо оказался почти пуст. Основной поток посетителей традиционно вечером.

Я уселась у стола у окна, быстро сделала заказ, прикидывая, когда лучше заказать такси.

Всё-таки это чистой воды безумие – ехать с неизвестным человек больше трехсот километров по трассе, часть которой пустынная и проходит через поля…

У меня дочь. Что будет с ней, если со мной что-нибудь случиться? С родителями? Кто позаботится о них всех? Лукьян? Не смешите мои подковы…

Но оставаться на милость победителю с зычной фамилией Зервас я тоже не собиралась.

– Ваш грибной суп-пюре, – сказал официант, ставя тарелку на стол.

Проигнорировала, что было бы неплохо сначала подать салат. Главное прямо сейчас – уехать, пусть это миллиард раз глупо.

Влюбиться в друга старшего брата, бабника, на котором клейма ставить негде, безответственного повесу, переспать с ним – тоже не верх благоразумия, а я отличилась.

– Настюша… – услышала вкрадчивый голос за своей спиной, резко обернулась, уже зная, кого увижу.

Костик Зервас, собственной бесподобной персоной, в компании девицы лет двадцати пяти – хорошо не восемнадцати, – брюнетки, с заметными формами.

Утруждаться не стал, прямо в гостинице, не выходя на улицу, познакомился.

Как же больно, противно, словно одновременно тошнит, выдавливают глаза, вырывают сердце…

Я должна уехать, сейчас же!

Отбросила ложку, встала, поспешила к выходу.

– Пелагея, – догнал меня знакомый голос, следом носитель этого голоса, чтоб ему провалиться. – Тоже пообедать зашла? – улыбаясь, как пяток откормленных Чеширских котов, проговорил Костик. – Присоединяйся к нам, – широким жестом показал за стол, где коровьими глазищами хлопала его Настюша.

– Спасибо, обойдусь, – прорычала я, едва не топнув от досады.

– Костас, познакомишь? – рядом с нами возник мужчина лет тридцати семи, ближе к сорока.

Высокий, подтянутый, с ранней сединой, которая шла ему, в представительном костюме итальянского бренда, что было редкостью для здешних мест.

Вызывающе дорогие вещи уважали, покупали, носили с превеликим удовольствием, кичились, насколько получалось, но этот бренд в первую очередь говорил о хорошем вкусе, и только потом о благосостоянии. Если точно не знать, сколько стоит лаконичный, не кричащий крой. Так называемая «тихая роскошь».

У Костика имелись костюмы этой фирмы, хотя чаще он появлялся в вещах из массмаркета, игнорируя святой Грааль местных – «дорохо-бохато».

– Игнатьев Антон Павлович, – улыбаясь, сказал Костик. – Андреева Пелагея Николаевна, – показал на меня с лёгким поклоном – Мой деловой партнёр, хороший друг и…

– И? – бесцеремонно уточнил Антон Павлович, оглядывая меня с головы до ног, откровенно оценивая.

– И сестра моего лучшего друга, а не то, что ты подумал. Пока, – заявил Костик, вызывая у меня плохо контролируемое желание вырвать ему ноги и вставить в рот, чтобы меньше говорил и больше думал.

– Понял, принял, – усмехнулся Игнатьев. – Составьте нам компанию, Пелагея Николаевна, – показал он в сторону всё ещё мигающей полуслепой совой Настюши.

– Спасибо большое, я, действительно, спешу, – излишне резко ответила я.

Не могла Настюша быть спутницей Игнатьева, не человека с хорошим вкусом и финансами.

Незатейливый массмаркет, доступный по всем статьям и меркам, который можно без сожаления выкинуть после пары стирок, во вкусе Костика.

– Куда спешишь, Поль? – подхватив меня под локоток, отвёл в сторону Костик. – Ты знаешь, что Артак Абрамян женат, у него трое детей?

Выходит, видел, как меня провожал сын Вагана Моисовича.

Следил?

– В окно видна парковка и крыльцо, доктор Ватсон, – прочитал мои мысли Костик, показывая на панорамные стёкла ресторана. – Ничего не имею против Абрамяна-старшего, но с сыном держи ухо востро. И доешь свой обед.

– Домой спешу, Соня ждёт.

– Мы договорились, я отвезу домой, завтра.

– Прекрасно доберусь сама, – прошипела я, понимая, что мы привлекаем лишнее внимание.

Два тополя на Плющихе какие-то.

Один высокий кареглазый брюнет, приковывающий к себе внимание женской половины присутствующих.

Вторая – стройная, невысокая блондинка, симпатичная, с хорошей фигурой, удачно подчёркнутой одеждой и макияжем.

Мы бы были отличной парой, если бы не…

Миллион нещадных «не» и ни одного захудалого «да».

Я ошиблась.

Настюша – спутница Антона Павловича. Антона, как он попросил себя называть. Игнатьев строил коттеджные посёлки, жилые комплексы по всему югу, включая Кавказ, Ставропольский и Краснодарский край.

Сейчас приехал с внеплановой проверкой, по случаю встретился с давним приятелем – Константином, и отлично проводил время.

Имя Андреевой Пелагеи Николаевны его заинтересовало, не та ли это Андреева Полина, имя которой прогремело года три назад, когда она появилась на горизонте строительного бизнеса региона?

Он как раз ищет надёжного партнёра. Объёмы, возможно, великоваты, но всё решаемо для человека с интеллектом и завидной деловой хваткой.

Естественно, я не смогла развернуться и убраться восвояси, потеряв такой шикарный заказ.

Любовь любовью, угроза разбитого сердца угрозой, деньги – деньгами.

Самое сложное в обеде оказалось наладить коммуникацию с Настюшей. Было бы невежливо игнорировать спутницу Игнатьева (несмотря на то, что он это делал).

Видимо, чтобы находиться рядом с глупым существом, нужно родиться мужчиной, лишь они способны простить словарный запас Эллочки-людоедки за сиськи.

Не знаю, смогла бы я терпеть тупого мужчину за прекрасный торс, кубики пресса или виртуозное владение членом…

Задумчиво перевела взгляд от Настюшки к Костасу. Нет, определённо нет.

У Костика масса других достоинств, помимо вышеперечисленных, хотя и недостатков хватает.

Если бы он был сказочно глуп, не предприимчив, если бы сидел на пятой точке ровно, не утруждая себя работой, не совершенствовал свои знания, не стремился достичь большего, чем имел, я бы не влюбилась в него.

Уже в юности он был амбициозным, работоспособным, перспективным парнем, иначе в седьмом классе моё сердечко не выбрало бы его.

Назовите меня меркантильной, но это чистая правда.

Будучи натурой деятельной, я вряд ли смогла бы заинтересоваться откровенным инфантилом и дурачком.

Жаль, что Костик не сидел на печи, как Емеля в ожидании волшебной щуки, а строил свою жизнь сам. Иначе я бы давно перешагнула через свою влюблённость, растёрла её, и спокойно жила дальше.

Может быть, встретила бы кого-нибудь типа Игнатьева. Или не Игнатьева. Всё равно кого, главное, не лишённого амбиций и стремлений.

С Антоном мы договорились связаться в ближайшие дни. Он обещал прислать предварительное соглашение и дать мои координаты местному управляющему. В случае, если появятся вопросы или проблемы, проявил готовность лично уделить время.

Удачно съездила в Ставропольский край, просто великолепно. Работы станет больше, придётся подумать о расширении, открыть пару дополнительных офисов. Главное – движение вперёд.

Когда я только взялась за бизнес отца, поняла, что при всей успешности, он стоял на месте. Молодые же стремительно наступали на пятки, норовили выхватить кусок хлеба с икрой изо рта. Нет уж, не у меня!

Антон ушёл, обхватив за талию Настюшу.

Я закатила глаза, не в силах сдержаться, и самую чуточку завидуя ушедшим. Отличный тандем, где каждый знает, что ему необходимо от другого.

Полная ясность, никаких иллюзий, никакого самообмана, никаких терзаний, сомнений, разочарований. Сиськи и незатейливое общение в обмен на наличность, как рабочая схема «отношений».

В отличие от моей личной жизни, где шаром покати. Отношений нет, и не предвидится. Не считая шикарного мужика, который остался со мной за столом и, не отрываясь, смотрел на меня, изучая что-то на моём лице, будто тайну мироздания хотел разгадать.

Нет у меня никаких тайн, Костик, нет.

Помимо одной, которой ты недостоин, ибо моя нервная система мне в сто крат дороже твоей самоуверенности, умноженной на самовлюблённость.

– Как прошла встреча с Абрамяном-старшим? – вкрадчиво спросил любитель искать скрытое за завесой моего показного равнодушия.

– Всё хорошо, спасибо, – ответила я, прокручивая тонкую ножку фужера с полусухим белым, от которого отпила меньше глотка, во избежание.

Необходимо контролировать себя, вторую слабость я себе позволять не собиралась ни в коем случае.

– А с Артаком? – уставился на меня Костик, прожигая карим взглядом.

– Тоже хорошо, спасибо. Он немного показал мне город, предлагал свозить в Пятигорск, в Кисловодск. Здесь совсем рядом…

– Пятьдесят и двадцать пять километров. Не вздумай никуда с ним ехать. Он женат, – отчеканил Костик.

Блюститель морали нашёлся, с ума сойти.

– Почему бы тебе не прочитать лекцию о благотворном влиянии моногамии на институт брака Артаку, а не мне? – ехидно спросила я.

– Это разные вещи, – прошипел Костик, таращась на меня, как на несмышлёного ребёнка.

Разные, кто бы сомневался. Особенно в воображении представителей диаспор, как Зервас или Абрамян. Жёны у них обитают в районе кухни, с правом голоса примерно, как у женщин девятнадцатого века в континентальной Европе, мужьям же можно всё по причине наличия тестикул.

Хотя, не стоит наговаривать лишнего, достаточно посмотреть на товарища с русским именем Лукьян из древнего казачьего рода – если верить отцу, – чтобы понять, национальность в этом вопросе совершенно не важна.

Кобелизм – черта сугубо мужская, а не национальная.

– Почему? – вернула я взгляд.

– Потому что я сейчас искренне надеюсь, что причина твоей алкогольной амнезии не Абрамян, иначе я за себя не ручаюсь.

Несколько секунд я молчаливо моргала, пытаясь к двум прибавить два. Задачка оказалась не из лёгких.

Зервас сейчас намекнул, что у меня связь с женатым, трижды отцом, Артаком Абрамяном? Такого он мнения обо мне?

Потому что я одинокая, потому что переспала с ним, поддавшись порыву, или потому что не гречанка?..

– Нет у меня никакой амнезии, – смяла я салфетку, бросила в сторону Костика, попала прямо в лоб.

Жалко, что всего лишь клочком бумаги, нужно было запустить тебаном, проломить череп.

– Значит, помнишь, что произошло ночью после юбилея?

– Эпизодически… – увернулась я от ответа.

Ты ведь умный мужчина, Зервас Константинос, должен знать – если женщина не помнит, значит, не было.

– Поля, хватит канифолить мне мозг, – выплюнул Костик, не скрывая раздражения. – Мы взрослые люди, отлично понимаем, даже если женщина ничего не помнит наутро, тотально забыла, не понять, что её ночью неслабо отодрали, не получится.

– … это если не слабо, – издевательски протянула я, не отрывая взгляда от глубоких карих глаз.

Словно в омут смотрела. В бездну собственной погибели заглянула.

Кажется, бесславно погибнет сегодня не Артак, а я… и чтобы усугубить эффект, доказать, что родилась у мамы с папой бессмертной, добавила:

– Видимо это было не слишком впечатляющим, если я ничего не почувствовала, – проговорила сквозь зубы, быстро встала и рванула в сторону выхода, по пути вызывая такси.

Вещи заберу потом, или не заберу. В номере не осталось ничего, что имело бы ценность большую, чем моя жизнь, а судя по взгляду Костика, она находилась под угрозой.

– Куда? – в несколько широких шагов догнал меня Костик, перехватил запястье, потянул на себя, скалясь, как волк перед тем, как сожрать с потрохами овечку.

– Молодой человек… – угрожающе окликнул охранник.

– Извините, – сразу ответил Костя, притягивая меня к себе ещё ближе, властно и деликатно одновременно. – Мы молодожёны, – сладко улыбнулся он. – Дорогая, пойдём в номер, тебе надо отдохнуть, – выдохнул он, опалив горячим дыханием.

Смесью дорого коньяка, лайма и похоти.

Убийственный запах, заставивший сердце ёкнуть, пуститься вскачь. Внизу живота налилось, ноги внезапно подкосились, губы пересохли.

– У меня такси, – собравшись, прохрипела я, наступила каблуком со всей силы на ногу Костика.

– Гормоны, сами понимаете, – со счастливой улыбкой пропел он, бросая красноречивый взгляд сначала на мой живот, потом на охранника, игнорируя боль. – Пойдём, любимая, – подтолкнул в сторону лифтов. – Давай сюда свой телефон, отменим заказ.

От неожиданности я не только пошла за «молодым мужем», но и протянула разблокированный телефон, чтобы он отменил такси.

Господи…

И это я смотрела на Настюшку свысока, считая глупой? Носительница словарного запаса в триста слов вряд ли пошла бы туда, куда не собиралась лишь потому, что подкашиваются ноги от любви, а я… Тряпка!

Настюшке обещали «сотрудничество», мне ровным счётом ничего.

Ноль. Сраное зеро. И я шла за этим ничего, как телёнок на поводке.

Разъехались двери лифта. Мы синхронно шагнули внутрь, я на шаг отставая. Моментально оказалась зажата между зеркальной стеной и горячим мужским телом.

– Я всё ещё жду ответ, – хрипло прошептал Костик, заставляя моё тело затрястись от неистового желания.

Издевательство!

Я не хотела реагировать подобным образом. Вестись на грубые манипуляции, поддаваться животным инстинктам, но велась и поддавалась, словно та ночь разбудила во мне нечто, до сего дня спящее.

Открыла ящик Пандоры, напичканный гормонами, которые прямо сейчас взрывались во мне фейерверками, вынуждая поддаваться, надрывно дышать, вздыхать, стонать, тереться…

Стыдно стало перед собой. Я разумный человек, а не похотливая кошка, ведомая инстинктами.

– Почему ты сделала вид, что ничего не помнишь?

– Кость, ты совсем дурак? – не выдержала я слишком тесной близости, резко оттолкнула вжатое в меня твёрдое тело, сама же ужаснулась настигшей пустоте, будто в космос открытый шагнула из уютного тепла. – Самому не понятно почему?

– Не понятно, – огрызнулся он.

– Потому что мне стыдно, – выпалила я половину правду, третью часть.

Стыдно-то мне стыдно, но куда сильнее приятно и хочется повторить.

Основная причина – моя глупая, бесперспективная любовь…

Я хотела конкретных перспектив, а не то, что могла предложить эта связь, чем она неминуемо закончится. Но этого я, конечно, говорить не собиралась.

– В сексе двух взрослых людей нет ничего постыдного, Полюшка, – вкрадчиво шепнул Костик, опустив губы мне на шею, и втянул воздух, словно дорожку запрещённого вещества вдохнул. – У тебя кто-то есть?

– Да, – выдохнула я, переступая с ноги на ногу, чтобы немного унять пожар, который творился внутри меня, особенно внизу живота, между ног. – Есть, – зацепилась за случайно подкиданную идею.

– Наверное, он не может, как следует тебя отодрать… – услышала я самодовольное урчание.

– Наверное… – окончательно поплыла я, прощаясь с остатками самоуважения.

Двери лифта открылись. Костик легко подхватил меня на руки, будто я не весила ничего. Он был в отличной физической форме, скорей всего именно так ощущал мои неполные пятьдесят килограммов.

Сунул мне в руку карточку от своего номера. Поднёс меня к двери, я приставила ключ, услышала, как щёлкает замок и одновременно разбивается на миллион осколков моя гордость и вся последующая жизнь.

Мы переспим, я не смогу притвориться, что ничего не помню. После придётся общаться, как ни в чём не бывало, ведь «в сексе двух взрослых людей нет ничего постыдного, Полюшка». Наблюдать череду Юль, Маш, Глаш и постараться не спиться, когда Костик женится на подходящей ему Пенелопе.

Он поставил меня на ноги у двуспальной кровати, качнув бёдрами. Обхватил меня двумя руками так, что я буквально утонула в объятиях, аромате парфюма, коньяка, в удушливом ощущении неконтролируемого желания.

Животом я чувствовала стоящий колом член Костика и глупо торжествовала от чувства власти.

Он хотел меня, хотел…

Насколько же глупо ликовать от простой физиологии, примитивной в своей обыденности.

Костик – здоровый, пышущий тестостероном молодой мужик, естественно он хотел молодую, симпатичную женщину, готовую с ним трахнуться прямо сейчас, не сходя с места. А я радовалась, как высшему достижению своей жизни.

В счастливом оцепенении я наблюдала, как исчез кулон с моего тела, следом блузка, для чего я покорно подняла руки, следом ловко слетел кружевной бюстгальтер, оголив груди с острыми сосками.

– Такую девочку нужно качественно драть, – прохрипел Костик, обхватив мои груди ладонями, зажав между костяшек соски.

Всем прекрасен город Краснодар.

Климат, географическое расположением – в относительной близости море, горные вершины, минеральные источники, курорты на любой вкус и кошелёк, смешение культур, придающих особый колорит этому месту, но пробки…

Филиал ада на Земле – дорожные развязки быстро растущего города, за которым не поспевают, а главное – не собираются успевать горе-градостроители.

В такие дни Костас жалел, что перебрался из Нарьян-Мара мечтал переехать куда-нибудь, например, в Воркуту. Звучало как отличный план.

Он смотрел перед собой, сверлил взглядом лобовой стекло, будто от этого столпотворение машин рассосётся, как по мановению волшебной палочки.

Рядом сидела Юленька, мурлыкая себе под нос:

И невольно его нервировала. Не понимал он русский рэп, гнусавые попытки в страдания с гангстро уклоном. Терпел ради Юленьки, старался абстрагироваться, но в такие часы начинал беситься.

В целом же, последние месяца полтора Костаса выводило из себя всё, начиная от климата, заканчивая Юленькой, особенно Юленька.

Почему, чёрт возьми, она не Поля? Ответ «потому что» был исчерпывающим, однако совершенно не устраивал его.

Не проходило ни одного дня, чтобы он не вспоминал своё безумство рядом с Полей. Форменное сумасшествие, будто мозги вылетели через уретру вместе с семенной жидкостью, надо сказать, не единожды за те несколько дней, что они провели вместе.

Сначала вечер в Минеральных Водах, потом три дня в Сочи, куда добрались на самолёте.

Тогда это казалось отличной идеей. Весна, отголоски авитаминоза после недолгой, южной, но всё-таки зимы, парк-отель на берегу моря, полупустые набережные с редкими отдыхающими. Основной поток рвался на курорт на майские праздники, в марте, апреле относительное затишье.

Отдыхали в основном местные жители, бедолаги, кому не достался отпуск в ходовое время, и идейные любители «уединённого» отдыха. В кавычках, потому что отдых в Сочи даже в разгар апокалипсиса вряд ли будет уединённым.

Сейчас он готов был изобрести машину времени, вернуться в те дни и надавать самому себе по самодовольной морде. Как ему в голову пришло, что нескольких жалких дней с Полей, которые она выделила ему щедрой рукой, будет достаточно?

Ка-а-а-ак, сука?

На что он надеялся? На то, что забудет?

Забудет горячий шёпот ночью, приглушённый смех, рваное дыхание, испарину на груди, распахнутые глаза, в которых отражались звёзды, море, он сам…

Тогда, в номере Минеральных Вод, он превзошёл сам себя, уговаривая на совместный отдых, по сути – интрижку, за которой ничего не стояло и стоять не могло.

Полюшка Андреева – не для временных развлечений девушка.

Но он уговорил, поклявшись едва ли не на крови, что они забудут этот инцидент, как только вернутся домой.

Несколько дней шикарного отдыха в объятиях лучшей женщины на свете и… пустота после.

Говорят, лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть. Костас был уверен, если бы он не сделал, он бы не знал, что потерял на самом деле, и вряд ли жалел бы настолько остро, до боли.

Костас покосился на Юленьку, поправляющую солнечные очки Гуччи – его подарок после турне с Полей, в качестве извинений за неожиданное отсутствие.

Бизнес – штука непредсказуемая, а уж в их регионе… пришлось задержаться. Виноват, готов искупить если не кровью, то плотью и кошельком.

«Запомни – крыс щемят, стой на своих принципах (Мне всё равно на их лут)».

Набор слов, бессмысленный и беспощадный, наверняка, в определённой среде, имеющий значение. Юленька слушала, проникновенно повторяла, приложив руку к груди, переживала за крыс, которых щемят.

Вспомнил, как читал стихи на рассвете, глядя на тонкий, словно выточенный из мрамора силуэт Поли, которая куталась в шёлковую простыню, стоя у панорамного окна:

– шёпотом закончила вместе с ним Поля. – Люблю Мандельштама, – резюмировала она.

Потом читала что-то на французском. Он ни слова не понял и не запомнил, но глаз отвести от пухлого рта, из которого вылетали звуки с французским прононсом, не мог.

Одуряющее в своей сексуальности зрелище, несмотря на то что был удовлетворён по самые уши, как давно не случалось в его жизни.

Казалось, он занимался сексом по любви, хоть вспомнить это чувство толком и не мог. Как это – по любви?..

– Юль, – повернулся Костас в сторону попутчицы.

Мелкие кудряшки спадали на лицо, прикрывая небольшие уши, в которых красовались серьги – брендовая бижутерия, тоже его подарок, и тоже после Сочи.

Курносый нос, нежная кожа пухленькой щеки, приоткрытый рот, чуть прихваченный гиалуронкой.

– Да? – Юленька посмотрела на Костаса, облизнув губы.

О чём он думает, вообще?

Да, Юленька не Пелагея Андреева и никогда ею не станет. Никто никогда не станет Полей. Не сравнится с ней, не приблизится к недостижимому.

Но Юленька не поставила его в жёсткий игнор. Не смотрела на него как на пустое место вне рабочих вопросов.

И какая, в конце концов, разница, кто из поэтов Серебряного века ей нравится сильнее. Даже если она не знает, что такое «Серебряный век» – наплевать.

Главное, что она – сговорчивая. Не упрекала, не посылала его одним взглядом в такие дали, что становилось не по себе, что женщина знает подобные выражения, как поступала Поля.

– Может, на этих выходных на море смотаемся? Лазаревское, Лоо? Или лучше Красная поляна, ты ведь не была на поляне?

– Не была! – подпрыгнула Юленька, смотря с искренним восхищением. – Давай!

Поля за всю жизнь ни разу так на него не посмотрела. За те несколько дней намёка не было на подобный взгляд. Он бы Землю сдвинул с оси лишь ради подобия восхищения Поли, горизонт перешагнул.

Умер бы ради этого и уж точно жил бы, но на его долю достался холодный блеск глаз, помноженный на ледяное равнодушие и заявление:

«Как ты правильно заметил, Костик, мы взрослые люди. Развлеклись и хватит».

Маргарет Тэтчер наших дней, а не Пелагея Андреева.

– Договорились. Выбери пока, куда поедем, кинь ссылку, я забронирую. Сильно не экономь, – подмигнул он.

Юленька расплылась в улыбке. Милая она всё же, хорошенькая, подумаешь, рэп слушает, минет на твёрдую пятёрку делает. Иррумацию освоит и в попку даст, совсем умницей станет.

Рингтон разнёсся по салону автомобиля, Костас выхватил взглядом имя на мониторе, посмотрел на Юленьку, приложив палец к губам, чтобы помалкивала, сразу же ответил:

– Да, Тея.

– Привет, – распевно проговорила бывшая жена. – Говорить можешь?

– Конечно.

Естественно, он мог говорить, в любой день, любое время суток, не вопрос.

Тея нечасто звонила, лишь по необходимости, исключительно по поводу сыновей.

Дети – святое для Костаса, больная тема, вопрос, решить который он был не в состоянии. Возможно, пока, но скорей всего – всегда.

Его дети будут расти вдали от него, и виноват в этом он.

– У Александра учебный год заканчивается двадцать четвёртого, но, как ты знаешь, мы отпросились раньше. Поездка в Венецию с моими родителями, – напомнила она.

Костас, само собой, помнил.

Родители Теи забирали детей на весенние, осенние и зимние каникулы, иногда Костас ездил в Подмосковье после нового года, чтобы провести с парнями несколько дней, потому что страшно скучал.

Целый год без них становился настоящим мучением.

Летние каникулы мальчики проводили у Зервасов-старших, на свежем воздухе, среди родных людей, братьев, сестёр. Объедались свежими фруктами и овощами, чтобы запаса витаминов и сил хватило на долгую зиму.

В этот раз бывшая тёща решила захватить неделю мая, чтобы свозить внуков в Италию, с экскурсией в Венецию, а потом их должен был забрать Костас на всё лето. Обговорили, купили билеты, строили планы.

– Помню, – кивнул Костас, будто бывшая могла его видеть.

– У мамы небольшие проблемы со здоровьем, поездку придётся отложить… – спокойно ответил голос Теи.

– Что-то серьёзное? – нахмурился Костас.

К бывшим родственникам он относился с теплом, пониманием, где-то с любовью. К тому же это ему они – бывшие. Его сыновьям – родные бабушка и дедушка, хотелось, чтобы они жили как можно дольше.

Родня, семья – это важно. Фундамент всей будущей жизни для растущего человека. Основа его миропонимания.

– Нет, нет, но поездку придётся перенести. И я подумала, раз мы всё равно отпросились, оценки Александру выставили, может отправить их с Георгиосом к тебе немного пораньше?

– Отличная идея! – обрадовался Костас. – Я могу приехать, забрать. В Москву, Нарьян-Мар, как лучше?

– Не стоит, – отрезала Тея. – Как и договаривались, я отвезу их к родителям, они посадят мальчиков на самолёт, ты встретишь.

– Мне кажется, это не слишком хорошая идея…

– Существует услуга сопровождения, они не первый раз так полетят.

– Саше всего десять, Гошке нет пяти.

– Александру уже десять лет, он справляется с Георгиосом, – отрезала Тея. – Я сообщу, когда и где встречать мальчиков.

Тея всегда называла сыновей полным именем. Справлял нужду в памперс у них Георгиос, хватал двойки Александр.

– Хорошо, как скажешь, – ответил Костас, про себя чертыхаясь на весь мир, на себя в первую очередь.

Кто виноват, что бывшая жена предпочитает отправлять детей с сопровождением, лишь бы минимизировать личные контакты с ним?

Достаточно заглянуть в зеркало, чтобы увидеть этого человека.

Они познакомились с Теей за год до её окончания института, к тому времени он уже получил образование и рванул прогибать мир под себя. Решил, что Краснодарский край ему мал, вот бескрайний север – в самый раз.

Познакомили их родственники, сразу с прицелом на будущий брак. Тактично, исподволь дали понять, что пара они замечательная.

Костасу по сей день сложно спорить с тем, что они были хорошей парой.

Тея – красивая женщина, тогда девушка. Достаточно высокая, стройная, с иссиня-чёрными волосами, смуглой кожей и светло-карими, полупрозрачными глазами. Она умела и умеет подать себя, достаточно начитанная, амбициозная, рациональная, хозяйственная.

Одним словом мечта, если не поэта, то любого представительного мужика.

С такой и дома, под одеялом уютно, и на светском рауте краснеть не придётся.

У неё и муж ухожен, и дети под присмотром, и сама красавица на зависть многим.

Год он мотался в Московскую область, как на работу, дарил подарки – всегда в рамках приличий. Заказывал цветы курьером еженедельно, проводил время не только с невестой, но и с её многочисленными родственниками. Ухаживал по всем законам.

Их союз благословили все. У родителей Теи было одно условие – дочь должна окончить институт, дальнейшая карьера на усмотрение молодожёнов, но образование быть должно. Костас не возражал ни против образования, ни против карьеры.

Свадьбу праздновали с размахом, со всеми традициями, с толпой родственников с двух сторон, включая приехавших из Греции. В двух регионах, Подмосковье и Краснодарском крае поочерёдно.

Вскоре отправились жить в далёкий, совершенно чужой для молодой жены Нарьян-Мар.

Тея быстро нашла работу, помогли связи, хорошее образование, ярое нежелание сидеть на месте. Правда, проработала молодая жена недолго, с первенцем ждать не стали.

Александр, названный в честь деда по линии Зервасов, родился через год после свадьбы.

С тем же рвением, с которым Тея отдавалась работе, она приняла материнство, погрузилось в него с головой. Костас, хоть его и обижала возникшая отстранённость со стороны жены, отлично понимал, что в первые годы жизни ребёнка это неизбежность.

Он родился и вырос в многодетной семье. Многие проблемы с младшими происходили на его глазах, плюс обширный опыт двоюродных, троюродных и прочих юродных сказался.

С детьми непросто, часто невыносимо, он, как взрослый человек, мужчина, в состоянии потерпеть какое-то время.

Он погрузился в становление собственного строительного бизнеса, связи родственников Теи, знакомства Андреева помогли.

Регион рос, развивался семимильными шагами, люди приезжали, расстраивались, росли семьи – для всех требовалось своё, личное место под солнцем.

В три года Саши Тея вышла из декретного отпуска. Стало заметно тяжелее, часть обязанностей по дому и в отношении сына распространились на него, но вместе они отлично справлялись. Плюс всегда можно было нанять временную подмогу, няню, клининг, заказать ужин в ресторане.

Со вторым было решено подождать. Никаких погодок, как ждала многочисленная родня с двух сторон. Костас искренне считал подобные нагрузки на женский организм лишними.

В век доступной контрацепции рисковать здоровьем жены и будущих детей он не собирался.

Но пришло время Геогриоса – в честь отца по линии Теи. Гошки, как называл щекастого карапуза Костас. Он был всей душой был за национальную идентичность, но считал, что ради этого напрягать мозг мелкого создания не обязательно.

Сам Константинос для многих был и оставался Константином, Костей, Костиком, Костяном, Косом, тем более в Нарьян-Маре, где греческой диаспорой не пахло.

Тея снова занималась детьми и домом. Костас погрузился в работу с головой, понимая, что теперь на нём двойная, вернее, тройная ответственность. Целыми днями он пропадал в центральном офисе и на объектах, мотался по области. Расширял бизнес, засучив рукава.

Благосостояние семьи росло, как на дрожжах. У Теи появилась няня на постоянной основе, домработница приходила три раза в неделю, убиралась дочиста. Правда, с двумя мальчишками, один из которых младенец, всё равно приходилось туго, но всё, что мог делать Костас – оплачивать помощниц, принимать личное участие в быту, – он делал.

Нужно было оглядываться, обращать внимание на то, что происходит вокруг. В семье, с женой. Он же, привыкший, что всё под неусыпным контролем Теи, нёсся вперёд к финансовому благополучию, волоча за собой прицеп из трёх, так важных ему вагонов.

Иногда Тея жаловалась, что ей не хватает внимания мужа. Говорила, что перестала чувствовать себя женщиной, он не воспринимал эти слова всерьёз.

Что не так?

Он рядом, по мере сил помогает. У них регулярный секс, да, не такой жаркий, как раньше, но всё-таки секс. Гошке не исполнилось года, то зубки, то колики, то кризис сна. Самой Тее не до страсти.

Костас, как примерный муж, присылал цветы, подумаешь, букеты выбирала секретарша, главное, что не успевал завянуть один, второй на пороге.

Изредка, но всё-таки им удавалось выбираться куда-то вдвоём. Ресторанчики, выезды на базу отдыха – да, не Европа, но лучше, чем ничего.

Костас был бы рад чаще проводить время с семьёй, Теей, но выгодный контракт, второй, третий не позволяли, тогда он был уверен, что всё во благо семьи. Он же не для себя старался, не своё эго чесал, а для семьи, сыновей, для дочки, которую искренне хотел.

Подрастёт немного Гошка, пойдут за третьим, обязательно девочкой.

Очень ему доченьку хотелось, чтобы куклы по всему дому, платья, чтобы папина принцесса.

Вся эта идиллия в воображении Костаса разбилась о банальный интернет-роман жены.

Он был на миллион процентов убеждён, что дальше переписки – не безобидной на самом деле, – дело не зашло, и вряд ли бы случилось что-то серьёзное, но его не на шутку закусило.

Пока он вкалывал, света белого не видел. Оплачивал нянь, клининг, цветы эти сраные, без которых жена, видите ли, не чувствовала себя женщиной, она флиртовала с каким-то хером.

Парочка интимных фото, не обнажённых, но достаточно откровенных, чтобы заставить его взорваться, добили Костаса.

Какого хрена, спрашивается, его собственная жена отправляет кому-то фотографии сисек в бюстгальтере, за который он платил? И не малые деньги, к слову.

Потому что он в принципе Тее не отказывал, даже когда понимал, что слишком дорого, неоправданно, на заре семейной жизни, будучи щеглом на строительном рынке, он никогда не экономил на жене.

Никогда!

Костас отлично понимал, это какая-то жалкая слабость, бабья дурь, помутнение рассудка от декретного отпуска.

Тея – слишком активная натура, слишком амбициозная, деятельная, чтобы погрязнуть в детях, домашнем быте с головой.

Слова: «Я не чувствую себя женщиной» для неё не пустой звук. Она честно предупреждала, просила, откровенно требовала внимания.

Он же напрочь игнорировал потребности жены, решив, что несколько букетов и регулярный секс – гарантия мира и согласия, хотя бы на время, пока он не выгребет с новыми контрактами.

Его закусило, понесло, вовремя остановиться не сумел. Собственно, в какой-то момент понял, что не хочет останавливаться.

Развода хочет, крови.

В воображении всё было просто: разводятся, Тея возвращается под крыло родителей, он приезжает к детям, полноценно общается, уделяет необходимое внимание, наблюдает, как заламывает руки во всём виноватая бывшая жена.

В реальности Тея осталась в Нарьян-Маре, наотрез отказалась ехать к отцу с матерью, которые стараниями Костаса, узнали причину развода.

Для тестя с тёщей это стало настоящим ударом. Их умница, благовоспитанная девочка, взращенная со всей строгостью, в лучших традициях греческого народа, завела богомерзкую интрижку, вместо того чтобы поддерживать мужа, быть ему опорой, верной подругой, матерью совместных детей.

Возмутительно!

Он обосновался в Краснодарском крае, решив, что больше его с заполярьем ничего не связывает, а Тея рано или поздно одумается, вернётся в Московскую область или выберет их благодатный регион, чтобы растить сыновей рядом с родней, которая всегда поможет.

Тея не одумалась, сейчас ясно, что не одумается. Она строила карьеру, растила детей, занималась их воспитанием, и выпрашивать внимания у мужчины больше не собиралась…

Общения с Костасом свела к минимуму, отдавая дань его отцовским чувствам. Не препятствовала его приездам, но и радости не выказывала, когда же Гошка достаточно подрос, чтобы совершать перелёты, дала понять, что видеть бывшего мужа не желает категорически.

Для решения всех вопросов есть телефон, личное общение её категорически не интересует.

Сейчас бы у Костаса хватило благоразумия не доводить ситуацию до абсурда, не разыгрывать из себя пришибленного Отелло.

Несомненно, скандал бы случился. Он бы потребовал в категорической форме прекратить всякое общение с тем мужиком. Скорей всего какое-то время был бы зол, рвал и метал, но всё-таки постарался сохранить семью, потому что Шекспировские разборки в итоге коснулись самых слабых и беззащитных, того, кого он обязан был защищать – детей.

Smoky Mo (Смоки Мо) & Guf (Гуф) Lyrics «Станция» признан Минюстом России иностранным агентом.

Последний раз Костас видел сыновей после нового года. Специально ездил в Подмосковье, взял у бывших тестя с тёщей мальчишек и провёл с ними три замечательных дня в Москве.

Они гуляли, развлекались, ездили на каток ВДНХ, Новогоднюю ГУМ-Ярмарку, в зоопарк, поднимались на смотровую площадку Москва-Сити.

За почти пять месяцев, до встречи в мае, оба заметно вытянулись.

Саша всё больше приобретал черты подростка. Становился нескладным, высоким, путался в собственных конечностях, голос начал ломаться, по сути же ещё оставался ребёнком. Ох уж это раннее взросление, когда мозг не успевает за гормональными скачками.

Гошка – малыш совсем. С огромными, карими глазёнками, пухлыми щёчками, правда, бледными. Он чаще болел, чем старший брат в его возрасте, хуже переносил нагрузки, в дневном сне нуждался по сей день.

Мать Костаса не уставала повторять, что Гошеньке не подходит климат, в котором осела бестолковая невестка, бесконечно упрекала в происходящем нерадивого сына. Неужели он не может найти слов, чтобы убедить Тею вернуться к родителям, поближе к нормальной погоде?

На Кубань пусть переезжает, что они, дом всем миром не купят.

Арктика… Арктика! Нашли, где растить детей!

Костас виноват, не сиделось ему в Краснодарском крае, помчался за семь вёрст киселя хлебать.

Да, заработал, да, на госзаказах поднялся, а дети теперь света белого не видят!

Гошка нёсся навстречу Костасу со всех ног. С размаху запрыгнул, уверенный, что папа поймает, не уронит, вцепился в шею, засопел обиженно.

Ничего, ничего, может быть, когда-нибудь сын поймёт горячность отца. Простит, что пришлось расти без него. Может быть.

Саша шёл сзади, неся помимо своего, рюкзак Гошки, детской расцветки.

– Здорово, парень, – протянул Костас руку сыну, здороваясь по-мужски.

Чуть позже, не на глазах спешащих людей, глазеющих по сторонам и на них, обнимет, потреплет, пока всё должно быть серьёзно. Десять лет, по мнению пацана, возраст солидный.

Ожидаемо у машины возникла молчаливая перебранка.

Саша недовольно окинул взглядом бустер на заднем сидении, возмущённо закрепил ремни безопасности, всем видом показывая недовольство ситуацией.

Костас оставался невозмутим. Правила есть правила. Безопасностью он не станет пренебрегать даже во имя чувства значимости сына.

Гошка, не споря, забрался в автокресло, позволил себя закрепить, расцеловать, и счастливый уткнулся в планшет, отыскивая нужную игру.

По пути делились новостями.

У старшего больше событий. Школа, хоккейная секции – ничего всерьёз амбициозного, но жизнь кипела, – друзья-приятели. Плюс пять в разгар мая, лёд по утрам на лужах, не мешали наслаждаться активной жизнью.

У младшего случилось меньше, но всё-таки нашлось чем похвастаться. Никита из садика теперь его лучший друг, его больше не бьёт, и нянечка поменялась, старая ушла ребёночка рожать. Сразу маленького!

А дядя Валера обещал их с братом взять на настоящую рыбалку.

– Дядя Валера? – переспросил Костас, вспоминая всех оставшихся в Нарьян-Маре приятелей, вроде не было среди них Валер.

Посмотрел в зеркало заднего вида на сыновей.

Саша толкнул в бок Гошку, предупреждающе зашипел, показывая жестами, чтобы держал язык за зубами. Кинул опасливый взгляд на отца, тот вовремя уставился на дорогу, бегущую среди сочно-зелёных полей, якобы не заметил перебранки.

Гошка засопел, смотря исподлобья на затылок отца, убедился, что он ничего не слышал, показал язык недовольному брату, тот в ответ продемонстрировал кулак, говоря губами, чтобы младший помалкивал.

Понятно всё. Дядя Валера, значит. Ожидаемо.

Тея – красивая женщина, умная, успешная, занималась решением земельных споров. Известная в своей области юрист. Не удивительно, что нашёлся какой-то дядя Валера.

