– Так за что убил Авеля брат его Каин? – повторил свой вопрос инок Варсонофий, отрывая взор от большой раскрытой книги и выходя из-за стола.

Был он высок и худощав, с непомерно длинными руками, с белой от седины бородой и столь же седыми волосами, расчёсанными на прямой пробор. Тонкий нос и большие глаза с лёгким прищуром придавали иноку сходство со святым угодником Николаем. Казалось, взгляд этих суровых глаз мог пронзить насквозь не только собеседника, но даже каменную стену. Таков был пресвитер[1] Варсонофий, духовник черниговского князя Святослава Ольговича и воспитатель его детей.

Воспитанники стояли перед ним, не смея поднять глаз. Все трое русоволосые, в чистых белых рубашках и портах, заправленных в сафьяновые[2] сапожки.

– Ну же, смелее, чада мои! – ободряюще произнёс Варсонофий. – Ответствуй, Всеволод.

Самый младший поднял голову и проговорил, запинаясь:

– Каин убил брата своего… убил Авеля… за то, что его жертва была угодна Богу. Бог принял жертву Авеля, а жертву Каина не принял. Вот.

– Значит, Господь отринул жертву Каина? – спросил Варсонофий, переходя от стола к окну и обернувшись к ученикам. – Из чего же это стало видно? Ответствуй, княжич Игорь.

– Дым от жертвы Каина был чёрный и не поднимался к небу, а тянулся по земле, – после краткого раздумья ответил мальчик.

– И такое случилось единожды, сын мой?

– Нет, отче. Это случилось многажды.

– И прямо у алтаря Каин и убил брата своего?

– Нет, отче. Каин позвал Авеля в поле, завёл подальше и убил.

– Убил мечом?

– Нет, дубиной.

– И никто этого не видел?

– Никто, отче.

– Справедливо, княжич Игорь. – Воспитатель улыбнулся скупой улыбкой и кивнул ученику. – Садись. Сядь и ты, Всеволод.

Мальчики живо уселись за длинный узкий стол, стоявший напротив громоздкой учительской кафедры с раскрытой книгой на ней. Ноги девятилетнего Всеволода, сидевшего на высоком стуле, не доставали до пола, и он болтал ими под столом, одновременно разглядывая паутину на потолке.

Варсонофий приступил к опросу третьего своего воспитанника:

– Ответь-ка мне, боярич Вышеслав, почто Каин завёл своего брата в поле, а не в лес? В лесу ведь сподручнее убить человека.

– Каин был земледельцем, – не задумываясь ответил Вышеслав, – поэтому он заманил своего брата в поле, якобы для подмоги в чём-то, а сам убил его.

– Стало быть, перед убийством Каин запятнал свою душу ещё и обманом?

– Да, отче.

– А без обмана нельзя было обойтись в таком деле?

Воспитатель с любопытством ожидал ответа из детских уст.

Ощутив на себе пристальный взгляд, Вышеслав поднял на Варсонофия свои голубые смышлёные глаза, поднял всего на миг, которого, впрочем, было вполне достаточно, чтобы убелённый сединами инок увидел в них ту единственно верную истину, ради коей он и поведал своим ученикам библейскую притчу о двух братьях.

– Если бы Авель догадался, что Каин замыслил убить его, он не пошёл бы с ним, – сказал Вышеслав. – Если бы Каин повёл Авеля не в поле, а в лес, тот мог бы заподозрить неладное. Не обманув брата, Каин не смог бы убить его.

– Мудро подмечено, сын мой, – медленно, словно в раздумье, произнёс Варсонофий. – А вот скажи мне, как стало известно об убийстве Авеля Каином, ведь никто этого не видел?

– Не видели люди, но видел Бог, который всё и везде видит, ибо живёт на небесах, – с самым серьёзным видом ответил мальчик и снова посмотрел в глаза воспитателю.

«Верует ли этот отрок в то, что молвит, или просто отвечает на мои вопросы по Священному Писанию?» – подумал Варсонофий и сам удивился своим мыслям.

Пресвитер Варсонофий, родившийся на берегу Мраморного моря, в далёком Константинополе, с юных лет впитавший в себя христианские заповеди и веру в единого Спасителя, многие годы живя на Руси, так и не сумел до конца распознать душу этих загадочных русичей. Их доброта и миролюбие позволяют уживаться среди них чужеземцам из разных земель. За добро русичи платят добром, за дружбу дружбой. И со своими братьями во Христе русские люди особенно приветливы. В их вере в Господа и в служении Ему было что-то детское, чаще всего от незнания. Но было также и что-то зловещее – видимо, от прежнего их язычества. Порой какой-нибудь знахарь либо волховица своими гаданиями и вещими предреканьями могли заставить и знатного мужа, и простого смерда поверить в нечистую силу, даже в её превосходство над истинным евангельским учением.

Проницательный от природы Варсонофий под старость стал страдать излишней мнительностью, которая часто выводила его из себя и от которой он никак не мог избавиться. Вот и теперь, скорее для своего успокоения, нежели нравоучения ради, пресвитер принялся растолковывать воспитанникам истинный смысл веры в Бога, отражённый в библейском предании о Каине и Авеле.

Усадив Вышеслава рядом с Игорем и Всеволодом, Варсонофий опустился в дубовое резное кресло с подлокотниками, начав свою речь с обычного обращения:

– Чада мои! Господь видит все мысли человека. Он видел усердие и веру Авеля, принял его жертву и показал, что она угодна ему. Господь не принял жертву от Каина и, чтобы впредь Каин молился с большей верой и усердием, показал ему своё недовольство. За это Каин рассердился на брата своего и убил его, совершив тяжкий грех.

Авель был добрый и благочестивый. Он любил Бога и, принося жертву, веровал в обещанного Спасителя. Каин же приносил жертву только для вида, чтобы не подумали про него, будто он не верует в обещанное Богом и не любит Его. Каин приносил жертву так же, как иные из нас молятся порой Богу, будто их заставляют, или ходят в церковь только потому, что их туда ведут за руку. Частенько некоторые несмышлёные отроки, читая молитву или на обедне в храме, думают о постороннем, торопятся поскорее дочитать молитву и ждут не дождутся окончания службы в церкви, чтобы убежать и поиграть в бабки.

Варсонофий сделал многозначительную паузу, затем продолжил:

– Да, чада мои! Шёл Каин домой и думал, что никто не видел, как он убил своего брата. Но не скрыть злодеяния от очей Господа, от которого людям ничего не утаить, который видит не только то, что они сделали, но даже то, что собираются сделать. И вот, является перед Каином сам Господь и для возбуждения в нём раскаяния спрашивает: «Каин, где твой брат Авель?» И отвечает скрытный и коварный Каин: «Не знаю, где он. Разве я сторож своему брату?»

Тогда Господь Милосердный сказал: «Каин, Каин! Что ты натворил?! Кровь твоего брата, пролитая тобою, вопиет ко Мне. И за то, что ты убил брата своего, будь ты проклят! Не будешь ты иметь нигде покоя, всегда будет мучить тебя совесть за безвинно убиенного своего брата».

И заронил Господь в сердце Каину великий страх, что его могут убить. Скитался несчастный Каин по чужим землям и ни в ком из встречных людей не находил участия, поскольку Господь наложил на Каина особый знак, чтоб никто и близко не подпускал его к своему очагу и не делился с ним хлебом.

Скрипнувшая дверь прервала речь Варсонофия, который уже собирался постепенно перейти к детям и внукам Каина, как родоначальникам всех злодеев на земле.

Пресвитер замолчал, глядя на вошедшую в комнату статную женщину среднего роста в длинном, облегающем фигуру платье из синей парчи. Волосы женщины были заплетены в косу, уложенную, по русскому обычаю, венцом. Голова была покрыта белым платком. Из-под платка выглядывал тонкий золотой обруч, к которому возле висков были прикреплены серебряные колты[3], украшенные зернью[4].

Это была Манефа, супруга черниговского князя, мать Игоря и Всеволода.

– Извини, отче, – мягким голосом промолвила княгиня, – супруг мой видеть тебя желает. Совсем худо ему.

При последних словах княгини на лице тринадцатилетнего Игоря появилось выражение тревоги. Он вскочил и помог Всеволоду слезть с высокого стула.

– Вы тут останетесь! – сказала княгиня, строго взглянув на сыновей. – Вас позовут, ежели что. Читайте книги покуда.

– Вот вам, чада мои, «Откровение Иоанна Богослова», – сказал Варсонофий, кладя перед мальчиками толстую книгу в кожаном переплёте. – Читайте по очереди вслух от сих до сих. Когда вернусь, спрошу вас о прочитанном.

Воспитанники, привыкшие к повиновению, уселись рядком перед раскрытой книгой. Первым начал читать Вышеслав, который был всего на год моложе Игоря, однако своими успехами в учении давно заслужил это право.

Пресвитер и княгиня покинули светёлку и направились на мужскую половину терема.

Князь Святослав Ольгович мучился от старой раны, полученной в битве с половцами несколько лет тому назад. От сильных болей и бессонных ночей князь похудел и осунулся. От этого ещё больше обозначились его широкие скулы и крутой лоб, глаза горели лихорадочным блеском.

– Хочу причаститься, отче, – прошептал больной, едва Варсонофий предстал перед ним. – Чаю, недолго уж мне осталось мучиться.

– Полно, свет мой, – выглянула княгиня из-за плеча инока. – Ещё оклемаешься, Бог милостив! Зачем раньше времени панихиду по себе петь?!

– Оставь нас, Манефа, – слабым, но непреклонным голосом попросил князь.

Княгиня вышла из спальни, поджав губы.

Исповедавшись, князь стал расспрашивать Варсонофия о своих младших сыновьях; старший сын его Олег, от первой жены, княжил в Курске.

Варсонофий поведал князю всё без утайки:

– Не стану ходить вокруг да около, княже. Проку большого от учения книжного нету ни для Игоря, ни для Всеволода. Поелику Всеволод ещё юн и несмышлён. Игорь же более стремится верхом на коне скакать или стрелять из лука по воронам. Да и задирист княжич Игорь, не по годам задирист!

Святослав понимающе покивал головой.

– Хочу спросить тебя, княже, вот о чём. – В голосе Варсонофия прозвучали вкрадчивые нотки. – Сын воеводы Бренка Вышеслав в грамоте и Священном Писании дюже силён. Этот отрок далеко пойдёт, коли его вовремя на верный путь наставить. Хорошо бы отправить Вышеслава в Киев продолжить учение у тамошних монахов-книжников.

– Сам-то Вышеслав согласен ехать учиться в Киев? – поинтересовался Святослав.

– Вышеслав согласен, – уверенно ответил Варсонофий. – Я уже толковал с ним об этом.

– Ну, коли так, пущай едет. Вели-ка, отче, позвать сюда воеводу Бренка. Хочу поговорить с ним, чтоб не препятствовал отъезду сына. Он-то желает из Вышеслава дружинника вырастить.

Святослав вздохнул и закрыл глаза…

Возвращавшийся к своим воспитанникам Варсонофий ещё за дверью услышал голос Игоря:

– Слабак был этот Авель, вот Каин и убил его. И поделом ему! Вместо того, чтобы Богу молиться, лучше бы Авель научился драться на кулаках да ножи кидать. Глядишь, и уцелел бы!

Пресвитер невольно задержался на месте, желая послушать рассуждения учеников.

– Как ты не поймёшь, Игорь, что это притча, – ответил Вышеслав. – Любая притча основана на домысле. Может быть, ни Авеля, ни Каина и в помине не было, а понадобились эти два брата составителю Ветхого Завета, чтобы показать всевидение Господа нашего.

– Господь-Вседержитель тоже хорош! – презрительно отозвался Игорь. – Коли дано Ему предвидеть мысли и поступки людей, так следует предотвращать зло и карать злодеев до свершения ими преступления, а не после того, как пролилась кровь. Ежели Господь справедлив, то почто Он не спас Авеля, ведь тот не на словах почитал Его. Вот и выходит, Вышеслав, что на Бога надейся, а сам не плошай!

Варсонофий раздражённо толкнул дверь и вступил в светлицу.

Воспитанники, сидевшие кто на столе, кто на стуле, мигом уселись как подобает и уткнулись в книгу. Они принялись подталкивать друг друга локтями и спорить шёпотом, кому из них следует читать и откуда. При этом Всеволод давился от смеха, видя, как Игорь изображает на своём лице испуг, передразнивая робкого Вышеслава.

– Я вижу, чтение вас не шибко занимает, чада мои, – недовольно промолвил Варсонофий, занимая своё место за кафедрой. – Зато вам нравится всуе поминать Господа и непотребно судить о деяниях Отца Небесного!

Ученики притихли.

– Запомните главное, чада мои, – с суровой торжественностью промолвил Варсонофий. – Бог создал сей мир и первого человека. И всё, что нас окружает, есть творение Господа. Но в мире, созданном Богом, есть не только добро, но и вселенское зло, исходящее от падшего ангела Сатанаила. С этим-то вселенским злом и ведёт борьбу наш Вседержитель, борясь за души всех людей, верящих в Христа. Вот в чём истинное величие и предназначение Небесного Отца, а не в том, чтоб карать грешников. Для этого существует ад.

Варсонофий помолчал и уже совсем другим, обычным голосом сообщил:

– Для Вышеслава мои занятия окончены, ибо князь наш надумал отправить его в Киев набираться знаний и мудрости.

Ученики, все трое, вскинули головы. Затем двое из них уставились на Вышеслава, который ошарашенно хлопал глазами.

– Ступайте, чада мои, – сказал Варсонофий. – На сегодня ученье закончено.

…Кони бодро ступали по пыльной дороге. Игорь и Вышеслав ехали бок о бок. Под Игорем был саврасый жеребец, под Вышеславом – белая кобылица.

Отроки находились в хвосте конного отряда, который был послан князем Святославом с арабскими купцами, проезжавшими с товарами через Чернигов до Киева. За конным отрядом тянулись гружёные возы, не спеша переставляли длинными ногами верблюды, навьюченные поклажей.

– Неужели тебе и вправду не хочется побывать в Киеве? – Вышеслав искоса взглянул на Игоря.

– Киев поглядеть хочется, – ответил Игорь, – но томиться там за монастырскими стенами – благодарю покорно!

– В монастырях собрана вся мудрость мира, если хочешь знать! – пылко заявил Вышеслав. – Как подумаешь, сколь вокруг неизведанного, книг непрочитанных, даже страшно делается!

– Вот тут оно у меня, ученье книжное! – Игорь похлопал себя по шее. – От Варсонофия бы поскорее отделаться, а ты мне про «неизведанное» да «непрочитанное» твердишь. Кабы я это неизведанное своими руками потрогал, это другое дело. А узнавать о диковинном из чужих уст иль книг – сие не по мне.

– Чтобы всё диковинное своими глазами увидеть – жизни не хватит! – серьёзно произнёс Вышеслав и поглядел на уходящую вдаль дорогу, тянувшуюся по холмистым лугам и перелескам.

– Да, коротка человеческая жизнь, посему нужно гнаться за славой, а не за знаниями, – с вызовом проговорил Игорь.

На его лобастом загорелом лице отражались решительность и дерзость, кои так пугали инока Варсонофия, проповедовавшего смирение.

Вышеслав, не отличавшийся смелостью, втайне завидовал этим чертам характера Игоря.

Когда замаячили с западной стороны лесистые Болдинские горы, на гривастом вороном скакуне подъехал отец Вышеслава, воевода Бренк.

– Ну, отроки, прощайтесь, – сказал воевода. – Тебе, Игорь, пора домой возвращаться.

Сам воевода и его люди ехали с Вышеславом до самого Киева.

Мальчики обнялись, не слезая с коней, и обменялись нательными крестами.

Затем Вышеслав продолжил путь вдоль реки Десны, а Игорь поскакал обратно – к Чернигову.

Въехав в городские ворота, Игорь узнал от стражей, что скончался его отец.

Стояло лето 1164 года от Рождества Христова.

Княгиня Манефа была женщиной властной, прямолинейной в речах и поступках. Покуда холодеющее тело её супруга обряжали в погребальный наряд, она собрала в тереме черниговских бояр. Пришёл на зов княгини и епископ Антоний.

Манефа объявила собравшимся, что намерена скрывать смерть мужа до тех пор, пока в Чернигов не вступит её пасынок Олег с дружиной.

– Я уже послала гонцов в Курск, – сказала Манефа. – Стол черниговский должен моим детям достаться, а не племянникам моего мужа, кои всегда были жадны до чужого.

У почившего в бозе супруга Манефы был старший брат – Всеволод Ольгович, до самой своей смерти сидевший на столе киевском. У Всеволода Ольговича остались двое сыновей, старший из которых, Святослав Всеволодович, по древнему обычаю, как старший в роде, должен был наследовать черниговское княжение.

Один из бояр черниговских мягко напомнил об этом Манефе.

– Обычай сей за последние времена много раз нарушался, – резко возразила княгиня. – Потомки Мономаха не токмо племянников, но и дядей обделяли, добиваясь Киева. Вот и пасынок мой Олег сядет в Чернигове по отцову завещанию, а до старинных установлений мне дела нет!

– Коль сядет Олег в Чернигове, на него двоюродные братья ополчатся. Не совладать Олегу с ними, ибо дружина у него невелика, а родные братья его и вовсе уделов не имеют, поскольку малы ещё.

– На силу сила нужна, – добавил боярин Добронег, – одной дерзости мало. Вот кабы у Олега союзники могучие были, тогда другое дело.

– Я найду ему этих союзников, – с вызовом промолвила княгиня. – Нынче же пошлю гонца к переяславскому князю, к ковуям[5] обращусь.

Манефа заставила бояр присягнуть на Библии, что они будут хранить смерть её мужа в тайне.

Епископ Антоний, также присягнувший, пригрозил, что если кто-нибудь из бояр проговорится, то тем самым уподобится Иуде.

Однако никто и не догадывался, что ещё до этого собрания коварный Антоний послал с верным слугой грамотку к Святославу Всеволодовичу, донося, что дядька его Святослав Ольгович умер, черниговская дружина распущена по городам. Княгиня одна с детьми, без защиты.

Олег, получив известие о кончине отца, без промедления поспешил к Чернигову. Дружина его вступила в город поздно вечером, а уже на рассвете следующего дня за стенами Чернигова расположилось станом войско Святослава Всеволодовича и его брата Ярослава.

Князь Святослав с небольшой свитой верхом подъехал к воротам и окликнул стражей, прося впустить его в город, чтобы проститься с дядей.

С воротной башни ему отвечала сама Манефа:

– Зачем пришёл? Мы тебя не звали! Ступай себе прочь!

…Целый месяц войско племянников Манефы стояло под Черниговом: на приступ не шло и восвояси не уходило. В город доступ был закрыт и из города тоже.

Между тем лето кончалось, начались дожди.

Епископ Антоний вызвался повидаться со Святославом Всеволодовичем.

– Я сумею убедить князя решить дело миром, – молвил Манефе хитрый грек.

Лесть Антония усыпила Манефу. Княгиня позволила епископу выйти из города.

Обратно епископ не вернулся, остался в стане осаждающих.

После этого начались разлады среди черниговских бояр. Многие из них склонялись к тому, чтобы передать черниговское княжение Святославу Всеволодовичу.

Даже тысяцкий[6] Георгий, верный сторонник княгини, и тот говорил ей втихомолку:

– Надоть договориться со Всеволодовичами. Чую, зреет в Чернигове измена после бегства епископа.

Княгиня обратилась к Олегу, желая знать, готов ли он скрестить меч с двоюродными братьями.

– Нужно ночью ударить на них! – с горящими очами молвила Манефа. – В полон никого не брать, а сечь всех без милости. И в первую очередь умертвить обоих Всеволодовичей, шатёр их далеко виден.

Олег взирал на мачеху с изумлением: не думал он, что в ней столько ненависти к своим племянникам! Святослав Всеволодович много раз бывал в Чернигове, и Манефа была неизменно приветлива с ним, подарками его одаривала. И вдруг такое озлобление!

Тысяцкий Георгий видел, что не способен Олег на крайнюю жестокость, поэтому постарался переубедить княгиню. Перед этим он выпроводил Олега прочь, чтобы остаться наедине с его суровой мачехой.

– Не дело ты задумала, матушка-княгиня, – понизив голос, заговорил тысяцкий, – толкаешь сына своего на смертоубийство кровных родственников.

– Стол черниговский стоит этого! – отмахнулась княгиня.

– Не делай из Олега злодея, государыня, – упрямо молвил Георгий. – Да и не потянет он в свои двадцать шесть лет супротив сорокалетнего Святослава Всеволодовича. Этот муж в рати зол и искусен, нигде ни разу бит не был. А дружина у него какая, не чета Олеговой!

– От тебя ли я слышу речи такие, Георгий! – Манефа покачала головой в чёрном траурном повое[7]. – Я чаяла, подсобишь ты пасынку моему, соберёшь большой пеший полк из черниговцев, да вижу, ошиблась!

– Не из кого набирать, матушка, – вздохнул Георгий. – Чёрный люд всегда недолюбливал супруга твоего. На бояр я рассчитывал, но и они после измены епископа больше к переговорам склоняются. Вели послать бирючей[8] ко Всеволодовичам.

– Без сечи я Чернигов не отдам! – гневно воскликнула княгиня и в исступлении ударила посохом о дубовый пол.

И всё же пришлось гордой Манефе уступить черниговское княжение своему племяннику Святославу Всеволодовичу. Не поднялась у Олега рука на двоюродных братьев своих.

Тринадцатилетний Игорь присутствовал при том, как восседавший на троне его покойного отца князь Святослав в присутствии Манефы и бояр черниговских вручал города и волости своим доверенным людям. При этом не обделил он и Олега, переведя его из небольшого Курска в Новгород-Северский, второй по величине после Чернигова город в здешних землях.

Поздней осенью из Чернигова двинулся целый караван из возов, сопровождаемый конными дружинниками. Это княгиня Манефа со всей своей челядью и сыновьями ехала обживать новую Олегову вотчину, расположенную выше по реке Десне. Каким близким казался из Чернигова властолюбивой Манефе стольный Киев-град! И каким далёким показался ей Киев из затерянного в лесах Новгорода-Северского!

– Не захотел руки кровью пачкать, вот и сиди теперь в глуши, недоумок! – ругала Манефа пасынка. – Слушай стук дятлов, коль меня в своё время не послушал. А на столе отца твоего твой двоюродный брат сидит да посмеивается!

Олег отмалчивался, но было видно, что слова мачехи задевают его за живое.

Игорю понравилось на новом месте.

Хоть терем княжеский в Новгороде-Северском был не каменный, как в Чернигове, а деревянный, зато терем этот возвышался на высоченной горе, как и весь детинец[9]. Сложенные из дубовых брёвен стены и башни детинца потемнели от времени, местами покрылись мхом, но выглядели внушительно и неприступно. Внизу, под обрывом несла свои воды широкая привольная Десна.

Город подковой охватывал княжеский детинец, утопая в яблоневых садах.

Городские кварталы также были обнесены валами и стенами. С западной стороны валы возвышались над речкой Деснянкой, впадающей в Десну. С востока крутизна валов дополнялась высоким берегом Десны, болотистая пойма которой затрудняла подходы к городу с этой стороны. С юга открывалась обширная равнина, там для защиты города был вырыт глубокий ров, по дну которого бежал ручей, приток Деснянки.

В Новгороде-Северском не было ни одного каменного храма.

Поэтому Олег первым делом заложил каменную церковь близ восточного склона детинца, посвятив её святому Михаилу, имя которого он получил при крещении[10].

Наступившая зима задержала строительство, но едва сошёл снег и зацвела верба, работы вновь продолжились.

Олег сам наблюдал за всем, вникая в любые мелочи и подолгу беседуя с главным зодчим Путятой. Ему хотелось, чтобы храм превзошёл красотой Спасский собор в Чернигове. Или, во всяком случае, получился нисколько не хуже.

Путята, понимавший, чего добивается молодой князь, как-то сказал ему:

– Стены и купола я возведу не хуже, чем у черниговского Спаса, княже. Однако внутренним убранством твой храм всё же уступит тамошнему, ибо нету у нас в Новгороде таких богомазов[11] и левкасчиков[12], каковые имеются в Киеве и Чернигове.

– Стало быть, друг Путята, придётся тебе поехать за ними в Киев, – сказал Олег.

Честолюбивое стремление Олега понравилось Манефе, которая видела, что возводимая Олегом церковь на удивление красива. На её белые стены с узкими окнами и неглубокими нишами, на строящиеся купола приходило поглядеть множество народа со всей округи. Церковь была ещё не готова, а горожане уже гордились ею. И даже переименовали ближайшую к ней улицу в Михайловскую.

В помощь зодчему Путяте Манефа дала своего верного боярина Георгия, сказав при этом Олегу:

– Где твой зодчий не справится словом, там подсобит ему мой боярин золотой мошной.

Отбыли Путята и Георгий в Киев и задержались там на целый месяц.

Долгие ожидания Олега и Манефы окупились сторицей: славных мастеров-богомазов сыскали в Киеве Георгий и Путята. Вдобавок купили они две большие иконы с ликом Богородицы и святого Михаила Архангела. Привезли кучу новостей для любопытной Олеговой мачехи, а для её старшего сыночка – весточку от Вышеслава.

Георгий сам подозвал к себе Игоря и протянул ему соболью шапку с хитрой улыбкой:

– Подарок тебе, княжич. Токмо перед тем, как примерить обновку, загляни внутрь.

Игорь заглянул в шапку и увидел скатанный в трубочку лоскуток бересты.

– Записка? – удивился княжич. – От кого?

– А ты прочти, – всё так же улыбаясь, сказал Георгий.

Игорь развернул бересту и узнал почерк Вышеслава.

«Есть лишь одно благо – знание, есть лишь одно зло – невежество!» – было в записке. И подпись: «Вышеслав, сын Бренкович».

Игорь улыбнулся: не забыл его Вышеслав!

– Как он там, в Киеве?

– Живёт дружок твой на подворье Андреевского монастыря, – рассказывал сивоусый Георгий. – Живёт – не тужит! В любимцах ходит у тамошнего игумена. По-гречески молвит Вышеслав, как по-русски, знает и латынь, и немецкий. Толстенные книги читает и молитвы наизусть заучивает. Тоскует по дому, конечно, но возвращаться покуда не собирается.

– Вышеслав всегда до знаний жаден был, – промолвил со вздохом воевода Бренк, который тоже пришёл в княжеский терем узнать о своём сыне.

– Вот выучится сын твой, примет схиму[13], и поставим мы его настоятелем нашего Михайловского храма, – радостно заявил Бренку Георгий.

– Я запретил ему рясу надевать, – хмуро признался воевода, – чернецов у нас в роду нет и не надо!

– Верно молвишь, Бренк, – вставила Манефа. – Сыну твоему впору думным боярином быть при сыне моём Игоре, когда он князем станет. Ибо сильной руке светлая голова нужна.

Молвила такое княгиня потому, что Игорь уже в четырнадцать лет отличался большой телесной крепостью и силой рук. Как погребли отца его, так и забросил Игорь ученье книжное и всерьёз взялся за другую науку – воинскую. Наставниками его были Олеговы дружинники и тот же Бренк.

Десятилетний Всеволод не отставал от старшего брата, с коня не слезал и с луком не расставался, благо инок Варсонофий не последовал за своими воспитанниками, решил доживать свой век в Чернигове…

Однажды к Олегу прибыли послы от мазовецкого князя Жигмонда. Сватали за Игоря младшую дочь своего властелина. У черниговских Ольговичей были давние связи с польскими и мазовецкими князьями. Однако на этот раз Олег отказал мазовшанам, известив послов, что Игорь уже помолвлен с дочерью галицкого князя Ярослава Осмомысла.

Для Игоря это оказалось открытием.

При первом же удобном случае Игорь пожелал узнать у Олега, когда это покойный отец успел сосватать за него Осмомыслову дочку.

– Как помер в Киеве Юрий Долгорукий, давний его друг и союзник, так отец наш и пошёл на сближение с Галицким Ярославом, – поведал брату Олег. – Тебе в ту пору было всего-то семь годков. А Ефросинье и вовсе четыре года.

– Какая из себя эта Ефросинья? – поинтересовался Игорь. – Ты её видел?

– Как же я её увижу, – пожал плечами Олег, – я и в Галиче-то ни разу не был. Ничего, братец, придёт срок, подрастёт твоя невеста, привезут её к тебе с богатым приданым. Вот тогда и разглядишь Ефросинью как следует.

– А коль она мне не понравится? – встрепенулся Игорь.

– И такое может быть, – спокойно промолвил Олег, – но идти с Ефросиньей под венец тебе всё равно придётся, братец. У нашего отца уговор был с галицким князем, а уговор дороже денег. И я в своё время без любви женился на дочери Юрия Долгорукого, тощей да крикливой. Хорошо, прибрал её Господь до срока, а то бы намучился я с такой женой! И теперешняя моя супруга тоже без моего ведома была мне сосватана. Такова жизнь, братец. – Олег похлопал Игоря по плечу. – Запомни, для князя важна не краса жены, но выгодное родство.

– А Ярослав Осмомысл выгодный родственник? – спросил Игорь.

– Ещё какой выгодный! – воскликнул Олег. – С таким тестем тебе сам чёрт не страшен! У князя галицкого войска видимо-невидимо! И казна его ломится от злата! Все иноземные государи с ним считаются.

У Игоря загорелись глаза, но он тут же выразил опасение:

– Не передумает ли князь Ярослав отдать за меня свою дочь, ведь батюшка наш помер…

Добродушное лицо Олега стало серьёзным.

– Не сомневайся, братец. Ольговичи нужны Ярославу, ибо он заинтересован, чтобы Киев был у нас, а не у Мономашичей. И владений у Ольговичей больше, чем у прочих русских князей.

– У кого же ныне Киев? – опять спросил Игорь. – У Мономашичей?

– У них покуда, – ответил Олег. – На киевском столе ныне тесть мой сидит Ростислав Мстиславич. Отец его Мстислав Великий, сын Владимира Мономаха, вот так Русь держал! – Олег сжал кулак и потряс им. – Тесть мой по старшинству в Киеве княжит, но никак не из-за доблести своей. Того и гляди, сгонят его оттуда родные племянники, кои все воинственностью славятся, особенно Мстислав Изяславич. Этот ещё покажет себя, помяни моё слово!

Игорь запомнил слова брата.

Игорю было пятнадцать лет, когда Агафья, жена Олега, родила сына, названного Святославом. Так у Игоря появился племянник, а сам он в столь юные годы стал вдруг дядей.

Летними вечерами на берегу речки Деснянки парни и девицы водили хороводы, прыгали через костёр, играли в догонялки. В основном это были посадские и молодёжь из ближних сёл, но иногда бывали на тех игрищах и боярские сыновья. Не отказывал себе в удовольствии порезвиться на лужке у костра и Игорь, благо ни мать, ни старший брат не запрещали ему этого.

Среди деревенских парней выделялся силой и статью Омеля, сын кузнеца. Был он на два года старше Игоря и при первом же случае попытался показать княжичу своё превосходство. Во время догонялок Омеля ловко сделал Игорю подножку, и тот с разбега шлёпнулся на траву под звонкий девичий смех.

– Глядите-ка! Княжич-то, никак, во хмелю! – загоготал Омеля. – Ноги не держат. Га-га-га!

Дружки Омели захохотали.

Игорь поднялся и отряхнул порты. Затем с мрачным лицом двинулся на Омелю.

Его постарался удержать сын Георгия, Вышата:

– Остерегись, друже. У Омели удар пудовый![14]

– Не мешай, – бросил ему Игорь.

Посадские зашушукались, столпились позади Игоря, видя, что назревает драка. И не с кем-нибудь – с Омелей!

Деревенские собрались подле Омели, который старательно делал вид, что не замечает Игоря, направлявшегося к нему.

Девчата, увидев, что творится неладное, притихли, разбившись на кучки. Круг на поляне распался, игра прекратилась.

Игорь остановился перед Омелей, который был выше его почти на две головы. В княжиче не было заметно ни робости, ни показного бесстрашия.

– Ого! – ухмыльнулся Омеля. – Какой грозный! Я весь дрожу.

Омеля изобразил дрожь в коленях под хохот своих дружков.

Игорь что-то негромко промолвил, с презрением глядя на Омелю.

– Чего ты там лопочешь, птенчик? – с усмешкой спросил Омеля, наклоняясь к Игорю.

В этот миг кулак княжича врезался в мясистый нос Омели.

Верзила присел от неожиданности и тут же получил ещё два удара в живот.

Омеля взревел и бросился на княжича, но его большие кулаки не достигали цели. Игорь мастерски уворачивался и в то же время наносил Омеле удар за ударом. Скоро у сына кузнеца был разбит не только нос, но и губа. А под глазом вскочил большой синяк.

Один раз Омеля всё же достал Игоря и сбил его с ног, но княжич ловко оттолкнулся спиной от земли и вновь оказался на ногах. Такой прыти от княжеского сына Омеля явно не ожидал.

Тогда он решил сграбастать Игоря в охапку и придавить к земле всей своей тяжестью либо слегка придушить. Вытянув руки, Омеля устремился на своего обидчика с лицом, перекошенным от злобы. Ему непременно нужно одолеть княжича, такого хлипкого и маленького по сравнению с ним!

Игорь и не думал убегать, видя, что его противник на его ловкость отвечает грубой силой. Он сам кинулся навстречу Омеле, и тот вдруг перелетел через него, распластавшись на примятой траве. Омеля, вскочив, снова ринулся на княжича и даже схватил того за рубаху, но опять почему-то не удержался на ногах и шмякнулся на спину.

Тогда Омеля перешёл к подлым приёмам и схватил Игоря за волосы.

Игорь, не растерявшись, ударил Омелю коленом в пах. Омеля скорчился. Игорь опять же коленом поддел его в челюсть. Омеля упал навзничь и затих.

Деревенские парни притихли. Онемевшие от увиденного стояли посадские.

Могучий Омеля лежал не двигаясь.

А его победитель неторопливой походкой удалялся в сторону городского вала.

– Ай да княжич! – раздался восхищённый девичий голос. – Уделал-таки Омелю!

– И поделом ему! – заметила другая девица. – Не будет задираться!

Игорь устало шагал по тропинке вдоль речки.

Его догнал Вышата.

– Ну и молодец же ты! – восхищённо вымолвил он. – Самого Омелю не испугался!

– «Самого Омелю»… – передразнил Игорь. – Что он, сын Божий, что ли?

– Нет, конечно, – проговорил Вышата, – но силища-то у него немереная. Он же подковы гнёт!

– Пусть себе гнёт, – хмуро сказал Игорь и сплюнул себе под ноги, – а ныне я его согнул, как подкову.

Покуда двое друзей добрались до ворот детинца, уже совсем стемнело. Стоявшие на страже гридни[15] окликнули их, но, узнав, пропустили.

Расставшись с Вышатой у ворот его дома, дальше Игорь пошёл один.

В сенях княжеского терема Игорь столкнулся с Агафьей, которая отдавала распоряжения ключнице. Увидев его в разорванной рубахе, со ссадиной на подбородке, Агафья отпустила ключницу и взяла Игоря за руку.

– Подрался? – спросила она с той мягкостью в голосе, какая была присуща только ей.

Игорь молча кивнул.

– К матушке сейчас не ходи – разговор у неё неприятный с Олегом. Хочет она тебя князем посадить в городке Вщиже, там намедни князь помер. Но для этого нужно поперёк воли черниговского князя пойти, а Олег не решается. Сам ведь знаешь, какой нерешительный у тебя старший брат.

Агафья привела Игоря на ту половину терема, где жила она с Олегом. Пока Игорь умывался и менял рубаху, Агафья зажгла светильник в просторной горенке и накрыла на стол.

При виде кушаний Игорь сразу почувствовал, как он проголодался, и с аппетитом набросился на еду. В голове вертелась неотвязная мысль: быть ли ему князем во Вщиже или нет? Пусть удел невелик, зато у него будет своя дружина и он сможет на равных участвовать в походах вместе с прочими князьями, а то и с самим великим киевским князем!

Агафья подливала Игорю молоко в кружку, подкладывала ему пирожки, а сама непрестанно о чём-то говорила, суетясь вокруг стола. Было ей всего двадцать лет, но выглядела она гораздо моложе, потому-то Игорь иногда держался с Агафьей на равных и позволял себе те вольности, какими привык баловаться с деревенскими девицами.

Насытившись, Игорь встал из-за стола и вдруг игриво обнял Агафью. Та ойкнула и оттолкнула Игоря, но было видно, что ей приятно его внимание.

– Покажи-ка свою ссадину, – сказала Агафья, видя, что Игорь собрался уходить.

Она подвела Игоря поближе к свету и приподняла его голову за подбородок.

Серо-зелёные глаза Агафьи, такие близкие, озарённые пламенем масляного светильника, вдруг показались Игорю столь красивыми, в них светилась такая забота, что он не удержался и неумело поцеловал Агафью в уста.

Она слегка отстранилась. В её глазах появилось удивление и одновременно что-то такое, отчего у юного княжича вспыхнули уши. Агафья не осуждала его, наоборот, – поощряла. Об этом красноречиво говорил её взгляд!

У Игоря бешено застучало сердце, когда он осторожно привлёк молодую женщину к себе и прижался губами к её устам. Агафья не сопротивлялась. Ощутив упругую женскую грудь и покорные мягкие плечи, Игорь испытал столь сильное вожделение к жене брата, что даже испугался.

Агафья, видимо, почувствовала то же самое, поскольку прошептала:

– Послезавтра Олег уедет в Путивль и мы сможем встретиться.

Игорь стоял с пылающими щеками, пожирая глазами Агафью.

– А как… а где мы встретимся? – запинаясь от волнения, спросил он.

– У меня в опочивальне, – быстро ответила Агафья, – я спущу тебе верёвку из окна. А теперь ступай! Ненароком Олег войдёт сюда, сразу обо всём догадается.

Пошатываясь, как пьяный, Игорь добрался до своей светёлки и, не раздеваясь, бухнулся на постель. Он по-прежнему пребывал в плену у тех ощущений, которые нахлынули на него после долгого поцелуя с Агафьей.

Властолюбивой Манефе не удалось убедить Олега проявить упорство, дабы добыть удельный стол для Игоря.

Утром за столом в трапезной княгиня раздражённо выговаривала пасынку всё, что о нём думает. Присутствовавшие при этом Игорь и Агафья старались не поднимать глаз, уткнувшись в тарелки.

Вошедшая в трапезную ключница спросила:

– Там кабальные смерды пришли. Куда их отправить недоимки отрабатывать?

Вопрос предназначался скорее Манефе, поскольку ключница была бывшая её служанка и пользовалась исключительной милостью княгини. Но Олег, видимо, решивший, что обращаются именно к нему, недовольно бросил через плечо:

– На покос отправь! Всех!

Ключница задержалась на пороге, выжидательно глядя на Манефу.

– Гони тех смердов на конюшню, Пелагея, – подала голос княгиня. – Пусть кровлю починят. Там и другой работы много, а покос подождёт.

Олег сверкнул очами на мачеху:

– Иль не хозяин я в тереме своём?

– Хозяин тот, кто берёт, – сказала в ответ Манефа, – а ты покуда перебиваешься милостями Святослава Всеволодовича. Вот прогонит он тебя из Новгорода-Северского, что тогда запоёшь?

Олег в сердцах швырнул ложку на стол.

– Ну, не уступит Святослав Всеволодович этот распроклятый Вщиж Игорю в обход своих родных племянников! – промолвил он, возвращаясь к вчерашнему неприятному разговору. – Что мне теперь, войной на него идти? Да и молод ещё Игорь для стола княжеского.

– Дело не в Игоревой младости, Олег, а в твоей робости, – вставила Манефа.

По её знаку ключница Пелагея скрылась за дверью.

Олег поставил локти на стол и упёрся лбом в сцепленные кисти рук, не сдержав при этом шумный раздражённый вздох.

Агафья поднялась из-за стола.

– Куда ты? – взглянула на неё Манефа.

– Насытилась я, матушка, – робко промолвила Агафья.

– А как же твой любимый брусничный кисель?

– Неможется что-то мне, – добавила Агафья, опуская глаза.

– Ладно, ступай, – сказала княгиня. И вновь повернулась к Олегу: – Коль сам не можешь сладить с черниговским князем, тестю пожалуйся, ведь он у тебя высоко сидит. Неужто Ростислав Мстиславич не поможет мужу любимой дочери?

– Тебе бы токмо всех перессорить! – буркнул Олег.

И тоже покинул трапезную.

– А тебе бы токмо в подручных ходить! – бросила вслед пасынку Манефа.

Как показалось Игорю, Олег с большой охотой покидал Новгород-Северский. Постоянные размолвки с мачехой опостылели ему, и, как видно, он надеялся отдохнуть от неё в Путивле.

Во время воскресной службы в храме Агафья успела шепнуть Игорю: «В полночь жду!» При этом она так глянула на юношу, что у того аж сердце зашлось в сладостном предвкушении этого тайного свидания. До окончания обедни Игорь был сам не свой.

И день ему показался дольше обычного, и купание коней в Десне не таким занимательным, как прежде.

Перед ужином Игорь подстерёг Агафью на полутёмной теремной лестнице, ведущей на верхний этаж, чтобы спросить: «Так будешь ждать нынче ночью?»

Агафья ответила утвердительно, позволив Игорю приобнять себя.

После ужина Игорь, не раздеваясь, улёгся в постель и накрылся одеялом на тот случай, если приставленный к нему дядька, бывший отцовский дружинник, внезапно заглянет к нему в спаленку.

Притворившись спящим, Игорь не заметил, как уснул на самом деле.

Пробудился он от толчка. Поднял голову и чуть не вскрикнул от страха, увидев в темноте белую фигуру, склонившуюся над ним.

– Что же ты спишь, младень, – прошелестел недовольный голосок Агафьи, – а я тебя жду не дождусь!

Игорь вскочил с ложа, как ошпаренный.

– Сморило меня… – оправдываясь, пробормотал он.

Агафья зажала ему рот.

– Молчи! – прошептала она и потянула Игоря за собой.

Рука об руку они пробрались по тёмному спящему терему с первого этажа на второй, прокрались мимо спящих служанок, прикорнувших возле колыбели с маленьким Святославом, проскользнули в ложницу[16] Агафьи и заперли за собой дверь.

Игорь застыл столбом, оглушённый тишиной и гулкими ударами собственного сердца. Он словно забыл, зачем пришёл сюда.

Агафья же проворно избавилась от одежд и толкнула Игоря в плечо:

– Ну, чего ты? Раздевайся!

Стаскивая с себя порты и рубаху, Игорь не мог оторвать взор от нагого женского силуэта, видневшегося на фоне решётчатого окна. Лунный свет озарял это окно неким призрачным блеском.

– Ежели вдруг заплачет Святослав, сразу лезь под кровать, – предупредила Игоря Агафья, уже лёжа с ним на мягкой перине.

Лаская руками гибкое тело Агафьи, Игорь неожиданно вспомнил про христианские заповеди. Одна из этих заповедей голосом инока Варсонофия назойливо зазвучала у него в ушах: «Не прелюбодействуй, отрок! Не прелюбодействуй!..»

Но Агафья нетерпеливо тянула Игоря на себя, широко раздвинув ноги. Её молодое крепкое тело так соблазнительно белело в темноте, что Игорь, отбросив колебания, повёл себя как настоящий мужчина, мысленно отвечая Варсонофию: «Уж коли сам епископ крестное целование нарушает, то что остаётся делать нам, грешным…»

На освящение каменной Михайловской церкви прибыл из Чернигова епископ Антоний.

Снег только сошёл, и на фоне влажной, раскисшей от апрельской оттепели земли особенно бросались в глаза шубы и однорядки[17] боярской знати. Миткаль[18] и алтабас[19] ярких цветов, ворсистая парча, переливающаяся на солнце, лисьи и собольи воротники, шапки с опушкой из меха куницы – такова была толпа, собравшаяся на площадке перед храмом среди груд битого камня и прочего мусора.

Строители ещё разбирали леса у северной стены храма, и не везде было закончено внутреннее убранство.

Однако Олег хотел, чтоб непременно к Пасхе главный храм Новгорода-Северского смог принять прихожан. Поэтому под пение дьяков разодетые в ризы и камилавки[20] высшие причетники Черниговской епископии вносили внутрь храма иконы, помахивая кадилами с благовонным дымом.

Простые горожане, оттеснённые дружинниками к ближним улицам, с благоговением наблюдали за торжественным шествием священников. Люди осеняли себя крестным знамением, вытягивали шеи, стараясь увидеть самого епископа.

Среди бояр находилась и княгиня Манефа с сыновьями Игорем и Всеволодом. Тут же стоял Олег с супругой.

Три года минуло с той поры, как благодаря измене епископа Антония была вынуждена покинуть Чернигов гордая Манефа. Не простила Манефа Антонию подлого его поступка и поклялась в душе отомстить ему. Кабы ведал Антоний, как далеко может пойти в своей мести к нему вдова Святослава Ольговича, то не поехал бы в Новгород-Северский и по приказу самого митрополита. Но не дано человеку заглянуть в умы себе подобных, как не дано предугадать свой смертный час.

Совершив службу в новой церкви, епископ Антоний не вернулся сразу же в Чернигов, но почтил князя Олега своим присутствием на роскошном пиру, данном в честь Светлого Христова Воскресения. Надо признать, до изысканных разносолов грек Антоний был дюже охоч.

Средь шумного застолья никто не обратил внимания на ключницу Пелагею, которая наравне со служанками княгини прислуживала гостям. Особенно старательно румяная Пелагея обхаживала самого епископа. С улыбкой подливала ему хмельного мёда, подносила икру, сало, печёную буженину, благо Великий пост закончился и можно было разговляться, чем душа пожелает.

Весело справляли Пасху в ту весну в Новгороде-Северском.

По окончании праздника произошли события странные и непонятные.

Вернувшийся в Чернигов епископ Антоний вдруг расхворался и умер. Ещё не отпели Черниговского архипастыря, как в Новгород-Северский примчался гонец от Святослава Всеволодовича с повелением Манефе не мешкая прибыть в Чернигов.

– Не могу я в такую распутицу ехать, – ответила Манефа гонцу. – Так и передай своему князю.

– Дело у него к тебе важное, княгиня, – молвил гонец.

– А коль так, пусть сам ко мне приедет, – отрезала Манефа. – Ясли за конём не ходят!

Присутствовавший при этом Игорь с невольным восхищением глядел на мать. Как смело она держится, как горделиво отвечает!

После такого ответа Святослав Всеволодович не заставил себя ждать. Прибыл в Новгород-Северский усталый и злой. С Олегом разговаривать не стал, сразу потребовал:

– К матушке своей веди. С ней мне надо переведаться!

Манефа встретила Святослава Всеволодовича, сидя в кресле с подлокотниками.

На ней было длинное до пят платье из фиолетовой камки[21], расшитое узорами на плечах и рукавах. Голову покрывала белая накидка, скреплённая на лбу серебряным обручем. Для своих тридцати пяти лет княгиня выглядела очень молодо.

Черниговский князь, вступив в светлицу, чуть поклонился и произнёс:

– Желаю здравствовать тебе, Манефа Изяславна!

– И тебе доброго здоровья, Святослав Всеволодович, – промолвила Манефа. – С чем приехал?

Святослав прошёлся по светлице, оглядев быстрым взором развешанное по стенам оружие. Долго он княжил здесь, и всё ему в этом тереме было знакомо, но при нём на женской половине мечи, топоры и щиты на стенах не висели. Супруга его ковры на стены вешала. Недаром говорят про Манефу, что у неё под женским обличьем мужская суть.

– В прошлую субботу помер епископ Антоний, – мрачно промолвил Святослав Всеволодович и взглянул на Манефу из-под нахмуренных бровей.

– Надо же, несчастье какое, – вздохнула княгиня, осенив себя крестным знамением. – Упокой, Господи, душу раба Твоего!

– Тебе не кажется странным, княгиня, что Антоний, ещё не старый человек и никогда не хворавший, вдруг взял да и помер? – спросил Святослав Всеволодович, не сводя с Манефы подозрительного взгляда. – И помер-то Антоний сразу по возвращении из Новгорода-Северского. С чего бы это?

– Не ко мне эти вопросы, княже, – спокойно выдерживая прямой взгляд Святослава, ответила Манефа. – Все мы под Богом ходим. Вот к Нему и обращайся. Да ты сядь, в ногах правды нет.

Черниговский князь придвинул стул поближе к креслу Манефы и сел, запахнув одну ногу полой плаща.

– Перед смертью Антоний пожелал со мной повидаться, – сказал Святослав. – Тебя покойный винил в своей смерти, Манефа. Признался мне Антоний перед кончиной своей, что отравила ты его зельем смертоносным во время пира пасхального.

Манефа усмехнулась краем губ:

– За одним столом с епископом много гостей сидело, и все они живы-здоровы, хотя с одних блюд с ним ели.

– Грех на душу берёшь, княгиня, – грозно промолвил Святослав Всеволодович. – По родству ты тётка мне, но по годам я тебя старше, а посему негоже тебе лгать мне в глаза. Супруга твоего покойного я почитал, как отца, и к тебе у меня сердце всегда лежало, свидетель Бог. Покайся, Манефа, иначе умерший Антоний чёрной тенью будет стоять меж нами.

– Не рядись в одежды исповедника, княже, – сказала Манефа. – Антоний перед смертью напраслину на меня возвёл, а ты ему поверил. Значит, таишь злобу против меня. Забыть не можешь, как не пускала я тебя в Чернигов.

– Бог тебе судья. – Святослав поднялся со стула. – Хочешь жить во грехе – изволь. Только помни, как бы грехи твои сынам искупать не пришлось.

– Буду помнить, княже, – отозвалась Манефа.

– Ну, прощай покуда. – Святослав поклонился.

– Что же ты? Неужто в обратный путь? – удивилась Манефа. – Погостевал бы денёк-другой.

– Не стану я у тебя гостевать, – отказался Святослав. – Не хочу, чтоб меня участь Антония постигла.

Святослав обжёг Манефу неприязненным взглядом и вышел из светлицы. Протопали за дверью его тяжёлые шаги и стихли. Вскоре черниговцы покинули Новгород-Северский.

К обеду Манефа вышла с ликующим лицом.

– Слыхали? Антоний-то отдал Богу душу! – обратилась княгиня к Олегу и Агафье. – Одним негодяем на земле стало меньше.

– Твоих рук дело? – мрачно спросил Олег, уловив торжествующие нотки в голосе мачехи.

– Это Господь покарал клятвопреступника. Не напрасны были мои молитвы.

– Из-за тебя двоюродные братья могут озлобиться на меня, – недовольно вставил Олег.

– Не забывай, Антоний ведь и тебя предал, – напомнила Олегу Манефа.

– Я не держал на него зла за это, ибо Антоний знал, что старшинство за Святославом Всеволодовичем. Всё равно Чернигов должен был ему достаться.

– Сердце у тебя из теста, Олег! – презрительно бросила Манефа.

– А у тебя сердце ядом пропитано! – выкрикнул Олег и выбежал из трапезной.

В дверях Олег столкнулся с Игорем и Всеволодом, которые шли на обед, кое-как отмыв руки от грязи. Сегодня дядька Любомир с раннего утра натаскивал их в умении биться на мечах.

– Куда это Олег побежал, матушка? – спросил юный Всеволод.

– Живот у него прихватило, сынок, – невозмутимо ответила княгиня. – Садитесь к столу, дети мои.

Игорь по глазам Агафьи догадался, что у матушки с Олегом опять вышла размолвка, но вида не подал.

За обедом Манефа вдруг разговорилась про своего отца Изяслава Давыдовича. Какой это был честолюбивый и храбрый князь, не чета её пасынку Олегу!