Бедные её родители, конечно…

Мало того, что дочь не сумела сохранить семью, упустила нормального мужа, грека, что важно, ещё и Валеру какого-то нашла, что смерти подобно.

Это как Зервасу-старшему привести в дом зятя или невестку не нужной национальности – восьмой из семи смертных грехов, не меньше. Про мать семейства и говорить нечего.

Надо бы разузнать больше об этом дяде… Валере.

Спросить напрямую Тею? Костас, как отец, имел право знать, с кем общаются его сыновья. Во всяком случае, приятно думать, что права у него такие остались, пусть и формальные.

Что реально он может сделать?

Вернуться к жене?

Может, наверное, только ни ей, ни ему это не нужно. Переболело, отлегло, чужие люди, волей судьбы, связанные общими детьми.

Уехать в Ненецкий автономный, поднять старые связи, очередной раз начать с нуля, зато рядом будут сыновья?

Логично… но сердце не лежало к десятимесячной зиме, к чуждой на подкорке культуре, ко всему, к чему так и не смог привыкнуть за годы жизни там.

Очередной раз попытаться уговорить Тею перебраться к родителям или сюда?

Стоит подумать, только если отвлечься от убеждений родственников, Костас отлично понимал, почему Тея осталась жить на краю мира. Отчего не спешила укреплять свои позиции в диаспоре.

Вертела она на детородном органе (если бы тот у неё был) все эти писаные и неписаные правила, озвученные и нет традиции, которые в своё время прошлись по ней катком.

Девушке, хотя бы в звонкие двадцать, нужно выйти замуж по огромной любви, а не потому, что у мужа правильная религия и нос необходимой формы.

Тея попросту не любила Костаса, он её тоже. Они играли по правилам, придуманным не ими. Расплачиваются за это их дети и неведомый дядя Валера.

По пути Гошку несколько раз стошнило, хоть Костас ехал с осторожностью сапёра.

– Его всегда укачивает, – вздохнул Саша. – Перед полётом мама дала таблетку, действие, наверное, закончилось…

– Понятно, – кивнул Костас, глянув на бледного мальчугана.

Наверняка мать права, не подходит Гошке субарктический климат. Саша рос крепким парнем, морозы под пятьдесят и ниже, не кашлянет ни разу. Хоккей, беговые лыжи, бассейн – всё на ура. После школы со двора не загнать домой, подумаешь, темень и холод стоит, ветер пронизывает до костей.

Гоша болел две недели через три. Аденоидит, тонзиллит, в этом году нарисовалась инфекция мочевыводящих путей, врачи в один голос говорили – из-за снижения иммунитета, нередкая история у часто болеющих детей. Должен перерасти, окрепнуть с возрастом, не он первый, не он последний.

Костас в детстве тоже не блистал здоровьем. Умудрялся заболеть на ровном месте в их, казалось бы, благодатном крае. В отличие от соседского Лукьяна – налитого, как созревшее яблоко, – выглядел долговязым, с тощими руками, ногами, торчащими коленями и ушами.

Свернули с трассы в сторону городка. Саша уставился в окно, узнавая местность, ёрзал в нетерпении, поглядывал в телефон. Понятно всё, написал приятелям, что приехал, наверняка уже планы строят на встречу.

Мать рассказывала, несколько раз забегал Левон, внук соседки, его тоже пораньше отпустили со школы, гостит у бабушки, ждёт с нетерпением приятеля.

Происходящее было до чертей похоже на детство самого Костаса.

Когда-то они носились с Лукьяном, приятельствовали с матерью Левона, Лео, если просто, с её подружками, их друзьями за компанию. Совершенствовали друг на друге науку флирта, насколько хватало ума и смелости в нежные десять годков.

Сейчас тот же путь проходили их дети. Наверняка где-то по соседству живёт востроглазая красотка лет девяти-одиннадцати, вокруг которой будут ходить кругами Саша с Лео, пока не появятся дела важнее – покатушки на квадриках со старшими товарищами, поездка в кинотеатр, купание в речке, куда ещё нужно улизнуть от бдительного ока родных, получение заслуженных люлей по итогам дня.

На подъезде к дому рванул майский ливень, сразу резко, крупными каплями.

Сквозь стену дождя взгляд зацепился за кроссовер цвета розовой фуксии. Сердце тоскливо сжалось, пнуло в ребра со всего маха. В душе ожидаемо, в миллионный раз за полтора месяца, родился протест.

Костас был согласен с доводами Поли – они взрослые люди, имели право на интрижку, на качественный секс, но продолжать не нужно. У него есть Юленька, не будет её, появится другая, потом третья, четвёртая, пятая, пока не познакомится с кем-то подходящим.

У Поли тоже есть… человек.

Всё, что произошло – ошибка.

Досадная случайность.

Слабость, которую себе позволили, но сейчас необходимо забыть.

Да и было бы что помнить, честное слово…

Можно подумать, они первые друг у друга в подобных обстоятельствах.

Жизнь продолжается.

Ох, Полюшка, продолжается ли… Хреново она продолжается без тебя. Не по нраву Костасу такая жизнь.

Костас выскочил из автомобиля, открыл переднюю дверь, вручил Саше зонт, показывая на открытую калитку. Выхватил Гошку, хорошенько закутал в свою ветровку, понёсся к порогу дома.

Тёплый дождь, но перестраховаться не мешает.

Двери дома распахнулись, на пороге стояла взволнованная ожиданием мама, за спиной топтался сам Зервас-старший, за ними всё семейство, начиная от Ираиды с детьми, заканчивая семьёй брата Деметриоса – Дёмы, как звали его вне диаспоры. Жена, дети – полный комплект.

Рядом крутилась огненная шевелюра Сони, куда без предводителя греков в отдельно взятом Грушевом переулке.

Мать бросилась обнимать Сашу – первый внук, пусть на год всего старше Василисы, дочери Деметриоса, но старший, мальчик к тому же. Подоспел отец, протянул руку, поздоровался сдержанно, крепко, всё-таки мужик растёт, глава семьи, после не выдержал, прижал к себе, одобрительно похлопывая по спине.

Гошку перехватили чьи-то проворные руки, не церемонясь начали зацеловывать, щекотать, обнимать, тот радостно принимал внимание родных, отвечал объятиями и поцелуями. Тактильный мальчишка, такому бы расти в большой семье, рядом с бабушками, тётушками, всегда готовыми потискать малыша, пока тот не решит, что слишком взрослый для «телячьих нежностей», а не с одной матерью, которой успеть бы бытовые вопросы решить, между школой, садом, собственной карьерой разорваться.

Костас переодевал футболку прямо здесь же, в кухне, сухую протянула Ираида. На ходу переговаривался с Тыковкой.

Новость-то какая у человека! Кто бы мог подумать! Илиас-то, оказывается, дурачок!

В дверь заглянул взлохмаченный, черноокий, кудрявый Лео – крепыш выше Саши на полголовы и шире в плечах.

Эта парочка чем-то неуловимым напоминала Костаса и Лукьяна в детстве, только если с Сашей объяснимо, то Левон Погосян не имел никакого отношения к Лукьяну Андрееву – здесь и к генетикам обращаться не нужно.

– Подождать не мог, пока дождь пройдёт? – якобы заворчала Ираида. – Разувайся. Носки снимай, брось сушиться на батарею в бойлерной. Держи полотенце. Заболеете, оба будете сидеть над картошкой, так и знай. Я тебе не бабушка, жалеть не буду.

– Тёть Ир, – раздался совсем мальчишеский голос, ещё не начавший ломаться.

– Ир, Ир, – буркнула Ираида. – Носки!

Костас перевёл взгляд от мизансцены с соседским парнишкой, пробежался по младшему поколению Зервасов, среди которых выделялась Соня с её огненно-рыжими волосами, и в то же время удивительно вписывалась в общую картину.

Повёл носом в сторону духовки, откуда умопомрачительно пахло пирогами, и он отлично знал, что такой аромат может издавать только пирог с рыбой рук Полюшки.

На столе ожидали своего часа несколько спанакопит [5] со свежим шпинатом со своего огорода – это уже Ираиды стараниями.

Действительно, у разделочного стола стояла Поля, подхватив на руки Гошку, тот довольно болтал ногами, что-то увлечённо рассказывал, как давней знакомой.

Впрочем, его дети всегда хорошо ладили с Полей, как и она с ними, как и он с Тыковкой.

Нечего им было делить, жили дружно, весело, по-соседски, по-своему любя друг друга, пока…

– Пирог решила испечь, Поль? – как бы между делом спросил Костас, подходя вплотную к болтающей парочке.

– Я попросила, – ответила вместо неё мать. – В том году Саше нравились Полины пироги, особенно с форелью.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Костас, глядя на невозмутимое лицо Поли.

Снежная королева в благодушном настроении, снизошедшая до подданных своих, вернее, одного конкретного подданного, готового стать рабом, только бы её Величество позволила продолжить то, что так безжалостно оборвалось…

Впрочем, как говорил Иван Мичурин: «Мы не можем ждать милостей от природы. Взять их у неё – наша задача».

Не щедра на милости Полюшка Андреева, сам возьмёт!

Потом накрывали на стол, который ломился от разносолов. Пришли Андреевы-старшие с подарками для приехавших внуков друзей. Остальным, которых видели едва ли не ежедневно, тоже захватили. Соню не обделили, иначе вселенская несправедливость получается.

Саша убежал с Лео к его бабушке, потом вернулся, снова убежал. Гошка мгновенно нашёл общий язык с братьями, сёстрами, будто не уезжал никуда, особенно с Соней – сказывался один возраст, похожие интересы.

Костас общался одновременно со всеми, не упуская возможности насладиться суматохой, по которой успел соскучиться.

Всё-таки дитя многодетной семьи – своего рода диагноз.

Впоследствии человеку либо не хватает этого шума, гама, отсутствия намёка на личное пространство, либо навсегда вырабатывается отвращение к такой жизни.

Костас явно из первых. Ему подавай пожизненный переполох, чтобы парочка детей на ушах, пара на руках, и жена с требованием здесь и сейчас сделать то, что попросит завтра.

Ближе к ночи начали расходиться. Гошка уснул в приготовленной для него с братом комнате. Соня не сходила с рук Костаса, устав капризничать. Саша с Лео, Василисой и Лукой устроились в гостиной, смотрели фильм. Петя маялся без дела, пока не разрешил тёте Ираиде уложить его в комнате Илиаса. Мия к тому времени спала без задних ног.

Средние Зервасы уехали без детей, в кои-то веки, вырвавшись от неугомонной троицы на ночь.

Всеобщая идиллия.

Андреевы-старшие что-то перетирали с Зервасами-старшими, сидя во дворе. У них была своя вечеринка, с Джек Дэниэлсом, окрошкой и песнями, льющимися из колонки.

Ираида с Полей убирались на кухне, ловко наводили порядок, заговорщицки переглядывались, хихикали чему-то своего.

Костасу смертельно нужно было знать, чему именно. И не тайны младшей сестры тому причины, какие у неё могут быть тайны…

Сидит, как сыч на печи, хоть бы роман завела, совсем стухнет девчонка. Жаль, что с их отцом роман у Ирады возможен только после венца, с законным мужем, никак иначе.

Чему радуется Поля – вот, вопрос, который не давал покоя.

Что за безоблачное настроение такое? Благодать льётся из голубых глаз в обрамлении пушистых ресниц. Довольство разливается от стройной фигурки… Удовлетворение какое-то.

Чем тебя так удовлетворил человек, что глазки настолько лучатся?

Не вырвать бы ноги этому человеку, а?..

– Я провожу, – вызвался Костас, когда Поля подошла входной двери.

– Вряд ли я заблужусь, Костик, – мягко улыбнулась та в ответ.

– Всё равно, – настоял на своём он, краем глаза заметив недоумение на лице Ираиды.

Представляешь, сестрёнка, иногда старшие братья втрескиваются в подружек младших сестёр и судорожно соображают, как жить дальше.

Хочется регулярно, получается – никак.

– Я отгоню машину, – дёрнулась Поля, когда вышли на крыльцо, – чтобы ты мог выехать.

– Зачем мне куда-то выезжать? – приподнял бровь Костас, глядя в упор на Полю.

Как же сладко вспыхнули щёки. Слизать бы этот румянец, как шоколадную глазурь с эскимо.

– Я здесь ночую, Поль. И вообще, всё лето здесь жить собираюсь. К… сыновьям ближе.

Неслось со стороны двора

Мне удалось подписать контракт с фирмой Игнатьева. Он как раз завершал строительство коттеджного посёлка в Ессентуках. Сказать, что я была рада – ничего не сказать.

Дело не только в деньгах, хотя не брать в расчёт круглые суммы, которые по итогу упадут на мой счёт, не выходило. Дело в занятости, увеличивающейся в разы. Я постоянно была чем-то занята, что-то бесконечно решала, куда-то неслась, не позволяя себе и дня полноценного отдыха.

Поначалу, услышав, что Костик будет жить у родителей, я запаниковала.

С чего бы? Почему? Зачем?

До этого года, когда приезжали мальчики, он проводил у родителей выходные, всю неделю же был в Краснодаре.

Я вдруг осознала, что паническая атака – это не новомодная, придуманная ерунда, а жестокая реальность, но окунувшись в работу с головой, сама не заметила, как выдохнула с облегчением.

Естественно, постоянное присутствие Костика по соседству нервировало, выводило из себя, заставляло не спать половину ночи, гоняя по кругу одни и те же мысли и воспоминания, ругая себя за сладость.

Могла бы сжечь себя на костре инквизиции – сожгла бы.

Почему я поддалась в Минеральных Водах? На алкоголь сослаться не получалось, действовала, как говорится, с открытым забралом.

Как могла позволить себе такую слабость?

Боже, о чём думала вообще?!

Что чувствовала – понятно. Любовь я ощущала к мужчине, перед которым оказалась слаба и совершенно безоружна, но о чём думала?

Кто в своём уме, добровольно, позволит отрезать себе кусок сердца?..

Я позволила…

И словно мало мне, с истинным мазохизмом, настолько извращённым, что любой садист от БДСМ сказал бы, что я точно отбитая наглухо, я согласилась поехать в Костиком в Сочи.

Не дура ли?

Дура – выносила я себе вердикт ночь за ночью.

Однако, дел навалилось столько, что мысль о несчастной любви как-то сама собой отходила на второй план. Отхватить бы контракт на благоустройство Красной площади… я бы тогда не только Костика забыла, собственное имя не вспомнила.

Ещё бы сам Зервас меня забыл. Интересно, что ему надо? Самый очевидный вариант – секс.

Живя под крышей у родителей, Костику приходилось ограничивать себя. Вряд ли сильно, он часто мотался в Краснодар, в центральный офис. Значит, навещал Юлю, сливал накопившееся сексуальное напряжение.

Наверняка здесь обзавёлся парой-другой подружек лёгкого поведения, чтобы облегчить себе существование, но я уже знала, темпераментом господь его не обделил, если не сказать, наказал. Вряд ли, этих крох ему хватало.

Только ведь это не мои проблемы, правильно?

Не заметила, чтобы Костика волновало моё истерзанное, окровавленное сердце и взгляд, полный такой звонкой тоски, что даже Ира заметила моё отношение к её брату. А она не самый внимательный человек на свете.

– Между вами что-то?.. – Ира показала неопределённый жест руками, выпучив глаза. – Я убью его! – подпрыгнула со стула, намереваясь выйти во двор и устроить разборки на глазах обалдевших родителей.

После того, как я подралась с её бывшим мужем-мудаком, Ира решила, что должна защищать меня от всего зла мира, включая собственного брата, если придётся. На самом же деле могла защитить, если только от джунгарского хомяка.

Удивительно безобидное существо. Безобидней квокки, чья единственная возможность защититься – усиленно топать задними лапками, в надежде отпугнуть врага.

– Нет ничего! – рявкнула я, испугавшись скандала, того, что моя тайна станет известна. Нет! – Ир, успокойся, тебе показалось! Ты с ума сошла? Это же Костик, он для меня как брат, как Лукьян, – самозабвенно врала я. – Бесит своими замашками так же, – фыркнула я демонстративно. – «Поля», «Поля», «Поля сюда не ходи», «Поля, туда не ходи», «Поля, снег башка попадёт – совсем мёртвый будешь», будто мне десять лет до сих пор!

– Ты и в десять умнее эти двух лоботрясов была, – засмеялась Ира.

– Что есть, то есть, – кивнула я, опустив, что не отказалась бы в десять лет быть глупее брата и его друга. Выпасть из гонки, не начав её.

Как же меня в своё время нервировали завышенные ожидания родителей, знакомых, учителей, педагогов дополнительного образования, руководителей кружков. Всех и вся. Казалось, я должна всем, начиная от руководителя Комитета образования до технички в школе.

Я всего лишь маленькая девочка, такая же, как соседка по парте или подружка Ира. Почему им можно забыть, потерять, не успеть, не справиться, а мне – нельзя? Почему?

Это позже ко мне пришло понимание, что память, врождённый интеллект, способности к гуманитарным и точным наукам одновременно – козыри в этом мире. Я начала пользоваться своими способностями на полную катушку, выжимая себя до последней капли, чтобы достичь нужного результата.

А в детстве я хотела объесться сахарной ватой, покрыться сыпью и не ходить в школу целую неделю, как Ира. И чтобы все сочувствовали, дополнительно занимались, жалели «бедную девочку», а не ждали, что уж Андреева Пелагея выучила всё, даже вперёд ушла по программе.

– Костас точно тебя не обидел? – ещё раз озабоченно посмотрела на меня Ира.

Очень хотелось сказать, что точно не обидел. Кто обижается на лучший секс в жизни? Словами Кости – «качественно отодрать», но я состроила самое беззаботное лицо из всех имеющихся в арсенале и легко ответила:

– Нет, конечно, ты что, – ещё и засмеялась для правдоподобия.

– Ты ведь понимаешь, что у вас ничего серьёзного быть не может, – тяжело вздохнула Ира, – а жаль. Иногда я думаю, что вы идеально подошли бы друг другу…

– Мы? – ещё громче засмеялась я. – Тебе точно сказки нужно писать, – фыркнула я, зная, что мечта Иры – писать книги.

– Вы, – кивнула Ира. – Но это правда сказки, – махнула пренебрежительно рукой, не подозревая, насколько больно мне в этот миг, будто раскалённым, ржавым ножом кожу заживо сдирали. – Отец недоволен жизнью Костаса, говорит, чем дольше он холостой, тем меньше шансов, что женится второй раз, а мужчине без семьи нельзя. Хотят его познакомить с внучкой знакомых из Геленджика. Её в девятом классе увезли в Германию, окончила там университет, сейчас в Москве работает… летом приедет к дедушке с бабушкой и… в общем, осенью планируют свадьбу.

– Костик-то знает, что осенью женится? – натянула я улыбку.

– Нет, конечно, – отмахнулась Ира. – Познакомится, узнает.

– У него вообще-то девушка есть, Ир, – якобы вздохнула я. – Вдруг он на ней решит жениться?

– Та русская девочка? Во-первых, не решит, во-вторых, отец не позволит никогда в жизни.

– По-моему это глупость – указывать взрослым детям, как им жить и с кем.

– Наверное… – пробормотала Ира, вздохнув.

Я бы тоже вздыхала, пережив брак с уродом-мужем, его бесконечные измены, в которых тебя же обвиняют, и побои.

Выдернув себя из неприятных мыслей о Костике, его Юленьке, паре легкомысленных девиц, позволяющих себя пользовать (Хотя кто я такая, чтобы осуждать? Ничем не отличаюсь) неведомой, но совершенно точно подходящей внучки знакомых из Геленджика, вернулась к работе.

На сегодня была запланирована поездка в Гуамское ущелье – это всего сто километров в одну сторону, решение пары вопросов, встреча с владельцем объекта – нового гостиничного комплекса. К девяти вечера должна быть дома.

Повернула голову к окну, заметив периферическим зрением какое-то движение.

Чёрт! Вернее, Зервас Константинос!

Припарковал машину, бодро выпрыгнул, поправляя на ходу солнцезащитные очки-авиаторы. Льняной костюм, сидящий с нарочитой небрежностью, сабо из натуральной замши. С суточной щетиной, слегка взлохмаченной укладкой свежей стрижки.

Весь, словно с рекламной картинки, на которую тайком пускают слюни почтенные матроны и юные девы, сошедший.

Сбежать, как предыдущие разы, не получится, прятаться глупо…

Или всё-таки получится сбежать? Я как раз собирался в Гуамку, туда только в одну сторону сто километров! Край света!

– Куда спешим? – Я столкнулась с Костиком в дверях собственного кабинета. – Катюнь, сделай кофе, по-братски, – сказал моей секретарше, как своей.

Я бросила взгляд в сторону стола секретаря, та растеклась в улыбке, будто ей небо и звёзды к ногам кинули, а не кофе попросили сделать.

Очнись, Екатерина, ты мать двоих детей!

А Константинос – кобель, на котором клейма негде ставить, только присмотришь местечко, а там засос красуется.

– Меня в Гуамке ждут, – выпалила я – Ты можешь попить кофе без меня, раз все кафе в городе закрыты.

– Подождут, – засиял Костик, обняв меня за талию, сразу же делая шаг внутрь кабинета, закрывая за собой дверь. – Катюнь, жду! – напомнил через плечо. – Спать хочу, глаза закатываются, – проговорил он, выдыхая. – Не поверишь, ночью от силы пару часиков удалось прикорнуть…

– Не пойму, ты жалуешься или хвастаешься? – сцепила я руки в замок, отойдя на пару шагов от нежданного гостя.

– Жалуюсь, Полюшка, жалуюсь. Имей совесть, всю ночь не спал, о тебе думал, гадал, сколько ты ещё бегать от меня будешь. Рано утром в Минводы поехал, ты, кстати, в курсе, что у тебя из четырёх бригад, дай бог две работают? – посмотрел он оценивающе на меня, застав врасплох, потому что в курсе я не была.

Рабочие Костика трудились в том же коттеджном посёлке Игнатьева, на внутренней отделке домов. Иногда мы пересекались, благо происходило это нечасто. У него свой фронт работ, у меня – свой.

– В смысле – две? – уставилась я на Костика. – Я убью прораба, – громогласно объявила, ринувшись к столу в поисках телефона, чтобы следующие сорок минут рвать и метать, метать и рвать.

Да я сделала всё, что могла, и даже больше, чтобы облегчить задачу прорабу в Ессентуках. Отдала ему лучших своих бригадиров, сняв с горящих объектов, с того же Гуамского ущелья, Хамышков, Гузерипля.

Сама руководила рабочими на местах, делала замеры, отлично понимая, что пока новоиспечённые бригадиры подтянуться, войдут в рабочий режим, пройдёт минимум месяц, заказы же нужно выполнять сейчас.

Сама занималась тем, чего не касалась уже пару лет. Щебень заказывала, песок, с водителями собачилась, на завод тротуарной плитки моталась, как к себе домой.

С Артаком Абрамяном почти сроднилась, привыкнув к его прямолинейным подкатам – одинокая женщина, блондинка, значит, априори заинтересована в его женатой, самовлюблённой персоне.

И что? Что? Что, я спрашиваю?!

Ему не найти рабочих на месте? Серьёзно? Что значит, нет перчаток?

Он с башкой своей тупой созванивается вообще или по идейным соображениям не пользуется этой функцией?

Что? Что? Что-о-о-о?

Про ГОСТ фракций щебня поговорим? Давай поговорим, давай!

Двадцать пять – шестьдесят миллиметров отлично войдут в его бестолковую задницу!

Все двенадцать самосвалов, которые он проворонил, вовремя не заказав!

Завтра я выезжаю в Ессентуки. Лучше прорабу самому себя подвесить за яйца, потому что в противном случае это сделаю я. И прибью арматурой при въезде на объект.

В назидание!

– Офигеть… – промурлыкал Костик, сделав глоток горячего кофе, когда я швырнула телефон на диван, на котором он развалился.

Катя предпочла скрыться за дверью, плотно прикрыв её, притвориться ветошью.

– Иди сюда, обниму, – подозвал он меня, раскрывая объятия.

В забытьи я шлёпнулась рядом с сильным телом, окунаясь в запах знакомого парфюма, что-то с бергамотом, сладкими цитрусовыми, с послевкусием древесного аромата и кожи.

Иногда ужасно хотелось, чтобы кто-то обнял, погладил, поцеловал, обещал то, что я и так знала – всё будет хорошо. Просто очередные проблемы, которые я, конечно же, решу, как тысячи до этого, и миллион в будущем, но услышать от кого-то, помимо себя, чертовски заманчиво.

Хорошо бы, конечно, чтобы этот кто-то и решил все мои проблемы… но это в рамках отчаянно смелых сексуальных фантазий, которые в реальности не должны существовать. Вроде группового секса или изнасилования группой лиц. Многие женщины мечтают о чём-нибудь остром, но мало кто хочет этого в реальности, на самом деле.

Вот и я, в реальности не хотела отдавать бразды правления никому, но время от времени ментально мастурбировала на мечты о домохозяйстве.

Костик обнял меня, прижал к себе, поцеловал в макушку, выдохнул, опаляя дыханием, положил тёплую ладонь на моё голое колено, заглянул в глаза и произнёс с придыханием:

– Меня ни одна порнушка не вставляла так…

С этими словами он обхватил мою ладонь, положил себе на пах, качнул бёдрами, чтобы я могла убедиться, что, похоже, да… порно так его не возбуждало.

– С этим надо что-то делать, Полюшка, – выдохнул он.

– Что же? – прищурилась я, обхватив толстый, ставший каменным ствол.

Сжала с силой, надавила на объёмную головку. Призывно облизнулась, приоткрыла рот, пошло прикусила нижнюю губу, влажно выдохнула в мужское ухо.

Порнушка его так не вставляла…

Я тебе сейчас покажу, порнушку…

Три года стоять не будет! Вообще! Совсем!

Даже после свадьбы осенью с подходящей гречанкой из Геленджика не встанет.

Всегда считала себя разумным человеком, тогда же словно внутренняя истеричка проснулась во мне.

Недолго думая, вернее, не думая вовсе, взяла чашку с кофе, которую до этого пил Костик, и, глядя ему ровно в глаза, не дрогнув ни единой мышцей, вылила ему на грудь, ближе к животу.

Костик отзеркалил мою мимику, вернее, её полное отсутствие, точно так же, не дрогнув, ответил на мой взгляд.

Я видела каждую золотистую прожилку в карей радужке, тёмно-зелёный ободок вокруг, зрачок, в котором отражалась я, как в зеркале. Светлые волосы, подхваченная прядь на затылке, локоны на плечах, розовеющие щёки, блеск для губ, V-образный вырез платья, капелька кулона с крошечным бриллиантом, серьги-цепочки с такими же капельками.

В один миг меня словно ошпарило тем самым кофе, которое я вылила.

Он же горячий!

Не обжигающий, прошло время, как Катя принесла чашку в кабинет, но точно горячий.

– Костя! – подпрыгнула я, выбравшись из крепких мужских объятий.

Вот это выдержка, его кипятком поливают, а он за плечи держит, не дрогнув.

Начала судорожно расстёгивать рубашку на мужской груди, путаясь в мелких пуговицах, распахнула полы, схватила упаковку косметических салфеток, начала промачивать кожу. Ожога, конечно, не было, но покраснело заметно.

Дула изо всех сил, махала руками, чтобы хоть как-то охладить, водила ладонью, чувствуя пальцами короткие, курчавые волосы. Было в этой растительности что-то первозданное, природное, хищное, безошибочно указывающие на то, кто здесь альфа-самец.

Не заметила, как опустилась ниже, след от кофе растёкся на поясе светлых брюк, оставил покраснение на коже, наверняка ниже тоже.

На секунду замешкалась, неотрывно смотря на полосу около пояса. Услышала прямо в ухо чуть насмешливое, тихое, хриплое, гипнотизирующее:

– Дёрни за верёвочку, дверка и откроется.

На меня словно ушат ледяной воды вылили, отпрянула, приходя в себя. Что же я за неадекват такой?..

– Тихо, тихо, тихо… – горячо зашептал Костик и начал гладить меня по голове, плечам, спине, словно кошку. – Не останавливайся.

Качнул бёдрами, приковывая мой взгляд к бугрящемуся паху. Я его кипятком облила – почти кипятком, но всё же! – салфеткой протирала, дула, изображая из себя сумасшедшую, а у него эрекция такая, будто перед ним пип-шоу разворачивается.

Бросила быстрый взгляд на дверь, выдавая промелькнувшую короткой вспышкой мысль поддаться искушению. Что, в конце концов, терять… хуже мне уже не станет.

Моя судьба – умереть от тоски в день свадьбы Костика этой осенью.

Костик резко встал, подхватил меня, крепко прижимая, несколькими шагами достиг двери, повернул защёлку, вернулся к дивану.

Всё это – не отводя взгляда от моих широко распахнутых глаз.

– Разреши себе это… – промурлыкал он, как большой, уверенный в том, что его все любят, что весь мир принадлежит ему, котяра.

Наглый, самовлюблённый, готовый здесь и сейчас поделиться частичкой своей плотской любви.

Опустился на диван почти в ту же позу, в которой сидел. Обхватил мою ладонь, придавил ею свой пах, давая понять, чего именно хочет, чего я хочу на самом деле.

С шумом выдохнул сквозь зубы, расстегнул пуговицу на брюках, позволяя моим пальцам, которые уже жили своей жизнью, не очень-то интересуясь моим мнением, нырнуть под лён, чтобы почувствовать тонкую бамбуковую ткань, натянутую на налитой член.

Костик приподнял бёдра. Я послушно потянула брюки, захватила широкую резинку трусов, те поползли вниз, открывая сначала массивную головку, готовую оказаться в моём рту сей момент, потом ствол, увитый венами, следом тяжёлую мошонку.

Он мягко обхватил мой затылок, надавил членом между моих разомкнутых, влажных от желания губ. Как под гипнозом от завораживающего зрелища, открыла рот шире.

Крупная упругая головка легла на язык, настаивая на продолжении. Сомкнула вокруг губы, посасывала, впитывая знакомый вкус и запах, будоражащий сильнее крепкого алкоголя. В голове шумело, словно я выпила пятьдесят граммов коньяка, все сто выпила, на голодный желудок.

Обвела языком уздечку, выпустила изо рта головку, чтобы полюбоваться влажной кожей, снова взяла. Начала нежно сосать, упираясь одной рукой в крепкое мужское бедро. Осторожно, с каждым разом, вбирая больше.

Костик шумно и поверхностно дышал. С заметным удовольствием, таким, что казалось, парил под потолком, и я вместе с ним, ласково перебирал мои локоны. Задевал тёплыми пальцами раковину уха, проводил по шее, губам, словно не веря себе, что всё это правда. Его член у меня во рту.

Мне определённо нравился его вкус, то, как он ощущался на языке, нёбе, как касался горла.

До Костика я не была фанаткой минета, это действие вызывало если не отвращение, то вопросы – что в этом приятного? Даже в теории я не понимала, как можно получать от орального удовлетворения мужчины удовольствие, на практике тем более. Но всё, что происходило с Костиком, мне нравилось.

Нравилось, как он мягко толкался в рот, срывая моё дыхание, как натягивались уголки губ от диаметра входящего члена.

Как напрягался твёрдый живот, когда трогала его, задевала пупок, проводила ногтями по коротким волоскам, явно подстриженными, ухоженными.

Как моим пальцам не удавалось сомкнуться на основании члена – настолько объёмный… Или это ладонь у меня крошечная?

С ума сходила от того, насколько он горячий, стальной под подвижной, тонкой кожей.

Происходящее дико, по животному, возбуждало. В глазах плыло, дыхание становилось обжигающим. Грудь болезненно налилась, соски, задевая кружево бюстгальтера, ныли. Низ живота стал тяжёлым, горячим, просящим.

Рефлекторно я накрыла своей ладонью свою промежность. Надавила на ткань трусиков, несколько раз провела сверху вниз, бесстыже стимулируя себя, после скользнула внутрь. Почувствовала, как выделяется скользкая смазка.

Костик несколько раз коротко толкнулся мне в рот, последний с контролируемой силой, не позволяя себе войти так глубоко, как ему хотелось.

Остановился, перехватил мой совершенно поплывший от желания взгляд. Погладил по щеке, волосам, шее одной рукой, другой провёл вниз по телу, ощупывая каждый доступный уголок.

Сжал несильно моё горло, обхватив длинными пальцами. Погладил ключицы, сжал по очереди груди, сначала одну, потом мучительно медленно вторую, оттягивая соски. Провёл пятернёй, царапнув дёрнувшийся от прикосновений живот.

Убрал мою руку из трусиков, заменив на свою. Сразу потянул ткань вниз, освобождая от ненужного.

Непроизвольно я охнула, раздвинула шире ноги, выгнулась навстречу умелым пальцам, зная, как много они могут.

Почувствовала настойчивое давление мужской ладони на затылок, намекающее, что останавливаться не нужно. Он хотел продолжения, и я его с покорностью одалиски дала.

Принялась активно сосать, обхватывая головку, стараясь вобрать как можно глубже, превозмогая свои же возможности. Желая сделать как можно лучше, приятней, доставить такое удовольствие, какое только смогу.

Ведь это и мой кайф тоже, запредельно нереальный.

Мужские пальцы во мне ритмично двигались, раздражали, растягивали, подготавливали. Я слышала пошлый хлюпающий звук и сходила с ума.

Живот, бёдра, грудь покрылись испариной от внутреннего жара, рождающегося от движения виртуозных рук.

Костик словно не меня ласкал, а на собственноручно настроенном музыкальном инструменте играл.

Беззвучно застонала от невыносимого желания оргазма, только не от пальцев, нет – от того, что находилось у меня во рту.

Члена Костика. Именно его члена.

Костик, прочитав мои мысли, убрал руку с моей головы. Залез в карман брюк отточенным движением, что не осталось незамеченным мною, но прямо в тот момент я была не в состоянии придать значения этому.

Неважно, всё становилось неважно.

Не то, что он скидывал окончательно брюки.

Не то, что моё платье полетело в сторону, и я осталась обнажённой, посреди рабочего дня, в своём кабинете, когда за дверью сидит секретарша.

Звук разрываемой фольги – единственное, что было слышно в звенящей тишине, помимо нашего сбившегося дыхания.

Я заворожено наблюдала за раскатыванием латекса по блестящему от моей слюны члену.

Костик, не отрываясь, смотрел мне в лицо, будто искал там что-то, пока я плотоядно облизывала припухшие губы, чувствуя нарастающий пожар между ног и трепетное, какое-то почти девственное волнение, будто это первый секс в моей жизни.

Удивительно, но каждый секс с Костиком ощущался как первый и последний одновременно. Запретный, естественный и желанный до боли.

Костик тем временем смотрел на меня жадно, будто поедал, сжирал взглядом, обещая сделать то же самое не только взглядом, телом. Гипнотизировал, подавлял, будто я собиралась сопротивляться.

Нет, я была намерена взять всё, что могла получить, урвать свои крохи счастья, пока могла, а после… Об этом я попросту не думала в тот момент. Никакого «после» не существовало. Будущего не было.

С готовностью гуттаперчевой куклы я подчинялась любому движению, взгляду, колебанию воздуха. В тот миг я была готова на что угодно, это странным образом заводило ещё сильнее, заставляя лоно пульсировать, истекать смазкой, оставлять следы на диване.

Я позволила просунуть диванную подушку себе под бёдра. Покорно следовала за мужскими руками, послушно прижимая руками широко разведённые колени к груди.

Максимально, совершенно пошло открываясь для него. Сразу с двух входов, что совершенно не похоже на меня. Никакого альтернативного варианта я не рассматривала до сего момента, прямо сейчас согласилась бы.

Почувствовала, как Костик входит настойчивым, безостановочным движением, с толикой облегчения понимая, что в место, предназначенное природой. Из-за размера, к которому я так и не привыкла, проникновение ощущалось остро, чуточку болезненно.

Непроизвольно откинула голову назад, гася собственный стон ладонью, ловя ставший обжигающим воздух ртом.

В уголках глаз выступили горячие слёзы от лёгкой боли и запредельного удовольствия. Тягучего, звенящего, на разрыв аорты.

Мужской лобок, покрытый коротко стрижеными волосками, чуть короче, чем на животе, вжимался в меня. Царапал, давил, опалял нестерпимым жаром.

Костик сделал круговое движение бёдрами, будто примерялся, настраивал меня под себя.

Навис надо мной на прямых руках, отчего мышцы напряглись, являя поистине умопомрачительное зрелище. Опустил голову, влажно целовал мою шею, лизал по ключицам, замирал в ярёмной ямке, словно языком считывал мой зашкаливающий пульс.

Суточная щетина кололась, оставляя раздражение на ставшей слишком чувствительной коже.

Я глотала мужское терпкое дыхание, проваливалась в него, как в негу, как запредельный космос, так же как в хриплое бормотание: «Поля, Полюшка, это хорошо, очень хорошо, хорошо, ещё… еще… ещё… надо…» и что-то ещё, такое же несвязное, что разобрать уже не могла, не хотела.

Я плыла на волнах эйфории. Не видя, не слыша, не соображая, отдаваясь ей и Костику.

Который в это время приподнялся, оглядел меня с головы до ног, несколько раз оттянул соски, вынуждая брызнуть слезами и горячей смазкой – кажется, диван будет проще выкинуть, чем отмыть.

Уселся между моих ног, положил горячие ладони на внутреннюю сторону моих разведённых в стороны бёдер и начал глубоко, быстро, безжалостно трахать, словно я резиновая, с силой натягивая на себя.

Всё, что я могла – жалобно хрипеть, подчиняясь неумолимому движению члена, ходившему с силой металлического поршня.

Мои груди тряслись от толчков, я зажимала их ладонями, обхватывала пальцами соски, держа локти под собственными коленями.

Внутри всё горело, плотно сжималось вокруг таранящего, налитого до предела члена.

Я вся, от кончиков поджатых пальцев ног до затылка напрягалась в попытке выдержать такой темп. Тело покрылось испариной, немело, натягивалось струной, оставаясь покорным, податливым для конкретного мужчины.

Моего мужчины… нелепая мысль, промелькнувшая яркой вспышкой.

С огромным трудом удалось сдержать громкий стон, когда Костя большим пальцем начал поглаживать клитор умелыми движениями.

Чувствовала его взгляд, опьянённый страстью и удовольствием на своём лице, груди, месте нашего соединения, где он с ожесточением вколачивался в меня. Казалось, больше не выдержу, не потяну физически, эмоционально, морально, но Костик напрочь игнорировал моё состояние, настойчиво ускорял темп, словно пытался продавить мною диван, а после пол.

Нанизать на собственный член, как на энтомологической булавку, распять.

Моё тело превратилось в натянутый нерв с одним-единственным желанием – оргазм.

Единственное, что я видела – покачивающийся потолок, напряжённое мужское тело, возвышающееся надо мной. Слышала – собственный стон, перерастающий в крик, который заглушила мужская ладонь, но мне было совершенно безразлично, кто может услышать, что понять. Мир вокруг перестал существовать, я попросту не осознавала его.

Краем сознания почувствовала, как член начал дёргаться глубоко во мне. В это же мгновение мужской рот накрыл мой приоткрытый в крике, ставшем немым.

Концентрированный мужской вкус проникал в каждую клетку организма, вызывая гормональный взрыв, подобный ядерному.

От всего происходящего вкупе меня резко накрыло мощным оргазмом.

Тело скрутило судорогой такой силы, что казалось, сосуды лопнули в глазах. Стало темно, тихо, мир окончательно перестал существовать. Схлопнулся, как мыльный пузырь.

Если бы в тот момент я могла мыслить, поняла бы, что не испытывала подобного никогда.

Сознание возвращалось медленно, плавно, как снежинка в безветренную погоду, опускалось на землю, качало на плавных, покрытых томной леностью толчках Костика во мне.

Мы кончили одновременно, так уже бывало, но странно, в этот раз всё ощущалось по-другому. С Костиком каждый раз чувствовался иначе, всегда как первый, подобный волшебству.

Спазмы удовольствия затухали, расслабляли мысли, дыхание восстанавливалось, мир медленно возвращался. Мы продолжали неспешно, словно с неохотой, гладить другу друга. Языки лениво переплетались, потные тела скользили, прилипали кожа к коже.

Как же не хотелось обратно в реальность. Хотелось остаться в той нирване, которая окутала нас, баюкала, лелеяла, даря ощущение сказки, распластав наши тела друг по другу.

Реальность вернулась сама телефонным звонком. Я подскочила, едва не растянулась на полу от резкого движения, головокружения, затёкших ног. Неизвестный абонент сбросил звонок, я же смотрела вокруг, пытаясь принять то, что произошло, что вообще случилось…

Господи… мама… мамочки…

Мой кабинет находился на первом этаже, через тонкую дверь приёмная, в которой всегда сидела верная Катя.

Напротив – кабинет для менеджеров. Рядом прорабы, иногда заезжают бригадиры, ландшафтный дизайнер. Вечно околачивался водитель в поисках печенья и внимания моей секретарши.

– Я убью тебя, – одними губами сказала я Костику, будто его смерть хоть как-то могла исправить то, что случилось.

Костик невозмутимо стянул презерватив, завязал его, бросил в мусорное ведро, тот шлёпнулся белёсой кляксой моего грехопадения.

Взял влажную салфетку с полки стеллажа и начал вытирать следы на диване, вместо того чтобы сжечь его вместе с кабинетом и со мной. Перспектива сгореть меня пугала куда меньше, чем выйти в приёмную.

Там наверняка весь рабочий коллектив собрался, в ахере слушая происходящее.

Костик тем временем натянул штаны, оправил рубашку, на которой красовалось пятно от кофе, подошёл ко мне, неся на вытянутой руке мои трусы, как флаг порочности и вечного позора.

– Поль, что за паника? Мы никого не убили, ничего не украли, не сделали ничего противозаконного.

– Ненавижу, – выдохнула я, смотря на свои трясущиеся руки и Костика, который с олимпийским спокойствием протянул мне влажную салфетку.

Оценивающе посмотрел на меня, решил, что я недееспособна. Сел на корточки и тщательно вытер раздражённую кожу между моих ног, ягодицы, внутреннюю часть бедра – все следы того, что случилось. Как пыль с серванта протёр.

– Поля, прекращая загоняться, – обнял он меня, поправляя платье. – Всё, переставай. Я на разведку.

Выглянул за дверь, щёлкнув защёлкой, повернулся в мою сторону, говоря, что никого нет.

Через пятнадцать минут Катя не появилась, я отдышалась, алые пятна почти сошли с лица, дыхание, можно сказать, выровнялось, я стала похожа на человека.

Только что безжалостно, бесстыдно, абсолютно пошло оттраханного человека.

– Ты в Гуамку собиралась? Я отвезу, – напомнил Костик, что рабочий день не окончен.

Лучше заниматься делами, чем изображать из себя полудохлую мышь.

Оттраханную полудохлую мышь, поправка.

Вместе мы вышли из дверей офиса. Кабинет напротив, на счастье, оказался пуст, Видимо услышав мои вопли при разговоре с Ессентуками, все нашли срочные дела на объектах. Водитель решил, что с сегодняшнего дня на диете – ешьте сами свои печенюшки, адовы создания.

На скамейке у входа сидела Катя, скроля ленту новостей невидящим взглядом, курила вейп, пуская ароматный пар.

– О, Катерина, ты куришь? – с лучезарной улыбкой поинтересовался Костик.

– Закуришь тут… полковое знамя скоммуниздили, – задумчиво проговорила секретарша.

Костас с трудом открыл глаза. В родительском доме властвовали законы, которые никак не могли нравиться взрослому мужику, давно живущему по своим правилам.

Одно из них – ранний подъём в выходной день.

Ну почему не поспать до двенадцати, хотя бы до одиннадцати? Зачем подрываться в шесть-семь утра? С точки зрения логики – всё понятно. К десяти начинала плавно опускаться жара, в полдень становилось и вовсе невыносимо, потому старались сделать как можно больше с рассветом, но логикой сыт не будешь, и не выспишься ею.

Пришлось подниматься в девять, когда вовсю гремели тарелки на кухни, кто-то топал, бегал, скакал, громко играла музыка.

Половину ночи Костас не спал, таращился, как ушлёпок с подростковыми прыщами на морде, на окна Поли и гонял мысли о ней же.

О вчерашнем, если можно так сказать, сексе в её рабочем кабинете.

Обыденное слово «секс» не подходило, чтобы описать всё, что происходило накануне.

Ядерный взрыв? Рождение сверхновой? Падение в пространственно-временной континуум?

Не помнил, чтобы он хотя бы раз в жизни настолько терял себя…

Безумно, до потери чувства реальности хотел. И что-то подсказывало, что дело вовсе не в сексуальных умениях Поли, не в её податливом, сладком теле, хотя списывать со счётов соблазн, коим она являлась, невозможно.

Дело в отношении Костаса к происходящему.

Он что, всерьёз влюбился?

Однако…

Или это запретный плод манит? Жажда новых впечатлений, эмоций, не очень-то свойственных ему?

А как мило Поля смущалась, когда они поехали в Гуамское ущелье. Сидела рядом, губы дула, изображая независимость. Сопела-пыхтела-пыжилась, как ёжик резиновый с дырочкой в правом боку.

Так и хотелось остановить машину, залюбить, затискать, наобещать с три короба, с трудом себя остановил. Пустые обещания и Поля не совместимы, а не для не пустых он не готов.

Или всё-таки готов?

Что же так сложно-то?

Влюбился бы ты Костас в кого-нибудь попроще, в Юленьку, например. Нет, с Юленькой проще не было бы. Юленьку бы не одобрил клан Зервасов.

Лучше в Кассандру – внучку каких-то очередных знакомых родителей, которую срочно нужно пристроить среди своих.

Дали же имя… Кассандра. Похоже, родители там ещё больше повёрнуты на традициях, чем Александр Зервас, который в своё время устроил скандал в местном отделении ЗАГС, требую записать Константина именно Константиносом, на греческий манер, и никак иначе.

В таких мыслях принял контрастный душ, спустился на первый этаж, зашёл на кухню в поисках съестного. У плиты топталась Ираида, по дому разносился умопомрачительный запах свежей клубники.

Одуряющий просто. И отчего-то напоминающий Полю. Похоже, Костасу теперь всё напоминало Пелагею Андрееву. Полюшку.

Существует цыганская магия, у неё – казацкая.

– Сырники будешь? – спросила услужливо сестра, показывая взглядом на отложенный для него завтрак.

Она уже успела съездить на рынок, купить не только ягоды, но и фрукты, овощи, фермерского мяса, молока. Пакеты с продуктами стояли на всех возможных поверхностях.

– Спасибо, – кивнул Костас.

Сделал себе кофе, взял несколько сырников, отправился на улицу, к столу. Посидит на свежем воздухе, помечтает. Не намечтался ночью.

На ступенях расположились Саша и понурый, как в воду опущенный, закадычный приятель Лео. Перебирали клубнику, отрывали плодоножку и, конечно, уминали за обе щёки.

Особенно Сашка – сказывалась нехватка витаминов. Не всё возможно компенсировать искусственными капсулами, какими бы полезными те не были. Вкус настоящих овощей и фруктов не сравнить ни с какой химией.

Это такой… ментальный голод, нехватка ощущений, вкусов. С этим Костас был отлично знаком, потому и вернулся из Нарьян-Мара в солнечный, изобильный Краснодарский край.

– Что за траур, Лео? – Костас потрепал чёрный кудри парнишки, тот недовольно вывернулся, борясь с раздражением.

– А чего тётя Агата нас заставила клубнику чистить? – буркнул в ответ паренёк, недовольно крутя носом.

– Тебя бабушка не просит помогать? – отпив кофе, спросил Костас, спускаясь по крыльцу.

– Баба Женя иногда просит, очень редко, и только мужские обязанности, а Гаяне – никогда. Особенно женские! В доме всё женщина должна делать, не мужчина, – важно заявил Лео.

– А ты как думаешь? – Костас посмотрел на сына.

– А я думаю, что надо поскорее сделать, что просили, и поехать на речку, пока не вернулся дед. Он не пустит.

Стратегический образ мышление от отца, рациональный от матери. Итог – бинго в генетической лотерее.

– Всё равно женское дело, – отмахнулся Лео. – Не должны мужчины заниматься женской ерундой.

– Мия, подойди ко мне, – Костас подозвал племяшку, которая, не обращая внимания на спор, усердно качала коляску с куклой.

Вот она женская сосредоточенность на главном, без ужимок и прыжков.

– Покажи-ка ручки, – Костас присел на корточки рядом с Мией. – Сколько у тебя пальчиков?

– Пять! – провозгласила Мия.

– А на другой ручке сколько?

– Пять!

– А ручек сколько?

– Две!

– А у Лео сколько ручек?

– Две!

– А пальчиков на ручках?

– Пять и пять! – растопырила ладошки перед лицом Костаса, не без гордости хвастаясь познаниями.

Если что, у неё ещё ножки есть, ушки, носик, всегда готова прояснить ситуацию, если взрослые запутались или забыли.

– Вот видишь, Лео, у тебя точно такие же руки, ничем не отличаются, так что ничего страшного не случится, если уделишь внимание женским обязанностям.

– Они же не работают на буровых, почему я должен уделять внимания их обязанностям? – с вызовом посмотрел Левон.

– Ты тоже не работаешь на буровых, – подмигнул Костас. – Чаще всех о тяжком мужском труде рассуждают те, кто в глаза буровую вышку или шахту не видел, те же, кто видел, любой труд уважают.

Левон лишь закатил глаза. Хорошо, что Саша не впитал такого отношения. Не от кого, ни сам Костас, ни Тея не страдали гендерными стереотипами.

И где страдать-то? В благоустроенной квартире, где самую большую из возможных проблем – засорившийся унитаз – как правило, решает сантехник?

Костас позавтракал, отнёс посуду на кухню, воодушевлённый собственной речью, помыл, игнорируя метнувшуюся было к раковине сестру. У него тоже, между прочим, руки есть, на каждой на пять пальцев.

А уж что он этими пальцами… так, стоп.

Сто-о-о-оп!

– Почистили? Молодцы. – Ираида выглянула на крыльцо. – Отнесите эти два ящика Поле.

– Я сам отнесу, – вызвался Костас, ловко прикрыв излишний энтузиазм в голосе заботой об интересах парней: – Пусть едут на свою речку, измаялись.

У Андреевых кипела работа и варенье на плите. Ох уж этот аромат свежезаваренной сладости.

Ох уж эта Полюшка в коротеньких шортиках, сверкающая стройными ножками и кромкой голой кожи на животе.

– Клубничку заказывали, хозяюшка? – игриво двигая бровями, пошёл в сторону вожделенного объекта Костас.

Поля замерла, глядя на него. Распахнула глаза, как перепуганный олень в свете фар. Нервно дёрнула чашку с пенкой от варенья, понесла в сторону раковины.

– Э-э-э-э, – искренне возмутился Костас. – Ты чего? Куда? Самое вкусное выливать собралась? Полный дом детей, между прочим!

Рядом действительно крутилась Тыковка, лучший друг её Илиас – как мы помним, дурачок, – Гошка с уже порозовевшей на солнце моськой. Против щекастенькой, загорелой Сони, тем более Илиаса, всё равно бледненький, но всё же по сравнению с тем ребёнком, которого встретил с самолёта – небо и земля.

– Детям это самое вкусное даром не нужно, – фыркнула Поля. – Да, дети?

– Мы шоколад любим, – важно заявила Соня. – В варенье сахар! Сахар вреден.

Естественно, в шоколаде никакого сахара нет, сплошные витамины и польза для подрастающих организмов, кто бы спорил.

– С ума сошли совсем, – недовольно буркнул Костас, перехватил чашку, ткнул пальцем в сладость, сразу засунул в рот, облизал, громко причмокивая. – Фантастика! – едва не пропел он с интонацией Лагутенко:

– Попробуй, – заявил он, поднося палец в пенке из-под варенья, смотря самым невинным взглядом из всех возможных.

– Мама, пробуй! – потребовала Тыковка.

Поля покосилась на сгрудившуюся малышню. Облизнула палец Костаса, от чего у него чуть искры не посыпались из глаз, а член не выскочил из шорт, благо широких, но он стоически невинно моргал, изображая праздный интерес к вкусу пенки.

– Вкусно, – выдавила Поля, которая с усердием подыгрывала Костасу, но он-то видел всех потаённых чертей, и они ох как ему нравились.

– Мы тоже хотим, мы тоже хотим! – заскакали попрыгунчики, требуя свой кусочек счастья, как у классиков говорится: «…для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженным!»

Поля взяла вторую чашку, выдала каждому по чайной ложке и отправила на улицу, чтобы не испачкали светлый пол.

– Зачем пришёл? – оскалилась Поля, едва закрылась дверь за мелкими.

– Узнать, как ты себя чувствуешь, – повёл он бровями, явно напрашиваясь на спорный комплимент.

Вчерашнее приключение в кабинете не могло остаться без последствий.

Накануне, заходя в Курджипс, Поля сморщилась, когда вода достигла известной границы. Точно не от холода – в этом месте река хоть и горная, прохладная, всё же терпимая, тем более для Поли – выросшей в этих краях, купающейся в бурных горных водах, как в домашнем бассейне – что тоже, кстати, завораживало Костаса.

Было ли хоть что-то, что не примагничивало его к Пелагее?

– Нормально я себя чувствую, – огрызнулась Поля. – И вообще, произошедшее – ошибка. Не будем больше об этом!

Вот и подоспело то, что не примагничивало.

Наоборот – отталкивало.

Бесило!

– Поля, знаешь, это не смешно, – прошипел он. – Ошибка – это один раз, ну два, три – закономерность.

– Всё равно это ничего не значит! Просто… так получилось.

– Тело подвело? – сощурился Костас, сверля взглядом худенькую фигурку напротив.

Невысокая, стройная, на удивление ладная, красивая до одури, даже в домашних шортах и поношенной футболке красивая, ещё красивее совсем без одежды, но об этом лучше прямо сейчас не думать.

Сейчас другое актуально: что творится в хорошенькое головке Пелагеи свет Николаевны.

– Подвело! – топнула ногой Поля, аж подпрыгнула на месте.

– Хватит, Поль, – остановил Костас прыгающую, положив загорелые руки на худые плечи, обхватив их. – Ты не маленькая девочка, которая не понимает, что происходит. Не идиотка, не нимфоманка, которая сама себя не контролирует. И никого у тебя нет, никакого человека, – повторил интонацию Поли, когда та заливала про тайного-претайного поклонника, такого тайного, что тайный Санта в подмётки не годится.

– Чего ты хочешь от меня? – насупилась Поля.

– Нормальных человеческих отношений, раз уж так вышло, – сформулировал криво, но зато правдиво.

Толком не мог сказать, чего он хотел.

Встречаться?

Встречаться с Пелагеей Андреевой звучало примерно, как план покорить Эверест. Костас не альпинист, хоть и вырос недалеко от снежных вершин.

Жениться на ней?

Проект пилотируемого полёта на Марс Илона Маска был более реалистичным, чем план узаконить отношения с Полей.

Но какие-то отношения возможны между ними, правильно? Если уж секс у них такой потрясающий выходит. Да и в целом всё – потрясающее.

То, как Поля смотрит в окно в его машине, как жуёт мясо на гриле, приготовленное его руками, как машинально убирает тарелку со стола, когда он поел, как общается с Гошкой, Сашей, как журит юного сексиста Левона Погосяна, как смеётся, обижается, смущается, кончает, в конце концов – всё совершенно, абсолютно потрясающе.

Высшей пробы!

– Да какие возможны между нами отношения?!

Костасу же только послышалась боль в голосе Поли?.. Он предложил попробовать что-то чуть большее, чем тупой трах, пусть и самый умопомрачительный в его жизни, а не ошпарить её кипятком заживо.

– Обычные, как между свободными людьми. Я – свободен. Ты – свободна. Мы можем просто попробовать. Не получится, значит, не получится.

– Как? – прошептала Поля, едва не плача.

Что же такое… впервые предлагает женщине отношения, а та плачет. На хер посылали, случалось. Бывало, по морде цветами прилетало, розами, кстати. Но плакать, никто не плакал.

Не от счастья же Поля слёзы лить собралась… ерунда какая-то.

Костас без сомнений в себя верил, но критическое мышление его не подводило. Проблематичный он принц. С разводом, двумя детьми в анамнезе, сумасшедшей семейкой, которая лезет во все дела, просят их или нет, неважно – лезут.

Радоваться до слёз точно не от чего.

– Хочешь, в кино съездим, в Краснодар? Сегодня?

– Какое кино? – вдруг услышал требовательное снизу.

Рядом стояла Соня, протягивала дочиста вылизанную чашку и с интересом смотрела на Костаса.

Да уж.

«Я – свободен. Ты – свободна» [6] , только с небольшим нюансом в составе трёх человек, как минимум.

В кинотеатр пришлось ехать организованной толпой: двое младших – Соня и Гошка, Саша с Лео – потому что иначе никак, сам Костас и Поля. Благо, в автомобиле имелся третий ряд сидений, где и устроились старшие, подальше от ушей взрослых.

Да уж, свидание – всем свиданиям свидание.

Добрались быстро, почти не стояли в пробках, небольшая толкучка на въезде не в счёт. Выбор пал, естественно, на мультфильм с рейтингом ноль плюс. Сашка с Лео ерепенились, требовали боевик с морем крови.

Пришлось напомнить, что с ними дети, и сами они сопляки. Билетёры не в качестве благотворительности зарплату получают. Не пропустят.

В попытке выдавить каплю романтика из сложившейся ситуации, Костас взял билеты для себя с Полей на ряд выше, чтобы и мелочь из вида не выпускать, и остаться «наедине» насколько это возможно при таком раскладе.

На экране носились яркие мультперсонажи, смеялись, пели, побеждали врагов, страдали над трагедиями вселенского масштаба, чтобы сразу же одержать победу и над ними.

Маленькие зрители не отрывали заворожённого взгляда от экрана, позабыв про драгоценный попкорн, даже старшие наблюдали за приключением рисованных героев с воодушевлением.

Костас же не сводил взгляда с Поли.

Как она распласталась в мягком кресле, выдвинула нижнюю подставку, уложив точёные ножки в босоножках на высоком каблуке.

Изящные щиколотки, обхваченные тонким ремешком, аккуратные колени, стройные бёдра, подол сарафана из струящегося шёлка, линия декольте, с выемкой грудей, подчёркнутой небольшим кулоном, длинная шея, тонкий профиль, пухлые губы, обхватывающие трубочку содовой… И мягкий локон у небольшого ушка, в мочке которого поблёскивает скромный бриллиант.

Неужели это действительно Пелагея? Та самая соседская девочка Поля?

Младшая сестра лучшего друга, заноза в их безалаберных задницах, ходячий укор им.

Нет, он всегда, после того как из соседской девочки выросла девушка, видел, что она красивая, манящая до одури, но чтобы настолько – вообразить не мог.

Вот бы всю жизнь любоваться этой красотой, до глубокой старости… но эта чу́дная мысль как мелькнула, так и пропала вместе с неожиданной вспышкой света.

На экране шли титры, зрители поднимались с мест. Саша с Лео встали, мелкие продолжали сидеть, не отрывая восторженного взгляда от бегущих строк.

– Куда теперь? – спросил Костас, глядя на столпившуюся вокруг него компашку, когда дружно вышли из кинозала.

– Есть предложения, папочка? – с заметным ехидством пропела Поля.

– Думаю, не мешало бы подкрепиться, – в тон ей ответил Костас.

– Мы хотим в развлекательный центр! – запрыгали Соня с Гошкой.

Ничего общего между этими двумя не было. Ни по характеру, ни внешне.

Соня – гиперактивная, шумная, пышущая здоровьем и Гоша – флегматичный, болезненный, склонный к раздумьям. И всё-таки похожи, словно дети одних родителей.

Дети всегда дети, кто бы ни родил, в каких бы условиях ни воспитывался. На просторах хлебосольной, пёстрой Кубани или среди арктических просторов Ненецкого округа.

– А мы в игровые автоматы! – хором заявили Саша с Лео.

– Есть не хотим, – выдали все четверо, уставившись на взрослых.

Решайте господа многодетные родители задачку со звёздочкой, развлекайте.

– Что ж… час на ваши развлечения и время обеда, – врубил строгость Костас, глядя на четыре пары глаз, таких разных и таких одинаковых. – Мы с Полей отводим Соню с Гошей, вы идёте сами. Дорогу знаете? – посмотрел в основном на Лео.

Он с родителями жил недалеко от торгово-развлекательного центра, в который они приехали, так что должен быть здесь как рыба в воде. Наверняка забегал после школы, чтобы спустить карманную наличность в игровых автоматах, слопать что-нибудь запретное или просто походить, поглазеть.

– Да! – ответил Лео, схватил за руку Сашу и потащил в нужную сторону.

Выше почти на голову, широкий в плечах, мужичок на минималках, только с ещё детской пухлостью, почти младенческой, и сознанием ребёнка.

В Саше же – невысоком, худом, уже проглядывала подростковая угловатость.

– Чем займёмся? – спросил Костас, когда младших определили в развлекательный центр, предвидя скандал, когда придётся забирать.

Яркие шары, аттракционы, аниматоры, бесконечные радости – сказочный мир, из которого зачем-то вытаскивают глупые взрослые, которые придумали обеды, ужины, дневной сон и прочие абсолютно бесполезные вещи.

– Не знаю, – неопределённого повела плечами Поля.

– Кофе? – предложил Костас, не придумав ничего лучше. – Будем считать свиданием, – неловко напомнил состоявшийся утром разговор.

– Смешно, – фыркнула Поля.

Действительно, обхохочешься. В кои-то веки решил поухаживать за понравившейся девушкой, и на тебе – четыре несовершеннолетних свидетеля, три из которых заинтересованные лица.

Нет, за другими он тоже ухаживал, за той же Юленькой, но это было скорее ритуальным танцем перед спариванием, частью обязательного плана, потому что иначе отношения не представлял. Ускоренная программа, полная – неважно.

Выход с шаманским бубном перед сексом обязателен. Заводские настройки.

За Полюшкой же хотелось не просто ухаживать, хотелось её радовать, баловать, смаковать отношения с ней, как любимейшее блюдо. Произведение кулинарного искусства.

Только как камлание совершить, чтобы угодить ей – загадка.

Удивительно легко тёк разговор, Костас не заметил, как прошёл час. Пока он думал, как бы угодить Поле, они успели обсудить с десяток общих тем, взявшихся словно из воздуха.

От работы, совместных проектов, прораба на многострадальном объекте в Ессентуках, которого Поля грозилась подвесить за яйца, причём прилюдно – сегодня отвлекло варенье, – до личного: здоровье домочадцев, поездка на отдых.

– Анапа, значит? – приподнял бровь Костас. – Почему не Бали, например?

– Лететь девятнадцать часов с Соней, и это от Москвы, до неё тоже нужно добраться, – фыркнула Поля. – Ты как себе это представляешь?

Костас представил рыжее цунами в салоне самолёта, понял – никак не представляет, даже в бизнес-классе.

– А я думал свозить пацанов, – кивнул в ответ Костас. – Для общего развития полезно.

– Я бы на месте Теи не отпустила Гошу, – ответила Поля. – Думаешь, ему пойдёт на пользу? – протянула с сомнением. – Лучше действительно Анапа. Ехать несколько часов, причём без обязательных пробок по побережью, отель «всё включено», детский стол, анимация до девяти вечера, и даже энтеро-рота-аденовирусы свои, родненькие.

– Ты права, – согласился Костас. – Когда ты, говоришь, едете в Анапу?

– Костя! – возмущённо протянула Поля.

– Что? – уставился тот на распахнутые глаза, в зрачках которых отражалась его наглая морда. – Вы ведь с Ираидой едете, у неё узнаю, если не скажешь когда и куда.

– И испортишь нам обедню, – фыркнула в ответ Поля.

У Костаса на мгновение потемнело перед глазами.

Что значит, «испортишь обедню»? Поля в отель этот «всё включено», с детской анимацией, с какой целью намылилась?

Не-не-не, отказать!

– Никаких обеден вам, девушки, – нагнулся почти к лицу Поли, краем глаза заметив, как вытаращилась на них официантка. – Ираиде обедня полагается только с мужем, а тебе со мной, – почти рявкнул он. – Понятно?

– Непонятно с какой радости я должна выслушивать твои претензии, – пропела в ответ, резко встала, оставила купюру на столе и пошла к выходу.

Так… переборщил ты, Константинос, переборщил.

С другой стороны, как он должен реагировать на подобные заявления от своей женщины? Она же не ждала расслабленной улыбки и благословения на разврат?

– Ладно, прости, – догнал спешащую фигурку после того, как расплатился, забрав деньги Поли, чтобы вернуть ей.

За чизкейк с кофе она сама решила заплатить!

Взяла и поводила купюрой по усам тигра, в завершение щёлкнула по носу, иначе не обозначить сей жест.

– Отвали, а! – огрызнулась Поля.

– Хорошо. Я был неправ. Довольна? – обогнал он разозлённое, похожее на грозовое облачко создание. – Прости, – абсолютно неискренне покаялся.

Неправ он, как же! Если кто и прав в этой ситуации, то он, но донесёт эту светлую мысль не сейчас, а сегодняшней ночью.

Сейчас усыпит бдительность горячей казачки, утихомирит бушующие гормоны, успокоит напускной покладистостью, а уж ночью…

– Вот только раскаявшегося зайку не надо из себя строить, Зервас! – выдала Поля.

– Блин, не прокатит, да? – криво улыбнулся он.

– Просто напоминаю: я знаю тебя всю жизнь, – проговорила, чётко отделяя каждый слог. – Всю жизнь.

– Не поспоришь, – согласился Костас.

Забрали разгорячённых, возмущённых донельзя тем, что прервали развлечение, Соню и Гошку.

Тыковка требовала в ультимативной форме, чтобы их вернули обратно, иначе она не знает, что сделает, но что-то точно очень и очень страшное!

Гошка начал ныть в лучших традициях маленьких детей, тем самым бесконечно-тоскливым плачем, от которого нервная система любого взрослого превращается в тугой, взрывоопасный комок.

Примчались Саша с Лео, последний с отцом, подошедшим поздороваться. Худощавым армянином в представительном костюме, с золотым массивным перстнем на пальце – аксессуар, который Костас не понимал.

– Меня папа к бабушке Гаяне отвезёт, – выдал счастливый Лео под хмурым взглядом Саши.

Приятелю, понятно, радость. Гаяне он любил заметно сильнее бабушки Жени, сказывалась территориальная близость. А вот Сашка оставался без верного наперсника. Не дело Дон Кихоту без Санчо Пансо оставаться.

– Не расстраивайся, Саша, – приободрил Погосян-старший. – Лео приедет через пару дней.

Вышли на улицу в поисках ресторана, поесть детям всё-таки нужно. Попали в ловушку невыносимого солнцепёка, самой настоящей душегубки. В их родном городке, утопающем в зелени, не ощущалась жара настолько мучительно, как в центре Краснодара. Улица после прохлады кондиционеров развлекательного центра и вовсе показалась изощрённой пыткой.

Костасу на минуту с тоской вспомнился Нарьян-Мар с его субарктическим климатом.

– Слушайте, есть идея, – сказал он, оглядев разных с лица, но одинаково уставших младших. – Поехали ко мне. По пути закажем еды, пока доберёмся – доставят. Отдохнём, дальше видно будет.

– Мы не устали! – завопили в три детских глотки мелкие, Саша тоже.

– Не устали настолько, что откажись от пиццы с колой? – хитро посмотрел он на малышню.

Рядом громко скрипнула зубами Поля. Ну, прости, вряд ли четырёхлеток можно заманить поближе к кроватям для дневного сна супом-пюре из брокколи, а сон им нужен. Гошке точно, глаза трёт, куксится.

– Кто за пиццу с колой в квартире Костика? – с энтузиазмом вскрикнула Поля, окинув взглядом троицу, особенно Гошу, подняла руку, голосуя.

– Я, я, я, я-я-я-я! – запрыгала малышня.

Добрались раньше курьера, снова без пробок. Выходной день, большая часть населения уезжала на море или в горы.

Потрясающий город Краснодар, отдых на любой вкус и кошелёк на расстоянии нескольких часов пути.

Не жил бы сам – не поверил.

Жилой комплекс встретил гамом на детской площадке, заставленными парковочными местами, вальяжно прогуливающимися котами, снующими без дела подростками, ухоженными газонами по периметру двора.

И Юленькой, преданно смотревшей на дверь подъезда.

Костас хотел было нырнуть в подземный паркинг, но пришлось бы проехать мимо стоявшей столбом Юли.

Припарковаться между двумя грузовиками, можно втиснуться, но как пройти мимо, чтобы не заметила? И что она вообще здесь делает?

– К тебе пришли, – произнесла Поля, приподняв на минуту солнечные очки, скользнув по Юленьке оценивающим взглядом.

В коротких шортиках, обтягивающих круглую попку, майке, из-под которой выглядывал подтянутый животик молоденькой девушки, оформленные, пусть и коротковатые ножки.

Хорошенькая всё же, но, мягко говоря, не блистательная Пелагея Андреева, с её девичьим очарованием и шармом взрослой женщины одновременно.

А прямо сейчас ещё и откровенно не вовремя.

Пришлось выбраться из автомобиля, подойти к Юленьке, та, увидев долгожданную добычу, рванула навстречу, попыталась с разбегу повиснуть на шее.

Костас отстранился, придержав руками девичью фигуру, чтобы не упала. Машинально отметил, что чувствуется она в руках как-то чужеродно.

Грузная, плотная, тяжёлая, хотя по факту если и тяжелее Поли, то килограммов на семь-десять, не больше. Отличная фигурка, если объективно, сочная, притягательная для мужского взгляда, но объективности в тот момент в Костасе было не отыскать.

– Что ты здесь делаешь? – уставился он на Юленьку, нервно поглядывая на оставшихся пассажиров в автомобиле.

Поля, Саша…

Он что сыну должен сказать, как объяснить? Смотри, Санёк, эту девицу твой папа шпилит время от времени, потому что куда-то нужно сливать сексуальное напряжение, вместо того чтобы жить долго и счастливо с твоей матерью?

– Ты сам написал, чтобы я пришла в субботу, – удивлённо пробормотала Юленька. – Вот, – засуетилась, замельтешила, запыхтела недовольно, протянула телефон, открывая мессенджер.

Действительно, его сообщение. Он написал. Лично. В начале недели. Просто, чтобы отстала с расспросами, оставила в покое. Отмазался и забыл.

– Прости, вылетело из головы, – заглянул в свой телефон, где красовался шквал неотвеченных от Юленьки – отключил звук при входе в кинозал. – Ничего не получится, прости, – ещё раз нервно оглянулся на машину.

Поля стояла у белого Палисада, сложив руки в замок, и прямо-таки смаковала то, что видела, не скрывая ехидной улыбки.

Дескать, давай, Костик, выкручивайся.

Строй «нормальные человеческие отношения», «обычные, как между свободными людьми».

Своим салом вам же по мусалам.

Следом выбралась Тыковка, встала рядом с мамой, повторяя позу один в один, взгляд скопировала идеально, ухмылку.

Саша взял за руку хмурого Гошу, оба смотрели исподлобья, оценивали происходящее в силу своего понимания. Младшему просто любопытно, кто эта тётя, а вот Саше «тётя» очевидно не понравилась, и понравиться не могла.

В глазах ребёнка любая женщина рядом с отцом – соперница мамы.

Краем глаза отметил, как Поля притянула к себе Сашу, обняв за плечи, делясь поддержкой. Удивительно, парнишка расслабился от простого жеста, будто натянутая струна внутри ослабла.

– Папа?! – крикнул Гошка.

– Это твои дети? – очнулась Юленька, с тенью ужаса глядя на мальчиков.

Нет, она постаралась собраться, улыбнуться, приосанилась даже, но затравленный, испуганный взгляд быстро скрыть не удалось.

– Да. Старший Александр, младший Георгиос. Девочка – Софья, дочка Пелагеи, её ты, кажется, видела.

– Твой партнёр по бизнесу, – пробормотала Юленька, глядя в упор на потенциальную соперницу, во взгляде которой и тени подавленности не наблюдалось.

Полю больше интересовала реакция Саши на происходящее, и чтобы Тыковка не выступила с каким-нибудь номером, в духе Кубанского казачьего хора, таким, что легендарная «Ойся, ты Ойся» покажется лепетом младенца.

– Партнёр, да, – даже не соврал Костас.

И в бизнесе, и в сексе, так получилось. Сам до сих пор в шоке.

В это время завибрировал телефон в руке Костаса, он принял звонок, оказался курьер.

– Прости, увидимся на следующей неделе, – ответил он Юленьке, отходя на пару шагов. – Я позвоню.

Развернулся, пошёл навстречу парню в фирменной жилетке с характерным рюкзаком за спиной, чтобы расплатиться.

Юленьку удостоил лишь коротким прощальным взглядом. Она стояла, обхватив себя за плечи, смотрела на Костаса взглядом побитой собаки, прикусывала губу и даже не пыталась сдерживать слёз.

– Ну ты и козёл, Зервас, – услышал тихий голос Поли на ухо.

– Чего приуныл? – Костас уселся на садовые качели рядом с Сашей.

Они вернулись из Краснодара ближе к вечеру. Младшие давно спали, Ираида продолжала топтаться на кухне, как приковали её там. Старший же сын скучал, сидя на качелях.

– Эта женщина кто тебе? – вдруг спросил он, посмотрев исподлобья.

– Какая женщина? – не сразу сообразил Костас.

– Та, у твоего дома.

– О, – на секунду Костас замер.

Юленька – женщина? Формально не мужчина, но какая же она женщина. Девчонка – дурная, как доверчивый щенок. Хотя для десятилетки, конечно, женщина. В десять лет двадцать два года – глубокая старость.

– Знакомая одна, – уклончиво ответил Костас, не придумав ничего лучше.

Выходит, даже не соврал. Имя знает? Знает. Выходит, знакомая? Знакомая. Не поспоришь. Железная логика.

– Не ври, – дёрнулся Саша.

Костас озадаченно потёр лоб. Десять лет не Гошкины четыре с хвостиком, заболтать не получится. Необходимо говорить откровенно, в силу понимания, но максимально честно.

– Ты знаешь, что происходит между мужчиной и женщиной?.. – выдохнул Костас, покрывшись липким потом.

Весь опыт отцовства не готовил его к подобному разговору. Не приходило в голову, что придётся говорить на эту тему. С ним никогда ничего подобного не обсуждали, лишь внушали с самого рождения, что жениться он должен исключительно на гречанке – вот и всё половое воспитание.

– Знаю я, – раздражённо ответил Саша, выбираясь из дружеско-отцовского объятия. – То, о чём мне думать рано, но когда я вырасту и решу, то сначала должен подумать о безопасности своей и полового партнёра, – фыркнул недовольно, выдав канцелярские истины.

Полового партнёра… Почему не девочки, девушки, женщины, партнёрши, наконец? Место, где феминитив уместен, как нигде.

– Это мама тебе рассказала? – осторожно закинул удочку Костас.

– Нет, книжку подсунула, типа я не понял, откуда она взялась, там ещё про гигиену было, поллюции, мастурбацию, тело человека в разрезе и всё такое, – скривился он. – Та женщина для тебя то же самое, что дядя Валера для мамы? – вдруг выдал Саша, насупившись, сгорбившись, как старичок.

– Видишь ли… я не знаю ничего про дядю Валеру, поэтому мне сложно ответить на твой вопрос, – попытался проявить тактичность Костас.

Не хотелось бы, чтобы некий Валера выполнял функцию ночной грелки для бывшей жены, без серьёзных планов и обязательств, да ещё на глазах подрастающих пацанов.

Двойные стандарты, да.

– Я видел, как он её за… грудь лапал! – выпалил Саша, Костас же едва с качелей не упал от неожиданности. – Такого не должно быть! Они не женаты даже! Если женщина спит не с мужем она… она… плохая женщина, – на языке явно крутилось другое слово, но выдать его в отношении мамы сын не сумел, и правильно сделал, Костас бы тогда не сдержался, отвесил знатного леща.

– Кто тебе такое сказал? – нахмурился он.

– Дедушка Георгиос, и не мне, бабушке про маму, когда дядя Валера прилетел в Москву следом за нами, и мама уехала с ним встречаться!

– Дедушка ошибается… – попытался смягчить эмоции сына Костас.

Хотелось сказать, что дедушка – знатный долбоящер, если позволяет такие выражения в отношении собственной дочери в присутствии её сыновей.

– Не ошибается! Дядя Валера этот – козёл вонючий, и твоя эта тоже козлиха! – вспыхнул Саша.

Подскочил, рванул к калитке, Костас мгновенно догнал. Обнял крепко, позволил литься потоку неконтролируемой ярости на себя, пока Саша не успокоился окончательно.

– Вы с мамой не будете больше вместе? – чуть заикаясь, когда эмоции наконец схлынули, спросил Саша.

– Боюсь, дружок, что нет… – решил ответить прямо Костас. – Взрослая жизнь сложная штука…

– Дурацкая! – вынес вердикт Саша, развернулся и отправился в дом: – У меня сериал, – махнул независимо рукой, будто только что не ревел, как маленький ребёнок.

Ребёнок и есть. Десять лет.

– Долго не сиди, – по-дружески ответил Костас, подождал, когда сын скроется из вида, отошёл подальше от окон, набрал телефон Теи.

Пришла пора узнать, что там за дядя Валера лапает её грудь.

– Что-то случилось с мальчиками? – сразу же ответил обеспокоенный голос бывшей жены.

– С мальчиками всё отлично, были сегодня в Краснодаре, ходили в кино, ели пиццу, гуляли в парке Галицкого.

– Ах, ну да, ваша знаменитая на весь мир достопримечательность, – с толикой высокомерия ответила Тея, оставив равнодушным к выпаду Костаса. Плевать.

– Лучше расскажи про свою достопримечательность, дядю Валеру, – ответил он, не меняя тона.

– Тебя моя личная жизнь не касается, Константинос. Всякое право задавать вопросы ты утратил вместе с получением свидетельства о разводе. Разговор окончен, – холодно проговорила Тея, скорее отчеканила, как ровный строй солдат по брусчатке Красной площади.

– Не окончен, – обрубил Костас. – Не окончен, потому что с тобой живут наши сыновья и любуются на этого дядю. Потому что Саша смотрит, как какой-то мужик лапает грудь его матери! Даже я, будучи мужем и их отцом, не позволял себе распускать руки при детях.

– Александр?! – вспыхнула Тея. – Когда? Хотя… неважно. Боже… – пробормотала растерянно бывшая.

– Так что за Валера? Серьёзно у вас?

– Нормальный мужчина, управляющий порта, разведён, две дочери, пятнадцать и тринадцать лет, живут с ним. А серьёзно или нет, не знаю.

– Что значит «не знаю»?

– То и значит, что не знаю. У нас с тобой всё серьёзней некуда было, и чем закончилось? Мы с ним даже встретиться толком не можем, урывками, по гостиницам, как малолетки мыкаемся. Его дочери нормально ко мне относятся, пока я в статусе «подруги» во всяком случае. Георгиос к нему тоже, Александр никак не принимает. Не разговаривает, дуется, к друзьям убегает, если Валера заходит… Не с ночевкой, конечно! – предвосхитила возмущение Костаса. – Просто, в гости, наладить отношения. Если так продолжится, боюсь, ничего серьёзного не получится.