– Дед ваш Изяслав Давыдович все споры с дядьями и двоюродными братьями мечом решал, – рассказывала княгиня. – Ни в чьей воле он не ходил и под чужую дуду не плясал. Нрава он был дерзкого и недругов своих изничтожал, не выбирая средств. Я знаю, его не любили за это, попрекали коварством и излишней гордыней. Но отцу моему до суждений этих не было никакого дела, ибо он стремился к первенству не по родовому укладу, а по доблести своей. Отец мой не ждал милостей от старших князей, всегда действовал сам, исходя из своей выгоды. Потому-то и княжил мой отец сначала в Чернигове, оттеснив родню моего мужа, а потом – в Киеве, изгнав оттуда Мономашичей.

– Почто мой дед Изяслав враждовал с роднёй моего отца, ведь и он был Ольгович? – спросил Игорь, внимательно слушавший мать.

– Мой дед Давыд Святославич и твой прадед Олег Святославич были родные братья, – ответила сыну Манефа. – Чернигов достался сначала Олегу, а когда он умер, в Чернигове сел Давыд. По «Русской Правде»[22] стол княжеский передаётся не от отца к сыну, а от старшего брата к младшему, дабы правил род, а не отдельная семья. По смерти Давыда Святославича, всё по тому же закону, Чернигов должен был достаться Ярославу Святославичу, последнему из братьев.

Но к тому времени возмужали сыновья Олега Святославича, и старший из них, Всеволод Ольгович, изгнал дядю своего Ярослава в Муром. Тем самым Всеволод Ольгович нарушил старинное уложение, составленное ещё пращуром нашим Ярославом Мудрым. Ярослав Святославич обратился за помощью к киевскому князю Мстиславу Великому, сыну Владимира Мономаха.

Мстислав пошёл было войной на Всеволода Ольговича, чтобы восстановить порушенный им уклад и вернуть в Чернигов Ярослава Святославича. Но Всеволод Ольгович, отличавшийся изворотливостью, затеял переговоры с воеводами киевского князя: кого-то подкупил, кого-то ввёл в заблуждение, сказав, что дядя его Ярослав незаконнорождённый. А тут ещё митрополит вмешался и убедил Мстислава спор этот миром разрешить. Всеволоду Ольговичу тем легче было действовать себе на пользу, так как он был женат на дочери Мстислава. И тот в конце концов так и не обнажил меч на зятя своего.

Пришлось несчастному Ярославу Святославичу ехать обратно в Муром, потомки его и поныне княжат там.

Всеволод Ольгович, получив поблажку, осмелел. Когда умер его могучий тесть, Всеволод Ольгович ворвался в Киев с дружиной и прогнал Вячеслава, Мстиславова брата. Вячеслав мог бы отстоять стол киевский, ведь киевляне были за него, но он не захотел проливать кровь христианскую, потому и уступил Ольговичу. Что называется, пустил козла в огород! – Манефа сердито усмехнулась.

Игорь внимал матери, забыв про еду.

– Вот тогда-то Давыдовичи впервые столкнулись с Ольговичами, – продолжила княгиня. – Давыдовичи сказали: «Коль вы взяли себе Киев, отдайте нам Чернигов». Однако Ольговичи были не уверены, что долго удержат Киев, да и жадны они были до черниговских волостей, поэтому не пожелали делиться. Давыдовичи двинулись на Ольговичей войной и отняли у них черниговское княжение.

Всеволод Ольгович много зла сделал киевлянам за то, что они всегда стояли за Мономашичей и не поддерживали его, когда он воевал с Мономашичами, стараясь отнять у них Переяславль и Смоленск.

Когда умер Всеволод Ольгович, киевляне убили его брата Игоря, а другого брата – Святослава – прогнали. Святослав бежал в Чернигов к моему отцу Изяславу Давыдовичу. Тот сжалился над ним, дал ему Новгород-Северский и вдобавок ещё зятем своим сделал.

Умирая, отец завещал Чернигов моему мужу, поскольку братья отцовы умерли ещё раньше, а сыновей у него не было. Были токмо дочери. Из них я была самая любимая. – Манефа печально вздохнула. – По сути, отец мне Чернигов завещал. Супруг мой покойный крепко держал стол черниговский. И я бы удержала, кабы не слабоволие Олега!

– Матушка, когда же дед мой Изяслав в Киеве княжил? – спросил Игорь.

– После смерти Всеволода Ольговича в Киеве сел сын Мстислава Великого, тоже Изяслав, – сказала Манефа. – Этот Изяслав долго воевал с дядей своим Юрием Долгоруким из-за Киева. Изяслав Мстиславич постоянно одолевал Юрия, но внезапно разболелся и умер. Стол киевский занял брат его Ростислав Мстиславич.

– Это тятенька мой, – вставила Агафья, внимательно слушавшая Манефу.

Игорь взглянул на Агафью, затем перевёл взгляд на мать, которая продолжала рассказывать:

– Этого-то Ростислава, отца Агафьи, и прогнал из Киева мой отец, вокняжившись там первый раз. Однако он недолго просидел на столе киевском. Из Залесской Руси пришёл Юрий Долгорукий с сильными полками, и мой отец был вынужден уступить Киев ему. Но и Юрий пробыл великим князем меньше года. После его смерти мой отец вторично сел в Киеве.

Ростислав Мстиславич, соединившись с племянниками, затеял рать с моим отцом и отнял у него киевский стол. Отец призвал на подмогу половцев и наверняка утвердился бы в Киеве надолго, кабы не пал в сражении.

Манефа замолчала.

– Зачем же дед мой поганых-то призвал? – недовольно заметил Игорь. – Разве это гоже?

Манефа посмотрела на сына серьёзными глазами.

– Дед твой не просто половцев на помощь позвал, но своих родственников, – промолвила она. – Женат он был на половчанке. Что ты глядишь на меня удивлёнными глазами, сынок? И отец твой первым браком на половчанке был женат. И у Юрия Долгорукого жена была половчанка. Это стало в обычае у русских князей – на ханских дочерях жениться.

После всего услышанного Игорь пребывал в лёгкой растерянности.

Он-то думал, что Ольговичи только с Мономашичами враждуют, а у них, оказывается, и со своими родственниками Давыдовичами свары были, и какие свары! Из Давыдовичей никого уже не осталось по мужской линии, последний из них умер во Вщиже в прошлом году. А вот были бы у Изяслава Давыдовича, Игорева деда, сыновья столь же ратные по духу, как их родитель, то владели бы они сейчас не только Черниговом, но и Киевом!

Взять хотя бы мать Игореву. По твёрдости духа она никакому мужчине не уступит. Не раз Игорь слышал сожаление из материнских уст, что не дал ей Бог мужчиной родиться. Мол, приходится ей из своего женского сарафана взирать на мужскую немощь и скудоумие!

Дедом своим Изяславом Давыдовичем Игорь невольно восхищался после рассказа матери. И впрямь, рассуждал Игорь наедине с самим собой, лучше пренебречь старинным обычаем и доблестью добыть себе высокий стол княжеский, чем ждать милостей от дядей своих.

Вечером перед сном Игорь достал из ларца берестяную грамотку, привезённую ему зимой из Киева воеводой Бренком. То было очередное послание Вышеслава к своему другу.

Развернув берестяной лоскут, Игорь ещё раз прочитал изречение некоего Вергилия[23], приведённое Вышеславом в конце письма: «Счастье помогает смелым».

«Верно подметил этот Вергилий, – подумал Игорь, – и пример моего деда Изяслава Давыдовича тому подтверждение».

Продолжая тайно встречаться с Агафьей, Игорь и не заметил, как влюбился в неё столь сильно, что это порой пугало его пылкую любовницу. Агафья трепетала при мысли, что будет, если мать Игоря или Олег поймают один из тех взглядов, какими Игорь иной раз пожирает её, либо углядят излишне смелое прикосновение к ней его руки.

Агафья сама страдала, деля ложе с нелюбимым мужем. Сердце её тянулось к Игорю, который в свои семнадцать лет нисколько не уступал Олегу ни ростом, ни статью. Страдания Агафьи усугублялись ещё и тем, что неминуемо приближалась та пора, когда Игорь должен был пойти под венец с юной дочерью Ярослава Осмомысла. Уже приезжали из Галича доверенные бояре отца Ефросиньи, подтвердившие готовность галицкого князя выдать дочь за Игоря.

В тот год скончался великий князь Ростислав Мстиславич по пути из Новгорода в Киев. В Южной Руси назревала новая распря из-за того, кому сидеть на столе киевском, а значит, и старшинство держать. Сыновья почившего в бозе Ростислава стояли за дядю своего Владимира, последнего из сыновей Мстислава Великого. Киевляне желали видеть на столе киевском Мстислава Изяславича, двоюродного брата Ростиславичей, памятуя об отце его храбром Изяславе, сопернике Юрия Долгорукого.

Ольговичи собирались выторговать Киев себе: чем их род хуже Мономашичей? Последние и так столы держат в Переяславле, Владимире, Смоленске и в Залесской Руси.

Уезжая на похороны тестя в Киев, Олег при прощании сказал воеводам:

– Дружину держите наготове. Чаю, коль не столкуются мои двоюродные братья с Мономашичами, быть большой войне.

Вместе с Олегом отправился боярин Георгий, как советник его. А заодно и как соглядатай Манефы: уж она-то за всеми княжескими сварами следила зорко!

Отъезд Олега для двух влюблённых сердец стал как бальзам на рану. Благо Агафья в это лето жила в Ольжичах, княжеском сельце неподалёку от Новгорода-Северского. Игорь наведывался в Ольжичи каждый день, часто и ночевал там. Для отвода глаз Игорь ходил рыбачить с местными парнями на Чёрное озеро.

Вернувшийся из Киева Олег привёз утешительные вести: Мономашичи договорились с Ольговичами благодаря посредничеству Ярослава Осмомысла, сын которого был женат на Болеславе, дочери Святослава Всеволодовича. В Киеве сел племянник умершего Ростислава Мстиславича, Мстислав Изяславич, до этого княживший во Владимире-Волынском.

Дабы примирить меж собой всех князей, Мстислав Изяславич предложил пойти совместным походом на половцев, пройти всю Степь и разорить кочевья поганых!

Ростиславичи и родные братья Мстислава Изяславича живо откликнулись на этот призыв. Одобрил этот замысел и Ярослав Осмомысл. Согласился идти на поганых и Владимир, дядя Мстислава. Даже полоцкий князь, забыв на время свою неприязнь к Мономашичам, выразил готовность привести свою дружину в общерусское войско.

Пришлось и Ольговичам, дабы не выглядеть белыми воронами, согласиться с затеей нового киевского князя.

Поход назначили на середину июня, сбор полков – под Переяславлем.

Олег собрал новгородцев на вече, призывая всех охочих людей вступать в его пеший полк. Обещал князь горожанам, что без добычи домой никто не вернётся, поскольку не ждут половцы совместного удара всех русских князей и силы свои воедино собрать не успеют. Призыв князя возымел своё действие, более тысячи новгородцев пожелали идти с ним в поход, ещё столько же ратников собрали княжеские бирючи по окрестным сёлам.

В Олеговой дружине было четыреста конников. Все молодцы удалые, в сече умелые, под стать воеводе Бренку.

Игорь как ни упрашивал брата взять его с собой, тот ни в какую:

«Будешь вместо меня в Новгороде. На тебя удел свой оставляю!»

…Ранним июньским утром, когда туман клубится на низких пойменных лугах, Олегово войско покинуло Новгород-Северский.

Игорь ничем не мог заглушить своего расстройства. До каких же пор ему в недоростках ходить?! Как будто он меча в руках не держал и верхом ездить не умеет!

Послание Вышеслава, привезённое из Киева Олегом, тоже не прибавило Игорю хорошего настроения. Если до этого Игоря всё радовало, то теперь, едва пробежав глазами письмо друга, он недовольно отбросил его. Ему показалось, что Вышеслав не столько поучает его, сколько превозносит себя над ним. Особенно не понравилось Игорю изречение какого-то Сенеки[24], приведённое Вышеславом: «Лучше изучить лишнее, чем ничего не изучить».

«Заучился Вышеслав в своём монастыре, – сердито думал Игорь, – умных мыслей нахватался из книг и мнит себя эдаким разумником. А я для него, стало быть, дурень дурнем!»

Не зная, как избавиться от грызущей печали, Игорь сел на коня и поскакал в Ольжичи.

Агафья встретила его жаркими объятиями и поцелуями.

– У тебя вся жизнь впереди, сокол мой. Ещё намахаешься мечом! Всех половцев князья наши всё равно не истребят, на твой век хватит.

Слова Агафьи странным образом успокоили Игоря.

И в самом деле, сколько походов ещё будет в его жизни! До каких вершин славы он сможет дойти, возглавляя войско, а не следуя в нём под началом старшего брата!

Глаза обожаемой женщины были столь неотразимы, так прекрасно было её нагое тело, что жажда ратных подвигов мигом сменилась в юноше совсем иными желаниями. Лёжа на сеновале после всех ласк и поцелуев, Игорь гладил пушистые растрёпанные волосы Агафьи, вглядываясь в черты её разрумянившегося лица. Игорь размышлял, сравнится ли красотой с Агафьей его наречённая невеста, которую он никогда не видел.

Агафья словно прочитала его мысли.

– Вот приедет из Галича твоя невеста, и забудешь ты меня, – тихо и грустно промолвила она, глядя в глаза Игорю.

– Тебя? – Игорь коснулся губами обнажённой груди своей возлюбленной. И проникновенно добавил: – Тебя я никогда не забуду!

…Победоносные дружины русских князей вернулись из степного раздолья в конце августа. С богатой добычей шли домой князья, притоптали они половецкие орды, дойдя до Дона. Тысячи голов скота гнали русичи, табуны степных лошадей, гурты овец… Скрипели колёсами полонённые кибитки, в которых сидели жёны и дети степняков. Много половецких воинов полегло в сечах с русичами, но ещё больше угодило в плен. Пленили князья и несколько ханов.

Олегово воинство потеряло в походе полторы сотни человек. Но знатная добыча, посмотреть на которую сбежался весь Новгород-Северский, делала потери не столь горькими.

Новгородцы с изумлением показывали пальцем на диковинных животных – верблюдов.

– Глядите-ка, кони с горбами и коровьими хвостами!

– Тьфу! Каких токмо тварей нет на белом свете!

Пленных половцев на торжище продавали в рабство.

Булгарские купцы платили по серебряной монете за мужчину, от двух до пяти монет – за молодую женщину. Красивые девушки ценились дороже, но их живо раскупали боярские жёны себе в услужение.

Малорослые степные кони, слабосильные для землепашества, были неходовым товаром, зато селяне охотно приобретали крупных половецких овец, коих дружинники Олега пригнали великое множество.

Немало и других диковин можно было увидеть в тот день на новгородском торгу: и восточные ковры изумительных расцветок, и пуховые женские шали, и серебряные тонкогорлые сосуды. Кто-то продавал изогнутую половецкую саблю с рукоятью в виде бегущего пардуса[25], кто-то – половецкий кафтан, расшитый блестящими бляхами. За бесценок расходились кожаные сёдла, уздечки и стремена; тут и там мелькали бухарские кольчуги, лёгкие круглые щиты и ясские островерхие шлемы, снятые с убитых степняков. Было на что посмотреть и было что купить!

Во время пира в княжеском тереме Игорь, дрожа от восторга, слушал похвальбу подвыпивших Олеговых гридней:

– Сколь поганых мы порубили за Удаем-рекой, не сосчитать!

– А за речкой Орелью – и того больше!

– Покуда к Дону вышли, столь полону набрали, что еле тащились по степи, обременённые обозами. Токмо баб половецких с ребятишками было тысяч двадцать!

– А сколь на Дону поганых попленили, и ханов в том числе…

– Да не перечесть!

– И русских людей из неволи вызволили не одну тысячу.

– Запомнят поганые этот поход!

– Допрежь остерегутся на Русь ходить.

Воеводы и вместе с ними Олег восхищались киевским князем.

– В отца пошёл Мстислав Изяславич! – молвил Бренк. – Тот в рати тоже расторопен был. Коль садился врагу на загривок, то гнал его до полного изничтожения.

– Умелый воин Мстислав Изяславич, что и говорить, – соглашался с Бренком Георгий, – на хитрости военные горазд. Как он хана Иллелуку в ловушку заманил!

– Я его в сече видел, – вставил Олег. – Ох и страшен Мстислав в ближнем бою! Головы половецкие так и летели с плеч долой, а одного степняка Мстислав наполы рассёк мечом!

– Не приведи господь с таким витязем один на один сойтись! – заметил кто-то за столом. – Вы руки у Мстислава видели? Такими руками волков душить!

– Сказывают, лук у Мстислава столь тугой, что никому не под силу его натянуть, – добавил кто-то из бояр.

И снова наполняли чаши и братины[26] хмельным мёдом, пили за успешный поход, за храброго князя Мстислава Изяславича. Долгие лета такому витязю!

…Как только задули осенние ветры, в хоромах Олега объявился гонец из Чернигова.

Сообщение гонца было коротким:

– Встречай невесту для брата Игоря.

Как выяснилось, посольство из Галича, передохнув в Чернигове, было уже на пути в Новгород-Северский.

Олег отправил навстречу галичанам отряд дружинников во главе с Георгием.

Игорь, узнав, что дочь Ярослава Осмомысла завтра будет в Новгороде-Северском, пришёл в смятение. Он знал, что день этот рано или поздно наступит, но всё произошло так неожиданно…

Старший брат ободряюще похлопал Игоря по плечу:

– Не робей, невесте твоей всего-то четырнадцать лет. Она небось робеет пуще твоего.

Но Игорю было стыдно взглянуть Олегу в глаза: если бы тот знал истинную причину его волнения! Не скорая женитьба пугала Игоря, а то, что Ефросинья может встать между ним и Агафьей.

У Игоря теплилась надежда, что, быть может, дочь галицкого князя блистает неземной красотой, тогда он сразу потеряет голову от любви к ней. И это новое чувство переборет в нём любовь к Агафье, очистит его от греховной связи.

Ночью, лёжа в постели, Игорь по-разному представлял свою встречу с Ефросиньей.

На деле вышло всё иначе.

Рано поутру Олег со своими ловчими отправился на охоту. Игорь увязался за ним.

В светлом осеннем лесу, роняющем жёлтые и бурые листья, далеко разносился вой охотничьих рогов и тяжёлый топот бегущих зубров.

Придесненские дубово-кленовые леса гигантской подковой охватывали подступающую к Новгороду-Северскому равнину. Весь правый берег реки Десны утопал в дремучих лесах. Густые дебри тянулись и по берегам реки Сновь, впадающей в Десну.

В Новгород-Северский охотники вернулись поздно вечером.

Игорь едва сбросил с плеч намокший плащ – на обратном пути охотников застал дождь, – как вошла мать с улыбкой на устах.

– Пойдём, сын мой, – сказала Манефа, поцеловав Игоря. – Я познакомлю тебя с твоей невестой.

– Разве галичане приехали? – удивился Игорь.

Он не увидел на теремном дворе ни лошадей, ни повозок, как бывало, если прибывали гости издалека.

– Слава Богу, приехали, – ответила Манефа. – До дождя успели. Идём же!

Видя хорошее настроение матери, Игорь приободрился: похоже, невеста ей приглянулась. Стало быть, недурна собой его суженая!

В покоях княгини витал незнакомый Игорю аромат греческих благовоний. Стояли большие сундуки с приданым.

Служанки Манефы убирали со стола остатки обильной трапезы.

Стоявшая у окна незнакомая девушка в длинном платье из розовой парчи обернулась, когда Манефа окликнула её по имени.

– Вот твой наречённый жених, – сказала княгиня, подтолкнув сына вперёд.

Игорь и Ефросинья застыли на месте, глядя друг на друга. Оба были смущены и хранили молчание.

При виде Ярославовой дочери Игорь почувствовал разочарование.

Перед ним стояла широкая в плечах и бёдрах высокая отроковица.

На вид Ефросинье смело можно было дать лет шестнадцать. Лицо её имело правильные черты, хотя и несколько крупные. У неё были большие, широко поставленные глаза, полные наивной простоты. Она была бледна, и эта бледность необычайно подходила к её красиво очерченным алым губам. Крупный прямой нос и густые брови заметно огрубляли девичий лик.

У Ефросиньи были тёмно-русые, слегка вьющиеся волосы, заплетённые в толстую длинную косу.

Игорь, познавший запретный плод, невольно задержал взгляд на девичьей груди, которой было явно тесно под платьем.

Агафья была гораздо милее и обворожительнее этой застенчивой нескладной девочки. И от этого в душе Игоря расползлось чувство какой-то безысходности, словно он потерял своё счастье навсегда.

– Что же вы как воды в рот набрали? – шутливо промолвила княгиня. – Вы теперь суженые перед Богом и людьми. – Манефа легонько толкнула Игоря: – Поцелуй же невесту свою, стоишь как медведь!

Игорь шагнул к Ефросинье и осторожно коснулся губами её нежной щеки.

Вместе с Ефросиньей приехал её брат Владимир, которому, как и Игорю, было семнадцать лет. При первой же встрече Игорь и Владимир почувствовали взаимную симпатию.

Владимир очень походил на сестру. У него был такой же крупный нос, густые низкие брови и широко поставленные глаза. Только у Ефросиньи очи были светло-карие, а у Владимира – серые.

Игорь показал гостю стены и башни детинца, белокаменную Михайловскую церковь, новгородский торг…

Владимир нисколько не задавался перед Игорем, когда, сравнивая увиденное, говорил, что у них в Галиче и стены выше, и торжище обширнее, и каменных храмов больше десятка.

– Недаром Галич соперник самого Киева, – сказал Игорь. – Куда до него Новгороду-Северскому! Отец твой – могучий князь! Он держит в страхе и венгров, и ляхов[27], и половцев…

Владимир вдруг помрачнел:

– Отец мой ныне охладел к ратным делам. Он увлечён наложницей своей, женщиной низкого происхождения. И тем позорит мою мать! Сказал я ему как-то в глаза слово нелестное, так он меня с глаз долой спровадил. Велел Ефросинью в пути охранять. Останешься, говорит, до самой свадьбы и проследишь, чтобы всё было по чести. Понимаешь теперь, отчего я тут? – с невесёлой усмешкой спросил Владимир.

Игорь кивнул…

Свадьбу Игоря и Ефросиньи сыграли в Покров день[28]. С этого дня и до первого снега на Руси было в обычае проводить свадебные торжества.

За шумным свадебным столом в княжеской гриднице[29] было полно гостей. Тут были и старшие Олеговы дружинники с жёнами, и боярские сыновья, Игоревы ровесники, и приближённые княжеские люди: тиуны, огнищане, мечники[30]… Приехал из Сновска Ярослав Всеволодович, родной брат черниговского князя. Из Смоленска приехала Премислава, родная сестра Олега. Премислава была замужем за смоленским князем Романом Ростиславичем. Тот, в свою очередь, доводился родным братом Агафье, жене Олега.

Княгиня Манефа восседала на почётном месте среди самых именитых гостей. Сегодня она была улыбчива и приветлива со всеми. С таким тестем, как Ярослав Осмомысл, её любимый Игорь непременно станет властителем, с которым будут считаться другие князья, если, конечно, он не унаследует нрав старшего брата.

«Не унаследует, – думала счастливая Манефа. – Я не допущу этого!»

Среди шумного веселья лишь двоим в гриднице было невесело: Игорю и Агафье.

Сидевший во главе стола Игорь не всегда слышал, что говорит ему робким голоском сидевшая рядом Ефросинья. Игорь часто ловил на себе печальный взгляд Агафьи, почти незаметной среди боярских жён, и отвечал ей таким же обречённо-печальным взором. Нелегко в семнадцать лет таить в себе печаль-кручину, да ещё при этом улыбаться. Игорь опрокидывал в рот одну полную чашу за другой. Хмель ударял ему в голову, навевая странное безразличие и желание горланить во весь голос срамные песни, какие распевают скоморохи.

В опочивальню жениха притащили совсем пьянёшенького. Челядинцы уложили Игоря на ложе, не снимая с него ни заляпанной мёдом атласной рубахи, ни сафьяновых сапог. И удалились, притворив за собой дверь.

Ефросинью, смущённую таким поведением Игоря, Манефа привела в свою спальню, помогла ей раздеться и уложила спать на своей кровати. Перед тем как уйти, княгиня по-матерински утешила свою юную невестку.

– Младень взрослым желает казаться, вот и напился без меры, – улыбаясь, молвила Манефа. – Игорь небось полагает, что коль мечом неплохо владеет, так и в питье хмельном никому не уступит. Ничего, проспится, поймёт, что и в таком деле сноровка нужна.

Княгиня с искренней лаской погладила Ефросинью по волосам и запечатлела у неё на устах столь нежный поцелуй, что юная невеста вскоре забылась сном, счастливая и умиротворённая.

Пиршество продолжалось до глубокой ночи уже без жениха и невесты.

Затем гости стали расходиться. Опьяневших сверх всякой меры челядь укладывала на полатях, примыкавших к гриднице.

Ярослав Всеволодович, спровадив супругу почивать, сам засиделся при свечах с Манефой в небольшой светёлке на женской половине терема.

В свои двадцать девять лет Ярослав Всеволодович более интересовался женщинами, нежели ратными делами или сменой княжеских столов в родовом древе Рюриковичей. Излишним честолюбием он не страдал. Да и не мог он перескочить через голову своего старшего брата Святослава Всеволодовича, который по возрасту и по характеру первенствовал среди Ольговичей. Святослав был старше Ярослава на четырнадцать лет, и, по слухам, матери у них были разные, так как отец их Всеволод Ольгович был падок на женскую красу. Покуда он княжил в Киеве, во дворце у него перебывала не одна сотня наложниц.

Если Святослав Всеволодович унаследовал воинственный нрав своего знаменитого деда Олега Святославича, внука Ярослава Мудрого, то брат его Ярослав весь пошёл в отца.

Знала о слабостях своего племянника и Манефа.

Она сразу догадалась, какие желания одолевают Ярослава, когда он будто ненароком коснулся рукой её бедра ещё во время пира. Княгиня милостиво улыбалась Ярославу, как бы поощряя его действовать смелее. Тот, видя её внимание к нему, даже поцеловал свою тётку, приобняв её за плечи. Впрочем, среди подвыпивших гостей обнимались и лобызались многие. Кто-то по-родственному, а иные так выражали свою симпатию какой-нибудь приглянувшейся соседке, во хмелю перейдя меру дозволенного. Благо, по русскому обычаю, мужчины сидели за столами вперемежку с женщинами.

После пира Манефа сама предложила Ярославу закончить разговор, начатый во время застолья. Ярослав без колебаний согласился. Они пришли в укромную светёлку, принеся с собой зажжённые свечи, и Манефа демонстративно закрыла дверь на засов.

– Чтобы нам не мешали, – с обворожительной улыбкой пояснила она.

Разговор не клеился с самого начала, поскольку Ярослав утерял его суть, одолеваемый похотью. Он ёрзал на стуле и шумно вздыхал, пожирая тётку нетерпеливым взглядом. Чего она медлит?

Наконец Ярослав решил действовать сам. Став на колени перед сидящей на стуле Манефой, он заголил ей ноги. Вид этих полных, красивых ног, белизна которых казалась ещё более соблазнительной при свете свечей, распалил Ярослава настолько, что он тут же принялся сбрасывать с себя одежды, возбуждённо дыша.

– Так ты не ответил на мой вопрос, Ярослав. Пытался ли твой брат Святослав отнять невесту у моего Игоря для своего сына?

– Пытался, да токмо без толку, – махнул рукой Ярослав и принялся стаскивать с Манефы платье.

Манефа не сопротивлялась: она знала, на что шла.

– Что же ответил Ярослав Осмомысл твоему брату? – допытывалась Манефа в то время, как Ярослав, завалив её на стол, пытался раздвинуть ей ноги.

– Что ответил?.. То и ответил, мол, он крест целовал твоему покойному супругу при видоках[31], а посему… – Ярослав не договорил, соединившись, наконец, своим мужским естеством с распростёртой на столе тёткой.

Манефа едва не вскрикнула от боли.

– Полегче, медведь неуклюжий!

– Почаще занимайся этим, белокожая моя, тогда и больно не будет, – усмехнулся Ярослав.

– А ты наезжай ко мне время от времени, так я и привыкну к ласкам твоим, – отозвалась Манефа.

– Ловлю тебя на слове, сладкая моя! – промолвил Ярослав, делая ритмичные движения своим большим сильным телом.

Манефа давно хотела заловить сластолюбивого Ярослава в свои сети, поскольку знала, что по родовому обычаю он преемник своего брата на столе черниговском. Иметь возможность влиять на податливого Ярослава при распределении уделов для своих сыновей – вот к чему втайне стремилась хитрая Манефа. Изображая перед захмелевшим Ярославом сильную страсть, княгиня глядела в будущее своих сыновей, рано оставшихся без отца, не наделившего их волостями. На пасынка Олега Манефа не надеялась, как, впрочем, и на Бога, рассчитывая лишь на свой ум и женские чары.

Вскоре галичане уехали.

Ефросинья, хоть и всплакнула при прощании на плече у брата, не выглядела огорчённой, оставаясь в Новгороде-Северском, вдали от родителей. Заботливая свекровь с первого же дня стала для неё второй матерью.

Игорь очень скоро обвыкся с тем, что женат, благо в жизни у него не случилось в связи с этим никаких перемен. Он так же жил в своей светёлке на мужской половине терема, а его юная жена разместилась в покоях Манефы, которая запретила сыну даже помышлять о наготе Ефросиньи, не говоря уже о том, чтобы тащить её в постель.

– Не доросла ещё Ефросинья до этого, – выговаривала княгиня сыну и грозила пальцем, – да и ты тоже. Супружество супружеством, но и о теле Ефросиньи подумать надо. Коль станет она детей рожать в столь младые годы, то может зачахнуть раньше срока. И детки у юных матерей рождаются слабые.

Игорь не прекословил матери, лишь усмехался в душе. Знала бы мать про его забавы с Агафьей, небось не усердствовала бы в поучениях.

При первом же тайном свидании вскоре после свадьбы Игорь пылкими признаниями и крепкими объятиями легко доказал Агафье, как ему безразлична Ефросинья и насколько не безразлична ему она, Агафья. Любовники продолжали свои встречи в укромных уголках терема под покровом ночи или в предрассветные часы, когда сон одолевает даже чутких собак.

Олег ни о чём не догадывался, поскольку с женой жил недружно и привык к её постоянной холодности. Служанки Манефы не имели доступа в покои Агафьи. Своих же служанок Агафья меняла столь часто, что, по сути дела, при ней постоянно находились девушки, не успевшие толком обжиться в княжеских хоромах.

Агафья с такой же лёгкостью обманывала свою прислугу, как и нелюбимого мужа.

Но однажды в начале зимы случилось непредвиденное…

Олег был в отлучке, объезжая свои владения по санному пути, творя суд и расправу на местах. Ефросинья лежала с простудой, и Манефа не отходила от неё. Ключница Пелагея отпросилась на несколько дней к своей родне в Трубчевск.

Игорь и Агафья, решив, что случай им благоприятствует, утратили обычную осторожность.

Изнывающие от страсти любовники проникли в комнатушку Пелагеи, хотя знали, что спальня княгини находится за стенкой.

Всё происходило при свете дня. Игорь и Агафья поначалу хотели лишь поласкать друг друга без опаски и разойтись до ночи. Однако единение рук и губ пробудило в них столь неудержимое желание вкусить более сильное наслаждение, что они и не заметили, как оказались без одежд на чужой постели.

Привыкшие всё делать быстро, на этот раз Игорь и Агафья захотели продлить удовольствие, полагая, что запертая на крючок дверь убережёт их от внезапного вторжения. К тому же перед этим у них был вынужденный большой перерыв в ласках.

Два нагих тела пребывали в совершенно недвусмысленной позе, когда на пороге светлицы возникла Манефа с ножом в руке, которым она сняла крючок с петли, просунув его в узкую щель между дверью и косяком. Из-за плеча Манефы выглядывало любопытное веснушчатое лицо одной из её челядинок.

– А мне Боженка молвит, что из светёлки Пелагеиной стоны какие-то доносятся, – громко сказала княгиня. – Так вот кто тут стонет! Не обессудьте, голубки, что нарушаю ваше уединение.

Увидев княгиню, Агафья испуганно вскрикнула, в ужасе закрыв лицо руками.

Игорь, тяжело дыша, уселся на край постели, не смея взглянуть на мать. Торопливым движением он прикрыл одеялом свою наготу.

– Ступай прочь, Боженка, – бросила Манефа служанке. – Гляди, никому ни слова, коль не хочешь битой быть!

Рабыня мигом исчезла.

– Нехорошо, сыне, – осуждающе произнесла княгиня. – Супруга твоя почти в беспамятстве лежит, а ты в это время прелюбодействуешь! И с кем?! С женой брата! Видел бы такое отец твой!

Манефа тяжело вздохнула и вышла, затворив за собой дверь.

Олегу княгиня ничего не сказала и внешне была всё так же приветлива с Агафьей. Однако в настроении Манефы случилась резкая перемена. Если до этого ей нравилось опекать Игоря, то теперь в разговорах с Олегом и его думными боярами она постоянно настаивала на том, что пора дать Игорю стол княжеский.

– В волости твоей, Олег, городов хватает и помимо Новгорода-Северского, – говорила княгиня. – Вот и дай Игорю в удел Курск, иль Трубчевск, либо городок Рыльск. Пора Игорю в княжескую багряницу рядиться, засиделся он под боком у старшего брата!

– Не к лицу Игорю в Рыльске князем сидеть, шибко мал сей городок, – размышляя вслух, ответил Олег. – И Трубчевск не многим больше Рыльска. Курск – славный город, но стоит на самой степной границе; чтоб сидеть там князем, нужно опытным воителем быть: половцы враг опасный. Дам-ка я Игорю Путивль, где сам княжил когда-то.

Манефа одобрила такое решение. Путивль – город не маленький и укреплён хорошо. И от Новгорода-Северского недалече.

Когда Ефросинья оправилась от болезни, Игорь отправился на княжение в Путивль. Олег выделил брату из своей молодшей дружины тридцать воинов, каждый из которых имел коня и полное вооружение.

Стояли трескучие рождественские морозы. Над Путивлем плыл торжественный колокольный звон, возвещающий о том, что в далёком-далёком прошлом в этот день Сын Божий пришёл на землю.

Из высокого окна княжеского терема были видны крыши домов, укрытые снегом, деревянные маковки церквей с православными крестами. Хоромы бояр теснились ближе к детинцу, жилища людей небогатых расползлись по склонам холма и вдоль оврага до самых крепостных стен.

Олегов посадник, перед тем как покинуть Путивль, показал Игорю всё его имение: кладовые, медовухи, конюшни, амбары… Челядь с любопытством взирала на молодого князя и на его безусых дружинников. Рабыни шептались украдкой, разглядывая свою юную госпожу – Ефросинью.

«Ну вот и я стал князем!» – с горделивым самодовольством подумал Игорь, первый раз усевшись на княжеский трон с высокой спинкой и узкими подлокотниками.

Путивльские бояре, знакомясь со своим князем, незаметно подмечали для себя все его достоинства и недостатки. Потом судачили между собой:

– Хоть и молод князь наш, но не глуп. С первого дня своего вокняжения все недоимки простил и всех должников из кабалы вызволил. По всему видать, хочет милосердным в народе прослыть.

– Не глуп, говоришь! А монахов бродячих зачем привечает?

– Так они ему книги переписывают.

– Ишь какой! Бороды ещё не отрастил, а уже мудрым стать хочет.

– Игорь не токмо монахов привечает. Сколь отроков смышлёных к себе в дружину набрал. И как их воинскому ремеслу обучает, видели?

– Вот именно! Игорь взял в свою дружину Олеговых отроков, а нашими сыновьями побрезговал. Разве это дело?

– Пусть князь сыновьями нашими брезгует, зато нас постоянно на совет зовёт, без нашего ведома ничего не решает.

– Чаю, до поры это. Войдёт Игорь в силу и нас под себя подомнёт!

– Поживём – увидим.

Гордясь своим новым положением, Игорь не замедлил известить об этом Вышеслава, отправив к нему гонца с письмом, на коем стояла его княжеская печать. Гонец вернулся и привёз ответ.

Вышеслав искренне радовался за друга и одобрял все его начинания. Особенно ему понравилось то, что Игорь открыл школу для детей простых горожан и собрал грамотных монахов для переписки книг. В конце послания стояло изречение древнеримского оратора Цицерона[32]: «Дом, в котором нет книг, подобен телу, лишённому души».

В начале марта прискакал из Новгорода-Северского вестник. Олег спешно звал Игоря к себе со всею дружиной.

Игорь созвал бояр своих.

– Не иначе, Олег поход замыслил. И дружине моей в том походе быть.

Бояре понимающе качали бородами: зовёт их князь на войну. Возражений не было, ибо всем было понятно, что младший брат ходит в воле старшего брата.

Все путивльские бояре с сыновьями и слугами собрались под Игорев стяг.

Один вопрос был у всех в речах и глазах: на кого собрался идти ратью Олег? Ежели на черниговского князя, то не к добру это!

Игорь сам изнывал от любопытства. Воевать ему хотелось, но при этом хотелось, чтобы и противник был достойный.

Олег сразил Игоря оглушительной вестью:

– На Киев пойдём, на самого Мстислава Изяславича!

– Да ты спятил, брат! – растерялся Игорь. – Не по силам нам тягаться с киевским князем!

Олег засмеялся:

– Нам, конечно, не по силам, но есть на Руси властелин посильнее киевского князя.

– Кто же это? Неужели Ярослав Осмомысл?!

– Нет, не он, – посерьёзнев, ответил Олег. – Войну Мстиславу Изяславичу объявил Андрей Боголюбский. Слыхал о таком князе?

Игорь согласно покивал головой.

Кто же не слышал о своенравном и жестоком суздальском князе, который родных братьев уделов лишил, презрев отцово завещание, племянников изгнал из отчины своей, боярам головы рубит за малейшее неповиновение. Даже епископа, поставленного в Ростово-Суздальской епархии самим митрополитом, князь Андрей изгнал и поставил на его место своего, из местных священников. Ходят слухи, будто занёсся князь Андрей в своей гордыне настолько, что желает в вотчине своей отдельную от Южной Руси митрополию создать.

«Неужели князю Андрею, как и отцу его Юрию Долгорукому в своё время, показалось мало Ростова и Суздаля, что пожелал он для себя ещё и златого стола киевского!» – подумал Игорь и спросил об этом Олега.

Олег растолковал брату, что к чему.

Оказывается, Мстислав Изяславич сидит в Киеве не по родовому праву. По древнему уставу Киев прежде всего должен принадлежать дяде Мстислава – Владимиру Мстиславичу. Поскольку Владимир Мстиславич не претендует на киевский стол, то права на него переходят к старшему из оставшихся сыновей Юрия Долгорукого, а именно к Андрею Боголюбскому.

Андрей же пожелал передать право на владение Киевом смоленскому князю Роману Ростиславичу в обход своих младших братьев.

– Теперь шурин мой Роман Ростиславич зовёт меня в поход на Киев, – продолжил Олег. – Братья его Рюрик и Давыд тоже ополчились на Мстислава Изяславича. На подходе к Смоленску находятся Андреевы рати из Залесской Руси, также вышли полки из Переяславля и Дорогобужа – тоже на Киев.

– Не понимаю, почто Ростиславичи ополчились на Мстислава Изяславича, – пробормотал Игорь, – ведь они сами звали его на киевский стол. И Глеб Переяславский звал. И Владимир Андреевич Дорогобужский. Ныне же все они – враги Мстиславу.

– А кто из них может тягаться с Андреем Боголюбским, ежели у того сорок тысяч войска! – усмехнулся Олег. – Против такой силы не попрёшь! Вот Ростиславичи и решили поддержать Андрея Боголюбского, благо он сам им Киев вручает. Глебу противиться воле старшего брата тоже не с руки: Андрей может запросто выгнать его из Переяславля. Князь дорогобужский хоть и дальний родственник Андрею Боголюбскому, но почитает его, как отца, ибо врагов у него много, а войска мало. Без Андреевой помощи ему в Дорогобуже не усидеть.

– Нам-то какая корысть идти под стяги Андрея Боголюбского? – хмуро спросил Игорь, которому не хотелось обнажать меч против такого славного витязя, как Мстислав Изяславич.

– Коль получится всё так, как я хочу, то, глядишь, после этого похода я в Чернигове сяду, – самодовольно ответил Олег.

– А как же Святослав Всеволодович? Он-то идёт в поход на Киев?

– В том-то и дело, что Святослав Всеволодович воле Андреевой не подчинился, хотя тот звал его на Мстислава. Более того, Святослав дал нелюбимому брату Андрея Боголюбского Михаилу Городец Остерский и приютил у себя двух изгнанных Андреем племянников. Такое князю суздальскому вряд ли понравится. Ежели князь Андрей проявил такую милость к шурину моему, то с Божьей помощью, может, он и меня пожалует Черниговом за усердие. Как думаешь, брат?

– Может, пожалует, а может, и нет, – ответил Игорь.

Ему вдруг стал неприятен этот разговор, и он поспешил уйти в покои матери.

Манефа после объятий и поцелуев тоже завела речь о предстоящем походе на Киев.

– Пускай себе сталкиваются лбами южные и северные Мономашичи, истребляя друг друга на радость Ольговичам, – торжествуя, молвила Манефа. – В прошлые времена отцы Мстислава и Андрея грызлись между собой из-за Киева, теперь дети их ту же свару затевают. Святослав Всеволодович хитёр! Сам на зов Андрея Боголюбского не откликнулся и брата Ярослава не пустил. Решил выждать, чем всё кончится.

– Может, и Олегу не стоит в это ввязываться? – осторожно спросил Игорь.

– Говорила я ему! – досадливо бросила Манефа. – Ольговичу в распрях Мономашичей не место! Грызня собак не для волка. А Олег: «Не могу шурину своему отказать. Сегодня я ему помогу, завтра он мне».

Объединённая дружина братьев Святославичей вышла из Новгорода-Северского и, обойдя Чернигов стороной, лесными дорогами добралась до городка Любеча, что на днепровском берегу. Перебравшись по льду через Днепр, Игорь и Олег устремились к Вышгороду, подле которого был назначен сбор всех союзников Андрея Боголюбского.

На заснеженном поле под Вышгородом уже стояли станом полки Рюрика и Давыда Ростиславичей, переяславского князя Глеба Юрьевича и князя Владимира Дорогобужского.

Олег повелел ставить шатры рядом с переяславцами.

– У князя Глеба дочка подрастает, неплохая невеста для нашего Всеволода, – как бы невзначай заметил Игорю Олег. – Дружба с Глебом Юрьевичем нам выгодна, ведь Переяславское княжество с черниговскими землями соседствует. А князь Глеб по храбрости Мстиславу Изяславичу не уступит.

Покуда дружинники разбивали лагерь, Олег и Игорь пришли в шатёр переяславского князя.

Глеб Юрьевич встречал гостей радушно.

На вид ему было лет сорок. Он был невысок, но крепок телом и широк в плечах. Вглядываясь в это открытое, прямодушное лицо с ясными глазами и властным изгибом губ, Игорь невольно проникался симпатией к князю Глебу. Казалось, он весь состоит из контрастов. При тёмно-русых волосах имеет рыжеватые усы и бороду. При дородности тела тем не менее гибок и подвижен. И смеётся князь Глеб по-мальчишески заливисто, хотя голос у него грубоватый, а в лице больше серьёзности, чем озорства.

– Ого! Брательник у тебя как вымахал! – сразу после обмена приветствиями сказал Олегу князь Глеб и похлопал Игоря по плечу. – Чай, знает молодец, с какой стороны к ретивому коню подходить, а?

– Знает, – улыбнулся Олег. – Игорь и мечом владеет не хуже меня. Не подведёт в сече.

– Не дойдёт у нас до сечи с Мстиславом, – сказал Глеб и вздохнул не то облегчённо, не то с сожалением. – Не собрать Мстиславу столь полков, сколь на него из Залесья идёт. И это не считая дружин Ростиславичей, моей дружины и вашей. Тут ещё князь дорогобужский притащился! Хотя и без него бы обошлись!

– Чем же всё закончится? – поинтересовался Олег.

– Осадой Киева, – ответил Глеб. – Уповать Мстислав может лишь на крепость стен и высоту валов киевских.

Слова Глеба Юрьевича в полной мере подтвердились через несколько дней, когда к Вышгороду подошли многочисленные рати суздальского князя и с ними смоленские полки. Всего против киевского князя собралось около семидесяти тысяч войска.

Несколькими дорогами все эти полчища двинулись к Киеву и обступили город.

На требование уйти из Киева добровольно Мстислав Изяславич ответил отказом.

И началась осада.

Объединённым войском руководил сын Андрея Боголюбского, тоже Мстислав, ему помогал воевода Борис Жидиславич.

На третий день осады смолянам удалось взломать тараном Львовские ворота, и осаждающие хлынули в Киев.

До самой ночи продолжались кровавые схватки на улицах города. Киевляне не сдавались, отчаянно сражаясь на площади близ Софийского собора, у Золотых ворот, на стенах Ярославова города.

Дружина северских князей вступила в Киев вместе с переяславцами через Лядские ворота.

Сначала была упорная битва с киевлянами близ церкви Святой Ирины, потом у княжеского дворца. Под Игорем ранили коня, и он продолжал бой спешенным, как и многие его дружинники.

В тесноте улиц коннице было не развернуться. Спешенный строй оказался более действенным, тем более что постоянно приходилось преодолевать рвы и высокие частоколы. Киев был огромен и к тому же раскинулся на нескольких высоких холмах, которые было удобно оборонять.

Если дружины южных князей старались по возможности щадить киевлян и не поджигали город, то ростовцы и суздальцы продвигались вперёд с зажжёнными факелами, отмечая пожарами свой путь по захваченному городу. Там, где проходили ратники суздальского князя, больше всего лежало убитых киевлян, не только зрелых мужчин, но и бородатых старцев и совсем юных отроков.

Ночью наступило затишье, поскольку было трудно определить, где свои, а где чужие.

Игорь и его дружинники расположились на ночлег в пустынных хоромах какого-то киевского боярина. Покуда гридни растопляли печи в нижних покоях, Игорь со светильником в руках обошёл помещения верхнего яруса. Всюду были следы поспешного бегства: опрокинутые стулья, открытые сундуки, разбросанные по полу женские платки, рушники и подушки… Похрустывали под сапогами черепки разбитой глиняной посуды.

«Что творится! – думал Игорь, глядя в окно на зарево пожара. – Будто нехристи взяли христианский город!»

Игорь устало опустился на скамью и снял с головы шлем.

Теперь, когда ожесточение схватки осталось позади, когда пропали азарт и желание показать своё умение в сече, реальность происходящего неприятно поразила Игоря. Ему стало стыдно за себя и за брата, что они ввязались в столь нечестивое дело. Игорь мысленно отыскивал какие-то оправдания для себя, словно держал ответ за содеянное перед Вышеславом. Уж он-то точно будет презирать Игоря за такое злодеяние!

«А ведь Вышеслав здесь где-то, – с тревогой подумал Игорь. – Только бы уберёг его Господь от стрелы или меча».

Игорь не заметил, как уснул, будто провалился во тьму.

Разбудил его воевода Бренк:

– Вставай, княже. Олег тебя кличет.

Игорь спустился в жарко натопленную горницу.

Там за столом сидели Глеб Юрьевич и Олег, прихлёбывая из чаш медовую сыту[33].

Лучи утреннего солнца расцветили всеми цветами радуги широкие окна, забранные разноцветным византийским стеклом. От этого в обширном покое было как-то светлее и радостнее.

– Ну что, проспался, воин? – обратился к Игорю князь Глеб, улыбаясь одними глазами.

– Проспался, – равнодушным голосом промолвил Игорь и тоже сел к столу.

Слуга подал ему чашу с сытой. Игорь пригубил из чаши с безразличным лицом.

– Ты здоров ли? – спросил у брата Олег.

– Здоров, – ответил Игорь, не взглянув на Олега.

Олег и Глеб Юрьевич молча переглянулись.

Игорь допил сыту и со стуком поставил опорожненную чашу на стол.

– Мои дружинники сегодня сражаться не будут, – мрачно сказал он.

– Сегодня и не придётся сражаться, брат, – сказал Олег. – Не с кем. Ночью Мстислав Изяславич бежал из Киева вместе с дружиной. Ушёл к брату своему во Владимир-Волынский.

– Проспали мы Мстислава, – усмехнулся Глеб Юрьевич.

Несмотря на то что киевляне сдались, пощады им не было.

Суздальцы и ростовцы, а с ними и чёрные клобуки[34] продолжали свирепствовать, беря в полон всех подряд: и бояр, и чёрных людей, и чужеземных купцов…

Творились бесчинства в храмах киевских. Андреевы ратники выносили из них золотую и серебряную утварь, сдирали позолоченные оклады с икон, отнимали у священников расшитые золотыми нитками дорогие архиерейские[35] облачения. Опустошению подверглись княжеские дворцы и терема бояр, дома купцов и ремесленников. Не раз возникали вооружённые стычки между суздальцами и дружинниками южных князей, которые пытались воспрепятствовать разорению Киева.

Особенно возмущался Роман Ростиславич, заявляя, что не будет княжить в опустошённом и обезлюдевшем Киеве. Тогда сын Андрея Боголюбского объявил, что отдаёт Киев своему дяде – Глебу Юрьевичу. Рассерженные Ростиславичи ушли каждый в свою волость. Роман перед уходом зловеще обронил: «Поглядим, долго ли просидит Глеб Юрьевич на киевском столе!»

Олег оказался в затруднительном положении.

Дабы не обидеть шурина, ему тоже следовало немедленно покинуть Киев. Но Глеб Юрьевич просил его не уходить так скоро и помочь ему отнять пленённых киевлян у берендеев[36] и чёрных клобуков. На том же настаивал Игорь, который уже побывал в разорённом Андреевском монастыре и на его подворье, но нигде не отыскал Вышеслава.

Хромоногий звонарь поведал Игорю, что монастырь и его подворье ограбили берендеи, которые стоят станом за Почайной-рекой.

– Может статься, и дружок твой там, княже.

Взяв всех своих дружинников и воеводу Бренка, Игорь прибыл в стан берендеев.

Но оказалось, не то что вызволить русских пленников, но даже отыскать среди них Вышеслава совсем не просто. Берендеи схватились за копья и сабли, желая прогнать Игоревых воинов прочь.

Главный бей громко возмущался, брызгая слюной:

– Мои люди заплатили кровью за эту победу! Мы не сами сюда пришли, нас русские князья позвали. Почто хотите отнять пленников? Это наша добыча. С пустыми руками мы отсюда не уйдём!

Толпа берендеев что-то выкрикивала гортанными голосами на своём непонятном языке, поддерживая своего предводителя.

Пришлось Игорю вернуться ни с чем. Что он мог поделать с двумя сотнями своих дружинников против полутора тысяч берендеев?

Игорь обратился за помощью к Олегу. Тот в свою очередь попросил поддержки у Глеба Юрьевича. Теперь, когда ростовцы и суздальцы ушли из Киева, держа путь в своё Залесье, многое зависело от нового киевского князя.

– Полон у берендеев, стоящих за Почайной, мы выкупим, – сказал Глеб Юрьевич братьям Святославичам. – Всех тех пленников, что ещё не выведены из города нехристями, отнимем силой. Я уже распорядился поставить у всех ворот отряды ратников. Как пойдут чёрные клобуки из Киева с награбленным добром, то моих воинов не минуют.

– А как быть с теми киевлянами, коих суздальцы полонили и с собой увели? – спросил Олег.

Князь Глеб печально вздохнул.

– Тех киевлян горемычных мне отнять не под силу, – посетовал он. – Открыто идти супротив Андрея, брата моего, я не могу.

Олег видел, как омрачилось лицо Игоря. Если Вышеслав угодил в полон к суздальцам, то быть ему рабом. Вызволить его они не смогут.