– Пусть он с ним на каток, что ли сходит, в кино, – нахмурился Костас. – Саша же ребёнок, неужели совсем никак не договорится?

– На каток ходил, на лыжную трассу, билеты на КХЛ взял, представь себе – Сашина многолетняя мечта – отказался. Рыбалка, снегоходы, посмотреть разгрузку кораблей в порту… что только не придумывал – нет и всё. Хоть кол на голове теши!

– Психолог, наверное, нужен… – вздохнул Костас. – Я оплачу, – тут же добавил. – И сам попробую поговорить. Всё-таки взрослый парень, должен понять.

– В том-то и дело, что взрослый, – вздохнула Тея. – Телом подросток, гормональная перестройка началась уже, а эмоции, мозги – детские ещё.

Хорошо, задачу на ближайшее будущее Костас себе обозначил: умудрится донести до старшего сына, что мама человек, а не то, что сказал дедушка. И рожу начистить бывшему тестю, что ли…

А сейчас не мешало бы осуществить ещё один план.

Быстро нашёл нужный контакт в телефоне, написала пару строчек, встал под окна Поли – как раз выходили на их участок – начал ждать ответа, которого, конечно же, не последовало. Лишь штора дёрнулась в нужном окне.

Маленькая Лиса Патрикеевна, считающая себя хитренькой. Выходи, Кот Василий тебе горошек принёс. В сказке всё иначе, но кого это волнует во взрослом возрасте.

У нас здесь свои премудрости и тёмные леса.

Подобрался, как заправский шпион, к калитке между участками – ожидаемо открыта.

Зашёл, пробрался под окна. Внизу спальня Андреевых-старших и общая гостиная. Они могли находиться в любой из этих комнат.

Если застукают, придётся импровизировать. Скажет, что тайный агент 007, работает на разведку Великобритании, хочет разузнать секрет укладки тротуарной плитки и посадки самшита. Требуется облагородить парковую зону Букингемского дворца, а то что Виндзоры, как лохи-то…

Да, определённо рабочая версия.

Дёрнул металлическую лестницу, которая стояла у дома примерно двадцать лет, уже вросла в землю. Металл скрипнул, жалобно царапнул по кирпичу, разнося отвратительный звук по округе, не поддался. Из окна мгновенно появилось возмущённое личико Полюшки.

Моя ты сладкая, заботишься, чтобы кости себе не переломал.

Тоже тебя люблю!

Написал, чтобы спускалась. Получил рекомендацию в ультимативной форме валить туда, куда Макар не гонял телят. Снова дёрнул лестницу, оторвав от ступенек несколько веточек плюща или что это вьётся, зелёное.

– Идиот! – через пару минут услышал за своей спиной возмущённый шёпот. – Чем тебе мой декоративный виноград помешал? Ты вообще в курсе, что здесь камеры со всех сторон пишут, а?

– Тихо Маша, у Дубровского всё продумано. Я – агент 007, МИ5 отправило меня с секретной миссией узнать тайну укладки тротуарной плитки для Букингемского дворца.

– Дебил! – Поля наигранно ударила себя ладонью по лбу, изображая фейспалм. – Я спать ложилась, завтра в четыре утра в Ессентуки ехать, – потянулась, поднимая руки, невольно оголяя миленький пупок на плоском животе над резинкой пижамных шорт.

Пупок может быть миленьким? Не на шутку встрял Костас, не на шутку.

– Посидим немного, – предложил Костас. – Я мартини в холодильнике видел, – повёл он бровями. – Поговорим о том, о сём.

– Кость, нам реально не о чем разговаривать, – уставилась на него Поля.

Костас решительно обхватил тонкое девичье запястье. Повёл не сопротивляющуюся Полю в сторону своего двора.

Не под окнами же Андреевых-старших беседы разводить. У Зервасов есть славный закуток перед крыльцом, куда выходят только окна кухни, где сейчас никого нет. Ираида, наконец, угомонилась. Родители давно спят. Дети только если попить выберутся.

– Тебе не кажется, что говорить тебе надо не со мной, а с Юлей? – прямо спросила, вернее, заявила Поля, когда уселась на кресло из ротанга и протянула руку к стакану апельсинового сока. Без мартини. – Я взрослая, выросла рядом с вами, всё понимаю, а она – нет.

– Что ты понимаешь?

– Что женишься ты только на гречанке, что любая другая – русская, армянка, саамка для тебя временное явление. Она же молоденькая совсем, наверняка верит в интернационал, но пасаран и прочую беллу чао. Откуда ей знать про законы греческой диаспоры и любой другой, тем более сам говорил, она с севера откуда-то…

– Чего это я не женюсь? На тебе бы, например, женился! – выпалил Костас, впрочем, не слишком веря себе.

Он-то может, но противостоять всему клану Зервасов – а это отнюдь не одна семья на просторах кубанского городка, – подставлять Полю под удар массового недовольства, желчных языков, желания как-то не возникало.

Ответом ему были демонстративно закатанные глаза Поли и скептически протяжное:

– Сказки не рассказывай, а.

– Значит, в сказки ты не веришь? – усмехнулся Костас.

– Я верю в грамотно составленные юридические документы, Кость, а уже потом в сказки, фей и осьминогов, ой, козерогов, блин, единорогов! – засмеялась Поля, разнося смех, похожий на журчание ручейка.

В единорогов она верит, только с осьминогами путает.

Кто же тебя так сильно напугал, девочка, что ты в чудеса не веришь?

– Поля, – Костас посмотрел внимательно на Полю, не отрывая взгляда, чтобы не пропустить и малейшей эмоции, тени на переживание. – Он сильно обидел тебя?

– Кто? – уставилась на него абсолютно непонимающим взглядом Поля, незамутнённым даже.

– Отец Софии. Ты ничего не рассказывала о нём, имени не упоминала, обычно так себя ведут сильно обиженные женщины. Вычёркивают мужчину из своей жизни, вымарывают… – продолжил сканировать совершенно спокойное лицо собеседницы.

– Если не говорила, значит, была причина.

– Он женат?

– Был когда-то, – равнодушно пожала плечами Поля. – На момент нашей связи был трижды разведён, предлагал мне руку, сердце и круглую сумму на банковском счёте ежемесячно в качестве содержания, – назвала сумму, от которой Костас присвистнул и даже привстал на секунду от удивления. – Помимо работы, конечно же. Знал, что содержанкой я не стану. Не моё. У меня отличная карьеры была.

– И ты отказалась? – не сдержал удивления. – Он извращенец, что ли? Старый, дряхлый, воняющий покойником?

– Не извращенец. Не старый, сорок три… было. Очень образованный, эрудированный, всесторонне развитый. Интересный, в общем, трудно в такого не влюбиться. Работал топ-менеджером корпорации… – назвала какой, у Костаса ещё раз нервно дёрнулся глаз. – Я просто пробила по своим каналам его подноготную. У меня были такие каналы, поверь, я времени в Москве не теряла. Оказалось, его долги превышали состояние в несколько раз, не считая коррупционных схем, в которых он был замешан, поэтому я предпочла избавить своего ребёнка от такого отца и потенциальных неприятностей. Год назад он погиб при невыясненных обстоятельствах, наследники всех мастей вступили в наследство, потирая ручки, вот только к заводам, газетам и пароходам приложились долги.

– Можно было не вступать в наследство, но знать отца…

– Можно, но я предпочла заблаговременно вычеркнуть своего ребёнка из жизни и биографии такого отца.

– То есть, ты бросила мужика, которого, по твоим словам, любила, потому что у него были миллионные долги?

– Миллиардные, – спокойно поправила Поля. – Да, я бросила мужика из-за долгов. Я бы бросила и из-за долгов в десять тысяч рублей по микрозайму, за микроволновку или алименты, – пожала она плечами. – Считай меня сукой. Сукой, верящей в грамотно составленные юридические документы. А осьминогов я люблю с соусом Ромеско или с водорослями хидзики и огурцами.

Идея отправиться на морюшко погреть бочка, оздоровить детей, позлить Полюшку, провести время, курсируя между пляжем, бассейнами и шведским столом казалась идеальной. Не подкопаешься. Словами той же Поли – даже энтеровирусы свои, родненькие.

Костас не слишком долго думал, выудив информацию у Ираиды, куда и когда они едут. Извернулся, забронировал тот же отель, что и не разлей вода подружки.

А извернуться пришлось, несмотря на конскую стоимость – где-то вздохнуло бунгало на Мальдивах, – всё было загодя забронировано.

Но Константинос Зервас не был бы Константиносом Зервасом, если бы не обустроил всё лучшим образом, а именно, снял для себя с сыновьями люкс, семейные номера и обычные были раскуплены.

Люкс – это же отлично! Он удачливый сукин сын.

На что только не пойдёшь, чтобы провести время с Полюшкой – занозой не только в его заднице, но и, стоило это признать, душе и сердце.

Вот только что с этим открытием делать, Костас не представлял. Мелочно ждал, что само рассосётся, тем более, очевидно – для самой занозы их связь не столько радость, сколько досадное недоразумение, от которого ей хотелось избавиться.

Чего, конечно, Костас позволить не мог.

Не избавится. Не в этой жизни. Или хотя бы не этим летом.

С остальным планировал разобраться позднее. Когда-нибудь потом. При случае.

– Как хорошо, что ты едешь с Ираидой, сыночек, – щебетала мама, кружа вокруг Костаса, как акула в предвкушении сытного обеда из команды откормленных моряков. – Присмотришь за сестрой.

– Она не маленькая девочка, чтобы за ней присматривать, – нахмурился Костас.

Конечно, сестра, конечно, младшая, но не беспомощная малышка. Костаса изрядно нервировала ситуация, которая складывалась вокруг Ираиды.

Нет-нет, а проскакивала мысль, что остаться тогда с мужем, повзрослеть, в итоге самой послать к чёрту всех и вся, начиная с собственных родителей, заканчивая горе-муженьком, было бы лучше, чем то, что получилось в итоге.

Сейчас взрослая женщина жила в доме родителей на правах несмышлёного ребёнка, с обязанностями домработницы.

Понятно, что никто не позволил бы ей крутить романы направо и налево, удариться в откровенный разврат, но какие-то подвижки должны быть в личной жизни, а не только ежедневная готовка на огромное семейство, уборка и сериалы до полуночи.

Интересы свои, если не мужик, то хотя бы дело – пусть карманный бизнес, но свой. Увлечения, хобби, сошло бы запойное вышивание крестиком, но не существование, которое сейчас вела сестра.

– Не маленькая, конечно, но вдвоём полегче, – кивнула мать. – Втроём даже, Поля тоже ведь едет. И деткам веселее.

– Деткам-то веселее, – Костас поднял глаза на мать.

Юлит мать семейства, многоуважаемая Агата Зервас. Не к добру этот ласковый тон и хитрый взгляд. Что задумала, спрашивается?

– Мама? – посмотрел, прищурившись.

– Совсем забыла, – всплеснула руками мать, ловко для своей комплекции присела, нырнула в нижний ящик кухонного пенала, вытащила пару банок каких-то домашних заготовок, – в эти же числа дети наших приятелей из Геленджика будут в том же отеле. Вот, у меня на бумажке номер телефона записан, вы с Ираидой передайте гостинцы от меня.

– Делать им нечего – из Геленджика в Анапу ехать?.. Там моря нет?

– Старшие в Москве живут, сейчас младшая с ними. Отдохнут с детьми в отеле Анапы, потом к дедушке с бабушкой в Геленджик поедут.

– Мам, давай без этого, а! – чуть повысил голос Костас. – Не надо устраивать мою личную жизнь.

Как он сразу не сообразил, что приятелям родителей из Геленджика срочно нужно пристроить великовозрастную внученьку, а здесь как раз грек не окученный ходит.

С брачком правда, не без недостатков, сродни рыбы второй свежести. Разведён, двое детей, один из которых входит в прекрасный подростковый возраст, алименты, бывшая жена с характером, однако по сравнению с тем, что чистокровный грек – сущий пустяк.

– Глупости не говори, – махнула рукой мать. – С Кассандрой ты бы и так познакомился, мы на свадьбу приглашены. Все! – подчеркнула интонацией, что сей факт обсуждению не подлежит. – Сделать одолжение матери – передать то, что просит, – не сложно! Я до августа с приятельницей не увижусь, а сейчас такой случай приятно человеку сделать! Передашь! – водрузила две банки на стол, демонстративно громыхнув стеклянным дном.

– Передам, – ответил Костас, закатив глаза.

В конце концов, ничего страшного не случится, если он встретится с внуками и правнуками приятелей родителей. Передаст эти дурацкие банки и даже познакомится со свет ясным солнышком, надеждой Зервасов на счастливую семейную жизнь бестолкового чада, Кассандрой. Никто не обязывает продолжать знакомство.

Главное и основное, у него появится возможность провести время с Полей. Да, в окружении детей, шума, гама, уговоров поесть, поспать, вылезти из воды. Но свободными оставались ночи, часы, когда мелких можно занять анимацией, и масса других вариантов. Нет ничего невозможного, если очень хочется.

Костасу хочется, сильно. Позарез нужно.

Выехали рано утром, вернее сказать, ночью.

Саша хмурился, сонно тёр глаза, бубнил под нос, что никуда не хочет ехать. Десять лет не тот возраст, когда променять общение с другом на компанию младших братьев, сестёр и мороженое – отличная идея.

Не брать с собой не вариант. Во-первых, как ни крути, пребывание на море полезно, особенно если живёшь за Полярным кругом, во-вторых, Тея бы не одобрила такого разделения детей, с этим приходилось считаться. Невозможно не учитывать мнение матери собственных детей.

Гошку засунул в автокресло спящим, тот лишь недовольно дёрнул плечиками и продолжил спать. Хорошо бы проспал всю дорогу, но вряд ли получится. С первыми лучами солнца в окна автомобиля проснётся.

Ираида стояла у своего автомобиля, держа на руках Мию, рядом суетилась мама, укладывая последние вещи. Судя по количеству сумок, можно предположить, что дети с внуками готовы не только к жаре, дождям, градам, снегопадам, но и к ураганам, тайфунам, цунами и прочим напастям, включая нашествие саранчи, серо-буро-фиолетовых кузнечиков или гуманоидов.

Поля разнимала Соню и Илиаса, которые за несчастные несколько минут успели поругаться, по известной всем причине – Илиас совсем дурачок.

Костас начал предвкушать прекрасный отдых…

Предчувствий добавляли красноречивые взгляды Поли, грозящие нерадивому любовнику сжиганием заживо на костре, и вовсе не страсти.

Всё, что думала Полюшка о желании срочно оздоровить сыновей в том же отеле Анапы, что и сестра с подружкой, она высказала накануне. Ничего хорошего она не думала. Ни единой положительной мыслишки, даже самой завалящей, не нашлось.

Потом они точно так же, без единой мысли, зато от всей души, потрахались до сбитого дыхания и опустошённых до донышка яиц.

Успокоиться бы Костасу на этом. Не пытаться проникнуть за зеркальную гладь женской души. Просто шикарный секс, без всяких обязательств, с потрясающей женщиной, лучшей из всех, кого он встречал – чем плох?

Но его такая ситуация решительно не устраивала, он хотел чего-то несоизмеримо и точно так же необъяснимо большего.

Чувствовал себя Ясоном, ежедневно добывающим золотое руно, которое отвергают день за днём, изо дня в день… Он бродил в роще Ареса, сражался с драконом, добывал руно, которое оказывалось никому не нужным. Бесило!

Выходило, не он выбирал, а его выбирали. Каждый раз с вводным словами «так уж и быть», в качестве какого-то одолжения или исключения.

И когда Поля решит вычеркнуть его из своей жизни, как в своё время вырвала отца Софии – неизвестно. А что этот день настанет, почему-то сомнений не было. Не станет такая женщина, как Пелагея Андреева довольствоваться ненужным ей руном, хоть золотое оно, хоть брильянтовое.

Переживания на уровне рефлексирующего восьмиклассника, но что мог поделать Костас, если именно так он и чувствовал.

Вдруг Полюшка – его первая любовь, которая должна была с ним случиться в восьмом классе, но не случилась, а сейчас нагрянула? Вот он и рефлексирует, как восьмиклассник. Проживает не пережитое когда-то.

Рефлексирует и мечтает оттрахать на балконе номера люкс с видом на Чёрное море.

Н-да, издержки возраста и темперамента.

Поначалу ехали бодро караваном из трёх автомобилей. Костас на Палисаде впереди, за ним ловко лавировала Поля на своём высоком кроссовере. Ираида иногда отставала на козявочке хэтчбеке, которою называла машиной, боялась идти на обгон, тогда её терпеливо дожидались на обочине.

Делали недолгие стоянки, чтобы младшие могли размять ноги, поделиться впечатлениями, полакомиться тем, что покупали на придорожных базарчиках. Малиной, голубикой, ранними яблоками, ещё более ранними дынями. Пару раз погрызли молочную кукурузу, которую с гневом отвергли – варёная оказалась вкуснее.

Гуляли на заправках с зонами отдыха, где Костас скупал, кажется, весь ассортимент вредного для растущих организмов под гневными взглядами сестры и Поли.

Простите, девы праведные, это вы строгие мамы, а он всего лишь папа, стремящийся добраться к месту отдыха с наименьшими потерями для нервной системы.

Несколько раз менялись в процессе поездки.

Илиас отправился к Тыковке в машину Поли, через полчаса мелкие благополучно разодрались. Причину, надеюсь, повторять не нужно. Мию пробовали пересадить к Костасу, спустя двадцать минут выяснилось, что малышку укачивает в высоком Палисаде.

Ближе к концу поездки Гошка побледнел, позеленел, заёрзал, скривил моську, давая понять, что всё то, что было отправлено в желудок вредоносного, сейчас пойдёт обратно.

Костас перестроился в правый ряд, протянул до ближайшего придорожного кафе, торгующего чебуреками рядом с магазинчиком с товарами местного производства. Выбрался из авто, держа в одной руке сына, в другой телефон.

– У нас авария, – набрал он Полю, отходя поближе к кустикам с Гошкой на руках.

Саша в это время направился к чебурекам, зажимая в руке банковскую карту. Отлично, ещё не доехали, а уже спешим отравиться.

Через несколько минут на том же пятачке припарковалась машинка цвета розовой фуксии, откуда выпорхнула Поля. Следом, немного кривовато, встал автомобиль Ираиды.

Поля поспешила к Костасу, который держал несчастного Гошку, освобождающегося от всего ненужного одним махом. Шоколадный батончик, ириски, маршмеллоу, упаковка жевательного мармелада, булочка с повидлом…

– Я тебе говорила, – прошипела Поля, окатив гневным взглядом, таким, словно это её ребёнка рвало у дороги. – Маленький, иди ко мне, – заворковала она, перехватывая умелыми руками парнишку. – Воды полей, – скомандывала Костасу, кивнув на свою сумку, откуда выглядывала бутылка с питьевой водой. – Вот так… так ведь лучше? – умыла несколько раз, дала сделать глоточек совсем раскисшему Гошке.

Рядом на корточки присела Тыковка, растерявшая весь свой бравый вид и бравый настрой. Вздыхала, упираясь подбородком на ладошки, дула губы, покачивалась, смотря в одну точку, время от времени с сочувствием глядела на приятеля. Закатывала глазёнки, будто уснёт прямо сейчас, не сходя с места.

Костас подхватил малышку, поднял на руки, уложил её голову себе на плечо, легонько покачал, погладив по спинке, слушая, как недовольное сопение переходит в сонное. Поля подняла Гошу, чей цвет лица был уже получше, но в целом похвастаться хорошим самочувствием получалось.

Подбежала Мия, потянула руки к дяде, чтобы он взял на руки. Пришлось извернуться, подхватить малышку на другую руку, через минуту почувствовать, как расслабляется трехлетнее тельце, засыпая.

Саша в это время взял чебурек и отправил в рот, с наслаждением начал жевать, его примеру последовал Илиас, видимо, Ираиде было проще согласиться, чем доказывать, что жареное в прогорклом масле тесто вреднее один бог знает какой по счёту шоколадки.

Итого, на троих взрослых пять детей.

Одного, из которых уже вырвало. Двое подозрительно быстро уснули, а двое с энтузиазмом травятся чебуреками у дороги.

И это дружный коллектив Зервасов – Адреевных ещё не добрался до родненьких энтеро-рота-аденовирусов.

Мы с Ирой устроились в шезлонгах у бассейна, краем глаза наблюдая, как мелкие развлекаются с аниматорами.

Соня, Мия, Гоша и Илиас были в восторге от происходящего. Поддаваясь восторженному настроению собратьев по разуму, они прыгали, визжали, гонялись за огромными мыльными пузырями, висели гроздьями на несчастных артистах и воспитателях.

Саша независимо курсировал от наших мест к ларю с мороженым или за лимонадом, свысока поглядывая на пищащую малышню.

На дорожке, ведущей от главного корпуса, появился Костас, увешанный пляжными сумками, детскими надувными кругами, нарукавниками, на голове красовалась Сонина панамка, зацепленная шнурком за ухо.

Рядом шёл довольный Деметриос, он же Дёма – средний Зервас, волоча поклажу ничуть не меньше.

Впереди бежали Василиса, Лука и Петя, девяти, восьми и пяти лет соответственно.

Не так я себе представляла долгожданный отдых, совсем не так.

С зимы мы мечтали с Ирой, как будем сидеть у бассейна, попивать безалкогольные коктейли, строить глазки отдыхающим мужичкам, без всяких планов, а вечерами смаковать шампанское на балконе, пока дети играют в номере, или проводят время на детской площадке с аниматорами.

Расслабимся, наконец, избавившись от неустанного надзирающего ока.

Это только казалось, что мы самостоятельные, взрослые женщины, имеющие право на личную жизнь. На самом деле наши будни были как на ладони, в любой момент туда мог сунуть нос любой из близких. И совали без всякого стеснения.

До сих меня охватывал ужас при воспоминании о сексе в рабочем кабинете.

А если бы услышал кто-то, кроме верной Катерины? Если бы она проболталась, а если проболтается?..

Заодно одолевало истовое желание прибить Зерваса. Без свидетелей, конечно же. Хватит с меня свидетельницы одной «радости». Прикапывать бездыханный труп виновника своего позора я собиралась в гордом одиночестве.

И вот, когда наш выпестованный отдых, наконец-то случился (и это с детьми, мы не одни поехали на поиски приключений!) за нами сначала увязался Костик, потом неожиданно нашлись места для семейства средних Зервасов, а в завершение обнаружились знакомые знакомых во главе с будущей женой Костика – Кассандрой!

Просто дружный сбор будущих родственников, на котором какого-то чёрта оказалась я.

– Ир, намажь меня, – протянула я солнцезащитный крем подруге, ища взглядом нашу неугомонную четвёрку.

Ира начала втирать крем мне в спину, недовольно сопя. Ей происходящее нравилось не больше моего, а скорей всего ещё меньше.

Всё же я – личность самостоятельная. Вряд ли кому-то из семейства Зервасов придёт в голову одёргивать меня, если я начну флиртовать, не считая Костика, но его в сложившихся обстоятельствах никто спрашивать не собирался.

Нравственность же Иры блюли, словно любое, самое поверхностное общение с мужчиной не греком станет несмываемым пятном позора на весь род.

– Как тебе Кассандра? – я постаралась задать волнующий меня вопрос с как можно более равнодушной интонацией.

Наличие картофеля-фри на шведском столе во время ужина меня интересовало куда сильнее, чем будущая жена Костика, да.

– Никак, – ответила Ира. – Родители считают, что она – идеальная пара Костасу.

– А Костас, что считает? – широко улыбнулась я, понимая, что подруга не может видеть моего лица, зато его видел Костик.

Не умываться же слезами из-за происходящего. Не дождётся.

– Спроси сама, – фыркнули мне в спину.

– Надо очень…

– Думаешь, я слепая, Поль? – раздалось немного раздражённое, но скорее печальное. – Ты ведь понимаешь, что ничем серьёзным ваши отношения завершиться не могут?

– Может, мне и не нужно ничего серьёзного, – повела я плечами, не зная, что ответить.

– Если Костас тебя обидит, я его убью.

– Позаботься лучше о будущей невестке, – протянула я, увидев, что с другой стороны к нам движется Кассандра в окружении своих родственников.

Картина, достойная кисти великого художника современности. Потомственная казачка, Пелагея Андреева, в оккупации греков на территории пятизвёздочного отеля на Черноморском побережье.

– Утопить считается заботой? – шепнула Ира, фыркая, как кошка. – Вместе с Костасом. Их схоронили в разных могилах, там, где старинный вал… – начала петь, отвратительно гнусавя и жутко фальшивя.

Надо признать, такие вокальные возможности – своего рода талант.

В это время подошёл Костик, устроил вещи на соседних шезлонгах. Дёма кинул свои пожитки рядом.

Дети понеслись в сторону столпотворения малышни, кроме старшей Василисы, она двинулась в сторону Саши, наивно полагая, что ей, как старшей, место рядом с недовольным отроком, отстаивающим своё право на независимость.

Подошедшая Кассандра приветливо улыбнулась, демонстрируя достижения немецкой стоматологии. Посмотрела на Костика, кокетливо поправляя тёмный густой локон, выбившийся из-под шляпы с широкими полями.

– Костас, передайте маме, что помидоры очень вкусные! – восторженно произнесла, глядя на Костика, если не как на бога, то, как на приближённого к пантеону.

Справедливо глядя, если уж совсем откровенно. Я бы сама на него так смотрела, если бы не греческие глаза в окружении, которые точно не одобрят такие мои взгляды, а что ещё хуже – примутся жалеть.

Как же так, такая хорошая, такая пригожая, и не вышла национальностью… Ой, всё!

– Обязательно, – дежурно улыбнулся Костик, окидывая взором красивую девушку, как говорящую табуретку.

Впрочем, табуретка бы его заинтересовала сильнее. Не каждый день мебель разговаривает, а глаза об него шлифуют ежедневно. Здесь же, на пляже, вовсе ежеминутно.

– Пойду, – неопределённо двинув рукой, Костя двинулся в сторону бассейна, по пути махнув Саше, который в раздражении пытался отделаться от двоюродной сестры.

Сейчас поругаются, он начнётся дуться и скандалить, Василиса реветь, проситься домой. Потом расплачется Гоша, просто за компанию. Мия с Лукой и Петей заиграются, обгорят, вечером троицу будет тошнить, а Соня с Илиасом подерутся, просто потому что уже три часа не дрались.

И этого отдыха я ждала с начала зимы?..

Я всегда любила детей, суматоху вокруг, которую они создавали. Любила Зервасов, всех без исключения, даже зануду Дёмку любила. И новые знакомые мне нравились, если получалось абстрагироваться от того, что Кассандра положила глаз на моего мужчину – откуда ей знать, что он мой, ей сказали, свободен, – то и она нравилась.

Образованная, воспитанная, приятная крыса, ой, девушка.

Но я никогда не любила, когда нарушали мои планы. Ненавидела.

Костик же Зервас бесцеремонно их нарушил!

Суета вокруг наших шезлонгов длилась несколько часов. Дети, как и ожидалось, ругались каждые полчаса, потом точно так же громко мирились. Мия вырубилась на ходу, заснула прямо на краю шезлонга, мы с Ирой уложили её тут же, чтобы не нести в номер.

Какое-то время я безуспешно боролась с Соней, пытаясь уговорить её последовать примеру Мии, в итоге плюнула, раньше ляжет вечером. Зато, может, появится время посидеть с Ириной, выпить шампанского, как мы планировали, поболтать.

Судя по взглядам, её раздирало любопытство. Смертельно хотелось узнать, как я докатилась до жизни такой, как связалась с Костиком. Нужно обязательно придумать удобоваримую версию о свободных отношениях и всём таком, стильном-модном-молодёжном, тем более, это вовсе не версия.

Отношения у нас если и были, то без обязательств. С его стороны точно.

Вон, и невестушка рядом выхаживает, демонстрируя длинные ноги, и отсутствие этих самых обязательств в мою сторону.

– Поля, ты соседка, да? – вдруг спросила меня Кассандра, усаживаясь рядом. – Подруга Ираиды?

– Да, – кивнула я, борясь с желанием ответить, что заодно и любовница её будущего мужа.

А ещё знакома с его девушкой Юлей, с бывшей женой Теей, а когда Костик только вернулся из Нарьян-Мара, видела его подружку Марину, до этого Анжелу или Ангелину… или это Алёна была… или она была до того, как он вернулся?

В общем, в Бразилии много диких обезьян…

– Прости, что спрашиваю, у тебя с Константиносом что-то… есть? Было? – прошептала невестушка, сверля меня тёмно-зелёными глазами в обрамлении густых чёрных ресниц. – Меня заверили, что он свободен, но я вижу, что нет.

С секунду я приходила в себя, потом широко, насколько смогла, улыбнулась, невинно заморгала, изображая саму беззаботность, наконец, выдала:

– Понятия не имею, свободен ли Костик, но у меня с ним ничего не было и быть не могло, – фыркнула я. – Он друг моего старшего брата, если ты понимаешь, о чём я, – оставалось надеяться, что сморщилась я достаточно правдоподобно.

– То есть, ты не возражаешь, если мы познакомимся поближе? – сощурилась Кассандра, продолжая смотреть на меня прямо, вызывая на эмоции, изучая их.

Умная… не дура во всяком случае.

– Только ради бога, без грязных подробностей, – громко засмеялась я, запрокинув голову.

Не возражаю ли я? Возражаю, ещё как возражаю!

Жаль, что греческой диаспоре не интересны мои возражения.

Я с самого начала это знала, понимала, поэтому всё, что остаётся – стоять на мине, держа лицо. Понимая, что рано или поздно она взорвётся, разнося в клочья моё глупое сердце, которое не придумало ничего другого, чем полюбить в Зерваса Константиноса.

– Хорошо, – Кассандра сощурилась, ещё раз оценивающе окидывая меня взглядом.

Я в этот момент демонстративно отвернулась в сторону Сони, которая собиралась снова ругаться с Илиасом.

Успокоятся они? Когда-нибудь прекратится их горячая дружба или нет?

Может, в садик её отдать?.. Бабушка счастлива не будет, но почти пятилетнему человеку нужна социализация. Хотя зачем она ей, если по соседству небольшой табор детей от трёх до десяти лет – социализируйся на здоровье.

И на танцы она ходит. И на рисование. И на…

– Соня! – крикнула я, подскакивая с места.

– Илиас – совсем дурачок! – донеслось до нас искренне возмущённое.

Почему бы ради разнообразия Луке не побыть дурачком? Он младше Илиаса на два года, больше в друзья-приятели подходит, но нет.

Софья – верная душа. Назначила на роль рыцаря Илиаса. Всё, что остаётся парнишке и окружающим – смириться.

Кое-как удалось растащить неугомонную парочку. Отправить Илиаса за мороженым, понимая, что впоследствии он откажется от ужина, а Соню с Лукой и Мией к киоскам с мелочёвкой.

Средства гигиены, пляжные принадлежности, надувные игрушки, мыльные пузыри, светящиеся волшебные палочки, браслеты, попрыгунчики и прочая ерунда, способная отвлечь от мыслей о всемирном заговоре масонов, во главе которых стоит сама Софья Андреева.

– Сашенька, – услышала я елейный голос Кассандры, обращённый к старшему сыну Костика, который считал себя взрослым мужчиной, а не каким-то там Сашенькой. – Принеси мне, пожалуйста, Мохито безалкогольный.

– Не нанимался, – прозвучал грубый, но вполне ожидаемый ответ.

– Саша, – одёрнул Костик сына. – Тебя вежливо попросил старший.

– Кто? – уставился Саша на отца, всем видом показывая, что никуда он не пойдёт, а какая-то девица, будь сто раз Кассандра – ему не старшая, и вообще – сомнительный авторитет.

Вряд ли он не понимал, что происходило. Не видел, что дед с бабушкой пытались решить проблему личной жизни его отца, свести его не с бывшей женой, о чём он должен был мечтать, как любой ребёнок, переживший развод родителей, а с какой-то непонятной девицей, которая априори – враг.

Рано или поздно братьям придётся смириться, что в жизни их отца появится женщина, но прямо сейчас Саша был не готов. Я отлично это поняла, увидев его взгляд на Юлю.

Не представляю, как бы я вела себя на месте Костика, Теи, тогда же, в Краснодаре, всё что смогла – поддержать парнишку и отвлечь разговорами.

– Кость, сходи сам, заодно мне Апероль шприц принеси, – пропела я, глядя выразительно на горе-папашу.

Совсем что ли голову потерял от неземной красоты невестушки?

Посмотреть, конечно, было на что: оливковая кожа без заметных изъянов, длинные, тёмные волосы, рост выше среднего, слишком чувственный рот – косметолог переборщил с гиалуронкой.

Но не настолько, чтобы провоцировать сына на большее недовольство.

– И мне возьми, – подхватила Ира, взглядом пуская в брата в молнии. – Алкогольный Мохито, клубники побольше попроси, пожалуйста.

Костик несколько секунд смотрел на меня, не отрываясь, наконец, разгадал мой манёвр. Надо же, в черепной коробке зачатка гамадрила случаются проблески ума. Улыбнулся, театрально поклонился и пошёл в сторону бара. Кассандра проводила его плотоядным взглядом.

Было на что посмотреть, сложно это не признать. Широкие плечи с накинутой поверх белой рубашкой, точно такие же белые штаны – широкие, льняные, низко сидящие, подчёркивающие длину ног, рост. Влажные волосы, которые в здешнем климате кудрявились сильнее обычного, морской загар, моментально прилипший к смуглой коже…

Чёрт!

Почему я не влюбилась в кого-нибудь бледного, тщедушного, сутулого, страдающего рахитом и вальгусным искривлением ног, главное – не грека?

– Саша, – позвала я Сашу, тот сразу откликнулся, пошёл, вопросительно, немного исподлобья глядя на меня. – Будь другом, сходи к малышам, купи, что они попросят, – протянула банковскую карточку, тем самым подчёркивая, что он – старший, и выражая доверие.

– Бюджет? – деловито поинтересовался Саша.

Я назвала приемлемую сумму, с учётом аппетитов местных торговцев и загребущих рук малышни, которым надо всё, прямо сейчас, немедленно, не сходя с места.

Через время воцарилась долгожданная тишина. Кассандра сидела рядом с Костиком, о чём-то оживлённо вещала, тот делал вид, что внимательно слушал. Я отлично знала этот взгляд, помнила по детству, когда нужно было рассказать стихотворение, которое задали в школе, и почётная миссия проверить домашнее задание выпадала на Лукьяна с лучшим другом.

Ира приговаривала свой Мохито мелкими глоточками, поглядывая то на меня, то на брата, взглядом обещая мне допрос с пристрастием. Я прикидывала, где лучше прикопать Костика…

В-о-о-он та клумба посредине газона подойдёт, или под рядком ровно высаженных самшитов лучше?

Малышня наша наконец-то притихла, увлечённая покупками, новыми играми. Илиас уже почти час был не дурачком, а самым лучшим супергероем – человеком-косаткой (не спрашивайте), Мия принцессой, Лука старшим медведей. Соня – повелительницей всех и вся, человеком-косаткой в первую очередь, тот, естественно, не возражал.

Я прикрыла глаза, попросив Сашу с Василисой приглядеть за младшими, дать знать, когда им надоест спокойно крутиться вокруг наших шезлонгов.

Вытянулась, наконец-то наслаждаясь тёплыми лучами вечернего солнышка, бризом, совершенно непередаваемым, волшебным запахом моря, окутывающей меня негой.

Я столько этого ждала. Я заслужила, как никто. Хорошо-то как.

– А-а-а-а! А-а-а-а! А-а-а-а-а-а-а-а!

Подорвалась я под нечеловеческий, душераздирающий женский вопль. Не сразу поняла, что отчаянно орёт Кассандра.

Рядом со мной в панике подпрыгнули Ирина и жена Дёмы, которая прикрывала рот рукой, силясь не заржать лихой буденновской лошадью на весь отель.

Костика и Дёмы рядом не было, как и родных невестушки, которые иногда навещали нас с визитом вежливости – как-никак будущие родственники, да.

Длинные волосы Кассандры на макушке, со стороны висков и чёлки были щедро намазаны слаймом. Торчали цветными пиками в разные стороны, свисали на лоб, пуская живописную, ярко-розовую с блёстками соплю у носа, тянущуюся до подбородка.

Сама же Кассандра в ужасе визжала, пытаясь выпутаться из цепких лап слайма.

На шезлонге сидели Соня с Мией, невозмутимо скатывая разноцветную субстанцию с ладошек, в недоумении поглядывая на вопящую.

– Саша? – оглянулась я на сына Костика, который как бы должен был присмотреть за малышами… ага.

– Они в парикмахерскую играли, причёску «единорог» делали Кассандре, – развёл тот руками, как ни в чём не бывало глядя с нескрываемой победой на невестушку отца. – Слаймы вписывались в бюджет, – деловито добавил он.

Словно весь мир в едином порыве решил испортить Костасу отдых с Полей.

Ладно дети. Дети – всего лишь дети, к их присутствию он привык, знал, что ожидать – примерно, что угодно, но ведь и взрослые спешили поломать планы.

Собрались дружно в ряд, просто пионерский отряд, честное слово.

Для начала «радость» от встречи с Кассандрой и её родственниками, которые оценивали его, как придирчивая домохозяйка рыбу на базаре. Так и хотелось сказать, не приглядывайтесь, рыба давно не первой свежести, и вообще рак, который давно на горе свистнул.

Не хотелось вступать в долгие разговоры, объясняться с посторонними, потому что бредом попахивало. Первый раз видит людей, Кассандру эту – пусть она и оказалась приятной особой, – и сразу в лоб: простите, нашего купца ваш товар не интересует, у него свой имеется.

С Кассандрой он тем более не собирался вести разговоров. Должна же девушка понимать, что неинтересна мужику. Обычно подобная информация читалась на счёт «раз», чувствовалась позвоночным столбом, копчиком ощущалась, но не в случае с внучкой хороших знакомых.

Долгое проживание за границей сказывалось, что ли? Может, у них там всё в лоб говорится, без экивоков.

Дескать, есть барабан – идём, нет – сидим.

Прилипла Кассандра хуже банного листа… ладно, с ней Костас собирался разобраться, слить тактично, но однозначно, чтобы никаких разночтений. В крайнем случае, сказать прямо – барабана нет. Члена тоже. Матримониальных планов на её счёт тем более.

Потом заявился братец с семьёй, решив, что отдыхать дружной компанией веселей.

И красным девицам есть чем заняться – рецепт спанакопиты и стифадо обсудить, за детьми присмотреть.

И добрым молодцам – барную стойку «всё включено» оккупировать. Глаза о прелести курсирующих мимо дам почесать. Мужское эго погреть встречными, взаимными взглядами.

Теперь ещё слайм на волосах Кассандры… если абстрагироваться от происходящего, то смешно.

Но Костас ещё помнил себя в качестве пострадавшего от той же субстанции, и как не смешно ему было представлять свой лысый череп в результате незапланированной диверсии пятилетнего тогда Сашки.

Кассандра же девушка, волосы явно её гордость, на которую уходило масса времени и средств, и на тебе – причёска единорог.

Он находился в номере Ираиды, куда сестра и Поля притащили жертву юных стилистов. Рядом в креслах сидели притихшие Тыковка и Мия, при этом, если Соня понимала, что ситуация вышла нехорошая, младшая искренне недовольно сопела – они старались, с самыми яркими блёстками слайм на рог потратили. Он вообще-то последний был в ларьке… другие не такие красивые.

Чего взрослые всполошились – непонятно. Красиво ведь вышло.

Саша устроился на диване и демонстративно смотрел футбол, не отрываясь от экрана, причём без звука, точно не зная, какие команды играют, да и правил тоже. Его мир – мир хоккея.

– Ты понял, что поступил плохо? – выдал Костас, когда Кассандру только затащили в ванную комнату, вооружившись пачкой соды и другими подручными средствами для удаления последствий детского креатива.

– Это не я, – огрызнулся сын, кивая на малявок.

– Ты сам сказал, что будет красиво! – возмутилась Тыковка. – Я говорила, что надо краску для волос купить, как в салоне, куда мама к тёте Марине ездит, там продавалась неоново-розовая, помнишь?! Стойкая, между прочим! И цвета маджента – это как пурпурный, только маджента… – насупившись, отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.

Она-то думала, что в их дружном коллективе один дурачок – Илиас, а оказывается, Саша тоже. Школьник называется, на севере ещё живёт…

Костас мысленно схватился за голову, то ли представив счастье Кассандры от стойкой краски цвета маджента на своей голове, то ли от того, что четырёхлетний человек знает такие слова. У него лично и «пурпурный» с «неоновым» вызывали вопросы.

– Саш, – нахмурился Костас. – Ты поступил плохо, и сам это понимаешь. Почему ты это сделал?

– Чтобы не лезла, – огрызнулся сын, сжал губы до белизны, снова уставился в телевизор.

– К кому не лезла? – уточнил Костас, словно не понял.

Понятно, в парне бушует ревность, злость на ситуацию, на то, что взрослые наворотили, а им, детям, приходится разгребать. У мамы дядя Валера, отца под дверью квартиры дожидается незнакомая Юленька, какая-то Кассандра кружит рыбой-прилипалой.

– К тебе, – сквозь зубы проговорил Саша. – И ко мне прицепилась, как репей. Сашенька сходи сюда, Сашенька принеси это, ты такой хороший мальчик, Сашенька. А ваш папа всегда такой серьёзный? Ведёт себя, как… – недовольно повёл носом, всё-таки оставив острое словцо при себе, вовремя вспомнив, что в кресле два записывающих устройства сидят, ловят каждых звук и непременно поделятся с миром новыми знаниями.

– Ты всё неправильно понял, – вздохнул Костас, понимая, что необходимо продолжить разговор, но лучше без свидетелей.

– Всё я правильно понял, сам слышал, как бабушка вашу свадьбу обсуждала, что придётся в Москве делать, большая часть родни девочки там, – получилось удивительно метко повторить интонацию матери.

– Свадьбы? – в восторге подпрыгнула Тыковка, захлопала в ладоши, визжа от восторга. – Чур, я несу корзинку с цветами и шлейф невесты! Только Илиасу кольца не давайте, потеряет, потому что дурачок совсем! И платье мне мама купит пышное-пышное, во-о-о-от такое, – закружилась на месте, любуясь воображаемым платьем.

– И мне, и мне! – подхватила Мия, подпрыгивая рядом с подружкой.

Саша закатил глаза, скривился, потом уставился на отца с выразительным упрёком в глазах, словно это он радовался будущему торжеству и представлял себя в пышном платье.

– Не будет никакой свадьбы, – одёрнул мечты малышни Костас, нервно проведя по волосам, будто к его голове прилип слайм.

Лучше бы, конечно, попасть под липкую субстанцию, чем под матримониальные планы матушки на личную жизнь великовозрастного сына.

В это время распахнулась дверь из ванной комнаты, появилась Кассандра, закутанная в махровый халат отеля с тюрбаном на голове из полотенца. Следом шла Ираида, на ходу стряхивая руки, и Поля, держа прозрачный пакет с вещами «невесты».

Ситуация могла быть хуже, но вряд ли. Что ж такое-то?!

Кассандра смерила взглядом Сашу, который и не собирался сдерживать ехидную улыбку.

Вот же засранец! Обязательно нужно поговорить с ним серьёзно, но без свидетелей.

Посмотрела на малышню, которая продолжала прыгать и крутиться, представляя пышные платья на свадьбе, неважно чьей, можно даже своей, если попадётся мало-мальски подходящий принц. Всем известно, что жених на свадьбе штука необязательная, главное – платье.

Мазнула глазами по Костасу, замершему истуканом с острова Пасхи.

– Я пойду, – проговорила Кассандра, демонстративно двинувшись к двери.

Костас продолжил стоять, изображая Моаи. Кассандра прошла мимо, окатив запахом шампуня, вперемешку с уксусом и зубной пастой – ядерная смесь. Он, помнится, обошёлся содой, но у него и волосы не по пояс.

Неудавшаяся невеста скрылась за дверью, перед Костасом возникла Поля, окатила взглядом, в котором отчётливо читалось: а Костик-то совсем дурачок… (как Илиас, только хуже).

– Девушку проводи! – процедила сквозь зубы Поля, всучив пакет с вещами. – Ну?! – за малым не топнула ногой.

Костас, как послушный щенок, двинулся вслед за Кассандрой, понуро опустив голову.

Всё шло не по плану, совсем. Он должен был днём укатывать младшее поколение до состояния невменоза, чтобы те вечерами засыпали раньше, чем головы коснутся подушки. Ночи же проводить с Полюшкой, наслаждаясь сексом и общением, а не вот это вот всё.

Начиная с планов на его брак, заканчивая пьяными разглагольствованиями братца, дорвавшегося до алкоголя с разрешения благоверной, после почти годовой пахоты без выходных и почти без праздников.

Про глухое недовольство Поли лучше не думать в принципе…

– Подожди, – позвал он Кассандру, спеша по коридору в сторону лифтов.

– Я знаю дорогу, Костас, – фыркнула та, но остановилась, посмотрела вопрошающе и немного свысока.

– Послушай, я понимаю, что это очень неприятно, извини, что не уследил, но это дети, – развёл руками в жесте, который должен всё объяснить.

– Дети? – уставилась на него Кассандра. – Четыре года – взрослый человек, который в состоянии понять, что можно, а что нельзя! – отчитала она, назидательно. – Я уже не говорю про Сашу, он просто невыносим. Невоспитанный, наглый, грубый…

– Обычный подросток, – одёрнул гневную тираду Костас. – Послушай, дети – это дети. Они шалят, хулиганят, доставляют кучу проблем, подростки тем более не облегчают жизнь родителям и окружающим людям, по-другому не бывает.

– Бывает, если нормально воспитывать! – зло прошипела Кассандра.

К тому времени они спустились на лифте на первый этаж и двинулись через просторных холл под немного удивлёнными взглядами отдыхающих и дежурного администратора.

В купальниках по отелю ходили, но, чтобы в халате, с полотенцем на голове, источая ядрёную смесь мяты и уксуса…

– Их матери необходимо почаще думать о собственных детях, вспоминать, что они нуждаются в воспитании, а не сбагривать их отцу при первой возможности, – в раздражении кинула Кассандра, заставив Костаса поднять брови в удивлении.

Они пара лишь в воспалённом воображении родственников, а у девочки уже претензии не только к его детям – справедливые или нет, неважно, – но и к их матери.

Дальше, что последует?

«Уделяешь слишком много внимание сыновьям»?

«Зачем проводишь с ними зимние каникулы, какого чёрта берёшь на летние?»

«Почему такие большие алименты?»

«Какого чёрта подарки на новый год, если в этом месяце деньги уже переводились?»

Алё, гараж, спускаемся с небес на землю!

– Не знаю, что ты себе вообразила, но то, как моя бывшая жена воспитывает детей, тебя совершенно не касается, и как часто они проводят время со мной – тоже. Их воспитание, образование, манеры, здоровье никоем образом тебя волновать не должны.

– Ты видел, что они сделали?! – завопила Кассандра. – С подачи твоего сына, между прочим! Где гарантия, что подобное не повторится? Что в следующий раз меня не обольют зелёнкой, например, или вообще – бензином?

– Никаких гарантий, ты права, – развёл руками Костас, с трудом сдерживая раздражение.

Ничто не проходит безнаказанным. В первую очередь вежливость по отношению к прилипчивой девке, которую бы послать в первую минуту знакомства, да сидящий внутри джентльмен не позволяет.

Мистер Дарси недобитый.

– Но есть один действенный способ. Просто держись от меня и моих детей подальше, – почти по слогам отчеканил Костас, глядя ровно в глаза горе-невесте.

– Отличный способ, – прошипела Кассандра, выдернула пакет из руки Костаса и поспешила в сторону корпуса, где остановилась.

Скатертью дорога.

Старшим Зервасам придётся как-то смириться, что план по придавливанию к ногтю непутёвого сына потерпел оглушительное фиаско.

Пора заниматься поисками новой кандидатки на почётную роль невестки, а Костас пока займётся той, что действительно важна – Пелагеей Андреевой.

Женщиной, для которой его сыновья – не раздражающая помеха. Саша не несносный мальчишка, требующий ремня, Гошка не вечный нытик с плохим аппетитом, которого способен укачать надувной матрас в бассейне, не то что автомобиль. А дети со своими характерами, особенностями возраста и здоровья, так же как для Костаса Соня или любой другой ребёнок их родных, близких и не очень людей.

Главное же и основное – женщиной любимой.

Что делать с этим внезапно открывшимся обстоятельствами, Костас не слишком представлял, но был уверен в своей любви, как никогда и ни в чём.

Вернулся в номер к Ираиде, убедился, что Саша до сих пор там, правда, уже расслабленный, без обиженного блеска в глазах. Гошку привёл Деметриос с женой, вместе со своими тремя. Мия с Тыковкой носились с Илиасом, грозя разнести номер, остатки слайма были выкинуты от греха подальше.

– Поля где? – спросил сестру Костас.

– Ушла к себе, – ответила та. – Деметриос на дискотеку намылился, – продолжила, немного нервно поведя плечом.

– Понятно, – кивнул Костас, не зная, что сказать. – За моими проглядишь?

– Естественно, чем мне ещё заниматься? – фыркнула Ираида, состроив гримасу.

Да уж, ситуация… Вместо того, чтобы устраивать личную жизнь, думать о своих интересах, иметь эти самые интересы, младшая сестра превратилась в бесплатную домработницу и няньку для всех Зервасов.

– Ир, хочешь, я тебе путёвку в Турцию куплю или на Мальдивы? Без детей, – спонтанно предложил Костас.

– Ловлю на слове, – беззлобно засмеялась та в ответ, понимая, что родители лягут на пороге, но дочь одну не отпустят. Вдруг что? Нападение саранчи, инопланетян, мужика-не-грека, что страшнее во сто крат любых гуманоидов. – Имей в виду, обидишь Полю – насмерть оторву тебе то, чем обидишь. Лучшая подруга у меня одна, а брата два, не считая двоюродных, выбор несложный, как понимаешь.

– Торжественно клянусь не обижать твою лучшую подругу, – Костас приложил руку к сердцу с клоунским поклоном.

– Я серьёзно, Костас! – повысила голос Ираида, привлекая внимание любопытного младшего поколения, которое сразу же навострило ушки. – Ладно, иди, – вытолкала взашей, пока не обрушился шквал вопросов, на которые ответов ни у кого из взрослых не было.

Ираида, значит, в курсе…

Поля рассказала, или сама заметила? Если заметила, то кто ещё увидел?

Да и пофиг, кто ещё, хоть целый свет.

Надоела эта игра в конспирацию, если честно, в печёнках сидела уже.

Сколько можно?

Получится у них с Полей что-то серьёзное или нет, жизнь покажет, но прятаться по углам, скрываться, как школьникам с сигаретками, надоело.

В этих мыслях Костас зашёл в свой номер, привёл себя в порядок, и направился к Поле.

Поговорить. И трахнуть.

Костас постучал в дверь номера Поли, в ответ услышал тишину. Постучал ещё раз, настойчивей:

– Поля, открой! – полушёпотом сказал он.

Не орать же раненым оленем на весь отель.

Через короткое время дверь распахнулась, на пороге предстала сама Полюшка, мазнула по гостю недовольным взглядом, который и не собиралась скрывать.

Костас в свою очередь глядел на то, что видит, чувствуя, как становится сухо во рту, дыхание перехватывает, пах наливается тяжестью. Он пришёл с определённой целью, конечно, но не трахать же хозяйку номера прямо в дверном проёме.

– Проходи, – буркнула Поля, сморщив нос, отступила на шаг.

Развернулась, двинулась вглубь просторного номера. Не такого, как у Костаса, но с двумя комнатами. В одной из которых стояла огромная кровать, маня к себе, призывая, обещая мега-блаженство, если, конечно, затащить туда Полюшку.

Он скользил взглядом по длинным оголённым ногам, белой, полупрозрачной тунике, которая едва прикрывала упругие ягодицы, на которых красовалось кружево, украшая загорелую кожу.

Поля остановилась у зеркала, посмотрела внимательно на себя, покрутилась, демонстрируя глубокий вырез и отсутствие бюстгальтера. Выверенным движением закинула волосы наверх, закрепила заколкой, быстро поправила локоны, оценивающе осмотрела себя в зеркале.

Подошла к шкафу, открыла, взяла платье, то самое, в котором была на юбилее отца, разложила на кровати, нагнулась, чтобы достать нечто невесомое, прозрачное, похожее на паутинку – а вот и бюстгальтер.

Скинула тунику, небрежно повела плечами, подцепила то, что и кружевами назвать грешно – произведение искусства, а не кружево, – надела со словами:

– Застегни, – повернулась спиной к Костасу.

Он моментально справился с задачей, окинул взглядом золотистый завиток на шее, тихонько подул, разглядывая, как проступает гусиная кожа под морским загаром.

– Куда собираешься, Полюшка? – вкрадчиво спросил Костас, улыбаясь.

– Гулять, в бар, дальше – как получится, – спокойно ответила Поля, беря в руки какую-то крошечную бутылочку. – Вкусно пахнет, – достала она пипетку, поводила перед носом Костаса, капнула себе на лицо, начала втирать лёгкими, массирующими движениями.

– Отлично. Мы идём гулять, в бар, дальше – как получится, – участливо промурлыкал Костас. – Аромат действительно божественный.

В кошки-мышки захотелось поиграть Полюшке? Что ж, Костас не против. Загонит мышку в норку, а потом слопает.

Ням-ням-ням… мур!

Обиделась из-за Кассандры? Согласен, некрасивая ситуация, только не он пригласил эту «невесту» в отель. Будь его воля, он бы «здравствуйте» не сказал ни ей, ни её родственникам, вознамерившимся пристроить девочку в хорошие руки, пусть и бывшие в употреблении. Не битые, не крашеные, с открученным пробегом.

В его планы не входила прогулка по ночному пляжу, бар тоже. Член, стоявший колом, тем более возражал, он уверенно, как компас на север, показывал в сторону кровати, но если девушку необходимо выгулять – он выгуляет.

Поля промолчала, лишь оглядела Костаса с головы до ног, на долю секунды останавливая взгляд на заметно бугрящейся ширинке.

Видишь, Пелагея Николаевна, умница и красавица, что твой стриптиз наоборот делает? Довольна результатом? Что ж… порадуйся пока.

Костас уверенно застегнул платье на спине Поли. Поправил спущенный рукав, подал блеск для губ, лежавший у зеркала – точно знал, какой оттенок она предпочитает, какой подойдёт к платью идеально.

Неожиданные знания для тридцатичетырёхлетнего амбала, но существовало ли то, что он не знал о Поле? Вряд ли.

Открыл дверь номера, пропустил вперёд Полюшку, с нескрываемым наслаждением любуясь покачивающимися в его честь бёдрами. Подставил галантно руку, ожидая, когда тонкие пальцы с аккуратным маникюром обхватят, найдут в нём опору.

Поля посмотрела, не мигая, на Костаса. Внимательно, в упор. Приподняла брови, нагнула голову вбок, тяжело вздохнула, наконец, выдала:

– Я иду одна, Костик.

– А я? – на секунду растерявшись, выпалил Костас.

В смысле – одна? И куда это Пелагея Николаевна намылилась одна? Где гулять собралась? В какой бар лыжи навострила?

– Малыш, ты, конечно, лучше собаки, но прямо сейчас у меня нет ни ружья, ни лицензии, ни лопаты, поэтому я иду одна в бар, а ты идёшь на… фиг, – сказать она собиралась другое слово, однако не позволила себе.

Слишком хорошо воспитана.

– О-у, – Костас широко улыбнулся.

Злая Поля – это что-то новое, неожиданно заводящее.

Что Андреева Пелагея Николаевна может быть настоящей мегерой, первостатейной сукой даже, ни для кого не секрет, для Константиноса тем более – не первый год ведут совместный бизнес.

А вот Полюшка, мечущая искры, – что-то новенькое, будоражащее кровь.

– У тебя ПМС? – спросил еле слышным шёпотом Костас, опасно близко наклонившись к ушку с крошечной серьгой, поблёскивающей бриллиантом.

Властно обхватил за талию, не позволяя вырваться. Злишься? Злись на здоровьюшко, но только рядышком. В моих руках.

– У меня овуляция, – прошипела Поля, едва не прошила насквозь взглядом, издевательски приподняла одну бровь.

Ух какая!

– Прекрасная новость, – ответил Костас, не отводя взгляда от своей кобры.

Не ласковой и не доброй прямо сейчас. И от того более привлекательной.

Отправились в город. Поля решительно отвергла идею остановиться в баре при отеле – в приличном заведении, пусть и с завышенными примерно до облаков ценами.

Издевательски, выразительно, чистым голосом – не зря занималась музыкой, – переиначив пародию на «Sarà perché ti amo» Ricchi E Poveri.

– Вывезут, – засмеялся Костас во весь голос, искренне восхищаясь настроением Поли.

Анапа – город небольшой, оглушительно пахнущий морем, особенно ночью почему-то. Еле слышно – смолой пицундских сосен, украшающих центральные улицы. И ароматом Полиных духов – наверняка селективного, дымный шлейф которого сглаживал сладковатые ноты цветов и пряности ночи.

Устроились в ресторанчике с живой музыкой на берегу моря.

Поля смотрела по сторонам, демонстративно не обращая внимания на спутника. Костас наслаждался ситуацией, понимая, что если бы она прямо сейчас не хотела его видеть – отправился бы он дальше, чем Макар телят гонял.

Заказал несколько коктейлей для Поли, себе предпочёл чистый виски, без добавок в виде колы и льда – прочь всё лишнее, скрывающее вкус.

Этой ночью он будет наслаждаться только чистым продуктом.

– Закусывай, Поль, – показал он на салат, естественно, Цезарь.

Для Костаса навсегда останется загадкой, чем набор из травы, сухариков и минимума мяса заслужил любовь прекрасной половины человечества.

– Я не голодна, – прошипела та в ответ. – Иди Кассандру свою корми, – полоснула взглядом, как скальпелем прошлась по натянутой коже.

– Ревнуешь, – констатировал факт Костас, любуясь Полей.

До чего же хороша. Божественна – не меньше. За какие заслуги старшему отпрыску Зервасов послали такую женщину? Честно сказать – не за что Богу оказывать ему такую честь, и вот, пожалуйста.

Вот он – обычный мужик, чуть более успешный, чем любой посетитель заведения, в котором они сидели, чуть более симпатичный и чуть удачливей.

По факту же – слегка потасканный, слегка побитый жизнью и молью. Разведённый, не имеющий права находиться с собственными детьми круглый год, потому что просрал это право.

И вот она – женщина с безупречной биографией, внешностью, умственными способностями, железной деловой хваткой.

– Не имею привычки ревновать то, на что прав не имею, – протянула Поля, подчеркнув, что Костас в её глазах – объект неживой природы.

Абстрактное, неодушевлённое «то», а не конкретное, живое «того».

Сощурилась, глянула на танцпол, где крутилось несколько красоток, привлекая к себе внимание, и вышла пара мужичков, изображая заинтересованность именно в танце.

Той самой национальности, что оплатят в ресторане, да.

Встала, поплыла в сторону музыки, откуда неслось нестройное:

Мужички мгновенно встали в стойку, ещё бы, не каждый день на курортах Краснодарского края такая красавица попадается.

Эксклюзивный продукт, made in Грушевый переулок, эксклюзивного предназначения, исключительно для Зерваса Константиноса Александровича – так совпало.

Поля танцевала, выводя круги бёдрами, слегка прогибаясь в пояснице, демонстрируя воочию, что не зря в детстве занималась хореографией. Чувство ритма, грация, умение двигаться – всё при ней.

Костас молчаливо допил свой виски, подошёл к Поле со стороны спины, обхватил за талию собственническим жестом, чтобы у местных не итальянцев не осталось сомнений, кто танцует девушку, и не только сегодня, а всю жизнь.

И у девушки не возникло сомнений, что явление это постоянное.

Поля откинула руку назад, бесцеремонно обхватила ягодицы Костаса, впечаталась попкой в его пах, прокрутила восьмёрку, от души поелозив по вставшему члену, резко отпрянула и двинулась по кругу, продолжая призывно покачивать бёдрами.

Издевается? Издевается…

Костас одним шагом настиг Полю, повернул к себе лицом, положил руку чуть выше поясницы, переступил, мгновенно забирая инициативу себе.

Помнит, Полюшка, основной принцип танго, помнит…

Ведёт всегда партнёр, партнёрша следует.

Танцевать танго под Sarà perché ti am та ещё задача, но Костас не был бы Зервасом, если бы не справился. Поля виртуозно подыграла, иначе эта была бы не Пелагея Андреева.

Не итальянцы на втором sarà perché ti am [8] смекнули, что ловить им нечего – грек и по бабкам вывезет, и характер кобры усмирит, – обратили внимание на других дам, извивающихся рядом, бросающих недовольный взгляд на невозмутимую и совершенно беспардонно, где-то бесстыдно шикарную соперницу.

Под последнее sarà perché ti am… Костас подвёл Полю к выходу, по пути кинул наличку на столик, расплатившись по счёту. Парнишка-официант сорвал неплохие чаевые, минимум недельную норму.

– Пойдём-ка, подышим воздухом, – жарко проговорил он, уводя Полю от похотливых взглядов.

Он, естественно, не оголтелый ревнивец. В глубине души ему льстило внимание к его женщине, но где-то очень глубоко, настолько, что вытащить на поверхность это светлое чувство никак не получалось.

– Не понимаю, на каком основании ты решаешь, когда и где мне дышать свежим воздухом, – ожидаемо взъелась Поля.

– На том, что я ты моя женщина, – спокойно ответил Костас.

Постарался спокойно, потому что собственные тестикулы ему были дороги, у него на них планы. В обозримом, весьма близком будущем, нужно только до отеля добраться.

– Не смеши, Зервас! – прошипела Поля.

Костас мог поклясться чем угодно, что в то мгновение увидел капюшон королевской кобры, на минуточку, самой крупной ядовитой змеи, которая запросто отобедает другой змеёй. В случае Костаса – змеем.

– Я серьёзен, как никогда, – ответил Костас.

– Меня спросить не хочешь, хочу я быть твоей женщиной? – почти прорычала Поля, выделив интонацией «твоей», будто в этом слове всё зло мира сконцентрировано.

– Хочешь? – резко притянул к себе податливое женское тело.

Слишком податливое для той, что шипит, сопротивляется и пару часов назад собралась подцепить первого попавшегося мужика по причине овуляции.

– Нет, – холодно отчеканила Поля. Припечатала этим ледяным «нет».

– Лгунишка, – улыбаясь, протянул Костас, сворачивая в сторону тёмного пляжа, двигаясь на шелест моря. – Подышим, успокоимся… смотри на небо, смотри, – более чем искренне обратил он внимание на чёрный небосвод, убегающий в темноту бескрайной водной глади.

Светящаяся неровная дорожка в окружении мерцающих звёзд, совершающих свой последний полёт прямиком в море.

Падающие звёзды – одно из самых завораживающих природных явлений, привлекающее человечество, которое успело придумать ему бесконечное количество волшебных свойств и окутать пеленой легенд.

– И? – уставилась на него Поля, раздувая ноздри, того и гляди вцепится ему в лицо, как разъярённая кошка.

Он, кстати, не против.

– Это, Костик, Персеиды, словами из энциклопедии: метеорный поток, появляющийся ежегодно в июле–августе со стороны созвездия Персея. Образуется в результате прохождения Земли через шлейф пылевых частиц, выпущенных кометой Свифта-Таттла. Частицы, размером с песчинку, сгорают в земной атмосфере, образуя «звёздный дождь».

– Это, Полюшка, падающие звёзды, а не пылевые частицы кометы Свифта-Таттла, и прямо сейчас стоит не статьи цитировать, а желание загадывать. Ну? – посмотрел он на Полю вопросительно. – Загадывай.

– А загадаю, – растянула губы в улыбке, не предвещающей ничего хорошего. – Женись на мне, Костас.

– Женись на мне, Костас, – выдала я на чистых эмоциях и пожалела ещё до того, как договорила.

Это был чистой воды экспромт. Вызов, попытка взять на слабо. Первостатейная глупость.

Раз.

Два.

Три.

Мысленно отсчитывала я молчание Костика, смотревшего на меня в упор, не скрывая удивления, пока не ответил, принимая вызов:

– А женюсь, Пелагея. Телефон с собой? – он вытащил свой смартфон, начал что-то искать там, сосредоточено смотря на экран. – Госуслуги у тебя есть, – констатировал он. – Прямо сейчас подадим заявление.

– Нет у меня Госуслуг, – отпрянула я.

– Поля? – Костик изогнул бровь, показывая, что не верит мне.

Собственно, правильно не верил. Покажите мне социально активного человека, у которого нет приложения Госуслуги и нескольких банковских приложений? Не существует таких людей.

– Я пошутила, – отмахнулась я, шагнув в сторону темной воды, почти чёрной, лишь свет звёзд отражался в бескрайней, обманчиво спокойно глади.

– А я нет, – взял меня под руку Костик. – Каюсь, я немного растерялся, всё-таки обычно инициатива исходит от мужчины, так принято, во всяком случае, но какая разница? Тебя устраивает двадцатое сентября? – посмотрел он в телефон. – Суббота.

– Естественно, суббота, – фыркнула я. – У нас ЗАГС работает только по субботам, – огрызнулась я. – Всё, проехали.

В это время звякнул мой телефон, я уставилась на сообщение от Госуслуг, где Зервас Константинос Александрович прислал мне запрос на моё собственное бракосочетание с ним же.

Боже, как романтично… Было бы.

На долю секунды, какой-то несчастный миг, моё глупое сердце дрогнуло. Воображение нарисовало, как я иду в красивом свадебном платье к алтарю – да, да, как в лучших голливудских мелодрамах, не имеющих ничего общего с реальностью, – а потом мы дружно пляшем в традициях Болливуда под незабвенное «Джими-Джими…»

Не спрашивайте!

Хотела ли я замуж за Костика, вот так, всерьёз, на самом деле?

Поставить пресловутый штамп, получить свидетельство о браке, родить ему детей, обзавестись совместным имуществом? Взять его фамилию, наконец? Стать Пелагеей Зервас.

Естественно!

Я самая обычная женщина, к тому же влюблённая, как кошка. И я хотела замуж за человека, которого любила, не могла не хотеть. Наверное, у всех влюблённых женщин, это вшито в генетический код. Интуитивно мы хотим пометить свою территорию, своего мужчину.

Заявить на весь мир – мой!

Только между «хочу» и «могу» – пропасть. Вернее – реальность. И я предпочитала смотреть на окружающую реальность максимально трезво.

Я не собиралась портить жизнь Костику, себе, нашим семьям, главное – детям, из-за пьяной несдержанность.

Из-за того, что приревновала к Кассандре. Разозлилась на идиотские претензии к нашим с Костиком детям, к Ирининой Мии. Последняя совсем малышка, к тому же моя любимица! Подумаешь, слайм прикрепили к волосам, не монтажную же пену.

Из-за того, что вспылила, в итоге выпила лишнего.

Из-за дурацкой слабости, которую какого-то чёрта себе позволила, надеясь… Впрочем, ни на что не надеясь.

Самонадеянно решила, что плыть по течению – отличная идея.

Пора прекращать этот недороман. Необходимо бросить Костика до того, как он бросил меня ради рандомной Кассандры. Что из-за конкретной, оставшейся в отеле, шипящей на его мальчиков, он пошевелит хотя бы пальцем, я не верила. Если и были у него планы на «невесту», они благополучно испарились вместе с первыми неприятными словами в сторону сыновей.

Пора возвращаться к своей лучшей жизни, или не лучшей, главное – без Зерваса.

– В смысле «проехали»? – проворковал Костик, нависая надо мной.

Господи, какой же он красивый в этой светлой рубашке, с закатанными в три четверти рукавами, которые оголяли потрясающие предплечья и кисти рук с выступающими венами, как у статуй греческих богов.

– То и значит, – огрызнулась я, нервно дёрнув плечами.

– Ты мне отказываешь, Полюшка? – сощурился Костик, недобро как-то улыбаясь.

– Естественно, – отпечатала я, смотря на него, как на умственно неполноценного.

Он представляет апокалипсис, который разверзнется от такой-то новости? Реакцию дяди Саши? Собственного брата, который носится с национальными традициями, даже греческой кухней, как курица с яйцом, и это при условии, что на исторической родине не был ни разу. А тёти Агаты?

Диаспоры, наконец?! Да его с нутром сожрут свои же!

Это скажется не только на личных взаимоотношениях, а последнее, чего я хотела – испортить жизнь человеку, которого любила. И себе испортить жизнь, что не менее важно… Я вообще не любитель создавать трудности на пустом месте.

Необдуманный роман с Костиком – исключение. Ошибка, которую необходимо исправить.

Брак скажется на бизнесе, связях, на которых держится всё.

Вообще всё! Без исключения!

Кумовство, сватовство, откаты, подхалимаж – рабочие схемы, без которых не сдвинешься с места, сколько бы красных дипломов ни было, какие бы гениальные схемы ни рождались в голове.

Рука руку моет. Диаспоры помогают своим в большом и малом. И топят с точно таким же энтузиазмом.

Главный партнёр Костика, человек, от которого зависит многое, если не всё, Фёдор Петриди вышвырнул из бизнеса собственного сына, вздумавшего жениться на русской девочке – милом, безобидном создании, которое не в состоянии создать проблемы уличному котёнку.

В итоге парень из успешного предпринимателя превратился в вахтенного работягу, уехал на север и тайком посылал матери видео с бурыми медведями. Красота!

– Тебе нужны проблемы с Петриди? – уставилась я на Костика.

– Фёдор причём? – он непонимающе уставился на меня в ответ. – Мы говорим о нашей с тобой свадьбе, совместной жизни, браке. О любви, в конце концов!

– А-а-а-а-а, – пропела я. – Ты собираешься любовь намазывать на хлеб своим сыновьям? Тея нашей с тобой свадьбой оплатит спортивные секции Саше и врачей Гоше? На что ты собираешься вести совместную жизнь, когда взбесишь Петриди, а? – меня буквально взорвало от вопиющей непродуманности Костаса. Глупости на грани кретинизма. Нельзя же так! Думать надо головой, а не задницей. – Может быть, ты забыл, но мне не сложно напомнить: почти все карьеры, с которыми мы работаем, так или иначе принадлежат Петриди. Контракт на жилой комплекс, который ты должен вот-вот подписать, зависит от Петриди. Даже суд со «Свежей линией» зависит от Петриди, – напомнила я дело об огромном земельном участке, стоимостью примерно, как космический корабль, который компания Зерваса проиграет без поддержки диаспоры.

Да, греки не спешат идти во власть, их не видно на высоких должностях, у руля. Они не заседают в судах, не светятся на каждом углу, демонстрируя себя миру. Даже праздники у них не гремят на весь белый свет громкой музыкой и неоправданно широкими жестами.

Чаще всего представители диаспоры не выходят из тени, но истинному кардиналу не нужно носить красное, он предпочитает серый.

Пойти поперёк диаспоры, нарушить их негласные правила может себе позволить тот, кому нечего терять. Зервасам было что. И мне тоже, кстати, что намного важнее.

Я не собиралась рисковать благополучием собственной дочери и кормить её бутербродами с любовью.

– Похоже, ты действительно единорогам предпочитаешь осьминовов с соусом Ромеско или с водорослями хидзики и огурцами, – протянул Костик. – Значит, твой ответ «нет»?

– Нет, – повторила я, глядя ровно в любимые глаза.

Вот только взгляда не выдержала, перевела на звёздное небо, те самые Персеиды, словами из энциклопедии: метеорный поток, появляющийся ежегодно в июле–августе со стороны созвездия Персея, который образуется в результате прохождения Земли через шлейф пылевых частиц, выпущенных кометой Свифта-Таттла.

Частицы, размером с песчинку, сгорают в земной атмосфере, образуя «звёздный дождь». А не какие-то падающие звёзды, исполняющие глупые человеческие желания.

В отель мы возвращались по пляжу. Я просто не хотела никого видеть, и особенно слышать. Любой шум воспринимался, словно чужеродный, как мелкий камешек в обуви – раздражающим.

Голова кружилась от алкоголя, я всё-таки порядком перебрала. От только что произошедшего.

И от самобичевания… господи, как я могла докатиться до жизни такой? Что мной двигало, когда сначала буквально потребовала от Зерваса жениться на мне, едва не выдав свои истинные чувства, а потом отказалась.

Да, под благовидным предлогом, и справедливым, как ни крути, но ведь отказалась.

Отказалась выйти замуж за мужчину, которого любила…

А могла бы согласиться, если бы была дурочкой и не видела дальше собственного носа. Но я видела, знала, понимала, и проблем не хотела. Лично мне разборки Петриди были не нужны и в кошмарном сне.

И вообще, если выходить замуж с осложнениями, то по взаимной любви, чтобы знать, ради чего рискуешь.

Любит меня Костик? Очевидно – нет.

Вот и всё, вот и всё… да…

Тёплая рука обхватывала мою талию. Большой палец скользил по ткани, выводя узоры, посылая импульсы по всему телу, особенно в грудь, низ живота и прямиком в район солнечного сплетения.

На пляже пусто и темно. Вдали светились окна и веранды ресторанчиков и кафе, иногда доносилась живая музыка, хиты, набившие оскомину всем и вся. Аттракционы, ларьки, зазывалы, аниматоры в ростовых куклах – всё это почти рядом, и в то же время бесконечно далеко, как Свифт-Таттла.

Чем дальше мы отходили от эпицентра отдыха, тем тише и темнее становилось, пока мы не погрузились в тишину и темень, сквозь которую пробиваются лишь свет несущегося метеорного потока.

От идущего рядом Костика веяло огнём, и это не повышение температуры, не лихорадка, а чувственный жар, от которого у меня сбивалось дыхание, и вся я покрывалась испариной.

Мысли – такие жалкие, обрывочные, ничтожные покидали мою пульсирующую голову, оставляя после лёгкую пустоту и удивительный покой.

Отказалась выйти за Костика Зерваса, любовь всей моей жизни.

Не воспользовалась ситуацией? Не пренебрегла здравым смыслом, как должна была?

Что ж…

Для жалости к себе у меня оставалась целая жизнь. Пока же есть я, есть он, есть тёмный пляж, чернеющее, шелестящее море и полное уединение, словно мы – падающие звёзды в открытом космосе.

– Искупаемся? – вдруг спросил Костик, нагнувшись прямо к моему уху, опаляя дыханием, от чего волоски встали на макушке, подогнулись пальчики на ногах.

Я замерла, пытаясь рассмотреть его в почти полной темноте – не вышло. Лишь очертания и лихорадочный блеск глаз, манящий как никогда.

В это время Костик одним движением прижал меня к себе, почти впечатал, дёрнул собачку молнии на платье и нагло спустил по плечам. После отпрянул, быстро расстегнул свою рубашку, притянул моё податливое тело обратно, давая впитать исходящий от него всепоглощающий, подавляющий волю жар.

– Это опасно, Кость, – всколыхнулись в моей голове последние вспышки здравого смысла и улетели прямо в звёздный небосвод, чтобы повиснуть над нами, глядя в немом недоумении.

– Со мной ничего не опасно, – было мне ответом.

Не знаю, что двигало мной, временное помутнение рассудка, магнитные бури, ретроградный Меркурий, всё сразу, но я быстро избавилась от своего платья, оставила его на песке. С секунду подумав, сняла бельё, пошла спиной к воде, наблюдая, как в темноте Костик следует моему примеру.

Никогда, ни с кем, ни при каких условиях я бы не поступила настолько опрометчиво. Костик же ломал все мои выпестованные границы, чёткие установки, и я следовала за ними, как за волшебной флейтой.

Он догнал меня, взял за руку, переплёл наши пальцы, пошёл в воду, ведя меня за собой. Море окутало нас тёплой волной, казалось, теплее воздуха, зашелестело, приглашая глубже.

– Кость, недолго, – заволновалась я, дёрнулась рефлекторно.

Как ни крути, мы находились в общественном месте, пусть далеко от основного потока отдыхающих. Абсолютно голые.

– Как скажешь, – ответил он.

Обхватил меня, поднял, распластал по своему телу и упал в воду, пуская брызги во все стороны.

Я заболталась, попыталась выпутаться из крепких, надёжных объятий, а потом замерла в блаженной неге. Костик держался на воде на спине, устроив меня сверху. Обхватил одной рукой, медленно плыл, и щекотал мой висок своим прерывистым дыханием.

Чувство невесомости, словно мы парили в небе, среди темноты, в окружении звёзд…

Приподнялась, чтобы заглянуть Костику в глаза. Одной рукою продолжила обхватывать плечо, всё ещё пышущее теплом, вторую устроила на голой, покрытой чёрной порослью груди.

От всего мужского тела, на котором я качалась, как на надувном матрасе, исходил обжигающий жар. Горячо, руки словно бы пекло.

Отчётливо чувствовался ритм сердец – его и моего, которые бились в унисон.

Костик подтянул меня ближе, прикоснулся губами к губам. Начал целовать медленно и глубоко, бесконечно долго, так, что перехватывало дыхание, тогда я отрывалась, чтобы перевести дух, и снова меня накрывал тягучий поцелуй, снова и снова.

Долго.

В какой-то момент мы встречались взглядами. Смотрели неотрывно глаза в глаза. У него – омут, отнимающий мою волю, гипнотизирующий, повергающий в транс.

Костик, словно хищный зверь, ощущал накатившую на меня слабость, улыбался уголками губ, оценивая свою добычу. Не отводил пристального взгляда, одновременно обещая так много и так до обидного мало…

Резко поднялся, обхватил меня, двинулся к берегу, разрезая собой воду. Через несколько растянувшихся во времени и пространстве секунд оказался на песке. Поставил меня рядом с собой, быстро накинул на плечи свою рубашку, хотя мне не было холодно, напротив – по телу бежал почти невыносимый жар.

Сзади я была прикрыта тканью, впереди обнажена, пуговицы расстёгнуты, отвлекаться сейчас на приличия казалось неуместным. Хотелось прикрыться, однако я лишь упёрлась ладонями в напрягшийся от прикосновений мужской живот.

Через невыносимо долгую минуту – мы словно в космосе находились, в пространстве с другим времяисчислением, – Костик обхватил мой подбородок, поцеловал в губы, бескомпромиссно проникая языком глубоко в рот.

Подушечками пальцев начал гладить шею, массировать затылок, задевая корни волос, неумолимо увеличивал давление, от чего рождались колкие мурашки.

Одну мою ладонь опустил на каменный член, горячий, увитый венками, с рельефной головкой, которую я обвела пальцами, легко надавливая, нетерпеливо выдохнув сквозь зубы.

Наше дыхание становилось шумным и поверхностным, казалось, громче шелеста моря.

Костик накрыл мою грудь рукой, обхватил сосок, начал выкручивать, пропуская между пальцами, сдавливая ногтями. Сдержать протяжный, пошлый стон не получилось, хоть я старалась изо всех сил.