Не желая терять последнюю надежду, братья отправились со своими дружинниками к городским воротам: Олег – к Лядским, Игорь – к Золотым. Воевода Бренк поспешил ко Львовским воротам.

Золотые ворота Киева поражали своими размерами, в них могли проехать четыре повозки в ряд.

Воротная башня была сложена из белого камня. С боков её подпирали высоченные земляные валы, на которых возвышались деревянные стены с крытыми заборолами. Уходившую в синее небо воротную башню венчала небольшая церковь с блестящим куполом.

Её белокаменные стены гармонично вписывались в монументальный мощный силуэт всей башни.

Высокие створы ворот были широко распахнуты, подъёмный мост был опущен.

Игорь, задрав голову, с восхищением разглядывал Золотые ворота, забыв на миг, зачем он здесь. Говорят, в Царьграде тоже есть Золотые ворота.

«Интересно, – думал Игорь, – царьградские ворота больше киевских иль нет?»

Дружинник тронул Игоря за плечо и кивнул на дорогу, по которой со стороны разграбленного города приближался конный отряд чёрных клобуков. Предыдущий отряд выходил из Киева без пленников, поэтому переяславцы пропустили степняков без задержки. Эти степняки ехали медленно, так как в хвосте у них двигалась вереница русских пленных.

Игорь насторожился и, тронув коня, подъехал поближе к дороге.

Переяславские ратники преградили путь чёрным клобукам, требуя, чтобы те добровольно отпустили пленников. Стоявшие по сторонам от дороги переяславские лучники угрожающе держали стрелы на тетивах луков.

Предводитель чёрных клобуков поспешно закивал головой в чёрной островерхой шапке и взмахом руки повелел своим людям обрезать верёвки, которыми связанные пленники крепились к лошадям.

Если суздальцы забирали в полон прежде всего ремесленников и работных людей, а также иноземцев, за которых можно получить выкуп, то берендеи и чёрные клобуки захватывали в основном женщин и детей. Вот и в этом полоне больше половины были женщины и подростки, а мужчин было совсем немного.

Игорь, искавший Вышеслава, отъехал прочь расстроенный, не найдя своего друга.

Затем к Золотым воротам подъехала на низкорослых лошадках толпа берендеев, которые гнали перед собой около сотни киевлянок. Среди пленниц оказались даже молодые монахини из местного женского монастыря.

Берендеи расстались с такой знатной добычей очень неохотно.

Пленницы же, обретя свободу, плакали от радости и обнимали своих избавителей. Иные из них были полураздеты и посинели от холода на пронизывающем ветру. Переяславцы отогревали замёрзших полонянок возле костров, отдавали им свои плащи.

Потом переяславцы отняли полон у выходивших из Киева дружинников дорогобужского князя, те повязали не только бояр и боярских холопов[37], но даже архиерея из Георгиевского храма. Дорогобужцы, уступая силе, отводили душу ругательствами, поминая нехорошим словцом Глеба Юрьевича. Переяславцы не оставались в долгу и крыли отборной матерщиной дорогобужцев и их князя, которого было не видно в сече, зато в грабежах он явно преуспел.

И вот появился ещё один отряд чёрных клобуков, который вёл пленников: и мужчин, и женщин. Все пленники были полураздеты, степняки посрывали с них шушуны и шубы, поснимали платки и шапки, многих оставили без тёплых сапог и чёботов.

Воевода переяславцев, рассердившись, приказал отнять у чёрных клобуков не только пленников, но и снятую с них одежду и всё награбленное злато-серебро.

Предводитель чёрных клобуков начал было возмущаться, но воевода поднёс к его носу мозолистый кулачище и пробасил:

– Убирайся, покуда цел!

Чёрные клобуки ускакали, нахлёстывая коней, будто вихрь промчался сквозь ворота.

Пленники, не веря своему счастью, торопливо разбирали шубы, шапки и сапоги, брошенные степняками на истоптанный подтаявший снег. Среди них было много юных боярышень и купеческих дочерей, растерявших в постигшем их несчастье былую надменность, но не утративших свою девичью красу. К ним, оставшимся без отцов, матерей и старших братьев, переяславцы отнеслись с особым участием. Помогали одеться и обуться, делились хлебом, отводили в ближайшие дома отогреться, поскольку у костров места уже не было.

Игорь, толкавшийся среди освобождённых пленников, нечаянно коснулся руки стройного юноши в изодранном полушубке, на плече у которого рыдала молодая женщина с распущенными светлыми волосами. Юноша взглянул на Игоря. Его красивое лицо выглядело уставшим, на пораненной щеке засохла кровь.

У Игоря радостно забилось сердце:

– Вышеслав! Живой!

– Игорь?! Откуда ты взялся?

Да, это был Вышеслав, который обрадовался встрече не меньше Игоря!

Светловолосая женщина при виде этой сцены перестала рыдать и удивлённо глядела на обнимающихся друзей.

– Отец твой тоже здесь, – молвил Игорь, тормоша Вышеслава. – Как я рад, что отыскал тебя! А это кто?

– Это Бронислава, дочь боярина Кудеяра, – ответил Вышеслав и нахмурился. – У неё мужа убили и отца, а дочь свою она потеряла. Вернее, разлучили её с дочерью чёрные клобуки, когда делили пленниц меж собой. Нас с нею одной верёвкой повязали, мы так и ночь вместе провели в каком-то подвале.

Игорь сочувственно покачал головой в островерхом шлеме.

– Помочь бы ей, Игорь, – сказал Вышеслав.

– Я бы рад, но как?

– Дай ей коня и дружинников, пусть они поищут девочку у других ворот. Иль там пленников не освобождают?

– Освобождают, – ответил Игорь, – так Глеб Юрьевич повелел. Он теперь из Переяславля на киевский стол перейдёт.

– Ну, дай Бог ему доброго здоровья! – произнёс Вышеслав без особой радости в голосе.

Брониславе посчастливилось разыскать дочь среди освобождённых пленников у Лядских ворот. В тот мартовский день многие киевляне, вызволенные из неволи, отыскали кто – сына, кто – дочь, кто – отца с матерью… И всё же горечь от страшного погрома Киева и гибели многих киевлян довлела над всеми, омрачая минуты радости бывших пленников.

Был год 1169-й от Рождества Христова.

Воевода Бренк не отпустил Вышеслава с Игорем в Путивль, заявив, что намерен сделать из сына искусного воина.

– А уж потом ты сам решишь, в чьей дружине служить, в Игоревой иль Олеговой, – сказал Вышеславу строгий отец.

По раскисшей от весенней распутицы дороге дружина Игоря возвращалась в Путивль.

Старшие дружинники ворчали:

– Взяли на щит Киев, а домой идём с пустыми руками! Будто не с победой возвращаемся.

– Суздальцы – те не постеснялись, набили мошну доверху и ополонились, а у нас ни серебра, ни рабов!

– У Глеба Юрьевича деньжат выпрашивали на хлеб и на овёс лошадям. Смех, да и только!

– Зато у князя нашего совесть чиста, ему ведь чужого не надо! Он, видать, ради удовольствия ратоборствует.

Игорь слышал недовольные разговоры, но вида не подавал. Он даже с Олегом поругался из-за того, что тот разрешил своим воинам пограбить лабазы фряжских купцов. Олеговы дружинники разошлись и не только растащили всё имущество фрягов[38], но даже надругались над их жёнами и дочерьми. Олег закрыл на это глаза, поскольку дружинники и его не забыли отблагодарить, подарив своему князю самую красивую из дочерей фрягов, девушку звали Изольда. Эту Изольду Олег взял с собой в Новгород-Северский.

«Пусть не удались мои замыслы касательно Чернигова, зато досталась мне заморская красавица!» – думал Олег себе в утешение.

Агафья встретила черноокую темноволосую пленницу с нескрываемым к ней состраданием.

Зато Манефа, оглядев Изольду с головы до ног, холодно спросила у Олега:

– Что эта пава делать-то умеет?

– Она на лютне[39] отменно играет и жалобные песни поёт – заслушаешься! – хвастливо ответил Олег.

– И только-то, – усмехнулась Манефа.

Но Олег утруждать Изольду какой-либо работой и не собирался, сделав её своей наложницей. На Агафью Олег больше не смотрел, все ночи проводя с Изольдой. Он даже трапезничать стал отдельно от всех наедине со своей обожаемой фряженкой. Хотя Изольда неплохо изъяснялась по-русски, Олег тем не менее взялся изучать её родной язык.

Супругу в отместку Агафья, не таясь, льнула к Игорю. Манефа не раз заставала их целующимися. Когда про уединения Агафьи с Игорем стала открыто судачить челядь, Манефа бесцеремонно собрала сына в дорогу.

– Тебя в Путивле жена дожидается, к ней и поезжай! – было напутствие княгини.

Игорь и сам сознавал, что его всё сильнее затягивает в омут греховной любви.

Когда дружина Игоря выступила из Новгорода-Северского, только-только первые проталины появились. А на подходе к Путивлю вдруг повеяло таким теплом, что таявшие снега повсюду зажурчали множеством ручьёв по лощинам и склонам холмов. Набухшая влагой земля чавкала под копытами лошадей.

По пажитям деловито расхаживали прилетевшие с юга грачи.

Ефросинья кинулась Игорю на шею, и у того что-то вдруг ёкнуло в сердце. Не удержался Игорь и поцеловал свою юную жену долгим поцелуем в уста, как привык Агафью целовать. Ефросинья затрепетала и вся подалась к нему, так долго ожидавшая такой ласки. До этого между ней и супругом были в ходу лишь невинные поцелуи в щеку.

Ефросинья по наивности своей решила, что в Игоре проснулась истинная мужественность благодаря ратным делам, в коих он впервые в жизни принял участие. Она не стала отказываться, когда Игорь предложил ей пойти вместе с ним в баню.

Там-то, возле пышущей жаром печи из речных валунов, в густом мятном пару, неловкая и смущённая, Ефросинья впервые явила мужу свою наготу. Игорь взял жену за руку и вывел из тёмного угла поближе к окошку, затянутому бычьим пузырём. Его глаза заблестели каким-то особенным блеском.

– Какая ты у меня прелестная, Фрося! – восхищённо промолвил Игорь, ласково касаясь пальцами девичьей груди и бёдер.

Ефросинья, сама восхищённая мускулистым торсом своего суженого, робко положила свои мягкие руки Игорю на плечи. Белокожая, с длинными распущенными русыми волосами, она походила на русалку.

Не желая более оттягивать неизбежное, Игорь завалил Ефросинью на полке́ и, разведя ей ноги, соединился с нею одним уверенным движением.

В лежащей под ним супруге было столько свежести и очарования, что Игорь, входя в раж, не обращал внимания на стоны Ефросиньи, хотя то были стоны не от наслаждения, а от боли.

Игорь прекратил свои телодвижения, лишь заметив слёзы в глазах жены.

Он постарался её успокоить:

– Не плачь, родная. Так всегда бывает первый раз.

Ефросинья перестала плакать, но наотрез отказалась продолжить начатое.

Игорь принялся её убеждать, что прерываться нельзя.

Ефросинья подняла на него ясные заплаканные очи и наивно спросила:

– Отчего же?

Игорь видел, что она не капризничает, а просто желает узнать истину, и он ответил:

– Мужчина должен исторгнуть семя, тогда токмо совокупление может считаться законченным.

– Но отчего же надо непременно закончить? Отчего нельзя в другой раз? – вновь спросила Ефросинья.

– Так говорил мне мой духовник, оставшийся в Новгороде-Северском, – солгал Игорь.

Ефросинья вздохнула, опустив голову. Было видно, что она согласна уступить мужу, но набирается решимости перетерпеть неизбежную при этом боль.

…После случившегося в бане Игорь и Ефросинья все ночи стали проводить вместе. Их брачный союз только теперь обрёл для них подлинную ценность. Игорю нравилась новизна в близости с женой, его очаровывала неопытность Ефросиньи, как в своё время его восхищали опыт и умение Агафьи. Для Ефросиньи наступила пора открытия доселе неизвестной области её женского бытия, в котором главенствующую роль играл обожаемый ею сильный супруг. Глядя на их счастливые лица, зрелые люди посмеивались украдкой: поколе молоды – потоле и дороги!

…С боярами своими Игорь жил недружно.

По окончании Великого поста пригласил Игорь к себе в терем на честной пир всех имовитых мужей, так ни один к нему не пожаловал.

Собрались в княжеской гриднице лишь Игоревы дружинники.

Ефросинья, нарядившаяся в своё лучшее платье, была разочарована тем, что к ним на застолье не пришли ни бояре, ни их жёны и дети.

– Что случилось, Игорь? – спрашивала она. – Ты же загодя звал на пир бояр своих. Почему же никто не пришёл?

– Разобиделись на меня бояре за то, что я не дал им вволю киевлян пограбить, – сердито отвечал Игорь. – Жадность им глаза застит, а до сострадания к ближнему никому дела нет. Не пришли ко мне на пир, ну и чёрт с ними! Я простых людей на пир позову, эти кобениться не станут.

Разослал Игорь горластых бирючей по всему Путивлю, после чего народ валом повалил на двор княжеский.

Шли кузнецы и древоделы, лепилы[40] и левкасчики, стеклодувы и кожемяки; шли кто с женой молодой, кто с престарелыми родителями, кто с детьми малыми. Сошлись в тереме у князя и миряне, и священники. Когда не хватило для всех места в гриднице, Игорь распорядился поставить столы в тронном зале, в сенях и даже на дворе под открытым небом, благо день выдался солнечный.

Пришли и скоморохи удалые, и гусляры-запевалы.

Веселье удалось на славу.

Игорь, желая посильнее уязвить бояр, во время пира присмотрел десятка два крепких молодцов из простонародья и взял их в свою дружину.

– Бояре мои от меня носы воротят, – во всеуслышание говорил Игорь, – не любо им, что я на бедствиях христиан наживаться им не даю. Так, может, сыщутся в Путивле молодцы удалые да храбрые, пусть без шапок собольих, зато честные сердцем. Зову таких в свою дружину, как в стародавние времена Владимир Красное Солнышко собирал богатырей под свой червлёный стяг[41].

На другой день ко княжьему терему пришло ещё полсотни крепышей в лаптях да онучах[42]. Игорь всех взял в дружину.

Со временем набралось у Игоря без малого две сотни младших дружинников.

Содержать такое воинство оказалось делом накладным, не хватало денег даже на пропитание, не говоря о том, чтобы приобрести каждому гридню воинскую справу и хорошего коня. Повышать поборы Игорю не хотелось, ведь молва о нём шла как о христолюбивом князе. Просить помощи у бояр своих Игорю не позволяла гордость.

Тогда он вспомнил про мать и старшего брата.

Манефа, покидая Чернигов, прихватила с собой казну покойного супруга. К тому же приданое Ефросиньи почти целиком оставалось у неё же. Олегова волость была гораздо обширнее и богаче небольшого Игорева удела. По реке Десне проходил торговый путь с Волги к Днепру. Олег на одних торговых мытах[43] содержал свою молодшую дружину.

По реке Сейму, на которой стоит Путивль, тоже тянется торговый путь с Днепра на Дон и Оку, но мытные выплаты с торговых сделок целиком уходили к новгород-северскому князю, как верховному властителю всего Посемья. Такое положение вещей не устраивало Игоря.

– Что же ты собрал такую дружину, что содержать её не можешь! – упрекнул брата Олег.

– Не хочу от бояр своих спесивых зависеть! – сказал Игорь. – Пусть не думают, будто я не обойдусь без них.

– Не дело это, Игорь, – осуждающе произнёс Олег. – С боярами надо жить в ладу, ибо без них князю никуда. Вот ты понабрал почти две сотни гридней, молодых да необученных, и тем самым повесил себе на шею жёрнов, который рано или поздно склонит и тебя самого к той грязи, коей ты ныне сторонишься. Где взять казну, чтоб содержать молодшую дружину? Токмо в грабежах и поборах. Закон один – отнять у сирых и побеждённых и отдать своим воинам, иначе они разбегутся.

– Брат, дай мне полсотни гривен, – попросил Олег.

– Дам, – с готовностью ответил Олег, – с условием, что через год вернёшь сотню гривен.

– Такие резы даже резоимщики[44] не запрашивают, – мрачно промолвил Игорь, – а ты – брат мне. Посовестился бы!

– Я тебе брат, это верно, но лишних гривен у меня нет, – отрезал Олег. – От родства деньги не заводятся. Заводятся они от того, что тебе не по сердцу. Ещё, конечно, воровать можно, но такое дело уж точно князю не к лицу!

– Тогда оставь свои гривны[45] себе, брат, – сказал Игорь, – а мне отдай доходы с мытных выплат. Торговых гостей через Путивль проходит немного, так что потеря твоя будет невелика, мне же будет хоть какой-то прибыток.

– Вон ты что удумал! – нахмурился Олег. – Хочешь совсем из-под моей руки выйти. Мало тебе оброков[46] и откупных!

– Мало! – Игорь вскинул голову. – Господин я в своём уделе или нет?

– Ты на мой каравай рта не разевай, братец, – вскипел Олег. – Не получишь мытных платежей, и всё тут!

– Ну так и я больше с тобой в поход не пойду! – воскликнул Игорь.

– А с кем пойдёшь? – усмехнулся Олег.

– С черниговским князем.

– Святослав Всеволодович не пустит тебя с твоими голодранцами под свои знамёна. Ему проще холопей своих позвать, их ещё больше набежит! – расхохотался Олег.

Игорь глядел на него, растолстевшего, с бычьей шеей и лоснящимся лицом, и чувствовал, как его заполняет ненависть к старшему брату. Был бы у Игоря в эту минуту меч под рукой, зарубил бы он смеющегося над ним Олега без колебаний!

Внезапно скрипнула дверь, и в светлицу вступила стройная молодая женщина в лиловом, зауженном в талии платье, низ которого волочился по полу. Голову ей покрывала тончайшая накидка, прикреплённая к серебряной короне, украшенной переливающимися разноцветными дорогими каменьями.

Игорь не сразу узнал в вошедшей Изольду.

Красавица фряженка ещё больше расцвела и похорошела. Держалась она без прежней робости, с подчёркнутым достоинством и грацией.

– Что же ты, Олег, брату своему отказываешь? – укоризненно промолвила Изольда. – Не по-христиански это.

– А ты учить меня будешь! – огрызнулся Олег. – Опять подслушивала?

– Свет мой, ты так кричишь, трясясь за свои гривны, что за стенкой слыхать! – улыбнулась Изольда, и эта улыбка сделала ещё более прекрасным её лицо.

– Ну ладно, так и быть, – нехотя промолвил Олег, не глядя на Игоря, – уступаю мытные платежи тебе, братец.

– Благодарю, брат, – произнёс Игорь.

– Не меня благодари, а её, – кивнул на Изольду Олег. – Помыкает, негодница, мною, как хочет, а я терплю. И за что мне такое наказанье?

Игорь повернулся к Изольде и после слов благодарности запечатлел на её устах крепкий поцелуй.

– Приезжай в гости, брат, – сказал Игорь, перед тем как уйти.

Олег промолчал.

За него ответила Изольда:

– Непременно приедем!

Из Новгорода-Северского Игорь со своей свитой поскакал в Ольжичи, где пребывала его мать. Вместе с Манефой там же находилась и Агафья с трёхлетним сыном.

– Выжил нас с Агафьей Олег из терема княжеского, – пожаловалась Игорю Манефа. – За Олега теперь фряженка всё решает. В тягость, видать, мы ей стали. Казну Олег себе взял, моего позволения не спросив. Хорошо хоть, приданое Ефросиньи удалось мне уберечь от его рук загребущих.

– А я, матушка, за жениным приданым и приехал, – сразу признался Игорь. – Оно ведь по праву мне принадлежит.

– Забирай, коль приехал! – проворчала Манефа. – Сначала пасынок меня ограбил, ныне вот сын родной обирает. Ладно хоть младший сынок Всеволод ничего с матери не требует.

– Матушка, мне дружину содержать надо, – стал оправдываться Игорь. – Не к резоимщикам же мне идти!

– Я бы и сама приданое тебе отдала, сын мой, когда Ефросинья первенцем разродилась бы, – сказала Манефа. – А то, может, Бог не даст ей детей. Придётся тогда Ефросинью обратно в Галич возвращать, и не одну, а со всем приданым.

– Ну, это страхи пустые, – махнул рукой Игорь. – Фрося уже непраздная[47] ходит.

– Когда же вы успели? – изумилась Манефа.

– Что же мы, дети малые, что ли? – обиделся Игорь.

Агафья была огорчена тем, что Игорь больше не стремится обнять её украдкой и целует её без прежнего пыла.

– Неужто я так подурнела? – расстроенно поинтересовалась она у Игоря. – Иль приворожила тебя жёнушка твоя?

– Не в ворожбе тут дело, и ты нисколько не подурнела, – ответил Игорь. – Просто сердце моё больше лежит к Ефросинье, вот и всё.

Не хотелось Игорю огорчать Агафью, а всё-таки огорчил.

Когда Игорева свита во главе со своим князем съехала с княжеского подворья в Ольжичах и челядинцы Манефы уже закрывали за нею ворота, стоявшая на крыльце Агафья постаралась утешить себя сама.

«Слава Богу, у Игоря братец есть пригожий да крепкий! Всеволоду ныне пятнадцать исполнится. Ему-то мои ласки будут в радость!»

Всё лето до Путивля доходили слухи о том, что Мстислав Изяславич, попросив подмоги у Ярослава Осмомысла, пытается отбить Киев у Глеба Юрьевича.

Задержался князь Глеб в Переяславле, отражая половецкую орду, нахлынувшую из степей. Мстислав не мешкая вошёл в Киев и сел на столе отцовом и дедовом. Но возмутились смоленские Ростиславичи и помогли Глебу изгнать Мстислава из Киева. Глеб для такого случая даже с половцами союз заключил, понимая, что с половецкой конницей ему легче будет одолеть Изяславича. Звал Глеб Юрьевич и Олега, но тот не пошёл, видя, что ни Святослав Всеволодович, ни Андрей Боголюбский с места войск не двигают.

Потерпев поражение, Мстислав Изяславич ушёл к себе во Владимир.

Там он вскоре скончался, заболев тяжкой хворью. Плакали люди на Волыни и в Киеве, поминая его незлобливый нрав, храбрость и правдолюбие.

…В светлице за столом сидели двое: Игорь и Вышеслав. Перед ними лежала раскрытая книга в кожаном переплёте. То был «Изборник» князя Святослава, сына Ярослава Мудрого, прадеда Игоря.

В пору своего княжения в Киеве повелел князь Святослав, любитель метких изречений и поучительных присказок, написать книгу – своеобразный кладезь мудрости. Долго писали эту книгу учёные монахи Киево-Печерского монастыря, по крупицам собирая всё достойное удивления и поучения, переворошили множество греческих книг и древних свитков на латинском языке. Какие-то тексты вставляли целиком от первой до последней буквы, но чаще брали отдельные отрывки на выбор, потому-то эта книга и получила название – «Изборник». Иными словами, собранная по частям.

Святослав Ярославич остался книгой доволен и не расставался с ней до самой смерти. Вот только имена составителей этой книги остались в безвестности, а посему книга так и зовётся «Изборник» Святослава, в отличие от других «Изборников», составленных позднее, при других князьях.

Книгу эту Вышеслав припрятал в укромном месте, когда в Киев ворвались рати Андрея Боголюбского. Возвращаясь домой, Вышеслав взял «Изборник» с собой, убедившись, что ни святость монастырей, ни крепость городских стен не могут служить надёжным прибежищем для самых прекрасных творений рук человеческих.

Зная, что в Путивле при церкви Вознесения Игорем организована переписка книг, Вышеслав привёз «Изборник» к другу, чтобы монахи-переписчики сделали с него несколько копий.

«Изборник» понравился и Игорю прежде всего тем, что от начала до конца был написан по-русски. Игорь знал, что в монастырских библиотеках хранится множество самых разных книг, но половина из них, если не больше, написаны по-гречески или по-латыни. Из тех же книг, что написаны кириллицей, очень много церковных: различные Евангелия, Псалтыри, жития святых, Ветхий и Новый Завет, всевозможные молитвенники. Книг, не пронизанных христианским вероучением, занимательных по своей сути, почти нет. Среди них «Изборник» Святослава, конечно, стоит на первом месте.

Игорь это понял, перелистав книгу.

Он был поражён глубиной человеческой мысли, прошедшей сквозь века и запечатлённой в слове. Оказывается, и в далёкие языческие времена, когда люди в Греции и Италии поклонялись целому сонму богов и богинь, обитавших на высокой горе Олимп, – уже в те времена жили прославленные философы, остроумные ораторы, мудрые цари и полководцы. Сказанное ими пережило их самих на тысячи лет, но не утратило своей необычайной яркости и значимости! Вот что поражало Игоря больше всего.

Ему попалась на глаза фраза грека Плутарха[48]: «Нет ни одного нравственного качества, чья слава и влияние рождали бы больше зависти, нежели справедливость, ибо ей обычно сопутствует и могущество, и огромное доверие у народа. Справедливых не только уважают, как уважают храбрых, не только дивятся и восхищаются ими, как восхищаются мудрыми, но любят их, твёрдо на них полагаются, верят им, тогда как к храбрым и мудрым питают либо страх, либо недоверие. Вдобавок, считается, что храбрые и мудрые выше остальных от природы, а не по собственной воле, и что храбрость – это особая крепость души, а мудрость – особая её острота. Между тем, чтобы стать справедливым, достаточно собственного желания. Вот почему несправедливости, порока, который ничем не скрыть и не оправдать, стыдятся так, как никакого другого».

– Сколько князей жило на Руси до нас, и вроде бы все они стремились быть справедливыми, но поистине справедливым в людской памяти остаётся мой пращур Ярослав Мудрый, – делился Игорь с Вышеславом своими мыслями. – Получается, что справедливость либо слишком непосильная ноша, либо понимается это качество души как-то превратно. Отсюда следует, что быть справедливым для всех – и богатых и бедных – невозможно. Конечно, к несправедливости могут толкать и обстоятельства, и ближайшие советники, ведь всего предугадать невозможно, как невозможно заглянуть в мысли людей, дающих советы. Вот и выходит: кто справедлив, тот должен быть и мудр, и сообразителен. А если мне не хватает сообразительности, но очень хочется быть справедливым, то как мне быть, Вышеслав?

– Думаю, Игорь, мой ответ тебя не устроит, – задумчиво ответил Вышеслав.

– И всё-таки, Вышеслав, ответь мне, – настаивал Игорь.

– Для начала следуй десяти заповедям Господним и возлюби ближнего своего, как себя. Совершенство души есть прямой путь к совершенству поступков.

– Совершенных людей не бывает, – проворчал Игорь, – как первый человек греха не избежал, так и последний не избудет.

– А ты не меняешься, дружище! – засмеялся Вышеслав. – На всякое слово Божие у тебя своя отговорка имеется.

– Вот греки-язычники из времён Плутарховых в Христа не верили, но справедливости не чужды были. Чему же они следовали? Каким заповедям?

Вышеслав не успел ответить Игорю.

В светлицу вбежала молодая служанка с сияющим лицом и мокрыми руками.

– Ой, радость, княже! – выкрикнула она. – Сын у тебя родился!

Игорь вскочил из-за стола:

– Ефросинья как?

– Жива-здорова, княже. Зовёт тебя к себе.

Игорь выскочил за дверь, едва не сбив служанку с ног. Вышеслав услышал, как в отдалении хлопнула другая дверь и далее – торопливый топот шагов вниз по ступеням.

Вышеслав осторожно закрыл книгу и отодвинул её на середину стола. Затем подошёл к окну, в ромбовидных ячейках которого было вставлено зелёное богемское стекло.

На дворе кружились белые снежные хлопья.

Своего первенца Игорь назвал Владимиром, уступив просьбе Ефросиньи, которая непременно хотела назвать сына в честь любимого брата.

В Путивль приехала Манефа, чтобы взглянуть на внука.

Наконец и путивльские бояре пожаловали к Игорю поздравить его с новорождённым. Дошёл до бояр слушок, что князь собирается в поход на половцев, дабы разжиться конями степными и пленниками. Забеспокоились бояре, а вдруг Игорь намерен без них обойтись: младших-то дружинников у него теперь вон сколько! Постарались бояре умаслить князя своего кто лестью, кто подарками.

Игорь принимал всё как должное. Ни видом, ни словом не попрекнул старших дружинников своих. Сказал даже: «Невозможно быть ни вам без меня, ни мне без вас!»

На том и помирились бояре путивльские со своим князем.

Игорь и впрямь замыслил поход на поганых, что кочуют в ближних степях за рекой Псёл. Рассудил: уж коль грабить, так нехристей, кои тем же разбоем живут и христиан притесняют.

Манефа, нагостившись, вернулась в Новгород-Северский и там рассказала Олегу про замыслы Игоревы.

Олег, невзирая на зимнюю стужу, в крытом возке примчался в Путивль.

Игорь встретил брата дружескими объятиями, но не дружеский у них получился разговор.

– Что же я узнаю, брат?! Сам в поход на половцев собрался, а мне про то молчок! – Голос Олега был грозен. – Ты забыл разве, кто тебе удел давал и в чьей воле ты ходить должен? Ежели забыл, братец, то я тебе напомню.

– Выходит, я без твоей воли и шагу ступить не могу? Так что ли? – нахмурился Игорь. – Князь я иль нет?

– Ты – князь младший, удельный и сам решать ничего не можешь. Удумал тоже, в поход на половцев идти! Да на каких половцев – на тех, с коими Глеб Юрьевич в прошлом году союз заключил! Разоришь ты становища половецкие за Псёлом, а поганые в отместку весной на Переяславль навалятся. В Переяславле же сын князя Глеба сидит. Владимиру Глебовичу всего-то тринадцать лет. Ты об этом подумал, брат?

Игорь мрачно молчал.

– Я тебя притеснять не хочу и тем более стола княжеского лишать, но и ты, брат, не своевольничай, – продолжил Олег уже более миролюбиво. – Знаю, что ты молод и горяч. Но половцев трогать в одиночку – себе дороже. Вот ежели Глеб Юрьевич соберёт князей в большой поход на поганых, тогда и я пойду, и тебя позову.

– Разве соберётся Глеб Юрьевич в поход на поганых, коль он им союзник? – хмуро заметил Игорь.

– Сегодня союзник, а завтра враг, – усмехнулся Олег. – К тому же ханов в степях много, они меж собой грызутся похлеще нашего! Хан, дружественный князю Глебу, может полки наши в самое сердце земель половецких провести, дабы досадить своим недругам степным. Представляешь, брат, какую добычу можно там взять!

Олег уехал обратно в свою вотчину, а Игорь несколько дней был хмур и неразговорчив.

Выходит, что он хоть и князь, но и над ним имеется господин, его старший брат. Правда, и Олег ходит в воле черниговского князя. Но то было слабое утешение тому, кто в душе мечтает сравняться славой с Ярославом Мудрым.

Наступила весна.

Игорь ждал, что киевский князь станет собирать рати на половцев. Однако вместо этого пришла весть, что Глеб Юрьевич умер. И стол киевский снова опустел.

Вот тут-то и вспомнились кому-то из недругов Ростиславичей слова Романа Ростиславича, предрекавшего Глебу Юрьевичу недолгое княжение в Киеве. Злые языки живо разнесли слух о том, что не своей смертью умер князь Глеб, но был отравлен приспешниками Ростиславичей. Принесли весть эту и в Суздаль к грозному Андрею Боголюбскому, брату Глеба.

Между тем в Киеве сел Роман Ростиславич, передав Смоленск брату Рюрику.

Это только усилило подозрения суздальского князя в том, что Глеб Юрьевич явно мешал Ростиславичам, давно жаждущим Киева. Опять, как два года назад, собрал Андрей Боголюбский огромную рать и двинул к Киеву, дабы добыть стол киевский для другого своего брата – Михаила.

Роман Ростиславич, не отличавшийся воинственностью, добровольно ушёл из Киева и опять взял себе Смоленск.

Казалось бы, дело решится без войны и киевский стол займёт брат Андрея Боголюбского. Однако братья Романа Ростиславича: Мстислав, Рюрик и Давыд – возымели дерзость не уступать киевский стол северным Мономашичам.

«Будем насмерть биться за то, чтобы Киев достался роду Мстислава Великого, а не роду Юрия Долгорукого!» – заявили они послу Андрея Боголюбского.

Рати Андреевы уже приближались к Смоленску, а Ростиславичи только-только полки собирать начали, послали за помощью к Ярославу Осмомыслу и к полоцкому князю. Киевляне, помня недавний разгром своего города суздальцами и их союзниками, напрочь отказались сражаться за Ростиславичей.

Сила была на стороне Андрея Боголюбского. И сила эта росла по мере приближения Андреева войска к Киеву. Сначала выразил покорность суздальскому князю Роман Ростиславич, дабы уберечь от разорения Смоленск. Он даже дружину свою отправил в поход против родных братьев во главе с сыном. Близ Чернигова к Андреевым ратям присоединились Ольговичи со своими полками. Святослав Всеволодович взял в поход не только родного брата Ярослава и двоюродных братьев Олега с Игорем, но и двух племянников Андрея Боголюбского, которые изгойствовали[49] у него в Чернигове.

Из Городца Остерского пришли братья Андрея Боголюбского, Михаил и Всеволод. Пришли чёрные клобуки из Поросья. Пришли берендеи с Посулья. Привёл переяславскую дружину юный князь Владимир Глебович.

Видя, какая многочисленная рать на них надвигается, Ростиславичи уступили Киев без сражения и разошлись по разным городам. Рюрик затворился в Белгороде. Мстислав заперся в Вышгороде. Давыд ушёл в Овруч.

На столе киевском сел Михаил Юрьевич.

С ним остался воевода Андрея Боголюбского Борис Жидиславич с ростовцами, суздальцами и белозёрцами. Вся остальная рать двинулась к Вышгороду, где засел самый воинственный из Ростиславичей, Мстислав. Главенство над войском принял Святослав Всеволодович, как самый опытный из князей.

Игорь и Олег оказались в передовом отряде вместе со Всеволодом Юрьевичем, самым младшим из братьев Андрея Боголюбского. Всеволоду было всего семнадцать лет.

Игорь хоть и был старше Всеволода на три года, но держался с ним на равных, сразу распознав в нём родственного по духу человека. Суждения Всеволода были полностью разделяемы Игорем, тем более были близки и понятны ему обиды Всеволода на старшего брата Андрея, который изгнал из отчины братьев и племянников, но не выпускает их из своей воли, используя в своих интересах на юге Руси.

Дружина Всеволода состояла наполовину из берендеев и торков, приграничных кочевников, издавна живущих между Русью и половцами. Первое, что сразу бросалось в глаза, это отменные лошади степняков арабских и ясских кровей. Создавалось впечатление, что торки и берендеи оберегают Всеволода от остальной его дружины, состоящей из русичей, набранных по разным пограничным городкам Киевской земли. Здесь были и бывшие тати[50], и беглые холопы, и просто отчаянные сорвиголовы, жаждущие поживы.

Держать в повиновении всю эту ораву Всеволоду помогали его воеводы: поляк Мечислав, бежавший из Польши за какие-то грехи, и торчин Чавдарь. Оба не выносили друг друга, но при Всеволоде старались не ругаться.

Дружины шли на рысях и, не доходя до Вышгорода, остановились на привал – уже смеркалось.

Олег, кичившийся тем, что его поставили во главе передового полка, на ночь дал вычурный пароль – «Вифлеемская звезда».

Игорь и Всеволод, услышав такой пароль, переглянулись и едва не расхохотались.

– Клянусь чем угодно, мои торки слово «вифлеемская» забудут через час, – шепнул Всеволод Игорю.

– Это ещё что! – усмехнулся Игорь. – Брат мой и похлеще пароли выдумывает.

На ночлег дружины расположились в пустой деревне, жители которой загодя угнали в лес скот и ушли сами подальше от беды.

Князья заняли лучшие избы.

Воины и воеводы расположились где только можно: в избах, банях, амбарах, под навесами. Лошадей пустили в огороды, где в это время года на грядках оставалась лишь капуста. Было начало сентября.

Игорь и Всеволод устроились в просторной избе окнами к лесу. Сидя за столом после скромного походного ужина, они завели беседу при горящей лучине.

За печкой храпел Мечислав.

Бесшумно передвигавшийся слуга Всеволода то и дело менял сгоревшие лучины, подливал собеседникам квасу в кружки.

– А где Мстислав, сын Боголюбского? – спросил Игорь. – В прошлый раз он суздальские рати возглавлял вместе с Борисом Жидиславичем, а ныне Борис Жидиславич пришёл один. Захворал Мстислав, что ли?

– Мстислав Андреевич с новгородцами воюет, – ответил Всеволод. – Заметил, наверно, что в войске Андреевом нет новгородцев, хотя два года тому назад они на Киев ходили.

– Вот оно что, – промолвил Игорь с нескрываемым удивлением. – Значит, Новгород Великий имеет достаточно сил, чтобы противостоять даже суздальскому князю!

– Сил у новгородцев, конечно, меньше, чем у Андрея, – продолжил Всеволод, – но брат мой своенравный довёл их до отчаяния, перекрыв торговый путь на Волгу и не пропуская в Новгород караваны с хлебом. Новгородцам лучше в битве лечь костьми, чем от голода помирать.

– Ох и могуч князь Андрей, одновременно ратоборствует на юге и на севере! – с невольным восхищением сказал Игорь. – Хочет, чтоб и Киев, и Новгород в его воле ходили!

– Не будет этого, – сдвинув брови, сказал Всеволод. – Грабежами Русь в повиновении не удержать! Князь Андрей великим князем себя величает, а действует, как злодей. Русские же города зорит!

– Дерзкие речи ты молвишь, друже, – предостерегающе произнёс Игорь. – Не опасаешься, что донесут на тебя эти… – Игорь кивнул в сторону Мечислава.

– Эти не донесут, – махнул рукой Всеволод. – Эти сами как перекати-поле: ни кола ни двора! Думаешь, я по своей воле на эту войну отправился? В чужой воле хожу, вот и делаю, что прикажут.

Всеволод расстроенно отодвинул от себя кружку с квасом.

– Вот и я тоже в чужой воле хожу, – печально промолвил Игорь.

В маленькое оконце глядела глухая ночь.

В тёмном углу застрекотал сверчок. Постанывал во сне Мечислав. Слуга Ян прикорнул на скамье у печи.

– Давай спать укладываться, – сказал Всеволод. – Утром в сечу идти…

На рассвете дружины двинулись дальше по лесной дороге.

Олег хотел внезапно нагрянуть к Вышгороду.

– Может, захватим кого из горожан за стенами, – говорил он. – Мы передовыми идём – стало быть, и весь полон наш будет.

По пути попались ещё две деревни – тоже пустые и безмолвные.

Наконец леса расступились и взору открылись холмы над Днепром. На самом высоком холме виднелись валы и деревянные стены Вышгорода.

Среди лугов и перелесков были разбросаны небольшие деревеньки и боярские усадьбы, обнесённые тыном.

Конница с грозным топотом рассеялась по окрестностям близ Вышгорода в надежде хоть на какую-нибудь добычу. Но всюду было запустение и следы поспешного бегства.

Игорь видел, как торки и берендеи от злости поджигают дома и овины[51]. Он поскакал ко Всеволоду и нашёл его на загородном дворе какого-то боярина.

При виде Игоря Всеволод перестал препираться с Мечиславом, который настаивал на том, чтобы ворваться в вышгородский посад и поискать там добычу. Юный князь возражал. Осторожность Всеволода понравилась Игорю.

– Вели своим торкам не жечь сёл близ Вышгорода, – сказал Игорь. – Кто знает, сколь долго мы простоим тут, жильё ратникам потребуется. Холода на носу.

– Вот нехристи! – рассердился Всеволод. – Я же приказал Чавдарю ничего не поджигать. Ну, я ему покажу!

Вскочив на коня, Всеволод вместе с Игорем помчался туда, где полыхали пожары.

Тем временем проглянувшее из-за туч солнце озарило дорогу, идущую по склону холма от ворот Вышгорода, и на дороге – конные рати Мстислава. Целый поток блестящих шлемов, щитов и поднятых кверху копий катился от Вышгорода вниз по дороге. Над копьями и шлемами реял большой стяг Мстислава с золотыми крылатыми ангелами на чёрном поле, обрамлённом жёлтой каймой.

Олег спешно стал выстраивать дружины на равнине, сзывая рассеявшихся конников звуками боевой трубы. Он заметно нервничал, ибо знал, каков Мстислав Ростиславич в сече! Знал Олег и силу Мстиславовой дружины. Первым собрал своих воинов Всеволод. Олег поставил его в центре. Сам занял левый фланг, а правый отдал Игорю.

Игорь ещё не успел выстроить к бою свою дружину, а конница Мстислава уже врезалась в центральный полк Всеволода. Судя по звону мечей и треску ломающихся копий, сеча там завязалась упорная. Вскоре упало знамя Всеволода, а торки и берендеи стали откатываться к дальнему лесу.

Игорь повёл своих дружинников на подмогу Всеволоду. С другой стороны ударила на Мстислава Олегова дружина. Вышгородский князь оказался в окружении.

Но Мстислав Ростиславич не испугался.

Подобно медведю, окружённому волками, бросался он со своими витязями то на северскую дружину Олега, опрокидывал её и тут же оборачивался на Игорев полк. Разметав его, Мстислав устремлялся на тех воинов Всеволода, которые ещё сражались и не думали отступать. Дружина Мстислава была гораздо малочисленнее дружин Олега, Игоря и Всеволода, вместе взятых. Но благодаря выучке и мужеству конники Мстислава долго выдерживали неравный бой.

Начавшийся дождь прекратил сражение.

Мстислав ушёл обратно в Вышгород. Убитых с обеих сторон было немного, зато было очень много раненых, и в их числе князь Всеволод.

На другой день к Вышгороду подошла вся рать союзников суздальского князя и обступила город.

После первого же приступа стало ясно, что неприступность вышгородских стен и башен не в силах преодолеть ни храбрость, ни многочисленность осаждающих. И Святослав Всеволодович решил взять Мстислава измором.

Осаждающие принялись надолго обустраиваться под Вышгородом, рыли землянки, ставили палатки и шалаши, вытащили на берег ладьи и насады[52], на которых спустились вниз по Днепру пешие полки из Залесья, а также переправлялись через Днепр черниговцы и переяславцы. Князья и их ближние бояре расположились в уцелевших от пожаров крестьянских избах.

Ратники Мстислава делали частые вылазки, нанося осаждающим какой только возможно урон.

Прошёл сентябрь.

Зарядили дожди. Нехватка продовольствия делала положение стоявших под Вышгородом полков всё более угнетающим.

Из Киева прибыл воевода Борис Жидиславич с ростовскими и суздальскими полками и стал торопить Святослава Всеволодовича со взятием Вышгорода. Стало известно, что рати Андрея Боголюбского потерпели поражение от новгородцев. Дошёл слух, что Давыд Ростиславич, добравшийся до Галича, сумел убедить Ярослава Осмомысла отправить галицкие полки на подмогу запертому в Вышгороде Мстиславу Ростиславичу.

– Надо непременно взять Вышгород до прихода галицких дружин, – говорил на военном совете Борис Жидиславич. – Опять же зима недалече, а мне ещё предстоит полки вести обратно в Залесье водным путём.

– И мне охоты нет зимовать тут, – проворчал Святослав Всеволодович, который уже пожалел, что ввязался в эту распрю.

– Что делать будем? – сказал Ярослав Всеволодович. – Мстислава на битву вызывать? Так он не выйдет, ибо войска у него раз в пять меньше.

– На штурм идти надо! – сжав кулак, пробасил Борис Жидиславич. – По головам, по мёртвым и раненым, но на штурм! Глядишь, и одолеем Мстислава.

– Стоит ли людей губить понапрасну? – заметил Ярослав Всеволодович, переглянувшись с братом. – Киев-то всё равно Михаилу достался, а война эта вспыхнула из-за Киева.

– Нельзя Ростиславичей безнаказанными оставлять! – молвил Борис Жидиславич. – Мне князь Андрей повелел Мстислава в цепях к нему привести, а Рюрика и Давыда велено изгнать с Русской земли.

– Тогда пусть заплатит нам князь Андрей златом-серебром за труды ратные, – вставил Олег. – Какой нам резон без выгоды воевать?

– Верно! – выкрикнул Ярополк, племянник Андрея Боголюбского. – За просто так и чирей не сядет. А мы тут жизни кладём!

– Вот возьмём Вышгород и обогатимся, – сказал Борис Жидиславич, переводя недовольный взгляд с Олега на Ярополка. – Всё, что там есть, – ваше! Кони, люди, злато и узорчье всякое!

– Кому из нас достанется Вышгород, когда мы его возьмём? – спросил Игорь.

Водворилось молчание.

Борис Жидиславич, явно не ожидавший такого вопроса, замешкался с ответом.

Андрей Боголюбский в Вышгороде и Белгороде собирался своих сыновей посадить, но стоит сказать об этом сейчас, так союзники и вовсе сражаться откажутся.

Бориса Жидиславича выручил Святослав Всеволодович, сказавший:

– Вот возьмём Вышгород, тогда и подумаем, кому его отдать. Незачем делить шкуру неубитого медведя.

По глазам черниговского князя Борис Жидиславич догадался, что тот не прочь взять Вышгород под свою руку.

Воевода ухватился за сказанное черниговским князем, как за спасительную соломинку:

– И впрямь, братья, сани впереди коня не едут. Сначала возьмём Вышгород, а судить да рядить после будем.

При этом Борис Жидиславич взглядом дал понять Святославу, что он сам готов уступить ему Вышгород.

Договорились князья с утра идти на приступ.

Договориться-то договорились, но никто особенно в сечу не рвался. Может, оттого все последующие штурмы закончились неудачами…

На исходе был октябрь.

Неожиданно с запада к Вышгороду подошла рать волынского князя Ярослава Изяславича, родного брата недавно умершего Мстислава Изяславича, столь любимого киевлянами. Князья, обступившие Вышгород, забеспокоились. Не на выручку ли к Мстиславу Ростиславичу пришёл волынский князь?

Но оказалось, что Ярослав Изяславич пришёл искать себе старшинства, желая сесть на киевском столе.

Борис Жидиславич и Святослав Всеволодович не захотели уступать Киев волынскому князю.

Тогда Ярослав Изяславич отправился к Рюрику в Белгород, явно собираясь воевать за Киев с Михаилом Юрьевичем. Чёрные клобуки тоже поднялись и ушли к Ярославу Изяславичу, желая служить ему.

Князья, стоявшие под Вышгородом, теперь больше спорили на военных советах, нежели воевали с Мстиславом Ростиславичем. Борис Жидиславич чуть ли не на коленях умолял союзников продолжить решительные штурмы, чтобы до первого снега овладеть Вышгородом. Но напрасны были все его усилия. Турово-пинские князья пришли было осаждать Вышгород, но через несколько дней ушли обратно в свои города, сославшись на бескормицу и близкие холода.

Осаждающие и впрямь последние сухари доедали, варили мёрзлую репу, добытую на огородах. Коням давали прошлогоднюю солому, снятую с крестьянских изб.

Наступил ноябрь.

Зароптали ростовцы и суздальцы, требуя возвращения домой, покуда Днепр не сковало льдом. Борис Жидиславич увещевал своих ратников как мог. Убедил-таки сделать последний, решительный приступ.

Но опять заупрямились Ольговичи.

– Плохо затевать, когда нечего жевать, – напрямик заявил Борису Жидиславичу Ярослав Всеволодович.

Олег и Игорь согласились с ним.

Борис Жидиславич переговорил с глазу на глаз со Святославом Всеволодовичем. Неизвестно, чего наобещал воевода черниговскому князю, только Святослав согласился повести черниговцев на штурм Вышгорода.

– Чем же прельстил тебя, брат, этот мерин толстозадый? – вопрошал Ярослав у Святослава. – Какого елея[53] в уши тебе налил?

Игорь и Олег тоже с недоумением взирали на старшего двоюродного брата, который пригласил их всех в свою избу и завёл речь о том, что Вышгород нужно непременно взять сегодня или завтра.

– Борис Жидиславич согласился уступить Вышгород нам, Ольговичам, а себе готов взять восемьсот гривен отступного и пленного Мстислава, – сказал Святослав Всеволодович. – Разве не стоит овчинка выделки, а? Ты сядешь князем в Вышгороде. – Святослав ткнул пальцем в грудь Ярославу. – Со временем Овруч и Белгород к рукам приберём, тогда и вам княжеские столы найдутся на этой стороне Днепра. – Святослав повернулся к Олегу и Игорю.

– Ну, коли так… – промолвил Ярослав уже совсем другим голосом.

Перейти из захудалого Сновска в огромный Вышгород было для него райской мечтой!

– А как же смоляне и переяславцы? – спросил Игорь. – Они ведь надеются взять добычу в Вышгороде. И суздальцы тоже.

– А тебе что за печаль о них? – презрительно бросил Святослав. – Уйдут ни с чем смоляне и переяславцы, всего и делов. Суздальцы получат от нас восемьсот гривен серебра и угомонятся.

– Нехорошо смолян с пустыми руками отпускать, – недовольно сказал Олег, – не по-христиански это.

– Об шурине своём печёшься? – прищурился Святослав Всеволодович.

– Ну, дадим и смолянам отступное, – вставил Ярослав. – Главное, Вышгород у нас будет, об этом подумай, Олег.

– Вышгород ещё взять надо, – проворчал Олег.

– Верно, – согласился с ним Святослав Всеволодович. – Ступайте, братья, к своим дружинам. Ударим дружно на Мстислава!

Никогда ещё Манефа не видела Олега таким разъярённым, каким он вернулся из похода против Ростиславичей. От дружины Олеговой осталось двести человек, а было пятьсот.

На вопрос Манефы, где боярин Георгий, Олег закричал ей прямо в лицо:

– Где, где… На дне!

Манефа ничего не могла понять, а толком что-то узнать у рассерженного Олега не было никакой возможности. Он кричал, бранился, проклиная весь белый свет, Ростиславичей и суздальского князя!

Одно было ясно: Ростиславичи разбили союзные Андрею Боголюбскому рати под Вышгородом.

Уже вечером, немного поостынув, Олег поделился пережитым с воеводой Бренком, который оставался вместо него в Новгороде-Северском. Манефа, притаившись за дверью, жадно вслушивалась в их беседу.

– Ты спрашиваешь, как такое случилось, Бренк? Святым распятием клянусь, не знаю! Князья рати на очередной приступ собирали, как вдруг прискакали берендеи с воплями: «Галичане идут!»

Святослав, брат мой, и Борис Жидиславич, воевода суздальский, исполчили конницу, чтобы встретить галичан, ежели те уже близко. А сами пешие полки на штурм повели. И тут, – Олег длинно выругался, – смоляне вдруг ринулись на берег Днепра, бросая щиты и копья, начали ладьи на воду сталкивать. Вслед за ними переяславцы побежали и все наши полки расстроили. Такое началось!..

Олег опять разразился крепкими ругательствами.

Выпив хмельного мёду, он продолжил свой рассказ:

– Борис Жидиславич повелел загородить конницей путь бегущим пешцам, поскольку уже и суздальцы, побросав лестницы, ударились в бегство. Да какое там! Мужичьё так толпой навалилось, никакими дружинами было не сдержать. Самого Бориса Жидиславича чуть не затоптали.

– А галичане-то появились? – спросил Бренк.

– В том-то и дело, что никаких галичан я не видел, – ответил Олег и грохнул по столу кулаком. – Вместо галичан дружина Мстислава вышла из Вышгорода и давай сечь без милости полки наши расстроенные. Тогда уж все подряд в бегство ударились: и конные, и пешие… Возле насадов давка началась. Все так и лезли: кто по сходням, кто прямо через борт. Кто с мечом лез, а кто и с конём. Все перемешались: мужики, князья, бояре… Ни черта было не понять, где черниговцы, где суздальцы, где кто…

Олег выругался и опрокинул в рот очередной кубок.