В порыве прижалась всем телом к находящемуся рядом мужскому. Начала тереться бёдрами, чувствуя животом стоящий колом член.

Божественное чувство, близкое к религиозному экстазу.

Обхватила член рукой, уже не стараясь скрыть нетерпения. Большим пальцем размазала вязкую капельку по головке, ладонью начала двигать нежную кожу по горячему упругому стволу.

Непроизвольно мы углубили поцелуй, переходящий в нежные укусы. Углубили, прерывисто, оглушающе жарко дыша. Воздух вокруг накалился от наших тел, дыхания, ощутимого нетерпения, которое, кажется, можно было потрогать.

Костик собрал мои волосы, распустившиеся от воды, в хвост, намотал на руку, потянул вниз, давая понять, что возражений здесь и сейчас он не потерпит.

Ведомая инстинктами, древними, как Персеиды над нами, подчинилась. Встала перед ним на колени. Поймала ртом покачивающийся перед лицом, напряжённый член. Знакомый вкус с примесью моря обжёг.

Закрыла глаза, старательно вбирала больше и больше, прислушиваясь к глубокому дыханию Костика над головой. Чувствовала, как он попеременно давил мне на затылок, принуждая взять глубже в рот, или оттягивал за волосы, управляя моими движениями.

Он касался моего лица, гладил щёки, проводил по губам, ощутимо сжимал пальцами подбородок, заставляя ускориться.

Член толкался глубже и глубже, безостановочно, раздражал гортань, вызывал сильное слюноотделение, становилось трудно дышать, губы сводило от непривычно сильного напряжения.

Я впадала какой-то жгучий транс, страстную негу, которая обволакивали моё тело и сознание. Внизу живота, между ног стало настолько тяжело, горячо и влажно, что трогать не нужно, и так хорошо…

Терпкий мужской вкус, перемешанный с морской солью, опьянял. Единственное, на чём я сосредоточилась – сосать, как хочет именно он. Словно удовольствие этого мужчины – моё основное предназначение, цель моего никчёмного существования, не имеющего никакого смысла, если прямо здесь и сейчас ему не будет хорошо.

Неожиданно мою миссию на грани религиозного экстаза прерывали. Костик резко оттянул меня за хвост от себя, словно провинившуюся жрицу, нарушившую служение своему божеству.

Я искренне хотела, чтобы он кончил от минета, на меня, в меня, как угодно, чтобы получил своё удовольствие от моих губ, но у Костика были свои планы.

Одним сильным рывком он развернул меня к себе спиной, заставил руками упереться во влажный песок, опустился на колени рядом, сзади меня. Обжигающе шлёпнул по ягодице, второй, оставляя горящие следы. Раздвигая мне ноги, словно я резиновая, опустился и сочно поцеловал набухшие мокрые половые губы.

Выпрямился, с силой перехватил одной рукой грудь, второй живот, вошёл одним глубоким движением, безостановочно до самого конца, пока не упёрся лобком.

Это ощущалось шокирующе остро, на грани моей чувственности. Невольно я издала надсадный, утробный стон, растёкшейся по пустынному, тёмному пространству вокруг.

Стон прерывался, смешиваясь с глубокий, прерывистым дыханием, перемешанным с глухими хрипами. Костик не позволил мне освоиться, не дал и секунды на то, чтобы привыкнуть к его размеру.

Он грубо, размашисто, на всю длину трахал, отчего меня начало трясти. Спина покрылась испариной, во рту стало сухо, на глаза набегали горячие слёзы. Внизу ныло от трения, обжигало, сводило.

Мне не хватало дыхания. Я не понимала, хорошо ли мне до боли или больно от животной страсти.

Слишком для меня, слишком…

Инстинктивно, на рефлексах я пыталась увернуться, выскользнуть, отползти, но Костик держал крепко, словно у него не руки – тиски. Насаживал на себя с силой, заставляя меня выгибаться, скулить, впиваться пальцами в песок, чувствуя, как низ живота ноет от запредельного удовольствия.

Бедра сводило от напряжения, внизу палило нестерпимым жаром, руки тряслись, голова бессильно опустилась вниз. Мой зад, готовый распластаться бессильной медузой, поддерживала мужская рука.

Внутри меня рождался раскалённый ком, настолько гремучей, первобытной силы, что это было похоже на страх, страсть, любовь и смерть одновременно.

Костик опустил зубы мне сзади на шею, словно он зверь, а я его самка.

Я выгибалась под его укусами и от бешеных ударов члена. Сходила с ума от того, с какой силой мышцы влагалища обхватывали, жадно пульсировали, выгоняя из меня остатки разума.

Не сдержавшись, я зашлась в крике, после замерла, пережив пик собственного напряжения, растеклась по песку, что мне позволила сделать мужская рука, с осторожностью опустив…

Закрыла глаза, ловя сладкие волны собственного удовольствия, всё ещё острого, но постепенно спадающего. Откровенно ловила кайф от того, что Костик устроился сверху, надавливая на мои влажные бёдра и ягодицы своим весом, уперев по бокам от меня руки, и догонял свой оргазм.

Несколько сильных толчков, посылающих импульс в моё чувствительное лоно, и Костик резко отстранился, давая горячей сперме излиться на мои ягодицы. Несколько капель попали на поясницу, остались там немым напоминанием, что презерватив мы проигнорировали.

Потолок покачивался и клонился под каким-то странным, изогнутым углом. Белоснежная, натянутая поверхность отливала всеми цветами радуги. По стенам разбегались круги. В глазах мельтешило, кружило, вьюжило. Мне было откровенно плохо.

Я лежала, обхватив пластиковый тазик, тяжело вздыхала, прислушиваясь к тому, что происходит внизу, на кухне.

Дедушка с бабушкой боролись с внучкой, объясняя, что к маме нельзя, она болеет и может заразить. Не хочет же Соня снова попасть в больницу, и чтобы медсёстры делали уколы и даже капельницы?

А раз не хочет, значит, нужно потерпеть.

Что, спрашивается, взрослых, казалось бы, адекватных людей тянет на это чёртово море?.. Особенно жителей южного региона, как Андреевы или Зервасы? Зачем мы каждый год садимся на этот экстремальный аттракцион?

Солнца не хватает?

Вон его сколько! Сентябрь, по сей день в домах, магазинах, офисах работали кондиционеры. Люди устали от непрекращающейся жары, истово ждали хотя бы намёка на прохладу, а её всё нет и нет. Ночи до сих пор жаркие.

Бассейна?

У нас во дворе большой бассейн, у Зервасов вообще с фонтаном! Закупайся!

Можно в горных реках поплавать, в термальных источниках, на озёра смотаться…

Нет, как дрессированные мартышки каждый год мы рвались на побережье, а после лежали пластом. Хорошо, если дома, а не в больнице, как в этот раз.

Родные рото-адено-энтеровирусные инфекции, да…

В этот раз всё началось с Саши и Василисы, на обратном пути скрутило обоих. Поначалу теплилась надежда, что это отравление чебуреками и картофелем фри из придорожного кафе. Проехать мимо этой отравы – расстрельная статья по мнению подрастающего поколения.

На следующее утро, когда Саша и Василиса уже выдали причитающуюся температуру тридцать восемь, эстафету подхватили Лука с Петей. После пришло время остальных, включая всех взрослых в обоих домах.

Более-менее повезло только Гоше, что было настоящим чудом. Обычно он заболевал первым, чем бы ни заражалась наша дружная компашка, и нёс знамя вируса дольше и тяжелее. В этот раз пронесло.

Соню с Мией вовсе госпитализировали. Повезло, что не в Краснодар, обошлись местной больницей. Соня как-то держалась, малышка Мия была совсем плоха. В общей сложности мы с Ирой провели в больничных палатах с девочками две с лишним недели.

Нас, конечно, ежедневно навещали, передавали еду, всячески поддерживали и подбадривали.

Костик с Дёмкой и детьми устраивали театральные представления под окнами, веселя таких же жертв родненьких вирусов, в который раз обещающих себе не показывать нос на побережье.

Но инфекционная больница и больной ребёнок не переставали быть инфекционной больницей и больным ребёнком.

Прошло две недели после выписки и месяц после отпуска в Анапе. Пролетели летние каникулы, у школьников начались занятия. Соня отчаянно маялась от скуки без своего верного пажа Илиаса, который теперь тратил время на учёбу, домашние задания и кружки.

Играть полноценно с Мией не получалось, малышка была ещё совсем слабенькой, быстро уставала. Петя нечасто появлялся у бабушки, родители ориентировались на нужды старших детей.

Гошу с Сашей увёз Костик, сначала в Москву, к дедушке с бабушкой, потом, по просьбе Теи, в Нарьян-Мар.

Он ежедневно, по несколько раз в день, звонил мне, писал, присылал ссылки на смешные видео. Жаловался на собачий холод – плюс семь градусов, с ума сойти. Бунт старшего – тот конфликтовал с мамой. Сопли с кашлем младшего. Может, стоило оставить его хотя бы ещё на месяц на Кубани? Тогда пришлось бы возвращать домой в минусовую температуру.

Всячески поддерживал меня, развлекал. Во время болезни организовывал доставки вкусняшек, которые я смогла бы проглотить в своём состоянии. Обещал привезти морошку – ягоду, богатую всеми витаминами мира. Говорил, что вот-вот вернётся, обещал, что как только приедет, мне сразу станет легче.

Есть у него чудотворное средство от всех болезней. Пошляк!

А я… я изо всех сил старалась не ревновать к бывшей жене и остальным женщинам, которые возникнут на пути Костика. Жить свою лучшую жизнь. И у меня это даже получалось.

За время болезни Сони накопился миллион дел и задач, которые приходилось бесконечно решать. От мелких недочётов на завершающихся объектах, до нового контракта с Игнатьевым, получив который я едва не танцевала.

Вау! Вау! Вау же!

Пока повторно не свалилась с грёбаным вирусом…

Первый раз, когда болели все, меня почти не коснулось. Один день помутило, пару раз вырвало, поднялась температура на половину дня и… всё. Потом Соню прихватило так, что мой организм моментально пришёл в полную боевую готовность, самоизлечившись.

Встроенная функция всех мам. Как бы плохо ни было, стоит заболеть ребёнку, мама на полусогнутых, с температурой сорок, встанет, чтобы выхаживать своё дитя.

Сейчас же я лежала в кровати, страдала от непрекращающейся тошноты, дурноты, маяты, ломоты во всём теле, и кучи других симптомов, мысленно перебирая список дел, которые пришлось отложить на завтра…

Хоть бы не свалиться окончательно. Объекты в Ессентуках не могли ждать, а там прораб проблемный. Ещё договорилась с бригадиром съездить под Туапсе, в два строящихся отеля Игнатьева, воочию примериться к фронту работ. Если повезёт с погодой, работать будем зимой.

Дверь в комнату отворилась, появилась взлохмаченная Ирина, оглядела меня сочувствующим, оценивающим взглядом, выразительно вздохнула.

– Ир, ты зачем пришла? – всколыхнулась я. – Заразишься, не дай бог Мия второй раз заболеет!

– Не заражусь, – махнула рукой подруга. – Компот тебе принесла кизиловый, сама варила. Будешь?

– Давай, – кивнула я, соглашаясь.

Кисленького хотелось, чтобы унять тошноту. И солёненького. Пойти, что ли, «компот» из маринованных помидоров достать? Или арбуза с солью и лавашем налопаться?

– Слушай, – села я на кровати, уставилась на подругу. – Сгоняй вниз, принеси банку помидоров. Помнишь, где стоят? Маринада бы выпила сейчас.

– Да ладно? – уставилась на меня Ира, сощурившись. – Ничего не хочешь мне сказать?

– Можно подумать, тебе перед этими днями никогда солёного не хочется, а сверху полирнуть шоколадным тортом, – фыркнула я.

Обычное дело перед критическими днями – наесться всего вредного сразу, а когда наслаивается какой-нибудь вирус, пусть тысячу раз родненький, местный – вообще святое.

На торт меня, правда, в этот раз не тянуло. Удивительно, что в принципе чего-то хотелось. Вторая болезнь за почти месяц, непрекращающаяся тошнота, головокружение, слабость. Обычно в таких случаях хочется одного – умереть.

Я же о маринаде мечтала, кубометры тротуарной плитки в голове подсчитывала, об озеленении подопечной территории думала.

Держалась бодрым добрым молодцом, в общем.

– Поль, – Ира села на кровать рядом со мной, оглядела меня с особой тщательностью, будто просканировала, невольно заставив сложить руки в замок, словно мне нужна защита от лучшей подруги. – По-о-о-олюшка, – пропела она, напомнив собственного брата, – а когда тебе последний раз хотелось маринованными помидорами заесть шоколадный торт?

– На что это ты намекаешь? – протянула я в ответ, возмущённо уставившись на Иру.

– Когда у тебя были последние месячные? – почти по слогам проговорила подруга, глядя взглядом многоопытного гинеколога.

– Когда-когда, – взорвалась я. – До Анапы! – почти выкрикнула я, возмущаясь.

Подпрыгнула на кровати, падала же на пятую точку, обхватив приоткрытый в ужасе рот руками.

Господи… точно… до Анапы…

Пару раз мелькала мысль, что у меня задержка, но в больнице, когда твоего ребёнка рвёт, он лежит вялой тряпочкой на кровати, точно такого же цвета, как застиранное постельное бельё, и слабенько-слабенько плачет (что в случае Сони пугало до одури) при виде медсестры с системой в руках, из головы вылетает всё. Напрочь.

Я так привыкла, что не могу быть беременной, что отслеживала цикл лишь для оценки состояния здоровья. Есть цикл – есть здоровье. Нет – возможно, на пороге проблема, но такого у меня не случалось. От родителей достался отменный организм.

А ведь мы с Костиком не предохранялись, там, под звёздным дождём, на пляже…

– У тебя есть тест на беременность? – уставилась я на Ирину, зная ответ.

Нет у неё теста, не для чего. И у меня нет. Вот, что бывает, когда молодые, половозрелые женщины живут как монахини!

– Я в аптеку, – рванула подруга к выходу.

Я же навзничь упала на кровать, впёрла взгляд в потолок, в отчаянии понимая, задержка – не последствия лёгонького вирусняка.

Прямо сейчас у меня никакой не вирус, а беременность.

Беременность от Зерваса Константиноса.

Чудотворное средство, выходит, сработало.

Да как так-то?..

Костас открыл дверь в собственную квартиру и устало упал на банкетку в прихожей.

Дорога сильно вымотала. Сначала задержали на двенадцать часов самолёт из Нарьян-Мара в Москву – нелётная погода, – потом в Шереметьево пришлось задержаться.

В итоге, будто не на современном достижении науки и техники добирался, а на собачьих упряжках, да и то, четвероногие друзья человека быстрее бы доставили до места назначения.

Взял телефон, посмотрел время. Не поздно, можно позвонить, вернее, нужно.

– Да, – ответила Тея. – Добрался? – почти дружелюбно поинтересовалась она.

– Наконец-то, – вздохнул Костас. – Как парни?

– Георгиос сопливит, немного кашляет, это нормально, акклиматизация. Александр… кажется всё хорошо. Занят своим хоккеем, у них тренер сменился, увеличились нагрузки, ты знаешь.

– Может, нужно было остаться?.. – произнёс Костас вслух свои сомнения.

– Я справлюсь, спасибо, – твёрдо ответила Тея.

– Ладно. Держи в курсе, парней поцелуй от меня, – в душе нехорошо заныло.

Как же паршиво от того, что ты – состоявшийся мужик, любящий всем сердцем родитель, не можешь уделять необходимое внимание собственным детям.

Не получается быть с ними каждый день их жизни, когда они нуждаются в тебе. В твоих подсказках, поддержке, объятиях, в конец концов.

И сделать с этим ничего не можешь. Лишь принять неизбежное и попытаться как-то минимизировать последствия собственной дурости – разлада с их матерью.

Не переезжать же за Полярный круг, тем более сейчас, когда Тея в положении… это будет смотреться как минимум странно. Бывший муж, узнав о скором изменении в семейном положении бывшей жены, припёрся под бок. Тупо это будет.

Жаль, не удалось познакомиться с Валерой этим, тот улетел за детьми, которые проводили каникулы с родственниками, как мальчишки Костаса.

Пока решили старшему ничего не говорить, подготовить, записали к психологу, но беременность долго скрывать не получится, даже если с браком решат подождать, что в случае консервативных взглядов родителей Теи – расстрельная статья, на минуточку.

Дело не Костаса, вообще никак его не касается, вступит бывшая в брак до родов или после. Реакция же Саши, предугадать которую было сложно, волновала не на шутку. И для Гошки сомнительный сюрприз, как ни крути. Почти в одночасье появятся отчим, две сводные сестры, родится младенец.

Хорошо же будущие молодожёны оторвались летом, ничего не скажешь… Могли бы поостеречься, пресловутого штампа в паспорте подождать, после беременеть.

Однако своё драгоценное мнение Костас предпочёл держать при себе.

Попросила бывшая жена привезти мальчишек лично из-за плохого самочувствия – привёз. Необходимо было сходить на пару бесед с Сашкиным психологом – сходил.

Сидел теперь, как на иголках, ждал – рванёт у Сашки или нет. И если рванёт, насколько сильно.

Рвануло, откуда не ждал. Вышел из душа, уже готовился завалиться в кровать, чтобы ещё до рассвета отправиться к Поле, порадовать подарками, вкусняшками, личным присутствием. Побаловать умницу и красавицу.

Не нравилось Костасу её настроение и состояние в последние дни, через телефон передавалось какое-то уныние, дух упадничества витал.

Понятно, второй раз за месяц подцепить дрянной вирус, заставляющий выворачивать кишки и лишающий сил – сомнительный повод для хорошего расположения духа. Но что-то сильно Полюшка расклеилась.

Костасу нужно было срочно оказаться рядом, чтобы лечить, главное, любить.

Раздавшийся звонок в дверь заставил удивиться – кого чёрт принёс?

Он что, не сдал деньги на шторы или на корм кота управдома? Не купил билетов пачку, хрен ему, не водокачку?

Открыл, спешно одёргивая футболку. На пороге стояла Юленька, нервно теребя ремешок крохотной сумочки через плечо.

Костас в удивлении глядел на ладную фигурку, хорошенькое личико, кудряшки у курносого лица, не понимая, что происходит.

– Я войду? – задрала нос Юленька, шагнув вперёд.

– Коль не шутишь, – отступил Костас, пропуская гостью в гостиную.

Дверь в спальню демонстративно закрыл, что не укрылось от взгляда Юли. Извини, крошка, проход закрыт навсегда.

Жизнь – несправедливая штука, придётся тебе это усвоить.

Жаль, что учителем пришлось стать конкретному греку, только не он, так другой показал бы, что мужики не корзинки с пирожными, а те ещё скоты.

– Вот! – Юля кинула на журнальный столик несколько пластиковых полосок, в которых мгновенно угадывались тесты на беременность.

– И? – Костас покрутил в руках «подарок», стараясь не думать о том, в чём побывали эти полоски.

В конце концов, они с Юляшей не чужие люди.

Были.

– Я беременна! – взвизгнула Юля, покрывшись красными пятнами и нездоровым румянцем. На лбу проступила испарина, пальцы мелко дрожали, кончик носа дёрнулся, глаза налились слезами, готовыми ринуться по щекам прямо сейчас. – От тебя, между прочим!

Костас в молчании сел на диван, окинул взглядом стоящую по стойке смирно Юленьку, вздохнул.

Детский сад, штаны на лямках…

Жалко вопрос, что двигало тридцатичетырехлетним мужиком, когда он связывался с ребёнком двадцати трёх лет, останется без ответа.

Симпатия? Самонавязанная какая-то симпатия, больше похожая на самовнушение.

Желание секса? Учитывая, сколькому пришлось учить зажатую поначалу девочку, проще было бы найти кого-то сговорчивей, задорней и веселее изначально.

Доступность? Полным-полно доступных девиц, готовых на всё за наличный расчёт, безналичный, за видимость отношений – выбирай на свой вкус и интерес.

Удобство? Наверное, удобство, да.

Так себе мотивация… Не тянет на исчерпывающий ответ.

– Какой срок? – спросил Костас, не отрывая взгляда от раскрасневшегося, как в парной, личика Юленьки.

– Три месяца! – выдала та, притопнув.

– Аборт, значит, делать поздно, – сказал Костас, предварительно цокнув.

– Поздно. И я бы не стала ни за что на свете! – пискнула Юля.

Ах ты, мышка-норушка неразумная… и что с тобой делать?

– Сядь, – Костас показал рукой на кресло напротив дивана, подождал, пока Юля устроится, перестанет нервно ёрзать, сучить голыми пятками по паркету, хвататься пальцами за подлокотники. – Юля, запомни на будущее, никогда не пытайся «поймать мужика на пузо» – это подло, и в перспективе не приведёт ни к чему хорошему. Тем более, никогда не ври, что беременна – это не только подло, но и глупо. Ты подумала над тем, как долго сможешь изображать беременность, и что будет дальше?

– Я не изображаю, – прошептала та в ответ, предательски дёрнув нижней губой.

Вот только от истерики избавь, а…

Юляшка, ты ведь славная девчушка, добрая, Гиппократу давала. Пожалей человека после долгой дороги, прояви гуманизм, человеколюбие, к чему там отец всея медицины призывал.

С Костаса с лихвой хватило прошлых разборок и слёз, когда пришлось встретиться с Юленькой, чтобы отправить в отставку. Поначалу он надеялся, что его исчезновение с горизонта как-то само сообщит девочке, что её время прошло, но Юля упорно не понимала.

Скорее не хотела понимать.

Пришлом прямым текстом сказать, после успокаивать, слёзы вытирать, клясться всем греческим пантеоном, что всё у неё будет хорошо. Встретит хорошего мальчика, выйдет замуж, будет жить долго, счастливо, родит тройню и заведёт породистого кота.

– Пару месяцев назад, когда у нас был серьёзный разговор, у тебя были критические дни, – напомнил Костас, то, что не хотел вспоминать никогда в жизни.

Женщины по-разному уходили из его жизни, кто-то со слезами, кто-то, высоко задрав голову и громко хлопнув дверью, кто-то через прощальный секс – почему нет, он не отказывался.

Но анальный секс для примирения, потому что для другого «эти дни», ещё никто не предлагал.

Испанцы тогда звонили, сказали, стыд не их.

Юля стала первой настолько альтернативно одарённой, Костас искренне надеялся, что последней.

Он в принципе верил, что со всеми женщинами в его жизни покончено, кроме одной-единственной – Полюшки. Пелагеи Николаевны Андреевой, если угодно.

Отказался ли он? Конечно. И не потому, что стало стыдно за глупую девчонку, посчитавшую, что сим «подвигом» можно удержать мужика, который рвёт с тобой, а потому что не видел никого, кроме Поли. Не хотел никого тоже, даже в мыслях.

Переклинило не на шутку, и Костасу чертовски нравилось это состояние.

… – а значит, у тебя не может быть беременности три месяца, – спокойно продолжил он. – Не исключаю, что ты действительно в положении, свечку не держал, но тогда ко мне этот ребёнок не имеет отношения, – развёл он руками.

Юленька вспыхнула сильнее, залилась слезами, предварительно отчаянно всхлипнув.

– Юль, я могу прямо сейчас заказать доставку из аптеки, могу посадить тебя в машину, отвезти на УЗИ, на анализы, вместе мы убедимся в том, что известно обоим – ты обманываешь меня. А могу спокойно вызвать тебе такси, ты поедешь к себе домой, подумаешь над своим поведением и больше не станешь так делать, а я лягу спать. Что выбираешь?

– Тебя никто не будет любить так, как я! – взвыла Юля, заламывая руки, заставив Костика закатить глаза.

За что, господи? Да, косячил, да, был неправ, но не настолько же…

– Зато тебя будут любить, в отличие от меня, – после глубокого вздоха проговорил Костас, повторяя в который раз: – Юля, найди себе хорошего парня, который захочет дать тебе то, что ты заслуживаешь – уважение и любовь. Именно в таком порядке. А сейчас иди, такси ждёт.

Юленьки простыл след, Костас надеялся, что в этот раз навсегда. Ещё надеялся, что у девоньки всё сложится в жизни. Хорошая же, действительно славная, на подращённого щенка чем-то похожа, такая же ласковая, игривая и наивная. Должен кто-то оценить по достоинству такое сокровище.

Только пусть держится подальше от парней из семей, где главенствуют законы диаспор. Обходит этих молодцев по кривой дуге, если не хочет испортить себе жизнь.

Костас упал на кровать, закрыл глаза, мгновенно провалился в глубокий сон.

Подорвался через полчаса, будто что-то ударило изнутри, чуть душа не выскочила, пробив рёбра. Сердце заколотило как ненормальное, пульс зашкалил, дыхания не хватало.

Что же такое…

Умылся ледяной водой, уставился на себя в зеркало, с огромным трудом приходя в себя.

Просто усталость, перелёты, аэропорты, акклиматизация – от бодрящих плюс пяти в плюс тридцать.

Волнение за Сашку, как отнесётся к положению мамы… возраст у парня не лучший для подобных новостей, плюсом дед с бабкой по материнской линии постарались, внушили «хорошее, доброе, вечное».

И коза эта Юля с дурацкой попыткой вернуть невозвращаемое.

Не предчувствие же. Нет никаких предчувствий, если и есть, то не у Зерваса Константиноса, который из тонких материй лишь предпринимательскую чуйку признавал, но там жопа чует, а не сердце выпрыгивает.

Ложиться смысла не было, не уснуть. Быстро оделся, кинул в сумку необходимые вещи, спустился в машину, и через пару часов уже подъезжал к знакомому с детства городку.

Просторы с молотящими без устали комбайнами сменились парниками, промзоной и стихийными базарчиками, некоторые из которых торговали ночью, привлекая припоздавших покупателей горами арбузов, сладким запахом спелых дынь, россыпью мясистых, краснобоких помидоров, охапками зелени с пряным ароматом.

Грушевый переулок встретил перебранкой собак, музыкой из соседского двора, фонарями, включающимися на движение, которые освещали свисающие плоды деревьев – сочные сливы, абрикосы, алычу. Виноградные лозы, оплетающие заборы и беседки, дарящие гроздья любому желающему, мимо проходящему.

В домах Андреевых и Зервасов горел свет, во всех комнатах, кроме детских. Неудивительно, первый час ночи, малышня видела седьмой сон, после целого дня на улице. Странно, что взрослые не спали в будний день.

Костас прошёл по дорожке, поднялся на крыльцо, глядя в распахнутую настежь дверь, из которой лился свет, доносились крики, вперемешку с отборным матом, да таким, что у человека тридцати четырёх лет, который большую часть жизни занимался стройкой, уши едва не свернулись.

Встал у порога, глядя на происходящее. В первое мгновение решил, что двинулся умом, с ума сошёл…

Ничем другим объяснить раскрасневшееся лицо соседа дяди Коли, который пёр буром на отца, объяснить невозможно…

Александр в свою очередь не отставал. Орал в ответ, хрипел, как бык на красную тряпку матадора. Нагнул голову вперёд и едва не бил копытом, пуская огонь из ноздрей.

– Коля, перестань сейчас же, – у стола суетилась мать семейства Зервас, хаотично переставляла посуду, что случалось с ней только в моменты крайнего волнения, запредельного.

Например, когда Костас сообщил, что развёлся, дети остались в Нарьян-Маре, а он возвращается в Краснодар, или когда Ира наотрез отказалась возвращаться ко всё осознавшему муженьку, не стала сохранять семью.

– Это какая-то ошибка, Костас не мог, Поля перепутала.

– Перепутала?! – завопил дядя Коля.

– Перепутала! – гаркнул отец. – Константинос, по-твоему, идиот – против семьи идти? Он законов не знает, традиций? Поля ошиблась.

«Поля ошиблась» было последним, что вылетело изо рта Зерваса-старшего, ровно перед тем, как в него врезался дородный кулак разъярённого казака. Александр не оплошал, удар попытался отбить, получилось не слишком ловко, но в ответ удалось влепить с мощным оттягом.

После два немолодых, и далеко не худых тела с одышками валялись по полу, катая друг друга. Сносили стулья, столы, посуду. Метелили друг друга с ожесточением, отборным матом, криками на весь Грушевый переулок и дальше. Кажется, даже соседские псы замерли в испуге, прислушиваясь к происходящему.

Костас ринулся разнимать, что не так-то просто оказалось сделать. Мужики были крепкие, хоть и в возрасте, ни в какую не поддавались, пока разъярённый рефери не вмазал обоим горе-бойцам.

В ответ получил под дых от дяди Коли, едва не скопытившись от сильного удара, аж в глазах потемнело. В ответ бить, естественно, не стал.

Отец сидел в одном углу, тяжело дыша, дядя Коля в другом, Костас посередине, хватаясь за солнечное сплетение, пытаясь прийти в себя.

В дверях появилась тётя Галя, подлетела к мужу, оглядела присутствующих со всей возможной неприязнью, особенно Костаса, на него и вовсе, как на испражнения бешеного животного. Плюнула в сердцах, крикнула наверх:

– Поля, домой!

Словно дочке девять лет, она заигралась с подружкой, а время ужина давно прошло.

Только тогда Костас заметил, что на лестнице стояла Полюшка, прижимая к себе игрушку Тыковки – плюшевую морковку с зелёными «волосами», которой можно менять причёски.

– Дядь Саш, у вас давление, – с этими словами Поля обогнула Костаса, как прокажённого.

Подошла к шкафчику, достала лекарство, протянула Зервасу-старшему под молчаливым взором присутствующих.

– Под язык, – напомнила.

– Таблеточки ему протягиваешь! – взвилась тётя Галя. – Таблеточки?! Отцу не хочешь таблеточку протянуть?

– Лекарства папы дома, – вопиюще спокойно ответила Поля.

Пугающе спокойно. До одури.

Дядя Коля поднялся, прошёл мимо Костаса, как мимо пустого места, обосранной дырки от бублика – не видно, но пованивает. Тётя Галя подтолкнула дочь в спину в сторону двери, окидывая всех Зервасов ненавидящим взглядом.

– И чтобы духу вашего в этом доме больше не было! – громыхнул отец, вставая.

– Придумали тоже… – нервно пролепетала мать, грохнув стопкой тарелок о каменную столешницу, нижние приказали долго жить, разлетевшись на мелкие осколки.

– …лять! Да что здесь происходит?! – заорал Костас, едва не забывшись, не нарушив запрет, вбитый с детства – не сквернословить при женщинах, особенно матери.

– Ты спрашиваешь, что происходит? Ты?! – как из-под земли появилась сестрица, меча молнии взглядом.

Ещё немного, и подпалит нерадивого брата на костре инквизиции. Лично.

– Поля беременна! – выплюнула Ираида, фыркая, как бешеная кошка. – Давай, скажи, что ты не мог, мы послушаем.

– Не мог! – закричал отец. – Это теперь Зервасу Андрееву в жёны брать? Андрееву?! Не гречанку?! Не будет такого! Пусть сами с дочерью своей разбираются, нас не надо впутывать, – отрезал.

– Воспитать дочь не смогли, а к порядочным людям лезут… – запричитала мать, убирая осколки. – Ираида, помоги! – взвизгнула она, срываясь на более слабом.

Не на сыночка же кричать, и без того оболганного подлыми клеветниками, не на соседку, которая и в волосы вцепиться может, тем более не на мужа.

На безропотную дочь – за милую душу.

– Что Ираида?! – завопила та в ответ. – Как вам не стыдно? Ка-а-а-ак? Кто вашу дочь от пьяного мужа отбивал, и ваших внуков, между прочим, тоже? Кто, я спрашиваю? Поля! Кто с Гошкой три ночи не спал, когда он прошлым летом заболел и никого не подпускал, кроме Поли? Поля не спала! В конце концов, кто тебе, папа, сейчас таблетку в рот сунул, чтобы ты тут от переживаний о чистоте нашей крови кони не двинул? Поля!

– Ираида… – попытался остановить сестру Костас.

Он был целиком и полностью на стороне сестры. Но не понимал, отчего весь сыр-бор, что за паника.

Беременна Пелагея – прекрасно. От него – великолепно.

Они взрослые люди, состоявшиеся, с бизнесами, деньгами, сбережениями, со своими историями за плечами, желаниями, страстями. Люди, которые в состоянии сами разобраться, с кем им жить, от кого рожать.

Устроили войну Монтекки против Капулетти в отдельно взятом Грушевом переулке на бескрайних просторах хлебосольной Кубани.

Просто злить сейчас отца – паршивая идея, особенно для Ираиды, которая «брысь» родителям сказать не могла.

Не умела попросту. Не была приучена.

Костас мог открыть рот, послать далеко и надолго, самому отправиться по обозначенному адресу, у сестры такой роскоши не было.

Ни роскоши, ни дома, ни образования толком… мужика – и того не было, и не предвиделось. В гробу и белых тапочках она видала мужиков, хоть греков, хоть удмуртов, хоть кого. Все они теперь для неё одним миром мазаны.

– Козёл! – подскочила к нему Ираида. – Я тебя предупреждала, обидишь Полю – лично яйца оторву!

– Ираида! – раздалось два голоса одновременно, отца и матери.

– Предупреждала! – продолжила вопить сестра. – Ненавижу!

Одновременно с последним слогом щёку Костаса обожгла звонкая пощёчина, и раздался знакомый шум мотора…

Куда это Полюшка собралась, да ещё беременная, а?

Стоять!

Происходившее было похоже на низкопробную комедию с подскальзыванием на банановой шкурке и обязательным тортом в лица героев.

На Армагеддон в сумасшедшем доме с бегающими психами и паникующим медперсоналом.

Сначала на меня накатило оцепенение, совершенно нездоровое, мне не свойственное. Я всегда, в любых ситуациях знала, что и в какой последовательности делать, как поступать.

В те же минуты замерла, как сурикат, с точно таким же испуганным, придурковатым видом.

В смысле – беременная? Прямо беременная? Прямо от Зерваса Константиноса?

Естественно, блин!

Обычно беременность наступает, если заниматься сексом, не предохраняясь – это такой закон жизни, – пришлось одёрнуть себя же.

Учебник биологии для восьмого класса. Мужская и женская репродуктивная система. Органы размножения.

Выходило, что наши репродуктивные системы решили размножиться, а мои мозги в это время взяли отгул без всякой уважительной причины.

Любовь – не оправдание для настолько необдуманного поступка.

Пелагея, как ты могла?..

В какой-то момент поймала себя на том, что рыдаю. Не навзрыд, а молча, с широко распахнутыми глазами, мелко подрагивая всем телом. Успокаивала меня Ира, уговаривала – безосновательно совершенно, – что всё будет хорошо.

Что может быть хорошего, что?

Да, я запросто выращу ещё одного ребёнка. Не вопрос!

Вот только я толком не придумала, что отвечать Соне, когда она начнёт спрашивать про папу, а она обязательно начнёт. Просто пока круг общения дочери ограничен, но придёт время школы, социальных сетей, мне придётся что-то говорить.

А здесь второй ребёнок, отца которого не так-то просто скрыть… но и быть с ним невозможно.

А-а-а-а-а!

Что, чёрт возьми, может быть хорошего во всей этой ситуации?! Что?!

Прибежала мама, попробовала влить в меня какую-то настойку на спирту – ох уж эта народная медицина. Ира решительно остановила заявлением, что нельзя.

Поля в положении. Беременная Поля.

– И кто отец? – прохрипела мама, хватаясь за область сердца, заставляя моё собственное сердце сделать кульбит.

Сейчас только проблем со здоровьем мамы не хватало…

– Костас, конечно же, – выпалила Ирина мне вслед, когда я неслась приветствовать белоснежного друга недалеко от своей комнаты.

Конечно же… Естественно… будто нет ничего более естественного, чем Андреевой забеременеть от Зерваса и отправиться куда подальше, с котомкой за плечами, потому что вся греческая диаспора встанет на дыбы от такого-то мезальянса.

Через десять минут мама ругалась с тётей Агатой, призывая десять египетских кар на голову всех Зервасов до седьмого колена. Тётя Агата с остервенением доказывала, что её сыночек не мог поступить настолько опрометчиво.

Настолько, блин, опрометчиво!

Ещё через полчаса начался шквал звонков от бригадиров, прорабов, секретарши – верной моей Катерины, – даже от водителей, которых послали дальше, чем Макар гонял телят, у карьеров и на дробилках Петриди.

Отказались загружать машины.

Одномоментно я осталась без песка, без гравия, без бетона, без всего. Партию зарезервированной тротуарной плитки, и то отказались продавать по «независящим от нас причинам» – словами старшего менеджера по продажам завода.

Звонили заказчики, одна из которых строила небольшой отель в Гуамском ущелье и была на редкость вредной тёткой, въедливой, как тысяча пиявок, и женой одного из высокопоставленных силовиков края.

С такими людьми лучше не ссориться в любой ситуации. Не помогут никакие договоры и объяснения о форс-мажорах.

Всё, к чему я долго, с упорством шла, разваливалось на моих глазах, как карточный домик.

Пока я пыталась решать нерешаемое, договаривалась то с одним, то с другим, выдавливала партию плитки, скребла остатки гравия и песка по другим объектам, чувствуя себя жалкой попрошайкой, умасливала вопящую, как иерихонская труба, заказчицу, а папа ругался с Петриди, на своём, мужском, опустился вечер, потом и ночь.

За время с момента, когда тест показал беременность, до появления Костика на кухне собственных родителей, я не успела осознать, что на самом деле беременна.

Словно в невесомости болталась, пытаясь решить тысячу дел одновременно. Фокусировалась на чём угодно, но не на главном – крошечном человечке, который всё это время рос во мне.

Мой. Во мне. У меня.

Это был уход от себя, избегание проблемы, которую я никак не могла решить, отказ видеть реальность в трезвом свете или ещё что-то – не знаю.

Я просто ходила, говорила, созванивалась, решила, снова с кем-то разговаривала и что-то решала.

Иногда ругалась, порой давила, не стесняясь в выражениях. Листала договоры, хоть и помнила наизусть каждый. Искала новые связи, новых поставщиков, пусть на краю света. В своём районе мне точно больше ничего не светило.

Просто не думала о главном, сосредоточившись на второстепенном.

Когда я забеременела Соней, она мгновенно стала центром моего мироздания, несмотря на то что с первой минуты я понимала, что буду растить её одна.

Принять факт того, что я останусь одна с двумя детьми, не получалось категорически…

Не выходило представить, что я буду растить ребёнка Костика, а он станет всего лишь воскресным папой. И что малыш будет лишним в жизни отца, дедушки, бабушки, всей семьи по отцовской линии.

Проще скрыться от реальности в проблемах, благо те сыпались безостановочно, словно метеорный поток.

Драка папы с дядей Сашей подкосила меня, поставила жирную точку в моём и без того шатком равновесии. Я будто на штейн-трапе стояла, уподобляясь эквилибристу, вот только эквилибристом я не была, и не планировала.

Я хотела родить ребёнка, который зародился под моим сердцем, выйти замуж за его отца, жить долго-долго, счастливо-счастливо, умереть в один день, и прочее, что полагается в добрых сказках, а не это всё: крики, ругань, оскорбления, отсутствие щебня, песка, выбивание плитки, поиски новых поставщиков, растерянные вопросы рабочих – ведь им кормить свои семьи, за которые я тоже несла ответственность, как работодатель.

Хотела того, что называют «простым женским счастьем».

Можно сколько угодно называть это банальностью, говорить, что главное в человеке – самореализация, я хотела женского счастья.

Реализоваться я смогу в любом случае, стать счастливой только с Костиком.

От происходящего кружилась голова. Одновременно тошнило, хотелось есть, тряслись руки, колотилось сердце так, будто готовилось выпрыгнуть, накатывала паника и апатия в одно и то же время.