– Как же тебе выбраться-то удалось, княже? – поинтересовался Бренк.

– А так и удалось: бросил коня, оружие, шлем, плащ и вместе с мужичьём забрался в какую-то ладью, которая едва не перевернулась на середине Днепра, перегруженная сверх всякой меры, – раздражённо ответил Олег. – Очухался токмо в Любече на другом берегу. Туда же и все прочие ладьи причалили. Я-то спасся, а дружина моя почти вся в полон угодила.

– Святослав-то с Ярославом спаслись? – спросил Бренк.

– Спаслись, – сказал Олег.

– А Игорь?

– Не ведаю. Игорева дружина стала берегом пробиваться вместе с дружиной Всеволода Юрьевича.

– Ну и дела! – покачал головой Бренк. – Что я Вышеславу-то скажу? А где же боярин Георгий?

– В Днепре утоп, – мрачно ответил Олег. – Два насада бортами столкнулись, от удара многие в воде оказались. На Георгии шлем был, да кольчуга, да бронь, да пояс с мечом. Его на дно и утянуло.

– Царство ему небесное! – перекрестился Бренк.

В глубокой скорби удалилась в свои покои Манефа и долго сидела на стуле в неподвижности, глядя сухими печальными глазами на пламя светильника. Плакать Манефа не умела, но душевная боль была не чужда и ей.

…Мёрзлая земля звонко гудела под копытами коней. Игорь и Всеволод вели свои поредевшие дружины знакомыми дорогами обратно к Киеву. Вместе с ними шла берендейская конница.

Увидев панику и толчею на днепровском берегу возле ладей, Игорь первым предложил Всеволоду уходить от Вышгорода сухим путём.

– А галичане? – спросил тот. – Вдруг наткнёмся на них?

– Пробьёмся! – ответил Игорь.

– Ну, с Богом! – согласился Всеволод.

Игорь сразу взял начальство в свои руки, выслал вперёд сторожевой отряд из берендеев, по сторонам разведку из гридней разослал. Благодаря этим предосторожностям удалось разминуться с галицкими полками, затаившись в лесу. Ночевали также в лесной чаще, спали на опавшей листве, не разводя костров.

К Киеву вышли на второй день после полудня. В город решили не входить, а выслали одного дружинника под видом гонца.

– Узнаешь, в Киеве ли Михаил Юрьевич, – наказал дружиннику Игорь. – И сразу обратно.

Дружинник въехал в город и вскоре вернулся обратно.

– Нет в Киеве Михаила Юрьевича, – сообщил он. – Ушёл Михаил в Торческ.

– Сам ушёл или его изгнали? – спросил Всеволод.

– Сам ушёл, – ответил воин. – Выпросил у Ростиславичей для себя Торческ, а Киев уступил Ярославу Изяславичу.

– Стало быть, Михаил признал старшинство Ярослава Изяславича, – в раздумье проговорил Игорь. – Как посмотрит на это Андрей Боголюбский? Чаю, не понравится ему это.

– Плевать на Андрея! – сердито вымолвил Всеволод. – Больше мы в его власти ходить не будем! Я отправляюсь к Михаилу в Торческ.

Берендеи изъявили желание идти со Всеволодом.

Игорь повёл свою дружину к переправе через Днепр.

Оказавшись на левом берегу Днепра, Игорь за два дня дошёл до Чернигова, где застал своих двоюродных братьев, опечаленных недавним разгромом.

Святослав Всеволодович не скрывал своего восхищения смелостью Игоря.

– Он-то хоть и моложе нас с тобой, а не растерялся, сам уцелел и дружину сохранил, – говорил Святослав брату Ярославу. – Игорь с честью ушёл из-под Вышгорода, а мы – с позором!

Известие о том, что Михаил оставил Киев, уступив киевский стол Ярославу Изяславичу, одновременно обрадовало и огорчило братьев Всеволодовичей. Они были рады, что северные Мономашичи не удержали Киев, но остались недовольны тем, что Ростиславичи уступили старшинство Ярославу Изяславичу.

– Если уж на то пошло, то по старшинству Киев мне должен принадлежать и лишь после меня Ярославу Изяславичу, – молвил Святослав Всеволодович. – Надо бы указать на это Ярославу Изяславичу и Ростиславичам иже с ним.

– Станут они тебя слушать! – презрительно бросил Ярослав. – О чём ты молвишь, брат? Ростиславичи ныне высоко вознеслись, самому Андрею Боголюбскому не покорились. В союзе с Ярославом Изяславичем они – сила неодолимая! А нам с тобой уповать не на кого…

– На себя уповать надо, брат! – воскликнул Святослав. – Не век же на Андрея Боголюбского полагаться. Да и бит он ныне на Днепре и под Новгородом Великим, когда ещё оклемается.

– А мы? – проворчал Ярослав. – Мы не биты, что ли? Половину войска под Вышгородом потеряли…

Продолжая путь к Путивлю, Игорь терзался думами.

Как всё быстро меняется в этом мире! Ещё вчера был в силе Андрей Боголюбский. Все князья на юге и на севере признавали за ним старшинство в роду Рюриковичей. А ныне южные Мономашичи, не оглядываясь на суздальского князя, сами решают, кто достоин старшинства и кому Киевом владеть. А молодым князьям, вроде него самого и Всеволода Юрьевича, видимо, до седых волос под главенством старших князей придётся ходить. Когда ещё появится у них право на высокий киевский стол?

После всего пережитого тихий деревянный Путивль, укрытый снегом, показался Игорю самым прекрасным местом на свете.

Ефросинья встретила Игоря слезами радости и крепкими объятиями. По Путивлю ходили слухи, будто вся дружина Игорева и он сам полегли под Вышгородом.

– Кто бы мог подумать, что мой родной отец пошлёт войско против своего зятя! – с изумлением и возмущением молвила мужу Ефросинья. – Ведь я вдовой могла стать, не разминись в лесу твоя дружина с галицкими полками.

– Отец твой не против меня рать послал, а против суздальского князя, – успокаивал жену Игорь. – Ему, наверно, и невдомёк было, что в войске Андрея Боголюбского его зять находится.

– Никуда тебя больше не отпущу! – заявила Игорю Ефросинья.

…Не успел Игорь толком отдохнуть, как к нему в Путивль пожаловали мать с младшим братом и Вышеславом. Их бурной радости не было предела при виде Игоря, живого и невредимого.

– Олег-то в одних портках домой прибежал, без коней, без дружины. Злой, как чёрт! – рассказывала Манефа. – Теперь деньги собирает, чтобы вызволить из полона бояр своих и младших дружинников. Даже Изольду подарками тешить перестал. Посылал просить серебра к Святославу в Чернигов, да тот сам своих дружинников выкупать у Ростиславичей собирается, так ничего и не дал Олегу.

Юный Всеволод не отставал от Игоря, уговаривая его, чтобы тот взял его в свою дружину.

– Придёт время, возьму, – отвечал брату Игорь. – Подрасти ещё немного да с оружием обращаться научись как следует. У тебя небось лишь девки красные на уме?

– Агафья у него на уме, – поведала Игорю Манефа, так чтобы никто не слышал. – Заморочила она парню голову! Всеволод бегает за ней, как жеребец молодой. Хоть и не заставала я их нагими, как вас когда-то, но, чувствую, дошло у них и до срамного. И за что мне такое наказанье!

– А что Олег? Ничего не подмечает за женой? – нахмурившись, спросил Игорь.

– Олега дома-то неделями не бывает, всё мотается по городам и весям, поборами всех задавил: деньги собирает! – ответила Манефа. – А когда Олег в тереме, так с ним Изольда всё время, до Агафьи ему и дела нету. Даже на сына своего внимания не обращает. Хочет, недоумок, чтобы Изольда ему детей нарожала, а та к этому и не стремится.

Игорь чувствовал себя виноватым в том, что случилось между Агафьей и Всеволодом, но не знал, что делать.

– Может, женить Всеволода? – неуверенно проговорил он.

– Да какой из него муж в пятнадцать-то лет! – возразила Манефа. – Я хочу Всеволода посадить князем в Трубчевске, так опять Олег этому противится. Опасается, что Всеволод в его воле ходить не будет: норов-то у него, сам знаешь, какой!

Да, взрослея, Всеволод становился всё более дерзок и задирист, драться любил, почтения к старшим мало имел. В церкви мог запросто зевнуть прилюдно, а то и под ноги плюнуть. Зато дядька Любомир хвалил его за умение ратное. В столь младые годы Всеволод и мечом, и копьём, и топором владеет так, что иной зрелый муж позавидует. И на коне сидит, как влитой! Такой молодец, коль соберёт дружину подобных себе, и впрямь не изъявит покорности ни старшему брату, ни кому-то другому.

Вышеслав в беседе с Игорем завидовал Всеволоду:

– Мне отец спуску не даёт, каждодневно заставляет копьё в цель кидать и на мечах рубиться, но мне до ловкости Всеволода далеко. Недавно вот с коня неловко упал и руку себе сломал. Из-за этого Олег меня в поход не взял…

– Может, это и к лучшему, – сказал Игорь, – а то лежал бы ты теперь в земле сырой иль влачил бы рабскую долю. Олег сам еле ноги унёс из-под Вышгорода.

Зима прошла в какой-то смутной тревоге.

Ростиславичи явно не ладили с Ярославом Изяславичем, человеком грубым и вспыльчивым. Сидя на великокняжеском столе, он желал помыкать прочими князьями, как своими слугами.

«Мой брат покойный вам спуску не давал, и я не намерен! – заявил Ярослав Изяславич Ростиславичам. – А грозить мне будете, так моя дружина не слабее вашей!»

Ростиславичи знали, что это не пустая похвальба: волынские полки крепки в рати. За спиной у Ярослава Изяславича стоят поляки, его давние друзья. И Ярослав Осмомысл против него воевать не станет.

Тогда Ростиславичи вспомнили про черниговского князя, теперь его старшинство показалось им предпочтительнее. Ольговичи, коль соберутся все вместе, пожалуй, смогут одолеть Ярослава Изяславича. Поляки против Ольговичей не пойдут, ведь они с ними в родстве.

Ярослав Осмомысл тоже недавно породнился с Ольговичами и ссориться с ними не будет.

По старинному родовому обычаю, Святослав Всеволодович ближе к киевскому столу, нежели Ярослав Изяславич. Ростиславичи, желая сблизиться со Святославом, вернули всех пленных черниговцев без выкупа. Послы Ростиславичей зачастили в Чернигов, подбивая Святослава и его братьев на войну с Ярославом Изяславичем.

Но Святослав Всеволодович был хитёр. Он затеял тайные переговоры с Ярославом Изяславичем, желая договориться с ним до обоюдной выгоды за спиной у Ростиславичей. Черниговский князь предлагал Ярославу объединиться и изгнать Ростиславичей из Белгорода и Вышгорода, а города эти уступить ему. За это Святослав обещал не искать Киева под Ярославом Изяславичем.

Однако Ярослав Изяславич, не отличавшийся дальновидностью, отказал Святославу Всеволодовичу, заявив: «Тебе, брат, на этой стороне Днепра места нет. Сиди уж в своём Чернигове!»

Святослав через своего посла так ответил Ярославу: «Я не венгерец и не лях, и ты и я – одного деда внуки. И сколько тебе до него, столько и мне. Коль не хочешь рядиться со мной, то воля твоя!»

Это была уже почти угроза, но и она не возымела действия.

Призвав брата Ярослава с дружиной да Олега с Игорем, Святослав Всеволодович внезапно нагрянул в Киев. Всё решилось без битвы, так как дружинники Ярослава Изяславича в ту пору купали коней в Почайне-реке и нападения ниоткуда не ждали. Киевляне не стали сражаться с черниговцами.

Ярослав Изяславич бежал в Луцк, бросив жену, сына и богатую казну.

Святослав Всеволодович занял киевский стол.

Его братья между тем обнажили мечи друг на друга из-за Чернигова. Олег был недоволен тем, что Святослав отдал Чернигов не ему, а Ярославу. Святослав прибыл в Чернигов и кое-как примирил братьев.

Ярослав Изяславич, проведав, что Киев ненадолго остался без князя, оставил Луцк и опять въехал в Киев. В сердцах он задумал взять с киевлян то, что было отнято у него Святославом Всеволодовичем.

«Вы подвели на меня Святослава, так промышляйте, чем выкупить мою княгиню и сына!» – молвил Ярослав Изяславич киевлянам.

Киевляне не знали, что ответить на это, и Ярослав Изяславич повелел своему войску разграбить Киев. Началось неописуемое! Волыняне обобрали не только именитых горожан и богатых чужеземцев, но даже игуменов, монахинь и кельи затворников.

При виде такого бесчинства Ростиславичи опять стали сноситься с суздальским князем. Выслав богатые дары, Ростиславичи попросили Андрея Боголюбского, чтобы он помог их брату Роману овладеть Киевом.

У князя Андрея сердце лежало к Роману Ростиславичу, поэтому он велел своим младшим братьям Михаилу и Всеволоду, сидевшим в Торческе, всеми силами стоять за старшего из Ростиславичей. В ожидании ответа от Михаила и Всеволода Андрей Боголюбский стал готовить войско для похода в Южную Русь. Но вестей от братьев Андрей так и не дождался. Он был злодейски убит в Боголюбове своими ближними боярами…

Тогда Ростиславичи решили поддерживать того князя, который ныне владеет Киевом, а именно Ярослава Изяславича. Вместе с волынянами Ростиславичи напали на владения черниговского князя и взяли два городка, Лутаву и Моравск. Да ещё подбили Олега подняться ратью на Святослава Всеволодовича, обещая ему за это уступить Чернигов.

Святослав Всеволодович сумел отбиться и от волынян с Ростиславичами, и Олега к покорности привести. Вернув Ярославу Изяславичу пленённых дружинников и жену с сыном, Святослав замирился с ним.

Ярослав Изяславич ушёл к себе в Луцк.

Ростиславичи послали за ним, прося опять ехать в Киев, но Ярослав Изяславич отказался.

Тогда Роман Ростиславич занял киевский стол.

В то же лето половцы напали на Русь и пожгли шесть городков берендеевых.

Ростиславичи вышли против поганых, но были разбиты по вине Давыда, который затеял ссору с братьями и помешал успеху дела. Бедой Ростиславичей не преминул воспользоваться черниговский князь.

Святослав послал гонца сказать Роману: «Брат! Я не ищу под тобой ничего, но у нас такой ряд: коль князь провинится, то платит волостью, а боярин – головою. Давыд виноват, поэтому отними у него волость».

Роман не послушался, тогда Святослав с братьями Олегом и Ярославом перешёл Днепр и стал с полками у Витичева, куда к нему съезжались чёрные клобуки с выражением покорности. Митрополит умолял Романа не доводить дело до кровопролития, когда поганые так и рыщут близ рубежей русских, и уступить киевский стол Святославу Всеволодовичу.

Роман ушёл в Смоленск.

Святослав сел в Киеве.

Чернигов перешёл к Олегу Святославичу. Новгород-Северский достался Ярославу Всеволодовичу.

Случилось это в 1175 году от Рождества Христова.

Едва Олег вокняжился в Чернигове, как случилось непредвиденное: от него сбежала Изольда вместе с Вышеславом.

Игорю об этом поведал Бренк, приехавший в Путивль.

– Накричал на меня брат твой, чуть плетью не отхлестал, – жаловался воевода. – Княгиня хотела было вступиться за меня, так Олег и на неё накричал. Велел достать беглецов хоть из-под земли.

– Кому велел? – спросил Игорь.

– Мне, – вздохнул Бренк. – Вот я первым делом в Путивль и пожаловал. Думал, друга своего закадычного Вышеслав никак не минует. Коль сразу не объявился в Путивле, так, может, со временем весточку тебе подаст, княже. Вот тогда и…

Игорь с любопытством взглянул на воеводу:

– И что?.. Договаривай, Бренк.

– А чего договаривать, коль и так всё ясно, – нахмурился тот. – Схватить надо стервеца и потаскуху Изольду иже с ним! Что за позор на мои седые волосы: сын с потаскухой связался, отняв её у князя своего. Стыдобища! Вот чему Вышеслава книги-то научили. Вот чему!

– Зря ты так, Бренк, – промолвил Игорь. – Ты же знаешь, что Изольда не по своей воле делила ложе с Олегом. Вышеслав, можно сказать, из неволи её вызволил.

– Спаситель нашёлся, мать твою разэдак! – выругался Бренк. – Мне-то как теперь людям в глаза смотреть и Олегу тоже? Ну, переспал бы с этой фряженкой Вышеслав, ещё куда ни шло, зачем её у князя-то похищать? Какая Вышеславу с этого корысть?

– Может, Вышеслав любит Изольду, как Тристан, – сказал Игорь. – При чём здесь корысть? Истинная любовь бескорыстна!

– Какой ещё Тристан? – насторожился воевода. – Небось это он и помог Вышеславу похитить Изольду! Откель этот Тристан взялся?

– Тристан – это легендарный рыцарь из страны франков, – пояснил Игорь, пряча улыбку. – О Тристане написан целый эпос, где изображены его ратные подвиги и любовь к красавице Изольде. У меня есть эта книга.

– Что же, сын мой себя Тристаном возомнил? Так, что ли? – проворчал Бренк. – Ну, я ему задам, попадись он мне в руки!

Игорь попытался хоть как-то оправдать Вышеслава, но Бренк и слышать ничего не хотел. На одном стоял воевода: не пара Вышеславу торгашеская дочка, будь она хоть какая раскрасавица!

В комнату, где сидел Игорь со своим гостем, вошла Ефросинья с младенцем на руках. Недавно она разродилась вторым сыном, которого Игорь назвал в честь своего знаменитого деда – Олегом.

Бренк почтительно поприветствовал молодую княгиню и справился о её здоровье.

– Первенец у вас был голосистый, а этот молчун, – с улыбкой заметил Бренк, кивнув на младенца.

– Это он от обиды на мать дуется, – пошутил Игорь. – Ефросинья дочь хотела, а не вышло.

– Просто Олег зимой родился, а зимние дети все такие спокойные, – высказала своё мнение Ефросинья.

Видя, что мужчины в её присутствии томятся в неловком молчании, княгиня покинула светлицу, сказав мужу:

– Приглашай к столу гостя.

Сидя за столом в трапезной, Бренк продолжал твердить Игорю о наболевшем:

– Славных сыновей родила тебе Ефросинья, княже. Вот и я хочу, чтобы мой Вышеслав таких же детей имел, но не от бывшей наложницы, а от женщины именитого сословия. Погнался за красой, дурень, а о чести боярской забыл!

Игорь пообещал Бренку известить его, если вдруг Вышеслав в Путивле объявится.

– Рук Вышеславу вязать не стану, – сказал Игорь, – уж извини, боярин. А известить – извещу.

На том и расстались Игорь с Бренком.

Прошло немного времени, как из Чернигова примчался гонец: Олег звал Игоря к себе.

«Неужто схватили Олеговы люди Вышеслава?» – встревожился Игорь, спешно собираясь в путь.

Оказалось, что Олег остался недоволен тем ответом, какой дал Игорь Бренку.

– Стало быть, брат, мыслями ты за Вышеслава и против меня! – ругал Игоря Олег. – А может, ты знал, что замышляет Вышеслав, но не упредил меня, радея за дружка своего?

– Кабы я ведал об этом, то постарался бы отговорить Вышеслава от столь необдуманного шага, – честно признался Игорь. – Мне его теперь не хватает.

– А мне не хватает Изольды! – сердито воскликнул Олег. – Ты жил с Вышеславом душа в душу и должен знать, где он может укрываться. Найди мне его, Игорь!

– Не опущусь я до такого, чтобы рыскать по городам и весям, как соглядатай, – отказался Игорь. – Забудь о наложнице, брат. У тебя ведь жена есть.

– Отказываешься, значит, – процедил сквозь зубы Олег. – Твоя воля, брат. Но не обессудь, коль я сам отыщу Вышеслава, то не сносить ему головы! Изольду я прощу, что с неё, глупой, взять.

Игорь ненадолго задержался в Чернигове, чтобы повидаться с матерью, и поскакал обратно в Путивль.

После его отъезда Олег подступил к своей мачехе:

– Я немало добра тебе сделал, матушка. Вот и ты отплати мне тем же.

– О чём это ты? – с удивлением взглянула на Олега Манефа.

– Ты хотела, чтобы Игорь сел князем в Путивле, я сделал его князем, – принялся перечислять Олег. – Ты желала, чтобы Всеволод княжил в Трубчевске, и я дал ему Трубчевск. Тебе хотелось в Чернигов вернуться, и я взял тебя с собой, покидая Новгород-Северский.

– Чего же ты хочешь? – напрямик спросила Манефа.

– Игорь доверяет тебе и даже советуется с тобой, – осторожно начал Олег, – от тебя у Игоря нет никаких тайн. Ты могла бы поехать к Игорю в Путивль и выведать обиняками про…

– Про Изольду и Вышеслава? – усмехнулась Манефа.

– Да, – кивнул Олег, напряжённо глядя ей в глаза.

– Хорошо, – княгиня пожала плечами, – я сделаю так, как ты просишь. Только не думай, что Игорь глупее тебя. Мой приезд обязательно его насторожит.

– А ты отправляйся не сегодня иль завтра, а дней через десять, – сказал Олег. – Может, к тому времени Игорь что-нибудь разузнает о Вышеславе иль тот сам к нему пожалует.

– Пусть будет по-твоему, сын мой, – покорно произнесла Манефа.

Княгиню порядком утомляли и раздражали каждодневные злобствования Олега, который постоянно ругал своих дружинников, рыскавших в поисках беглецов, да только всё без толку.

Не нашёл Вышеслава и Бренк, ездивший ради этого в Киев.

…По прошествии десяти дней Манефа поехала в Путивль.

Агафья, полагавшая, что теперь, когда нет Изольды, супруг опять станет уделять ей внимание, была поражена тем, что Олег пожелал и её использовать в поисках Вышеслава. Но какую роль он ей уготовил!

– Отправляйся в Трубчевск, ко Всеволоду, – объявил Олег жене.

– Зачем это? – забеспокоилась Агафья.

– Затем, что видел я, какими глазами Всеволод поглядывает на тебя, наведываясь ко мне в гости, – ответил Олег. – По всему видать, присох к тебе младень. Да ты не красней, голуба моя! Это хорошо, что твоя краса Всеволоду кровь будоражит. Повелеваю тебе согрешить с ним в постели.

– Да в уме ли ты, милый?! – изумилась Агафья. – Не стану я делать этого!

– Станешь! – жёстко произнёс Олег. – Иначе посажу тебя в погреб к крысам.

Олег усмехнулся, видя, как передёрнуло Агафью при одном упоминании о хвостатых тварях, коих она до смерти боялась.

– Скажешь Всеволоду, что якобы едешь в Корачев к знахарке лечить свои женские хвори, это ведь по пути в Трубчевск, – заговорил Олег голосом, не допускающим возражений. – Задержишься на несколько дней у Всеволода в гостях. Думаю, он будет рад.

– Чего ты добиваешься, Олег? – спросила Агафья, испытующе взирая на мужа.

– Соблазняя Всеволода, постарайся выведать у него про Вышеслава с Изольдой. Может, Всеволод что-то знает о них, но не говорит из-за своей приязни к Вышеславу. Может, Всеволод что-либо слыхал о них от Игоря, ведь с ним он общается ближе, чем со мной. Уразумела?

– Уразумела, – холодно вымолвила Агафья: её переполняло презрение к мужу.

На другой день Агафья уехала в Трубчевск…

В конце лета в Чернигов из Киева прибыли посланцы Святослава Всеволодовича с наказом слать войско к Переяславлю, в окрестностях которого появилась большая орда половцев. Беспокоился Святослав за юного переяславского князя Владимира Глебовича и просил Олега выйти к нему на помощь. Сам Святослав в это время воевал с турово-пинскими князьями, вздумавшими идти под руку полоцкого князя, и помочь Владимиру Глебовичу ничем не мог.

Олег, разославший всю дружину на поиски Вышеслава и Изольды, в поход не пошёл, но приказал Игорю и Всеволоду вести полки к Переяславлю. Олег хотел и Ярослава Всеволодовича отправить вместе с Игорем и Всеволодом, но тот уже увёл дружину к Курску – стеречь от поганых свои рубежи.

Игорь и Всеволод без промедления устремились к Переяславлю. В их объединённой дружине было семьсот всадников. Но они опоздали: половцы, простояв три дня под Переяславлем, ушли к городу Баручу. Переяславские воеводы, видя многочисленность половецкой орды, не решились дать битву в открытом поле, хотя князь Владимир и рвался в сражение.

Игорь и Всеволод двинулись по следам степняков. Ещё издали они заметили в небе чёрный дым – это горел Баруч.

Среди обуглившихся развалин бревенчатых стен и домов лежали тела мёртвых русичей в белых портах и рубахах. Степняки сняли с убитых кольчуги, шлемы и сапоги. Примятая трава указывала, в каком направлении ушла степная конница.

– К городку Серебряному направились ханы, – переговаривались между собой немногочисленные переяславские дружинники, сопровождавшие северских князей. – Переяславль взять не смогли, так решили всё вокруг пожечь, злыдни!

– А какие ханы, известно? – поинтересовался Игорь.

– Двое их, старый и молодой, – отвечали переяславцы. – Старого зовут Кобяк, его орда кочует у самого Лукоморья. Из всех ханов это самый могучий. Молодого зовут Кончак, сын Отрока. Этот из донских половцев, кои часто порубежье наше грабят.

– Чего же мы медлим?! – воскликнул Всеволод. – Догоним нехристей и в куски порубим!

Но переяславцы напрочь отказались от этого:

– Мало нас для такого дела. И ваша дружина, други, невелика по сравнению с половецкой ратью.

– У одного Кобяка больше восьми тыщ конницы!

– И у Кончака тыщ пять, не меньше.

Остались переяславцы у сожжённого Баруча, чтобы предать земле тела павших христиан.

Игорь и Всеволод повели дружину к городку Серебряному, стоявшему на реке Супой. Туда прибыли под вечер.