Хотелось убежать, забиться в угол, как раненый зверь, зализать свои раны, если это в принципе возможно.

Осознать, в конце концов, что я беременная. Беременная я!

У меня будет ребёнок. Ребёнок у меня будет!

Пропустить через всю себя новые знания.

Не слишком-то понимая, что происходит, я прошла мимо Костика, сидящего посредине кухни. Сердце неприятно ёкнуло, я видела, что ему больно, но мне тоже было больно.

Больнее в миллион раз.

Моя жизнь рушилась, а я даже до конца не успела впитать – почему.

Не прожила то, что у меня будет ребёнок. У Сони появится братик или сестрёнка, у меня второй малыш…

Всё происходило словно не со мной.

Я нуждалась в том, чтобы осознать это, чтобы новая фаза жизни прошлась по мне от сердца и души до разума. Угнездилась во мне.

Эгоистично?

Да.

Беременная женщина имеет право на эгоизм.

Точка.

О взрослом Константиносе Зервасе было кому позаботиться – вон, целый Фёдор Петриди встал на защиту поруганной чести, не считая клана Зервасов.

А о моём, подчёркиваю – моём – малыше подумать должна была я.

Если я в принципе была в состоянии думать.

Если мой мозг был в состоянии рождать нейронные связи, выстраивать логические цепочки.

Отстала от родителей на несколько шагов. Свернула в гараж, села в машину, рванула, куда глаза глядят, главное – остаться наедине с собой. Подошёл бы любой отель, гостиница, курорт, лесополоса у дороги, лишь бы меня никто не трогал, не звонил, не говорил, не требовал, не обещал и не грозил.

Главное – остаться наедине с собой, вкусить то, что я должна была почувствовать часов двенадцать назад, но вместо этого я разнимала два скандалящих семейства и воевала с Петриди.

Не успела отъехать, увидела сзади яркие фары, висящие на хвосте. Не стоило труда догадаться, мой небольшой, не слишком мощный кроссовер Палисад Костика догонит, как стоячий.

Прибавила газу, плавно свернула к обочине, позволяя Костику обогнать меня, чтобы перекрыть мне проезд на основную дорогу. Отлично!

Резко развернулась, газанула со всей дури, проскочила в узкий проулок между домами. Обычно там ходили люди, иногда сновали мотоциклисты, квадроциклисты. Автомобили не пользовались за полной ненадобностью.

Выскочила на соседнюю улицу, понимая, что мой манёвр разгадан, поехала в противоположную сторону от той, где меня мог настичь Костик. Повернула в ещё один проулок, ещё один и ещё, пока не оказалась на «пьяной дороге», которой пользовались алкаши, прячась от сотрудников ГИБДД.

Вдавила в газ на полную, не боясь встречи с блюстителями порядка, если и столкнёмся – моя трезвая личность их точно не заинтересует. Сюда не за штрафом за превышение скорости заглядывают.

Разогналась, пуская пыль из-под колёс.

Давилась слезами, всхлипами, горькой обидой, радостью, истеричным смехом. Коктейлем из эмоций, который понять невозможно, не то, что переварить.

Неожиданно перед фарами мелькнул мужской силуэт, прямо посредине дороги. Высокий, длинноногий, атлетичный, широкоплечий.

Галоген осветил светлую рубашку с закатанными на предплечьях рукавами, пряжку ремня на джинсах, светоотражающие полоски на кроссовках, бьющие по глазам и созданию. Чёрные вьющиеся волосы, тёмно-карие глаза.

В каком-то забытьи я поехала прямо на Костика, освещая ярким светом кустарники, фруктовые деревья, гнущиеся под спудом плодов, высохшую за лето траву, два огромных тополя по бокам дороги, парочку котов, замерших от неожиданности, железный забор бывшей автобазы и Зерваса Константиноса, который стоял перед несущимся на него автомобилем и не собирался уходить с дороги.

Я неслась. Он стоял.

Я неслась. Он – стоял.

Я – неслась.

Он – стоял.

Пока моя нога рефлекторно не нажала на тормоз, и бампер машины не замер в нескольких сантиметрах от Костика.

Боже мой…

Я дура…

Форменная дура…

Идиотка…

Истеричка, которая только что едва не убила человека.

Можно мне сойти с этой планеты? Прямиком на комету Свифта-Таттла.

Дверь с моей стороны открылась. Сильные мужские руки выдернули меня на улицу, где обдало тёплым воздухом, едва чувствующимся ветерком с нотками осенней прохлады.

– Куда едем, Полюшка? – промурлыкал Костик над моей головой, как огромный, довольный собой кот.

Его только что чуть не убила психически нездоровая дура в припадке бешенства, а он урчит довольно.

Ненормальный.

– Не знаю куда, – выдохнула я, пытаясь вырваться, не очень-то понимая, зачем дёргаюсь, в чём смысл моих хаотичных телодвижений и прыгающих блохами мыслей. – Хочу побыть одна.

– Для начала нужно побыть спокойной, Поль, – заметил Костик, придвинул к себе, обнял успокаивающе.

Меня окатило родным запахом, ставшим за прошедшие месяцы частью меня самой. От неожиданности, от того, что только что пахло пылью, перезревшими абрикосами, сухой, придорожной травой, дынями, и вдруг в нос ударил запах, как ничто близкий мне, на глаза снова накатили слёзы.

Постыдно разревелась, теперь уже при Костике. Чёрт…

– Ох уж эти гормоны… – улыбнулся он. – Полюшка, откуда слёзы? Всё ведь хорошо. Малыш – это замечательно.

– Откуда слёзы? – опешила я, подавившись всхлипом. – Откуда слёзы?! Слёзы откуда?! Оттуда, что я не хочу одна рожать ребёнка, не хочу! Не хочу растить одна! Не хочу думать, как кормить его… Не хочу всего этого!

– В смысле, как кормить? – тряхнул головой Костас, словно правда ничего не понимал. – Думаешь, мне не на что будет кормить нашего ребёнка?

– Не тебе, а мне! – заголосила я, топнув ногой. На попытку возразить, толкнула со всей силы в грудь, едва сама не упала, хорошо, что Костик придержал. – Не на что, а как! Ка-а-а-ак! Я не хочу носиться по объектам с младенцем в слинге, кормить грудью в машине, в укромных уголках стройплощадок, прятаться от работяг, наблюдать смущённые, возмущённые, ошарашенные взгляды. Не хочу всего этого!

– А чего ты хочешь? – спокойно спросил Костик, едва не убив меня.

И это я себя считала форменной дурой?

– Костик, ты дебил?! – закричала я, снова ударила в каменную грудную клетку. Хорошо, что удар смягчила мужская ладонь, которая перехватила, иначе точно отбила бы руки. – Хочу полгода декрета. Хочу просыпаться в пижаме, целый день в этой пижаме провести, хочу не дёргаться, не носиться с объекта на объект. Хочу вообще ни о чём не думать, кроме сыпи на попке младенца и цвета его какашек – это хотя бы месяца три! Три месяца я могу хотеть посвятить себя материнству, а не тротуарной плитке и замерам, а? Хочу, чтобы ты женился на мне, сказал твёрдое «да», стоя перед регистратором в ЗАГСе, фамилию твою хочу взять и… чтобы предложение сделал, стоя на одном колене, как в самой пошлой мелодраме, кольцо подарил. Картье или Тиффани. И чтобы в любви признался, хочу! – выпалила я на одном дыхании, поставив собственные желания в странном порядке.

Вообще-то сначала признаются в любви, потом дарят кольцо, становятся на одно колено, говорят «да» в ЗАГСе, рожают ребёнка, сидят в декрете… только какая разница, если в нашем случае всё это – сон, бред, сказка, в которые я не верила.

Я в реальности жила, правде в глаза смотрела. И моей действительностью было не кольцо Картье и ЗАГС, а взбешённый Петриди, оставивший меня без песка и щебня, и Зервасы, защищающие свою греческую честь до последней капли моей крови.

– Если мне не изменяет память, а мне она не изменяет, ты отказалась от моего предложения, – прищурившись, проговорил Костик.

– Потому что это было моё предложение, а не твоё! – завопила я на всю улицу, снова попыталась ударить.

– Всё, так дело не пойдёт, – выдохнул Костик, в очередной раз перехватив попытку членовредительства, его ли, своего – как получится.

Подхватил меня на руки, донёс до своей машины, запихнул в салон, усаживая на пассажирское сиденье, пристегнул.

Устроился за рулём, резко нажал на газ, так, что меня вдавило в спинку, и понёсся куда-то, разрезая светом фар чёрную южную ночь, пахнущую перезревшими фруктами и сухими травами.

Проснулась я от головной боли, ощущения, что на лоб опустили раскалённую сковороду. Если бы своими глазами не видела собственный тест на беременность, не один, к слову, подумала бы, что всё-таки больна.

Открыла глаза, внимательно огляделась, заранее зная, что увижу.

Широкая кровать стояла в номере люкс того самого отеля в Анапе, где мы были летом, и куда среди ночи нас примчал Костас. Спорить, ругаться, что-то доказывать, рваться домой не было сил.

Анапа, значит, Анапа.

Хуже ведь не станет.

Лучше, правда, тоже.

Основной поток туристов схлынул, потому нам предоставили несколько номеров на выбор. Выбирал Костас, я всецело положилась на него, позволила себе выпасть из реальности.

Впереди меня ждало так много проблем, что перспектива забыться хотя бы на несколько часов была по-настоящему заманчивой.

Сладкой, как сдобная булочка с заварным кремом, украшенная свежей клубникой.

Зайдя в номер, я приняла душ и рухнула на кровать, не утруждаясь привычными косметическими процедурами. Да и как? Я мчалась отсидеться в ближайшей лесополосе, и последнее, о чём я помнила – привычный набор косметики.

Из соседней комнаты, куда вела приоткрытая дверь, услышала приглушённый голос Костаса. Невольно обратилась в слух, а стоило бы отвернуться к стене и вообще забыть о его существовании…

– Нет, мама, – сказал Костик чуть хрипло. – Ты сейчас же позвонишь Фёдору, извинишься за порывистость, сошлёшься на скверный характер, магнитные бури, Сатурн в Плутоне, не знаю, что тобой двигало вчера. Что?.. Нет. Давай-ка ты сама, как заварила эту кашу, так и расхлебаешь её. Со своей стороны я уже всё решил, в том числе с компанией Деметриоса, о нём ты в своём праведном гневе не подумала, а они тесно связаны не только с Петриди, но и с Андреевыми. Ну, как знаешь…

Повисла гробовая тишина, в которой отчётливо слышался шум прибоя в приоткрытое окно, и как бьётся моё сердце.

– Хорошо, – через бесконечно долгую минуту отозвался Костас. – Видишь, намного проще жить, когда думаешь головой, – звонкий, недовольный голос тёти Агаты было отлично слышно, как и то, что она говорила.

Она никак не ожидала от старшего сына настолько безалаберного отношения к себе и Поле. О чём он думал, на что рассчитывал? Не знал, что это может закончиться скандалом на весь белый свет, вернее, греческую диаспору? Неминуемо закончится! И закончилось!

Как всем Зервасам, от мала до велика, теперь в глаза честным людям смотреть?

Кассандра чем-то не угодила, хотя можно было продолжить знакомство, присмотреться, глядишь, сложилось бы. Семья уважаемая, девушка перспективная, готова на переезд, в Краснодаре открывается филиал фирмы, в которой она работает.

Можно было… Нужно!

Ладно, не сложилось, дело молодое, другие есть девушки, не хуже.

Но нет, не-е-е-ет, нет же, понесло бестолочь на Полю!

Как расхлёбывать то, что заварил?

Аборт Поля делать не станет, да и не дело это… не дело… По абортариям внуков Зервасов носить…

Воспитывать как ребёнка?

Молча смотреть, как грека в казачьих традициях воспитывают?

В греческих растить, забирая на выходные?

Что отвечать подросшему малышу, почему родители не живут вместе?

Мало двоих, которые от отца оторваны, решил ещё одним обзавестись?

Сам-то кому теперь будет нужен… с таким-то приплодом? Любой женщине свои дети нужны, а тут у мужика трое за плечами.

Когда только поумнеет, бестолковый?

Костасу ли мать упрекать, что крестнику позвонила, помощи попросила?!

Феденька не отказал, Федя заступился за свою нона [9] .

Петриди Фёдор крестник тёти Агаты? Не знала… а может, забыла. Неудивительно, что он поспешил выполнить просьбу крёстной, даже если это противоречило здравому смыслу. Но ничто не противоречило, если смотреть со стороны блага диаспоры, чьи законы решила нарушать какая-то Андреева Пелагея.

Хотя… почему же «какая-то»? Стоило ли принижать себя, свои возможности, как административные, так и умственные. При желании я могла встать на тропу войны, снять с десяток греческих скальпов, повесить их на воротах дома, как стяг, и сделать надпись «Развалинами Парфенона удовлетворена».

Вот только желания у меня не было. Прислушалась к себе внимательней, ведь обычно я боец, не отступаю и не сдаюсь. Нет, точно нет никакого желания лезть на баррикады, возглавлять повстанческое движение против греков.

Сдулась, как воздушный шарик…

«И откуда, интересно, взялась тут эта тряпочка?» – словами Пяточка.

Вошла в энергосберегающий режим, вернее, в младенцесберегающий, после вчерашних волнений.

Пусть все Петриди и Зервасы мира подождут. Сейчас у меня миссия важнее – рождение ребёнка.

Вот такая нерациональная, зато здравая мысль крутилась в голове, пока я продолжала слушать разговоры Костика по телефону.

Сначала с мамой – с ней он говорил почти мягко, хоть и требовал сейчас же свернуть знамя войны – неминуемо проиграет.

Потом с отцом – с ним жёстко, но конструктивно.

С Петриди – вот здесь звучала сталь в голосе, от которой я на секунду приподняла голову от подушки. От неожиданности.

Костик умеет так разговаривать? Конечно, умеет, господи, о чём я?

Покажите мне успешного бизнесмена, который не в состоянии продавить партнёра, прогнуть конкурента, вырвать железной хваткой своё. Я могла, и Костик, естественно, мог.

С Игнатьевым – по-дружески, без всякого пиетета.

А после со своим адвокатом по поводу суда из-за земельного участка, о котором мы говорили перед зачатием нашего ребёнка… в этом же городе, на пляже, видневшемся в окна нашего номера.

Ирония судьбы, злая или нет – непонятно.

Переживу очередное разочарование и разберусь, как со всем остальным в своей жизни. Возьму себя в руки и…

– Проснулась? – у кровати возник Костик.

Я потеряла нить его разговора, выпала из времени, не заметила, что он прекратил сотрясать воздух, вошёл в спальню.

Внимательно оглядел, сканируя чёрными глазами, сел рядом.

– Дыши, – шепнул он, нагибаясь.

Только в этот момент я поняла, что не дышала. Хватанула воздуха, закашлялась, уткнулась лицом в подушку, почувствовала, что тёплая ладонь пробегает по моей спине, мягко давит на шею, массирует, запуская сонм мурашек по всему телу.

– Я заказал ужин в номер, – раздался сзади голос.

– Ужин? – приподнялась я, нахмурилась, с трудом соображая, что услышала. Почему ужин? А завтрак, обед? – Который час?

– Шесть вечера.

– А-а-а-а… – подорвалась я в поисках своего телефона.

За это время могло случиться что угодно, от простоя, обязательной истерики заказчицы в Гуамке до всемирного потопа с Армагеддоном вкупе!

– Всё хорошо, всё под контролем, – усадил меня на кровать Костик. – Сначала поешь, потом позвонишь Катерине.

– Под каким, нафиг, контролем?! – взвилась я, чувствуя, как меня накрывает паника. – Ты хотя бы примерно представляешь, что вчера устроил крестник твоей матери? – завопила, как кошка, брошенная в ледяную воду.

– Я всё знаю, всё решено.

– Когда? Только что?! – не сдержала я ехидства.

– Ночью, – спокойно ответил Костик. – Федя не враг тебе, тем более себе. Утром все твои машины благополучно загрузились и отправились по объектам. Бригады работают, прорабы отчитываются Катерине, та – мне.

– Почему тебе-то? – зашипела я.

– Потому что тебе нужно было поспать, а у нас с Катенькой прекрасные отношения, – сладко улыбнулся Костик, заставив меня представить, как снимаю с него кожу. Живьём! Катенька ему отчитывается! Моя! Ему! – О-о-о-о, осторожней! Катерина – мать двоих детей, хорошая супруга, и главное – твоя верная ассистентка. Она не спалила скоммуниженное полковое знамя, и сейчас держалась молодцом. Перестань дёргаться, тебя не было один день, всего лишь один день, – убедительно сделал акцент на слово «один». – Да, и родители твои знают, что у тебя небольшой отпуск.

Что ж, стоило отпустить ситуацию хотя бы до завтрашнего утра… или позвонить Катерине, бригадирам, прорабам?

В дверь постучали, Костик пошёл открывать. Я встала, машинально посмотрела на себя в зеркало…

Красота – стра-а-а-аш-ш-ш-шная сила.

Отправилась в ванную комнату. Попыталась привести себя в порядок, вышло плохо. Неминуемый отёк после истерики и долго сна, взлохмаченные волосы, которым требовался бальзам определённой марки и фен конкретной фирмы. Необходимы декоративная косметика, духи, бельё… да.

Даже лучший хайлайтер всех времён и народов не используешь – вино.

Делать нечего, пришлось принять ситуацию такой, какая она есть, тем паче в животе заурчало, красноречиво напомнив, что, будучи в положении, не есть целые сутки – крайне сомнительная идея, несмотря на токсикоз. Он, кстати, почти не чувствовался.

О своём внешнем виде я могла подумать позднее. Главное – растущий во мне малыш.

Выбралась наружу, прошла в гостиную, крепко запахнув халат на груди, как оплот нравственности.

– Не знал, что заказать, поэтому – курица, телятина, морепродукты, – отчитался Костик, поднимая по очереди клоши на тарелках. – Гарниры на выбор, фрукты, овощи… о, и осьминожки с водорослями хидзики и огурцами, надеюсь, это хотя бы примерно то, что ты любишь, – напомнил наш недавний разговор, когда я рассказала о биологическом отце Сони.

Прошло несколько месяцев, по ощущениям – половина жизни.

– Спасибо, – сглотнула я слюну.

Аппетит давал о себе знать. Решила не строить из себя невесть кого, в конце концов, со мной находился мужчина, которого я не только бесконечно любила, но и человек, рядом с которым я росла…

Костик, если не мой лучший друг, то лучший друг моего брата. Он всегда мог прийти на помощь, протянуть руку, подхватить, вынести, выдернуть, если вдруг казалось, что небо падает на землю.

Может быть, как мужчине я не могла доверять Костику, но как человеку – всегда.

Насытилась я почти быстро. Примерно через полчаса беспрерывного поедания всего, что попадало в рот.

Маленький, прости бестолковую маму. Обещаю, с этого момента буду строго следить за своим питанием. Не голодать, не переедать, помнить про режим, диету… вот только доем сочную дольку арбуза, и ещё одну, и ещё…

– Вкусно? – отвлёк меня улыбающийся голос Костика.

Может ли голос улыбаться? Естественно, если знаешь все оттенки интонаций и выражения лица. Не нужно поднимать взгляд, чтобы знать, что Костик смотрел на меня, чуть прикрыв веки, отчего длинные ресницы подрагивали, губы растянулись счастливой в улыбке, а в уголках глаз собрались морщинки – такие симпатичные, родные, любимые.

Я вытерла руки и лицо влажной салфеткой, посмотрела на Костика, обратив внимание на чуть раскрасневшиеся щёки.

Волнуется?..

Он кашлянул, поднялся немного неуклюже, что было совершенно не похоже на Зерваса Константиноса, всегда двигающегося плавно, ловко, в каждом движении которого чувствовалась сила.

– Пелагея, – сказал он хрипло, вынудив мелко заморгать.

Не нравился мне этот официальный тон.

Собирается сообщить, что мы не можем быть вместе? Спасибо, я в курсе. Секрет Полишинеля на то и секрет Полишинеля, что все всё знают.

– Поля…

– Ой, сядь, – потянула я за рукав рубашки Костика. – Знаю я, что мы не можем быть вместе. Ты грек, я – казачка. Диаспора, законы, традиции, всё остальное. Я рядом с вами всю жизнь прожила, не утруждайся объяснениями. С ребёнком общаться позволю, не переживай, если захочешь официально участвовать в воспитании – пожалуйста. Материальных претензий не имею, во всяком случае пока, сам понимаешь, жизнь непредсказуемая штука… вдруг я лишусь трудоспособности, например. Все соглашения, документы составим юридически, на берегу, чтобы…

– Полюшка, тебе говорили когда-нибудь, что ты совершенно невыносима? – перебил меня Костик, сверля взглядом. – Не перебивай! Поля, согласна ли ты выйти за меня замуж?

Он встал на одно колено, каким-то киношным движением. Жестом фокусника выудил из кармана брюк коробочку, похожую на ювелирную от знаменитого французского бренда.

– Согласна, – самонадеянно ответил за меня Костик, достал кольцо и надел мне на палец, пока я моргала, как сова, освещённая светом тысячи фур. – Ты и сама поймёшь, когда придёшь в себя – это реплика с Валдберис, – прокрутил он кольцо вокруг моего пальца. – Здесь продаются Русские самоцветы, Якутские бриллианты, но, если дама хочет Картье – она получит Картье. Организовать доставку оригинала меньше чем за сутки, увы, невозможно, но скоро на этом пальчике будет оригинал.

Я кивнула, как китайский болванчик, смотря на подделку, не такую и плохую, кстати, и ужасно медленно приходила в себя.

– Предвосхищая вопросы, отвечаю. Проблем у тебя с Петриди не будет, переживать не о чем, если бы не гормоны, накрывшие тебя вчера с головой, ты бы сама это поняла. С моими родителями – обязательно. Скорее всего, они не придут на свадьбу и будут игнорировать нас, как ячейку общества, примерно полгода, после сменят гнев на милость.

– А у тебя? – спросила я то, что крутилось в голове в первую очередь, после слов о проблемах с Фёдором.

У меня не будет, но есть Костик. Не хотелось создать ему проблемы.

Контракт на жилой комплекс висел на волоске, зависел от суда со «Свежей линией», который можно проиграть, если Фёдор сочтёт нужным надавить на несговорчивого сына греческой диаспоры по просьбе крёстной матери.

– А я, Полюшка, как и ты, верю в грамотно составленные юридические документы, и только потом в сказки, фей и единорогов, – развёл он руками. – Брачным контрактом займёмся завтра, очевидно, что без пары-другой предварительных подписей ты в ЗАГС не пойдёшь, – уверенно кивнул он. – А пока у меня есть планы получше, – с этими словами Костас поднял меня и уверенно понёс в сторону кровати…

Обещание грамотно составленных юридических документов после осьминогов с водорослями хидзики и огурцами удивительным образом настраивали на романтический лад.

Возбуждали.

Домой мы возвращались после пары дней на море, которые определённо пошли мне на пользу. Меня перестало тошнить от всего на свете, голова больше не кружилась, в целом я чувствовала себя отлично.

Ещё выспалась и успокоилась.

Работа шла своим чередом. Объекты не простаивали, бригады трудились в полную силу, прораб в Ессентуках радовал производительностью, на побережье всё шло по плану, без задержек и проволочек.

Удивительным образом, не иначе чудом, оказалось, что за несколько дней моего отсутствия небо не свалилось на землю. Фирма не обанкротилась. Катерина отлично справлялась со своими обязанностями. У отца нашёлся порох в пороховницах.

Естественно, меня беспокоила реакция Зервасов, наша предстоящая встреча, которая была неизбежна, но сильно переживать из-за этого не выходило.

Потому что я была… беспардонно счастлива.

Счастливая я была.

Случилось то, чего не могло произойти никогда в жизни. Я выходила замуж за Костика – любовь всей моей жизни. И пусть на моём пальце красовалась подделка на Картье, наши отношения точно не были фальшивкой.

Это чувствовалось в каждом движении воздуха, в жесте, взгляде, фразе. Во всём.

Доехали быстро, обошлось без пробок. Костик припарковался у серой пятиэтажки – наследия страны, которую я не знала, – вышел, подал мне руку.

Я не сразу сообразила, зачем, но выскочила, вдохнув тёплый воздух после прохлады от кондиционера.

– Паспорт с собой? – буднично поинтересовался Костя, показывая на двери единственного в нашем городе ЗАГСа.

– Да, – кивнула я, и не думая отказываться.

В государственном учреждении мы встретили не кого-нибудь, а самое, что ни на есть, официальное лицо, и двоюродную тётку Костика по совместительству.

Она не уставала тяжело вздыхать, осуждающе смотреть на племянника, пока тот невозмутимо заполнял заявление на заключение брака.

Надо же было так опозорить уважаемый род, как земля таких носит, как вынести эдакий удар уважаемым людям – было написано бегущей строкой на моложавом лице уважаемой матроны.

– Справочку принесли, Пелагея Николаевна? – якобы участливо посмотрела на меня тётушка.

– Какую? – нахмурилась я непонимающе.

– О своём интересном положении, конечно же. Вам же пораньше нужно? В связи с обстоятельствами… – она выразительно приподняла брови, посмотрела на меня в упор, будто УЗИ-аппаратом просветила с ног до головы.

Нашла то, что искала, и осталась крайне недовольна увиденным.

Понятно, пока мы наслаждались тёплым морем, бархатным сезоном, тёмными жаркими ночами, поруганная греческая диаспора не спала, не ела – обсуждала грехопадение одного из ярких представителей и ту, что сбила с пути праведного несчастного.

– Тебе справка нужна, тётя Дора? – сложил руки на груди Костик, глядя на родственницу.

И мою тоже – будущую. Сомнительные перспективы, честно говоря…

– Ничего мне не нужно, Виктории Павловне позвоню, – назвала имя заведующей единственной в городе женской консультации, – напишет, – буркнула тётя Дора, для меня всегда Теодора Яннисовна. – Следующая суббота подойдёт? – посмотрела на меня вопросительно. – Платье-то есть? – вздохнула, неожиданно напомнив, что кролики – это не только ценный мех…

В смысле, к свадьбе нужно готовиться!

– Подойдёт, – уверенно кивнул Костик. – Если уж выпал шанс присвоить самую прекрасную девушку в мире, не хочу ждать. Расписывайся, Поль, – пододвинул ко мне лист, постучал пальцем по нужной графе.

На секунду я замешкалась, а после поставила уверенную роспись, потому что…

Потому что любила отца своего будущего ребёнка и не хотела второй раз рожать матерью-одиночкой.

Я могла вырастить одного, двоих, троих, хоть десятерых детей одна, но не хотела этого.

Я хотела полноценную семью для своих детей и имела на это право.

Вот так!

Не стильно. Не модно. Не современно. Зато честно.

И шла бы лесом Теодора Яннисовна, в девичестве Зервас. Плевать на её мнение с высо-о-о-о-о-окой колокольни. И на всю греческую диаспору плевать.

Грушевый переулок встретил запахом перезревших фруктов, которые свисали пышными шапками через заборы, протягивая ветви к редким прохожим, словно умоляли сорвать их, съесть, не дать пропасть.

Алыча у соседской калитки напомнила, что в этом году я ещё не готовила чакапули, а Костик, между прочим, любит это блюдо больше мусаки. Удивительно, как много я знала о собственном будущем муже.

О, господи, я выходила замуж за Зерваса Константиноса! С ума сойти!

Костик отправился в дом родителей, я в свой, краем глаза отметив, что моя любимая машинка стоит на своём месте. Папа пригнал.

Калитка между домами была демонстративно закрыта, причём с нашей стороны. По двору слонялась Соня, бесцельно таская ведёрко с песком – судя по следам не первый час.

На крыльце Зервасов сидел Петя, рядом недовольно сопела Мия, глядя на перекрытый проход к подружке. Сложно даже представить, как обижался Илиас, который пусть и дурачок – мы все об этом помним, да, – но лучший друг Сони. Они были не разлей вода с двух лет Тыковки, и вдруг взрослые запретили играть вместе.

– Приехала?! – не то спросила, не то объявила мама, когда я вошла в дом.

– Зачем калитку к Зервасам закрыли? – спросила я, взглядам прожигая маму.

Что за идиотизм вмешивать детей во взрослые разборки? Зачем?

– Одна уже добегалась через калитку, достаточно, – фыркнула мама.

– Страшно представить, до чего может добегаться Соня в её неполные пять, – ответила я. – Не иначе до лишней серии «Щенячьего патруля»!

На кухне появился папа, одетый в рубашку, брюки, ботинки – из офиса вернулся, не иначе.

– Чего решили? – без обиняков спросил он, глядя в мою сторону.

– В следующую субботу свадьба, – кинула я, выходя на порог.

Сразу же подошла к калитке между дворами, дёрнула защёлку, не скрывая раздражения.

Соня застыла, расширив глазёнки на половину лица, в которых плескалась искренняя вера в чудо, какая возможна только в детстве. Прижала к себе несчастное ведро с изображением жизнерадостного солнышка, подпрыгнула на месте, отбросила игрушку и поспешила ко мне.

У калитки остановилась, вопреки многолетней привычке, покосилась в сторону нашего крыльца. Мне захотелось пойти и наорать на маму – что за ерунда-то такая? Почему дети должны страдать из-за идиотизма взрослых?

Хорошо.

Традиции, обычаи, национальная принадлежность, идентичность – не идиотизм. Всё это важно и нужно. Только пока Соня, Петя, Илиас, а тем более Мия идентифицируют себя лишь с мультперсонажами.

– Мия, – позвала я малышку, слетевшую с крыльца, как на крыльях.

Вслед за ней робко пошёл Петя.

– Петь, идите сюда, – подозвала обоих. – Проходите, – показала рукой в сторону детской площадки в нашем дворе.

– Чур, ты – Человек Паук, – провозгласила Соня, невежливо показывая пальцем на Петю, тот довольно кивнул, соглашаясь.

Мгновенно вжился в роль, принял соответствующую стойку, замахал руками, пуская воображаемую паутину.

Пиу-пиу. Настоящий Человек Паук!

Я не стала одёргивать дочку, боясь спугнуть неподдельную детскую радость и энтузиазм. Пусть лучше невоспитанно тыкают друг в друга пальцами, чем киснут и пытаются разгадать причуды взрослого мира, неподвластного им.

Через минуту появилась Ира. Она крутила в руках ключ от своей машины и озабоченно оглядывалась на кухонное окно, откуда доносился голос Костика.

Скандалят?

– Вернулась, – констатировала Ира, подойдя ко мне. – Я за Илиасом, потом поедем с тобой в Краснодар за платьем.

– Необязательно, – пренебрежительно махнула я рукой.

Про себя отметила, что Костик сообщил новость, и недовольные голоса – выражение «вселенской радости». Осталось выйти во двор и станцевать зейбекико…

– С ума сошла?! – уставилась на меня подруга. – У тебя будет платье и всё, что полагается: банкет, букет и фотосессия. Имей в виду, я – свидетельница. Жди, – велела она.

Краснодар, так Краснодар – решила я.

Прогуляться по магазинам не помешает. Пусть не свадебное платье, обычное точно купить хотелось, пока я ещё носила привычный размер и не напоминала атомную подводную лодку.

Ира поспешила на улицу, скрылась за калиткой. В это время появился Костик, совершенно, я бы сказала вопиюще невозмутимый, как-то даже неприлично, что ли…

Андреевы и Зервасы на Монтекки с Капуллети не тянули, ни один Меркуцио не пострадает. И наш Грушевый переулок точно не Верона.

Но у греков не принято огорчать маму – это практически смертный грех.

Костик расстроил, при этом остался спокойным.

– Как там? – спросил он, подойдя, направляя взгляд на окна нашего дома.

– Так, – показала я неопределённый жест руками, не зная, что ответить.

Родители точно не в восторге, но вселенской трагедии не видят. Ссора с друзьями расстраивала, да.

Перспектива рождения второго, вернее, с ребёнком Лукьяна, третьего внука – нет.

Даже без мужа – подумаешь, невидаль. У казаков и в стародавние времена понятия «внебрачный ребёнок» не было. Родился у казачки, средь казачества – казак, хоть черкес отец, хоть грек, хоть эскимо на палочке.

– Понятно, – кивнул Костик. – Пойду, поговорю с твоим отцом.

– Не надо, Кость, – вдруг струсила я, чего испугалась, сама не поняла.

– Надо, Полюшка, надо, – твёрдо ответил Костик, двинулся в сторону крыльца.

Я не стала спорить. Вдруг оказалось, что мужчина, принимающий решения, как само собой разумеющееся, берущий на себя ответственность, дарит такое щекочущее, расслабляющее душу чувство, такое удовольствие, что отказаться сил нет.

Долго ли продлится состояние сдувшегося воздушного шарика, предугадать было невозможно, но тогда я наслаждалась тем, что происходило внутри и вокруг меня.

Мужчина говорит – мужчина делает. И не пытается прогнуть меня – что важно.

Костик почти подошёл к крыльцу, я семенила сзади, любуясь шириной плеч, ростом, длиной ног, упругим задом… какой же он фантастический всё-таки.

Тишину, прерываемую только детскими криками и редким лаем собак, прорвал рингтон телефона.

– Тея? – ответил Костик, остановившись. Я замерла рядом. – В каком смысле пропал? – он помолчал несколько минут, позволяя выговориться бывшей жене. Я тоже обратилась в слух, пытаясь выудить толику информации из того малого, что было мне слышно. – Выезжаю, держи в курсе, – коротко отрезал он.

Повернулся ко мне с взглядом, полным неподдельной тревоги и страха.

– Сашка пропал, – выдохнул он. – Утром не появился в школе, сейчас не пришёл на секцию… Тея только что узнала.

Дверь в квартиру в Нарьян-Маре, к удивлению Костаса, открыл бывшей тесть. Молча отошёл в сторону, пропуская.

– Новости есть? – вместо приветствия спросил Костас, потирая переносицу.

Смертельно хотелось спать, при этом совершенно невозможно было закрыть глаза. Казалось, они распахивались снова и снова, будто если бесцельно таращиться в пространство что-то изменится.

– Нет, никаких, – хрипло ответил тесть. – Полиция, волонтёры, местные жители – все подключены. Прочёсывают каждый метр…

– Тея? – спросил Костас, бросая взгляд на появившегося Гошку – нахмуренного, взъерошенного, с покрасневшим носом.

Очередная простуда? Пары недель не прошло, как вернулся домой, уже болеет.

– В больнице, плохо стало… – бывшей тесть кашлянул, покосился на внука, давая понять, что обсуждать положение матери не стоит. – Вот, в няньках сижу. – Чай? – вдруг вспомнил про законы гостеприимства. – Еда там какая-то есть… наверное.

– Ничего не хочу, – отмахнулся Костас, поднимая на руки Гошку, тот обиженно засопел, косясь на деда.

– Раз приехал, я в штаб, – заявил тесть. – Не могу сидеть на месте.

– Я, значит, могу, – отреагировал Костас, с трудом скрывая раздражение и усталость от сынишки.

– Через пару часов сменю, – ответил тесть и скрылся за дверью.

Гошка за пробежавшие два часа выдал всю известную ему информацию.

Саша не вернулся домой из школы. Приходили дяденьки полицейские и какие-то злые тётеньки из органов опеки и запекательства – а что такое органы опеки и запекательства?

Прилетел дедушка, он кричал на маму, обозвал её плохим словом, каким не скажет, потому что детям такие слова говорить нельзя.

А потом приехали доктора, третий раз уже, забрали маму в больницу. Мама теперь умрёт?

Пришлось пообещать, что мама не умрёт. Саша найдётся. И всё-всё-всё будет хорошо, в подтверждение дать разрешение на внеурочный сеанс компьютерной игры.

Промыть нос и сделать ингаляцию. Ведь как бы родитель ни волновался за одного ребёнка, не сходил с ума, не метался в лабиринтах внутренней агонии, непозволительно оставить без внимания второго…

Тесть действительно сменил Костаса через два часа. Пришёл ни с чем, новостей – ноль. Несколько раз видели похожих мальчиков в соседних районах, оказалось, не Саша. Проверили камеры всех магазинов, предприятий, учреждений – ничего.

Вышел из дома и как в воду канул. Без следа, без зацепки, казалось, без надежды.

Костас быстро нашёл волонтёрский штаб, там же была полиция и кинологи, которые лишь разводили руками. Следы были, только пропадали посредине дороги, будто Саша сел в машину. Вот только в том дворе проезд для автотранспорта перекрыт, не теоретически, запрещающими знаками, а практически.

– Вы кто? – на Костаса посмотрела женщина со скуластым, сухим лицом, с волосами, затянутыми в небрежную, съехавшую набок гульку. – Вот эти объявления нужно повесить, – сунула в руки пачку листовок с объявлениями о пропаже ребёнка.

Мальчика десяти лет, худощавого телосложения, кареглазого брюнета, был одет… с фотографией, которую сам же Костас сделал. Совсем недавно, в том самом дворе, где сейчас располагался штаб по поиску.

В груди ощутимо кольнуло, дыхание сдавило, стены, выкрашенные в зелёный, пошатнулись, виски прострелило острой болью.

Происходящее просто не могло быть правдой.

Нет. Нет. Нет!

Это в бездушных криминальных хрониках пропадают дети, где-то там, за экраном, за глухой стеной, которая простирается между Зервасом Константиносом и реальностью, которая в его жизнь попросту прийти не могла.

Нет. Нет. Нет!

– Отец, – выдохнул ответ Костас, хватая распечатки.

Если нужно, он обклеит этими бумажками каждый этаж каждого подъезда. Обойдёт каждый дом, каждую квартиру, заглянет в каждый угол, пролезет в любую щель, просочится туда, куда возможно и невозможно, но отыщет своего ребёнка.

– Отец там, – нахмурилась женщина, впиваясь взглядом в Костаса, словно оценивала на предмет опасности для окружающих.

Костас отмахнулся. Пусть хоть серийным маньяком его считает эта баба – наплевать. Посмотрел в сторону «отца», поняв, что им может быть только неведомый Валерий.

Мужик лет сорока в спортивной одежде в окружении нескольких гражданских и парочки полицейских, явно только зашедших с улицы – со следами дождя на одежде и обветренными лицами.

Высокий, худощавый, русоволосый, лохматый, небритый, с синяками под глазами от недосыпа, с лихорадочным, каким-то болезненным блеском в глазах. Костас сейчас выглядел не лучше, если не хуже, после дороги с несколькими пересадками.

– Костас, – подошёл он быстрым, уверенным шагом к мужчине. – Я так понимаю, Валерий?

– Валерий, – сразу же ответил тот, отвечая на твёрдое рукопожатие.

После последовала трёхчасовая беседа с представителями власти, которые допытывались у Костаса, что он делал в момент исчезновения сына, где был, с кем, есть ли свидетели. И пусть он отлично понимал, что таков протокол, что иначе не могло быть, допрашивали всех и вся, и правильно делали, чувство, что они впустую теряют время, не покидало.

Твою мать!

Пропал десятилетний пацан в городе, где проживают двадцать четыре тысячи человек – это только кажется, что мизер, по факту – до фига и больше!

На местности, где полноводная, коварная Печора уносила не одну жизнь за год. При температуре воздуха, стремящейся к нулю, когда уже появляется первый ледок на лужах – замёрзнуть насмерть недолго.

А они обсуждали алиби человека, которого рядом не было. Мотивы, возможности, хитросплетения семейных взаимоотношений, вплоть до причины развода с матерью пропавшего ребёнка.

Именно! Ребёнка! Может, начнём уже что-то делать, как-то шевелиться, а не трясти грязным бельём окружающих?!

Вышел от представителей власти выжатый, как лимон, сразу наткнулся на Валерия, который ждал его.

– Что здесь произошло? – хмуро спросил Костас подошедшего. – Мог Саша обидеться, сбежать? Он узнал о положении матери?

– Узнал, – сразу же ответил Валерий. – Случайно нашёл медицинскую карту Теи, всё понял, был разговор, казалось, что всё прошло хорошо… терпимо, во всяком случае. Утром, как всегда, ушёл в школу, и вот… – он развёл руками.

– Разговор только с Теей или с тобой тоже? – Костас сразу перешёл на «ты», не до церемоний.

– Только с ней, чтобы не усугублять, так психолог посоветовал. Тея сейчас в больнице, к ней не пускают… стресс, угроза, давление скачет… Я с утра был, передал еды, то, что разрешили, только нужна она ей в таком-то состоянии? Врачи у неё телефон забрали, обкололи чем-то… так что сейчас разговаривать с ней бесполезно.

– Понятно… – буркнул Костас, подходя к столпотворению волонтёров, которые только вернулись с очередного прочёсывания дворов. Снова безрезультатного.

Нарьян-Мар, чёрт возьми, не та географическая точка, откуда легко уехать. Железной дороги нет, ближайшая станция – Воркута, а это больше тысячи километров. Нормальную автомобильную трассу до Усинска только построили, до этого лишь зимник был, летом трофи-рейд в нужном направлении.

Дорога эта не оживлённая, колесят в основном работяги, которым сто лет не нужны проблемы с чужим ребёнком… если не брать в расчёт, что попасться может любой человек, включая самого отбитого неадеквата.

Шоссе, к тому же, перекрыли, проверяли каждый автомобиль на выезде и въезде, до сих пор шерстили.

Не на самолёте же Саша улетел? Охрана предупреждена, мышь не проскочит.

Где он? Что с ним?

К ночи вернулся в квартиру бывшей жены. Новостей по-прежнему никаких.

Ноль. Зеро.

Был пацан. И нет пацана. Остался лишь животный страх. Первобытный ужас.

– Вы когда прилетели? – между делом спросил Костас бывшего тестя, чтобы хоть чем-то занять повисшую тишину, да такую, что хоть в петлю лезь.

Прока от петли никакого. Сашку не поможет найти, о Гошке не позаботится. И о ребёнке, что носит Поля, думать необходимо, как и о родительской семье, ответственности, обязательствах.

Обо всём, что держит на земле похлеще гравитации.

Тесть назвал время, Костас машинально кивнул в ответ, потом замер, складывая цифры. Выходило, тесть вылетел раньше, чем стало известно, что Саша пропал.

Раньше, чем всполошенная Тея позвонила Костасу, а он был первым в списке звонков.

– Что? – уставился на Костаса тесть. – Саша по телефону рассказал, что случилось, о… – он покосился в сторону детской, откуда доносился звук мультика. – О неподобающем поведении Теи. Я сразу же вылетел. То, что произошло с моей дочерью – отвратительно! Недопустимо, чтобы сыновья наблюдали такое поведение матери! Что вырастет из них, если их мать, не таясь, якшается с каким-то… Так ведут себя последние шлюхи, и тебе отлично это известно! Мне искренне жаль, что моя дочь поступила так с тобой и с твоими сыновьями. Уверен, будет правильно забрать их у матери, когда Саша найдётся… конечно же.

– Подождите, – застыл Костас. – Вы сейчас серьёзно назвали свою дочь шлюхой?

– А как я должен назвать бабу, которая разрушила свой брак, оставила сыновей без отца, а после, позабыв то, чему её учила семья, связалась с… Валерием?

В имя Валерий было вложено всё, что думает «достопочтенный» потомственный грек о поведении дочери, в первую очередь, и что Валерий не какой-нибудь Валериос или Панайотис, будто окончание «ис» или «ос», нужная национальность гарантируют счастье, здоровье, удачу.

Хоть что-нибудь гарантируют, чёрт побери!

– И вы сказали всё это Саше? – уставился он на тестя, понимая, что находится в секунде от разбитой самодовольной, холёной рожи бывшего тестя о собственный кулак. – Сыну сказали такое о матери?..

Он сейчас сравняет нос со лбом, впечатает переносицу тестя в его же череп, чтобы вылетел с обратной стороны.

И, похоже, никакие внутренние монологи о самообладании, ответственности перед детьми, семьёй, не помогут.

В это время зазвонил телефон, Костас моментально ответил, в динамике раздался голос Валерия:

– Уверенности нет, но возможно нашли. Я в машине, внизу.

Костас тут же подхватился, рванул к двери. Остановил взглядом тестя, давая понять, что, первое: его дело – оставаться с младшим внуком, хоть по-хорошему, изолировать нужно мальчонку от таких-то откровений о родной матери. Второе: разговор не окончен.

– Позвонила служба охраны порта, – быстро говорил Валерий, выжимая всё возможное из приличной иномарки, – нашли мальчишку у пустого ангара, пытался пробраться на судно под погрузку. Молчит, как партизан, сразу мне позвонили, я – начальник порта, – напомнил он. – Полицию, само собой, вызвали.

Проскочили быстро, охрана заведомо открыла шлагбаум, увидев издали автомобиль руководства. Остановились у металлического, огромного ангара, выскочили сломя голову.

Сердце колотилось так, что казалось – кровь застилает глаза, артерии, сосуды, вены – вся циркуляторная система разлетится к ипеням.

Самые долгие моменты в жизни Костаса за всё его существование. Невыносимая смесь острой, как лезвие, надежды и отчаянного, смертельного страха, что нашли не Сашу.

Не его сына.

Увидел взъерошенную макушку скукожившегося на стуле мальчишки. Мгновенно понял – он.

Саша.

Выдохнул сипло, с надрывом, едва не сдох в этот момент. Вдыхая, понял, что всё это время – со звонка Теи до этой секунды лёгкие не работали толком, так… поверхностное дыхание, едва ли в треть силы.

Через четыре дня вопрос встал ребром. Что делать с сыновьями, как поступить?

Тесть вопил, как лось на гоне, что забирает обоих, вопрос решённый. Саше подобран частный лицей, Гоше – гувернантка. Костас искренне не понимал, с каких греческих щей кто-то решает судьбу его сыновей. Безапелляционно заявляет, где им жить, с кем, тем паче под спудом тотального осуждения родной матери.

Какого хрена бывшему тестю пришло в голову, что подорвать основу основ для любого ребёнка – связь с матерью, – отличная идея?

В той парадигме, в которой существовали родительские семьи Теи и Костаса, бывшая жена была неправа, поспешила, поступила необдуманно – это деликатно выражаясь. Но кто они такие, чтобы судить, тем более осуждать, и уж тем паче внушать сыновьям ненависть к матери.

Ломать психику собственным детям Костас не собирался ни в коем случае.

Ни за что!

Мать – есть мать, даже о плохой матери лучше не говорить дурно, ребёнок вырастет, сам разберётся. Тея же – хорошая мать, дети для неё – всё.

Саша продолжал дуться. Огрызался, не разговаривал, глядел на окружающих волчонком, особенно на будущего мужа матери, на последнего с откровенной, неприкрытой ненавистью.

Валерий, к слову, оказался нормальным мужиком. Дельным, цельным, любящим своих детей, с теплом относящийся к сыновьям Теи, готовым взять на себя ответственность. Понимал, что просто не будет, смотрел на ситуацию трезво:

Со старшим проблемы неизбежны. С младшим проще. С семьёй Теи не сойдутся никогда – и фиг с ними. Ему с Теей жить, а не с многочисленной греческой роднёй.

Бывший тесть хорошую работу проделал. Шансов, что мозги у Саши быстро встанут на место, не было. Никакое чудо, никакой психолог не поможет. Что мальчишка вытворит в очередном приступе обиды – неизвестно.

Гошка разболелся, пока несильно, но с каждым днём простуда набирала обороты. Плюс сказывался эмоциональный фон, повисший среди родных людей, атмосфера, которая буквально искрилась от напряжения.

Тея плотно залегла в больнице. Ей вернули телефон, разрешили выходить в холл больницы один раз в день, но по прогнозам лежать ей на сохранении минимум месяц. Сашина выходка прошлась катком по нервам и течению беременности. Чудо, что ребёнка удалось сохранить.

Костас думал, как лучше поступить. Задачка про козу, волка и капусту.

Самому остаться в Нарьян-Маре, взять заботу о сыновьях на себя? Перенести свадьбу с Полей? Она сказала, что всё понимает, и действительно понимала, никаких сомнений.

За какие заслуги Костасу судьба послала такую женщину, он не знал, но благодарить судьбу и саму Полюшку не переставал.

Оставить детей в Нарьян-Маре, нанять помощницу?

Саша запросто справится с Гошей в редкое отсутствие взрослых в доме, тот же Валерий будет помогать… только ясно, как самый ясный день в году, что Тея в тот же день выйдет из больницы, чтобы дети не оставались одни. Чем это закончится для нерождённого и самой бывшей жены – вопрос открытый.

Отвезти сыновей в Краснодарский край?

Вряд ли на это пойдёт Тея, и Поле это нужно как-то объяснить. Когда он делал предложение, речи о том, что сыновья будут жить с Костасом, не было… Он представить себе такого не мог, никто не мог на самом деле. Тея слишком хорошая мать для такого развития событий.

Привезти и оставить у бабушки с дедушкой в Грушевом переулке? Устроить в школу, садик, навещать по выходным?..

Отлично! Сначала мальчишки лишись полной семьи, отца, потом матери, и это с полным комплектом дееспособных родителей и неисчислимой роднёй с двух сторон.

Или всё-таки обустраивать новую жизнь: он, Поля, их малыш, Соня – стихийное бедствие местного масштаба, – Гошка, заодно и окрепнет в благодатном климате, и Саша…

– Зачем тебе нужен этот брак? – подперев кулаками бока, вещала мать, глядя на меня.

Весь её облик выражал такую степень недоумения, недовольства, умноженного на демонстративное закатывание глаз, что я начинала чувствовать, что провалила самый главный экзамен в своей жизни.

А мне нельзя. Я – отличница.

– Что, мы ещё одного ребёнка не поднимем, раз уж так вышло?! – продолжала она. – Матерью-одиночкой лучше быть, чем так… – неопределённо махнула рукой в сторону окна, откуда был виден двор Зервасов, доносились крики младшего поколения, среди них выделялся счастливый голос Сони.

Ещё бы. Сегодня мама выходит замуж. Будет самая настоящая свадьба.

То-то же!

– Я не хочу «поднимать» ребёнка одна! – взвилась я.

Неужели непонятное желание? Не хочу растить ещё одного малыша без отца, особенно понимая, что отцу он не безразличен.

Одно дело Соня – лишив отца, я защитила дочь. Совсем другое – ребёнок Костаса.

– А растить двоих чужих довеском, значит, хочешь? – колыхнулась всем телом мать. – Ой, ду-у-у-ура! Где-то умная, португальский знаешь, фовизм от футуризма отличаешь, что бы эта ерунда ни значила, а жизни не ведаешь! Думаешь, спасибо тебе скажут сыновья Костика, когда вырастут? Нет! Или он скажет? Держи карман шире! Придумал тоже… у одной беременной забрал, чтобы ей проще было, на другую повесил. Поля же трёхжильная, Поля справится!

– Мам, перестань! – прикрикнула я. – Иди отсюда… Ирина сейчас придёт.

– Меня-то накрасит визажист наш новоявленный? – улыбнулась мама, давая понять, что всерьёз не злится.

Да, озадачена новыми обстоятельствами в жизни дочери, но где род Андреевский не пропадал.

– Накрасит, – засмеялась я.

Я оценивающе посмотрела на себя в зеркало. Объективно, выглядела я отлично, чувствовала себя так же. С утра, естественно, мутило, но после лёгкого завтрака всё прошло. Внутреннее состояние было точно таким же безмятежным, как и отражение.

Я выходила замуж.

Замуж за Костика.

Сегодня!

Не стану скрывать, ситуация с Сашей и Гошей застала меня врасплох, даже испугала. Но в сравнении с теми переживаниями, которые были, когда десятилетний оболтус сбежал, этот лёгонький испуг – ничто.

Да, ни я, ни Костик не ожидали, что мальчики будут с нами пока ситуация с беременностью Теи и отношению к происходящему Саши не разрешится.

Получить в дом бунтующего подростка – последнее, чего бы мне хотелось, но это не абстрактный подросток, а тот самый Саша, которого я помнила с его рождения.

Что говорить про Гошу. Ласковое, очаровательное создание. Мальчик настолько послушный и бесконфликтный, что даже Соне не удавалось поругаться с ним.

Получилось, как получилось. Будем решать проблемы по мере их поступления.

Проблема номер раз выпала на саму свадьбу.

Времени на подготовку не было, желания грандиозно справлять тоже.

Выходило, что с детства я мечтала выйти замуж за лучшего друга своего брата. Рисовала в воображении шикарное белоснежное платье, сказочный банкет на сотни приглашённых, зал, украшенный миллионами цветов.

Грезила обо всём, что полагается на самой настоящей сказочной свадьбе, а когда пришло время, поняла, что хочу зайти и выйти из ЗАГСа с минимальным пафосом, лучше в спортивном костюме.

В итоге решили, что торжественный банкет состоится после рождения малыша, пока же роспись и небольшие посиделки на базе отдыха. Приглашённых – минимум.

Проблема номер два. Жильё.

Где нам всем жить, учитывая грандиозное пополнение семейства и моё положение?

Квартира Костика в Краснодаре слишком тесная для пятерых, в перспективе шестерых человек. К тому же мне пришлось бы каждый день мотаться из города в свой офис. Сто двадцать километров в одну сторону.

Для меня никакой проблемы, а вот Костик взвился от одной мысли, категорично заявил, что ездить будет он.

Точка.

А я… я не стала спорить. Приятно, знаете ли, когда о тебе заботится мужчина. Вдвойне приятно, когда заботится о вашем нерождённом ребёнке.

Соне, привыкшей жить на просторах Грушевого переулка, было бы невыносимо находиться в клетке квартиры. Она бы точно разнесла весь ЖК по кирпичику. Гоше необходим свежий воздух, продукты, пусть условно, но экологически чистые.

Выходило, жить нам предстояло в родном городке, но не у родителей же…

Это звучало ещё более абсурдно, чем оставить мальчишек в Нарьян-Маре в сложившихся обстоятельствах и ждать милости от пубертатной психики Сашки.

Когда-то, в бытность студенткой, в очередной скачок инфляции, я купила дом отдельно от родителей. Не лучшая инвестиция, но тогда я этого не понимала.

В итоге дом остался, не самой удачной планировки и местонахождения, но ведь был! Стоял и пустовал.

Как только Костик вернулся из Нарьян-Мара, мы начали перебираться на свои квадратные метры. Первым делом позволили Саше, как самому проблемному члену нашей новой семьи, выбрать себе комнату – он выбрал в торце третьего этажа со скатным потолком.

И сразу начали подбирать участок для строительства совместного дома. В семье две строительные фирмы, не считая Деметриоса, Фёдора Петриди и нескольких десятков знакомых, занятых тем же. Уж что-что, а стройка – не проблема.

Главная проблема неожиданно оказалась связана с… хоккеем.

Саша мечтал продолжить тренировки. В Нарьян-Маре он подавал надежды, тренер всерьёз хвалил его, предрекал хорошее спортивное будущее. Но в нашем хлебосольном городке не было хоккейной секции, тем более необходимого уровня.

Казалось бы – ерунда. Для Саши – проблема вселенского масштаба.

Секция нашлась в самом Краснодаре, тренер которой посмотрел Сашу, оценил уровень, сказал, что берёт. В итоге решили, что учиться он тоже будет в Краснодаре, подали документы в школу. Костику предстоит каждый день туда ездить, что стоит возить с собой сына?

Так, меньше чем за неделю, мы решили большую часть проблем, наметили план на будущее.

В это время Ирина организовала наше бракосочетание, стойко выдержав напор родителей, которые по-прежнему считали происходившей грандиозной ошибкой бестолкового сына, о которой он обязательно пожалеет.

– Где моя принцесса в башне? – услышала я голос Ирины, который выдернул меня из мыслей. – Пора наряжаться, дракон готов тебя спасать.

– Спасает обычно рыцарь, – фыркнула я.

– Да? – Ирина уставилась на меня, всерьёз задумавшись. – Без разницы, вообще! Главное, чтобы у меня ни рыцарей, ни драконов не было. Все они в итоге превращаются в козлов, кро-о-о-оме, – пропела она, – моих братьев. Зервасы – хорошие мальчики.

– Твоя мама с тобой не согласится, – ответила я со смешком, устраиваясь на стуле.

Не знаю, какая муха укусила подругу, но сразу после нашей поездки в Анапу она прошла курсы визажа, и у неё уже было несколько клиенток.

Зервасы-старшие смотрели на происходящее с нескрываемым скепсисом, но помалкивали. Очевидно решив, что чем бы дочь ни тешилась, лишь бы за грека замуж в итоге вышла.

Ирина помогла мне надеть платье, которое тоже выбрала она, пока я была занята другими вещами, куда более значимыми для меня. Поставила меня перед зеркалом, дав полюбоваться на результат.

Короткое атласное белое платье-футляр с открытыми плечами, украшенное 3D цветами ручной работы, идеально сидящее, подчёркивающее стройную фигуру. Неброская причёска, открывающая лицо и шею, макияж с акцентом на губы.

Дракон ты или рыцарь, Костик Зервас, но тебе конец.

Я спустилась вниз, в кухню. Там крутилась Соня, демонстрируя всем пышное платье с фатиновой юбкой в стразах.

– У Мии такое же, только голубое, – отчиталась она. – Ты такая красивая, мамочка! – завизжала она, обхватив ладошками лицо. – Дядя Лукьян только что звонил бабушке, сказал, что точно успевает.

Я вздохнула с облегчением. Надо же было брату забраться в такую даль, откуда в отсутствие лётной погоды никак не выбраться, а погоды той бывает три дня в году, честное слово.

Сейчас задержали рейс из-за снегопада. Снегопада в сентябре!

Лукьян, клялся, что это природная аномалия, не иначе в честь моей свадьбы, хорошо лягушки с неба не посыпались, всего лишь снег. В конце сентября должно быть тепло, около нуля.

Лично я думала, что сама возможность такой аномалии уже отклонение, как и то, что люди живут на Таймыре… Господи, зачем жить там, где холодно, если есть места, где тепло?!

– Поехали, опоздаем, – провозгласил отец, одетый торжественно, подтянутый, гладковыбритый.

И мы поехали на двух машинах. В одной везли меня, в другой родителей с Соней.

У ЗАГСа толпились люди, не только мы в этот день узаконивали отношения. Некоторые поглядывали на нас, на лицах читалось недоумение.

Во-первых, как это грек, и не простой, а Зервас, женится на русской, пусть и самой Андреевой?

Во-вторых, почему настолько скромно? Где толпа гостей, где мощь и размах, полагающийся такому мероприятию? В первый класс с большей помпой детей отправляют, чем наше бракосочетание.

Костас стоял на пороге, засунув руки в карманы. На секунду я замерла, оглядываю то, что вижу.

Обалдеть… Офанареть… Ох… дальше следовала нецензурная лексика, потому что несколько языков в запасе и два высших образования не подготовили меня к тому, что я выходила замуж за этого шикарного мужика.

К Костику подскочила Ирина, скинула невидимую пылинку, поправила причёску. Появился Деметриос с семьёй, искренне удивив меня. Следом подошёл Фёдор Петриди, рядом стояла его жена, держа в руках букет.

Постепенно подтягивались гости, собирались в сторонке. С ними рядом топтались мои родители, переговаривались о чём-то.

Прыгали воодушевлённые происходящим дети. С трудом удалось удержать Соню от драки с Илиасом – вот же дурачок! Мия едва не разбила коленку на ровном месте. Василиса по привычке недовольно фырчала на Луку, не забыв заботливо поправить ему причёску. Гоша рассматривал сухой лист, будто там тайна цивилизации майя спрятана.

Саша держался нарочито независимо, смотрел хмуро, но это было наиграно. Я понимала, что злится он на ситуацию, а не на меня и отца.

Что не положено его матери, то можно мне, ведь я – не гречанка. А отцу… ему позволительно. Он – мужчина. Двойная мораль, вбитая в голову родителями Теи, неожиданно сыграла мне на руку, а дальше… дальше Костик собирался исправить перекос в юном сознании.

Я же стояла рядом с будущим мужем и не могла отвести от него глаз, правда не могла.

Казалось, моргну – и всё исчезнет.

И этот солнечный, мягкий день. И тёплый ветерок, путающийся в волосах.

И аромат перезрелых абрикосов, перемешанный с запахом пыли, сухой травы, дынь, арбузной мякоти.

И близкие люди, собравшиеся рядом, чтобы поздравить, некоторые из которых вопреки собственным убеждениям, мнению семьи и друзей.

И букет невесты в моих руках.

И жених, смотрящий на меня с такой любовью, что кажется, я умру раньше, чем успею испить до донышка это чувство.

И Лукьян, который нёсся от такси, на ходу поправляя галстук и взлохмаченные волосы.

– Успел, – прошептала я одними губами, поспешила навстречу брату.

Он схватил меня в медвежьи объятия, прокрутил на месте, как когда-то в детстве. Полностью игнорируя недовольный взгляд Ирины. Она столько трудилась над моим образом, и на тебе – примчался таймырский медвежара, прошёлся лапами по результату труда.

– Здоров, – поприветствовал он Костаса, протягивая руку. – Фотосессия будет? – задал самый неожиданный вопрос, который только можно ожидать от моего брата.

Удивительно, что он слово такое знает – фотосессия. Если он сейчас заикнётся про расклад Таро, я, пожалуй, от неожиданности в обморок упаду.

– Будет! – фыркнула Ирина, оттаскивая меня от Лукьяна, на ходу расправляя цветы на платье.

– Значит, морду после буду бить, – посмотрел он на Костаса.

– Что за свадьба без драки, – заржал тот в ответ.

Сразу же нас позвали. Гости потянулись гуськом в зал для торжественной регистрации. Мы с Костиком остались на несколько минут наедине.

Мне стало невыносимо страшно, жутко холодно. Отчаянно тряслись руки, ноги, поджилки, слезились глаза, ещё секунда, и я бы не справилась с самыми сильными эмоциями в моей жизни. Самыми невыносимыми, острыми, жалящими, смешанными, словно в шейкере.

– Эй, – с самой настоящей любовью посмотрел на меня Костик. – Полюшка, это я, твой Костик, – улыбнулся он. – Добро пожаловать в новую жизнь.

В это время перед нами распахнули двери, заиграла музыка, и мы сделали синхронный шаг вперёд.

В переднем ряду, рядом с моими родителями, стояли запыхавшиеся тётя Агата и дядя Саша Зервасы.

Люди, рядом с которыми я росла, к которым прибегала со своими большими и маленьким проблемами, у которых училась, которым подражала и которых любила.

– Саш, помоги, – Костас подозвал сына, протянул шуруповёрт, проверил ещё раз дверцу кухонного шкафа – стоит, как влитая. Отлично.

– Я схожу к Максу? – дождавшись, когда отец закончит начатое, спросил Саша.

– К какому Максу? – Костас посмотрел на взъерошенного пацана.

Со дня свадьбы прошло три недели, с момента переезда в Краснодарский край – месяц. Пока полёт нормальный. Невозможно предугадать, что будет дальше. Тея по прежнему на сохранении, из больницы отпустили, но прописали строгий постельный режим. Саша привыкал к новой реальности.

Новая школа, новая секция, новый дом, новая жена папы… Старший сын напоминал Костасу бомбу замедленного действия с взведённым часовым механизмом, кто знает, когда рванёт. Рванёт ли.

– Через три дома отсюда живёт, дом из коричневого кирпича.

– Никифоров?

– Ну да, вроде.

– Родители его знают, что ты придёшь?

– Знают. Да я ненадолго, уроки ещё делать… – включил хорошего мальчика Саша. Об уроках он денно и нощно думает, да, да. – Задали немного, но всё равно.

– Иди, – кивнул Костас, – час-полтора, не дольше.

Саша молча кивнул, развернулся на месте, выскочил на улицу. Уже приятели появляются на новом месте жительства. Отлично.

Надо бы, конечно, разузнать, что там за Максим, с виду семья приличная, но бережёного, говорят, бог бережёт, когда имеешь дело с гранатой.

Сразу же на пороге возникла высокая фигура Лукьяна. Рубашка с коротким рукавом, льняные брюки – местные уже на ветровки переходят, а ему жарко, видите ли. Волосы взлохмаченные, будто век расчёски не видали, довольная улыбка от уха до уха.

– По пивку и в школу не пойдём? – вместо приветствия, тряхнул пакетом друг. – А то я не как в отпуске, честное слово. Целыми днями с тобой переезжаем, вечерами у матушки на огороде помогаю, ночами в одиночестве пить стрёмно.

– Давай, – Костас протянул руку к пакету, выудил две бутылки холодного ещё пива, остальные водрузил в холодильник.

Устроились на улице, под навесом. Не слишком уютно, несмотря на то что Костас с Полей попытались придать жилой вид двору.

Ничего, уже куплен удачный участок, на пригорке, с видом на реку. Там построят дом со всеми удобствами, уютом, с учётом потребностей каждого члена большой семьи.

А пока – вот так.

Навес из профнастила, рядок самшитов и других вечнозелёных в кадках, мебель из ротанга, тут же детская площадка и игрушки, живущие самостоятельной жизнью, в миграционные потоки которых лучше не вмешиваться. Плюшевый кот окопался на садовых качелях, рядом с ним белый слон, щедро разрисованный гуашью, на самих качелях следы слайма, как непременный атрибут уюта, да.

Лукьян уселся, обвёл взглядом стол, на котором стояло несколько флорариумов – это только недавно Костас узнал, что композиция растений в стеклянной таре называются флорариум. До жениться на Полюшке обходился без этих архиважных сведений. Там же пристроилась парочка моссариумов. Век живи, дураком помрёшь, в общем.

Лукьян отхлебнул пива, взял в руку стеклянную колбу, начал недоумённо разглядывать, то, что видел.

– Что это? – покрутив, оглядев со всех сторон, спросил он.

– Моссариум, – блеснул знаниями Костас.

– Звучит, как что-то на ядовитом… – Лукьян отодвинул композицию, косясь с опаской.

– Моссариум – от английского moss, в переводе мох. Флорариум, где много мха – это моссариум, – выдал Костас с важным видом.

– Только не говори, что этой фигнёй занимаешься ты, – раскатисто загоготал Лукьян, сотрясая звуками лужёной глотки округу.

– Поля занимается, – Костас покосился на окна супружеской спальни. – И лучше бы тебе оценить эти гениальные творения флористики, если не хочешь отправиться в ближайший лес за…

– Ландышами, – перебил, загибаясь от смеха Лукьян.

– Мхом, ветками и прочими природными материалами. Ближайший лес, напомню, километрах в ста отсюда, идти придётся босиком, твоя сестра не знает жалости, – гася ржание будёновского коня, продолжил Костас, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо.

Новое увлечение Поли застало его врасплох, честно сказать. Он был готов к пищевым капризам – селёдка с арбузом, шоколад с куском полиэтилена, в три часа ночи понюхать шпалы. Готов к ремонту во всём доме – частично делали, однако ничего грандиозного не предвиделось.

Но к моссариуму, прости господи, жизнь его точно не готовила. То, что ему придётся ехать в предгорье, ползать среди реликтового леса, собирать мох, лишайники, ветки… он никак не мог предположить.

– Слушай, она продаёт эти штуки, или что? – Лукьян ещё раз покрутил колбу. – Лизка, помню, деревце маленькое выращивала. Банзай, что ли называлось… вот такая херня, – показал пальцами расстояние сантиметров десять, – стоила, как фикус до потолка.

– Не продаёт. Просто делает. Сидит, ковыряется целый день, любуется. Три раза в офис не поехала, потому что её «вдохновение посетило», – усмехнулся Костас, вспомнив радостное личико Полюшки, какой-то совершенно безмятежный взгляд в тот момент, когда она вдруг решила, что отлаженный, как часы, механизм не развалится от пары дней её отсутствия.

– Так и передумаю лицо тебе рихтовать, – задумчиво проговорил Лукьян. – Выходит, Поля впервые в жизни расслабилась, по-настоящему. Она ведь всю жизнь самая-самая, даже там, где изначально не давалось – лучшая. Всегда рвалась вперёд, рвала, метала, достигала, а сейчас мох в баночки укладывает… без очевидной пользы, заметь. Не знаю, насколько её хватит, но то, что у моей сестры появился такой опыт, заслуживает твоего целого носа, – с толикой юмора, но совершенно серьёзно сказал Лукьян, заставив Костаса посмотреть на моссариум этот с другой стороны.

Выходит, это символ стабильности, веры в него, как в мужика, отца семейства, мужа, а не стекляшка со мхом и ветками.

Придётся соответствовать. Не то, чтобы Костас не собирался до этого момента, он твёрдо знал, что собирается сделать счастливой Полю, детей их семьи, общих, сводных, будущих – всех без исключения, но прямо сейчас понял, что не просто собирается, а сдохнет, но сделает.

Потому что они – его жизнь, его любовь, его настоящее, прошлое и будущее. Его навечно.

– Так что, бонсай-то ваш вырос? – прокашлявшись, спросил Костас, глотнул пива.

– А, нет, конечно, – махнул рукой друг. – Меня дома чаще нет, чем есть, у Лизки же ничего никогда не росло, не приживалось. Раз в сто лет, но поливать-кормить надо, сдох бонсай.

– Как она, кстати? Почему не привёз? Всё-таки свадьба сестры… Дело ваше, – Костас поднял руки, показывая, что претензий к другу не имеет, в личное лезть не собирается.

Не прилетела жена, значит, не прилетела. Мало ли, какие проблемы у беременной могут быть. Рассказывать об это никто не обязан.

– Да… – Лукьян покосился на Костаса, почесал нос, свёл глаза к переносице, кривляясь, пробурчал что-то невнятное, по типу «пу-пу-пу», выдал: – Развелись мы. Не знаю, как своим сказать. Мать носится с идеей нянчиться с внучком, как курица с яйцом, приданое покупает, имя выбирает.

От неожиданности Костас выронил бутылку. Пока убирал следы аварии, пытался прийти в себя от новости.

– Лизе же рожать скоро, – уселся на своё место Костас.

– В конце ноября.

– Спалился? – тряхнул головой Костас. – На горячем попался?

Лукьян нервно засмеялся, выпил остатки пива из бутылки, показал на пустую, прося принести ещё. Костас зашёл в дом, прислушался к тишине. Поля была чем-то занята на втором этаже, младшие спят, даже Тыковку сумели угомонить, как бы снег сегодня не пошёл.

Вернулся под навес, посмотрел на друга, ожидая. Лукьян неспешно открыл бутылку, сделал глоток, отставил в сторону.

– Она спалилась, – наконец выдал он.

– В каком смысле? – откровенно протупил Костас.

Не то, чтобы в его вселенной женщины не изменяли, но… беременные точно этого не делали.

– В прямом, ребёнок не мой, но это фигня…

– Фигня? – перебил Костас, не веря тому, что слышит. – Подожди, а как узнал, что не твой? Тест делали? Разве до рождения делают тесты ДНК? – как-то не приходило в голову интересоваться данным вопросом.

– Всегда знал, что не мой, – ещё сильнее запутал Лукьян. – Ладно, по порядку.

Посмотрел на ошарашенного друга, у которого на лице, видимо, читалось столько вопросов, что отвечать на каждый – зима начнётся и завершится, причём в Норильске, не на Кубани.

– Я бесплодный, – развёл огромными руками Лукьян. – В том смысле, что по-мужски всё работает как надо, – будто всем известной репутации было мало для подтверждения, что там «всё работает как надо», – но детей я иметь не могу. Был шанс лет восемь назад, или девять уже прошло. Предложили лечение, сперму заморозить, как это называется-то… криоконсервация, во. Мы с Лизком подумали-подумали и плюнули. Мне дети никогда интересны не были, Лиза из такой среды, что думать о потомстве не хотела, всё детство между интернатом и матерью-алкоголичкой, расстройство привязанности, в общем. Жили себе, не тужили, она девка с шибанцой, врачи говорили – истерический невроз, но мне нормально – не заскучаешь, – неопределённо хмыкнул. – И тут заявляет, мол, Лукьян, я беременная, представляешь, радость какая. Чудо произошло! Пришлось прижать, вытащить правду. Говорит, дура была, не понимала ничего, сейчас повзрослела, поумнела, хочу ребёнка – не могу. Нашла рыжего, на меня похожего, ну и… чтоб похож был.

Костас глянул на друга. Найти второго такого – задачка с тремя звёздочками, не меньше.

– В общем, посидел я, почесал яйца и махнул рукой. Пусть рожает. Косяк мой? Мой. Бесплодный я, лечиться не стал тоже я, запустил ситуацию. Чего теперь Лизке страдать? Ну и ребёнок вроде как есть уже… развивается в животе, руки у него, ноги, сердце.

– Просто принял чужого ребёнка? – нахмурился Костас.

В это время на пороге появилась заспанная Тыковка в короткой пижамке, с взъерошенными, торчащими волосами, прижимая к боку плюшевую морковку – фаворитку на данный момент среди игрушек. Прошлёпала босиком Костасу на руки, тот подхватил малышку, стараясь дышать в сторону, понёс домой, к маме, позволяя доверчиво обхватить себя тёплым ручонкам, носу-кнопке уткнуться в шею.

– Ты-то принял чужого, – ответил Лукьян, когда Костас вернулся.

– Сравнил, – недоумённо качнул головой Костас. – Разные случаи. Одно дело, когда встречаешь женщину с ребёнком, другое, когда твоя женщина беременеет от какого-то рыжего.

– Так-то, да, – согласился Лукьян, – только не мне, знаешь, о нравственности Лизки рассуждать, камень в неё бросать. Если бы я мог залететь, уже бы пяток внебрачных родил, – выразительно повёл бровями, намекая на количество баб, под ним побывавших. – И потом, ты своих можешь родить, и рожаешь, у меня же нет такой возможности во-об-ще, – подчеркнул он интонационно. – Поэтому махнул рукой – пусть рожает. Решил, привыкну. Котёнка берёшь и то привыкаешь, здесь же ребёнок… и как-то даже привык уже. Ждал, когда родится, статьи читал про беременность и роды, на УЗИ ходил, коляску присматривал. Лизке-то лишь бы дорого-богато, чтоб соседки сдохли от зависти, а нужно, чтобы удобная, проходимая, тёплая, с нашим-то климатом.

– Ну и зачем разводиться тогда? – не понял Костас.

Выбора друга он тоже не понимал, но ведь и в шкуре его не был. У него двое своих, единокровных детей, будет третий, приёмная Соня, может, и за пятым сходят, не загадывал. Представить ситуацию, при которой он лишён едва ли не базовой своей потребности – иметь детей, – попросту не мог.

Не укладывалось в голове, не утрамбовывалось.

– А вот здесь начинается самое интересное. Мастер один знакомый, мужик толковый, не брехливый, открыл мне глаза на того рыжего, на меня похожего. Года два у них уже любовь-морковь на виду всего честного народа, и хрен бы с ним, хотя… ни хрена себе, – развёл руками, выпучив глаза. – Она ему квартиру на мои деньги снимала, чтобы в общаге с другими вахтовиками жить не приходилось. Его кормила, семью его кормила, жену, детей, маме регулярно переводы делала. У меня под носом всё это проворачивала, а я ни сном ни духом!

Костас от неожиданности присвистнул.

Вот это кандибобер у бобра на голове…

Вернее, лосиные раскидистые рога у таймырского медведя.

– Ребёнка чужого – окей, ладно. Но на свои же деньги содержать… любовника собственной жены и весь его колхоз – увольте. В общем, развелись мы. Теперь матери нужно сказать, что не будет у неё внучка от сына… – завершил Лукьян, отпивая глоток.

– Дела, – протянул Костас. – Слушай, разве разводят, если жена беременная?

– Разводят, по обоюдному.

– И Лизок согласилась? – опешил Костас.

Жену друга, теперь уже бывшую жену, Костас знал плохо, но и смутных воспоминаний хватало понять, что так просто дамочка не сдастся. Как Лукьян сказал? Истерический невроз? Девка с шибанцой, одним словом.

– Знаю я слово волшебное, – повёл бровями Лукьян.

В это время выскочили на улицу Тыковка с Гошкой, неся в руках машинки на пульте управления.

Понятно, да будут гонки, не на жизнь, а за слайм! Счастливых вам голодных игр!

Появился Саша, придя вовремя, как и обещал. Ты посмотри на этот образец пунктуальности, надо бы в электронный дневник заглянуть, узнать, к чему эдакий разгул аккуратизма.

На крыльцо вышла Полюшка, махнула брату, показала на творения своих рук – моссариумы и флорариумы, открыто требуя похвалы. Лукьян поднял большие пальцы вверх и честно пообещал взять один с собой, во-о-он тот, самый красивый.

Всё пришло в движение, заиграла музыка, с соседнего двора начала тявкать дворняжка, по двору с грохотом носились пластиковые машинки. Местные коты, привыкшие, что территория пустая, по негласному закону их, сидели на заборе, ошарашенно наблюдая за движением и рёвом мечущихся невиданных штуковин.

Лукьян устроился в гараже, показывая что-то Саше в устройстве собственного квадроцикла, на котором и примчался.

Сам Костас принялся поливать то, что можно было назвать газоном – бедное сердечко ландшафтного дизайнера в лице Поли содрогалось от вида из собственных окон. Заодно решил сбить пыль с тротуарной плитки.

Ничего-ничего, к весне здесь всё будет расти, цвести и радовать глаз…

Вышла Поля, явно собравшаяся по делам.

– Я в Гуамку, дети на тебе, – улыбнулась она, подставляя губы для поцелуя. – Фу, – якобы сморщившись от запаха пива. – Часа через четыре буду.

Вот тебе и символ стабильности со мхом и ветками. Быстро вернулась его деятельная Полюшка, держащая всё под неусыпным контролем.

– Вечером Иру позовём? Мы помещение под её салон присмотрели, обговорить нужно. Мяска пожарим, заодно. Баклажанов на мангале охота…

– Обязательно, – кивнул Костас, не пряча счастливой улыбки, получая такую же в ответ.

Проводил взглядом стройную фигурку, отмечая то, что видел бессчётное количество раз до этого, и собирался любоваться всю оставшуюся жизнь.

Невысокий рост, обманчивая хрупкость, светло-рыжие в блонд волосы до лопаток. Брюки палаццо, скрывающие обувь, жилет, белая кожа рук – в руках на всякий случай пиджак, – сумочка на цепочке через плечо.

Поля быстро переставляла ноги, осознанно виляя стройными бёдрами – после вечера всегда приходит ночь.

Тонкой кистью поправила упрямый локон, на ходу убрала волосы в хвост, оголив изящную шею.

Хороша, божественно прекрасна, так бы и…

Впрочем, почему «так бы»?

Зервас Константинос Александрович имел полное право обойтись без «бы», когда речь о Пелагее Зервас – законной жене, на минуточке, вернее, на века.

КубГМУ – Кубанский государственный медицинский университет.

Отсылка к песне «Автор ничего не хотел сказать» Ростислава Чебыкина.

Цитата, которую приписывают Сергею Шнурову.

«Без права переписки» в годы репрессий означало расстрел.

Спанакопита – греческий несладкий пирог со шпинатом и белым рассольным сыром, обычно фетой.

Цитата из книги «Пикник на обочине» Стругацких.

Песня «Кобра» Ислама Итляшева.

Перевод: «возможно, потому, что я люблю тебя».

Крестная.