Городок был сожжён дотла.

Вольный степной ветер далеко разносил запах гари и мелкие частицы пепла. Убитых русичей здесь было не меньше, чем в Баруче. Однако ни там ни тут не было мёртвых женщин и детей.

– Значит, полон гонят поганые, – угрюмо промолвил Игорь.

– Переяславцы говорили, что половцы разорили все сёла за рекой Альтой, – вставил Всеволод. – Да ещё эти два города… Чаю, немалый полон ведут за собой ханы.

Утром дозорные сообщили князьям, что половецкая орда разделилась: один из ханов двинулся к городу Голотическу, другой направился к пограничному городу Коснятину.

Игорь заметил, как загорелись глаза у Всеволода.

– Сам Господь внушил ханам мысль разойтись в разные стороны, – сказал Всеволод. – Коль навалимся дружно на одного из них, то другой уже не успеет на помощь.

– Мало у нас дружины, – с сомнением промолвил Игорь. – Даже на Кончака мало.

– Что же, так и уйдём бесславно? – уныло протянул Всеволод.

Игорь и сам горел желанием попытать счастья в сече с половцами, доселе не встававшими у него на пути. Когда ещё представится такая возможность?

– Ладно. – Игорь решительно сдвинул брови. – По коням!

Пустив впереди дозорных, братья устремились к Коснятину. От Коснятина было ближе до черниговских владений.

«Ежели не повезёт в битве, будем пробиваться к Сейму», – подумал Игорь.

Приближаясь к пограничной реке Суле, на которой стоял Коснятин, Игорь усилил дозоры, рассчитывая только на внезапность нападения.

Наконец дружина вышла к Коснятину.

Дозорные сообщили, что половцы готовятся к штурму и отпустили своих коней пастись в степь.

– Стало быть, не ждут нападения! – потирая руки, усмехнулся Всеволод. – Вот токмо кто там – Кончак иль Кобяк?

– Теперь уже неважно, – промолвил Игорь, надевая шлем с золотой насечкой. – Ударим порознь: ты – по стану, я – на поганых, что собрались близ городского вала. Когда освободишь пленных русичей, без промедления двигай ко мне. А там – как Бог даст!

– Держись, брат, я подоспею вовремя! – заверил Игоря Всеволод. Он был на удивление спокоен.

– Главное, не дать поганым на лошадей сесть, – заметил Игорь.

– Да одолеем мы их: хоть пеших, хоть конных! – самоуверенно бросил Всеволод, натягивая кольчужные перчатки.

Через тростниковые заросли пересохшего болота русичи в молчании двинулись туда, где дымили костры половецкого стана. Изредка всхрапывала чья-нибудь лошадь, иногда бряцала рукоять меча о край щита у кого-нибудь из дружинников. Шуршал тростник, раздвигаемый конной колонной. Дружинники ехали, соблюдая большие интервалы, с опущенными на плечо копьями. Княжеские стяги тоже были опущены.

Находившийся впереди Игорь, борясь с волнением, негромко повторял слова из известной всем припевки:

– «Эх, Коснятин-городок! Он не низок, не высок…»

Выбравшись на открытое место, русичи построились в боевой порядок и стали ждать своих дозорных, следивших за передвижениями половцев. Вот дозорные прискакали и поведали, что поганые двинулись на приступ.

– Это нам на руку, – ухмыльнулся Всеволод.

– «Эх, Коснятин-городок…» – повторил Игорь и дал шпоры коню.

– «Он не близок, не далёк», – весело продолжил Всеволод и взмахом руки велел поднять знамёна и копья.

Вылетев из-за косогора, русская конница распугала половецкие табуны и, разделившись на скаку на два отряда, помчалась на врага.

Дружинники Всеволода рассеяли нестройную конную сотню половцев, охранявшую табуны, и ворвались в стан, пестреющий разноцветными шатрами с закруглённым верхом. В самом центре стана в ограждении из составленных в круг повозок находились русские пленники. В основном это были женщины и дети. Охранявшая их стража была более многочисленна, но и она не устояла перед натиском трубчевской дружины. Половцы метались между шатрами, ища спасения, но всюду натыкались на мечи и копья русичей. Всеволод приказал никого из степняков в плен не брать.

Тем временем Игорева дружина, разделившись на сотни, врезалась в пешие половецкие толпы, скопившиеся возле крутых валов Коснятина. Валы эти охватывали городок в виде подковы, защищая его с трёх сторон. С четвёртой стороны была река Сула. Там стена проходила прямо вдоль обрывистого речного берега.

Именно потому, что городской вал представлял собой большой полукруг, половцы, устремившиеся на штурм с трёх сторон сразу, сначала не поняли, что произошло. Множество степняков продолжали карабкаться на вал, не ведая, что за его изгибом их соплеменники отбиваются от невесть откуда взявшейся колонны русичей. И только с высоты вала, а также с приставленных к стене Коснятина лестниц половцы вдруг заметили переполох в своём стане. Заметили они шлемы и щиты русских конников, которые, двигаясь вдоль вала, безжалостно орудовали длинными прямыми мечами.

Скатываясь вниз с валов, степняки всей массой устремились на Игореву дружину, стараясь прижать русичей к валу, лишить их подвижности. Степнякам, может, и удалось бы это, если бы не жители Коснятина, которые с дубьём и топорами выбежали из ворот города и ударили половцам в спину. Завязалась упорная битва.

На Игоря степняки так и бросались со всех сторон, стараясь обезоружить его и стащить с коня: князь для них – завидный пленник.

Оглохнув от звона мечей и гортанных воплей нападающих половцев, Игорь видел вокруг себя лишь сверкающие кривые сабли, скуластые лица, вражеские круглые щиты. Конь под ним храпел и дыбился. Рука Игоря ныла от усталости, но он продолжал сечь мечом направо и налево.

Но поганых всё так же много. А силы тают. Гибнут один за другим Игоревы гридни, изнемогая в неравной сече…

Вдруг со стороны половецкого стана будто вихрь накатился. Это налетела Всеволодова дружина. В битве сразу наступил перелом. Трубчевцы, которым их молодой князь показывал образчик храбрости и неудержимости, врубались в гущу степняков с такой неистовой яростью, что это лишило врагов мужества. Сбивая друг друга с ног и бросая оружие, половцы стали разбегаться кто куда. Русичи гнали и рубили их без пощады, устилая телами неприятелей широкую степь.

Половцы бежали к реке, бросались в неё, плыли к другому берегу, мешая друг другу.

Русичи стреляли по плывущим степнякам из луков.

Часть половцев, рассеявшись по степи, ловили своих лошадей. Бросая раненых и убитых, степняки уносились вдаль. Русичи на своих уставших конях уже не могли их догнать.

Игорь снял с головы шлем и, утирая пот со лба, оглядел поле битвы: победа была полная!

На всём пространстве между рекой и половецким станом лежали сотни поверженных степняков, особенно много их лежало у валов Коснятина.

«Эх, Коснятин-городок!» – радостно подумал Игорь, переполненный торжеством победителя.

От пленных половцев стало известно, что во главе орды, осадившей Коснятин, стоял хан Кончак. Самому хану удалось спастись, но многие его беи были перебиты. Пленные показали Игорю их тела. Оказалось, что одного из беев зарубил сам Игорь. Двоих беев уложил Всеволод.

Всеволод, вернувшийся из погони за убегающими врагами, предложил Игорю осмотреть половецкий стан. При этом у Всеволода был такой загадочный вид, словно он чего-то недоговаривал.

– Воистину, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь! – сказал Всеволод и хитро подмигнул брату.

– О чём ты? – не понял Игорь.

– Не о чём, а о ком, – многозначительно поправил Всеволод.

В лагере половцев хозяйничали дружинники, тащили из шатров всё, что попадалось под руку. Воины запрягали в половецкие повозки пойманных в степи лошадей, собираясь везти на них наиболее ослабевших от ран пленников и маленьких детей.

Игорь и Всеволод спешились у ханского шатра.

– Идём, – бросил Игорю Всеволод и скрылся в шатре.

Игорь последовал за братом.

В полумраке просторного войлочного жилища Игорь не сразу узнал человека, который сидел у потухшего очага. Судя по одежде, это был русич. Но когда тот вскочил на ноги и шагнул к Игорю, враз стали понятны таинственные намёки Всеволода: перед Игорем стоял Вышеслав.

– Вышеслав?! Друг мой! – Игорь стиснул Вышеслава в объятиях. – Как ты здесь оказался?

– Мы с Изольдой пробирались из Киева в Переяславль, – тихо ответил Вышеслав, – но у реки Альты нас полонили поганые вместе с купеческим караваном.

– А где Изольда? – спросил Игорь и в следующий миг увидел её, вышедшую из-за широкой спины Всеволода.

– Второй раз ты меня из беды вызволяешь, друже, – растроганно промолвил Вышеслав. – Изольда, поблагодари Игоря за наше спасение.

Молодая женщина приблизилась к Игорю и с поклоном произнесла слова благодарности.

Как выяснилось, Всеволод не зря укрыл Вышеслава с Изольдой в ханском шатре, который со всем содержимым по неписаному закону войны считался княжеской добычей.

– Не хочу, чтоб наши дружинники их опознали, – сказал Всеволод Игорю. – Ежели ненароком кто-нибудь из них проболтается и это дойдёт до Олега, сам знаешь, что будет, брат.

Игорь понимающе кивнул.

В беседе с Вышеславом Игорь попытался убедить его вернуть Изольду Олегу, дабы избежать смертельной опасности.

– Олег головы твоей ищет, – предупредил друга Игорь.

Но Вышеслав отказался последовать совету Игоря, признавшись, что любит Изольду. А она любит его.

– Не можем мы жить друг без друга!

Невесёлый то вышел разговор.

Нелегко было Вышеславу расставаться с Игорем, – кто ведает, на какой срок! – а Игорю и того труднее. И хотел бы Игорь возненавидеть Изольду за то, что она отнимает у него лучшего друга, но не мог, видя, какой нежностью светятся глаза фряженки, когда она глядит на Вышеслава.

Так они сидели, думали, что делать и как быть.

Наконец Игорь предложил Вышеславу искать спасения в Залесской Руси.

– В Днепровской Руси соглядатаи Олега рано или поздно вас сыщут, – сказал Игорь. – Во Владимире-Залесском ныне княжит Михаил Юрьевич, брат покойного Андрея Боголюбского. А в Переяславле-Залесском княжит другой Андреев брат – Всеволод Юрьевич. Так ты поезжай ко Всеволоду. Передашь ему грамотку от меня, и он приютит вас с Изольдой.

– Где же ты дружбу свёл со Всеволодом Юрьевичем? – удивился Вышеслав.

– Под Вышгородом, – ответил Игорь. – Мы с ним вместе к Киеву пробивались. Ему доверять можно.

Курган возвышался над рекой Тор и был виден издалека.

На вершине кургана стояло каменное изваяние, раскрашенное яркими красками.

В прямостоящей статуе с первого взгляда угадывались мужские черты. Это был воин с низкими покатыми плечами и большой головой в плоском шлеме. Резец ваятеля явственно обозначил бляхи панциря на груди истукана и кольчужную сетку, ниспадавшую со шлема на плечи. В руках статуи, соединённых на уровне живота, находилась большая чаша, внешне напоминавшая ступу. Каменное лицо с низкими бровями и коротким прямым носом выглядело довольно мрачно. Его красили лишь пышные усы с загнутыми кверху кончиками.

В нескольких шагах от статуи в густом степном разнотравье виднелись остатки каменных стен, потемневшие от времени. Да и на самом изваянии дожди смыли местами краску, являя взору желтовато-серую поверхность туфа.

Кончак, медленно взбиравшийся наверх по крутому склону кургана, оглянулся на своих конных телохранителей, оставшихся внизу. Не мало ли он взял с собой людей? До становища далеко, а его недруги осмелели, узнав о поражении Кончакова войска. Но, с другой стороны, не сотню же воинов с собой брать, отправляясь пообщаться с духами предков. Приближённые Кончака, его сыновья и жёны могут подумать, будто их повелитель объят страхом.

Поэтому хан взял с собой всего десяток чауширов[54], зато самых лучших. Лучших из оставшихся у него после злополучной битвы с русичами под Коснятином.

Честолюбие Кончака было уязвлено, горечь переполняла сердце.

Немало преданных беев потерял он в сражении. Хан знал, сколь мало порой стоит даже ханская жизнь, и потому он необычайно высоко ценил верность окружающих его людей.

Одолев, наконец, крутой склон, Кончак распрямил широкие плечи и поднял глаза на каменного истукана, устремившего свой равнодушный взор куда-то за реку, в даль. Статуя являла собой деда Кончака, хана Шарукана. А курган был его могилой.

Ступая мягкими, без каблуков, сапогами по обломкам жертвенных стрел, Кончак приблизился к статуе и, опустившись на колени, коснулся лбом колючей сухой травы.

«Клянусь небом и солнцем, землёй и водой, я пришёл к тебе с чистыми помыслами и по доброй воле, – мысленно промолвил хан, не разгибая спины. – К тебе, заступнику моего рода, я обращаюсь…»

Кончак просил духа-предка подсказать ему в сновидении или каким-либо знамением, как сломить враждебность родов Токсобичей и Улашевичей; изгнать их с насиженных мест иль найти возможность как-то примириться с ними.

Во времена Шарукана род Ясеня владел всеми землями по берегам Тора и Северского Донца. Это был могучий многочисленный род, гордый своими победами над торками и печенегами. Соседние колена половцев предпочитали дружить с родом Ясеня и охотно отдавали своих дочерей в жёны бекам и беям из этого славного рода. Военная удача привлекала к сынам Ясеня немало удальцов из ближних и дальних половецких кочевий. Особенно много стекалось их в отряды Шарукана и его брата Сугра во время набегов на Русь.

Русские города всегда славились богатством. Там живут ремесленники, изготовляющие красивые и полезные вещи. В городах останавливаются чужеземные торговцы с товарами. В боярских и княжеских хоромах можно доверху набить перемётные сумы златом-серебром, обогатиться связками ценных мехов. А сколь красивы белокожие жёны и дочери русичей! На рабских рынках в Суроже и Тмутаракани это самый дорогостоящий товар.

Потому-то ханы из рода Ясеня охотнее всего ходили в набеги на русские земли, нежели на мордву, аланов и волжских булгар. К тому же владения русичей были ближе.

Русские князья, постоянно занятые распрями друг с другом, либо откупались от степных воинов, идущих в набег, либо давали им возможность пограбить земли соседа.

Но нашёлся среди русских князей один, сумевший убедить своих собратьев забыть на время междоусобицы и обратить мечи в сторону Степи. Не отражать набеги ханов, но самим идти в их владения! Звали этого князя Владимир Мономах.

До сих пор матери в половецких селениях пугают маленьких детей этим именем.

Владимир Мономах и собранные им князья из конца в конец прошли половецкие степи, намеренно действуя в зимнее время года, когда степные кони слабеют от бескормицы. Русские дружины настигали степняков на зимних стоянках, истребляли мужчин, а женщин и детей угоняли в рабство. Захватывали русичи и половецкий скот.

В тяжелейших зимних битвах пало много ханов, беков и беев. В иных родах не осталось вовсе взрослых мужчин, в иных погибла вся знать. Тяжело пострадал тогда и род Ясеня. В плен к русичам попал Сугр и два его сына. Пал в битве другой брат Шарукана, Тугай. Сам Шарукан умер от раны в дальнем кочевье на самой окраине степей.

Старший сын Шарукана, Сырчан, увёл остатки своего рода за реку Кубань, к предгорьям Кавказа.

Другой сын Шарукана, Атрак, взяв с собой часть людей отцовского рода, нашёл прибежище у грузинского царя Давида. Перед этим Атрак с отрядом батыров пробрался на реку Тор и захоронил там прах своего отца.

Когда умер воинственный князь Владимир Мономах, возрадовались все роды и колена половцев от Кубани до Буга. Многие из них устремились обратно на отчие земли, покинутые из-за угрозы со стороны Руси.

Однако радость кочевников оказалась преждевременной. Сын Владимира Мономаха, Мстислав Великий, вознамерившись превзойти славой отца, продолжил победоносные походы в Степь. Дружины Мстислава и союзных с ним князей доходили до Дона и Лукоморья. Немало половцев было истреблено и взято в полон.

Ханы опять бежали: кто в Тавриду, кто за Волгу, кто к Кавказским горам… Пали в битвах великие ханы Боняк, Тугоркан и Аепа. Некому было объединить половцев против Руси.

Пришло время, и умер грозный князь Мстислав Владимирович.

С его смертью в степях наступило затишье. Русские князья опять увязли в распрях. Никто из них не помышлял о походах на половцев.

Шли годы…

Половецкие кочевья постепенно возвращались на прежние места зимних стоянок, к давно покинутым летним выпасам и водопоям.

Вернулся на берега реки Тор и род Ясеня, возглавляемый ханом Сырчаном, постаревшим на чужбине.

Но оказалось, что на пастбищах в междуречье Донца и Тора уже хозяйничают другие половецкие роды – Улашевичей, Токсобичей, Отперлюевичей, – прибывшие сюда раньше. Хану Сырчану пришлось оружием утверждать право своего рода на отчие владения. Однако роду Ясеня удалось лишь потеснить чужаков, но не избавиться от их близкого соседства и назойливых притязаний на утраченные земли.

Тогда Сырчан вспомнил про брата Атрака и послал к нему гонца, зовя вернуться на родину. Отправил Сырчан в Грузию и своего певца Ореви, повелев ему спеть Атраку песни половецкие, дабы пробудить в его сердце тоску по родным кочевьям.

Всё сделал Ореви, как приказывал ему Сырчан. Да только не дрогнул Атрак от призывных песен Ореви, не согласился променять дворец на кочевую кибитку. Тогда достал Ореви пучок степной травы евшан, подал хану. Понюхал Атрак степную траву, и великая тоска по прежней вольной жизни всколыхнула ему душу. И ушёл он от безбедной жизни и почестей в край, полный опасностей, где родился и вырос.

Уходя, Атрак сказал грузинскому царю: «Лучше лечь костьми на своей земле, нежели принимать почести на чужой».

Вместе с Атраком ушли почти все его люди.

Случилось это в 1132 году.

Спустя несколько лет в одном из кочевий рода Ясеня родился мальчик, будущий хан. Атрак дал сыну имя Кончак.

Каждый год в начале осени донские колена половцев собираются в одном месте, чтобы избрать из своей среды великого хана, которому вручалась, по сути, неограниченная власть. Обычно великого хана выбирали на много лет, и ежегодные съезды родов и куреней[55] лишь продлевали его полномочия. Так же поступали и приднепровские половцы, и поволжские, и лукоморские…

Всюду заправляли ханы самых влиятельных родов, при которых находились советы старейшин из беков и беев. Эти советы старейшин были органами чисто совещательными. Но раз в году в начале осени старейшины родов могли не только оспаривать решения великих ханов, но даже смещать их.

Это и грозило хану Кончаку, вот уже несколько лет стоявшему во главе донских половцев.

Роды Отперлюевичей, Улашевичей и Токсобичей давно тяготятся главенством рода Ясеня. Теперь, когда ушли в страну предков ханы Сырчан и Атрак, знатнейшие мужи этих родов непременно попытаются отнять верховную власть у Кончака, который стал великим ханом, опираясь на своих многочисленных родственников и войско. Но после поражения под Коснятином войско у Кончака уже не столь сильно.

Об этом же намекнул Кончаку его брат Елтук, когда тот вернулся в становище с могильников предков.

– Ханы Елдечук и Тулунбай не зря одним станом стоят за рекой, – молвил Елтук. – Вместе они – сила. А у нас, брат, прежней силы уже нет. И хан Копти против нас. И Тайдула. И Чилбук… Да и Гза тоже.

– С Гзой и Чилбуком я договорюсь, – сказал на это Кончак, снимая с себя пояс с саблей. – Все прочие ханы всегда нож за пазухой держали против меня. Так что ты не удивил меня, брат.

– Что сказали предки? – поинтересовался Елтук.

– Молчат, – хмуро ответил Кончак.

Вошёл раб и сообщил, что Кончака зовёт к себе его старшая жена Хозалчин.

Юрты ханских жён стояли полукругом за шатром Кончака.

В передней, самой роскошной юрте жила старшая ханша. Хозалчин была когда-то любимой женой Атрака, и Кончак взял её в жёны по степному обычаю, дабы унаследовать старшинство в роде Ясеня. Родная мать Кончака умерла, когда ему исполнилось восемь лет.

В молодости Хозалчин была изумительно красива, но теперь, когда ей уже было за сорок, от былой привлекательности почти ничего не осталось. Она располнела и стала как будто меньше ростом. Лицо с двойным подбородком стало круглым и одутловатым, из-за чего раскосые глаза Хозалчин казались ещё ýже. Впрочем, в уме этой женщине отказать было нельзя, и Кончак частенько прислушивался к советам своей старшей жены и бывшей мачехи.

В юрте Хозалчин курились благовония в небольшой жаровне. От этого царящий в ней полумрак обретал некую таинственность. С возрастом у Хозалчин стали болеть глаза, поэтому она не выносила яркий свет.

– Что тебе поведали духи предков, мой хан? – такими словами встретила Хозалчин Кончака.

– Ничего определённого, – ответил Кончак и вздохнул, опускаясь на мягкие подушки. – Я хочу ещё поговорить с сихирче[56].

– С Есычаном?

– С ним.

– Пустая трата времени, мой повелитель.

– Твоё пренебрежение к духам предков уже вышло тебе боком, – упрекнул жену Кончак. – Духи наслали на тебя мучительную одышку и болезнь глаз. Но тебе, как видно, неймётся!

– Мёртвые не могут помогать живым, – раздражённо бросила Хозалчин, – живым могут помочь только живые. Нужно слать гонцов к Кобяку, мой хан.

Кончак вздрогнул.

– Ты хочешь стравить лукоморских половцев с донскими?

– Я хочу, чтобы Кобяк помог тебе остаться великим ханом, – пояснила Хозалчин.

Кончак задумался.

Конечно, Кобяк ему друг и не откажет в помощи, но всё это чревато кровавыми столкновениями с Улашевичами и Токсобичами. И потом, успеет ли Кобяк прийти вовремя с приморских равнин сюда, на берега Тора? У лукоморских половцев тоже должен состояться съезд родов.

– Гонцов нужно слать немедленно, – сказала Хозалчин, словно читая мысли супруга.

– Кого же послать?

– Пошли моего сына – Иштуган сделает всё, как надо! К тому же Кобяк его любит.

– Хорошо, будь по-твоему, – после долгой паузы произнёс Кончак. – Хотел я избежать крови, да, видно, не суждено.

А про себя подумал: «Верно сказано, умная женщина тебя возвысит, глупая – погубит».

Кончак отправил Иштугана в путь тёмной ночью, дав ему в провожатые шестерых верных батыров.

В ту ночь хану не спалось.

Кончак выходил из тёплой юрты на сырой промозглый ветер, прислушивался к шорохам и звукам. Удалось ли Иштугану незаметно миновать дозоры Улашевичей и Отперлюевичей, которые так и рыщут вокруг подобно волкам? Кончак возвращался в юрту, но сна не было. Хозалчин права, думал хан, без поддержки Кобяка ему не усидеть на ханской кошме.

Любимая наложница Кончака красавица Агунда напрасно льнула к нему своим роскошным нагим телом, хану было не до неё.

На рассвете дозорные из рода Ясеня сообщили Кончаку, что ночью было тихо за рекой.

Кончак облегчённо перевёл дух. Значит, Иштуган сумел проскочить мимо становищ Токсобичей, Улашевичей и прочих враждебных родов, обступивших его кочевье со всех сторон.

До того торжественного момента, когда в одном шатре, разбитом посреди голого поля, должны были сойтись ханы, беки и беи донского крыла половцев, оставалось ещё несколько дней. Кончак употребил это время для того, чтобы прощупать настроение своих возможных союзников.

Сначала он встретился с ханом орды Бурновичей – Гзой.

Гза был воином до мозга костей, всё его тело было покрыто шрамами от ран, полученных в сражениях. Своих сыновей Гза назвал именами наиболее доблестных врагов, с которыми он встречался в битвах. Гза был старше Кончака на три года и пользовался неоспоримым авторитетом у ханов. Одни его уважали за смелость и военную смекалку, другие боялись, зная, что в гневе Гза сразу хватается за саблю, которой он владеет, как никто другой. Гза уже был одно время великим ханом. Его сместили только потому, что он одинаково беспощадно наказывал за трусость и неповиновение как простых воинов, так и знатных степняков.

С Кончаком Гза всегда держался настороженно, но явной вражды никогда не выказывал.

– Ты слышал, что Елдечук, Тулунбай и Копти вознамерились сбросить меня с белой кошмы? – заговорил Кончак, протягивая гостю пиалу[57] с кумысом. – Им кажется, что пришло их время. Я только не знаю, кто из них собирается занять моё место.

Кончак разговаривал с Гзой без увёрток и намёков, зная, что тот этого не любит.

Гза отпил из пиалы и с неприязнью в голосе обронил:

– Кто бы ни собирался, любой из них не годится в великие ханы.

Это замечание Гзы понравилось Кончаку. И он спросил напрямик:

– А я, по-твоему, гожусь или нет?

– И ты не годишься, – без раздумий ответил Гза, – но уж лучше ты, чем кто-то из этих. Ястреб – не орёл, но тоже хищная птица.

Кончак чуть заметно улыбнулся. Ему всегда нравилась прямолинейность Гзы.

– Кое-кто из беков хотели бы тебя видеть великим ханом, – неопределённо заметил Кончак.

– Ещё бы! – усмехнулся Гза. – При моём владычестве все почести были у храбрых, а не у богатых и знатных.

– А как, по-твоему, Чилбук годится в великие ханы? – опять спросил Кончак.

– Чилбук ещё молод, – ответил Гза. – Вот когда доживёт до моих лет, тогда сгодится.

– А Тайдула достоин ли возглавлять донских половцев? – допытывался Кончак.

– За Тайдулу всё решает его жена, – усмехнулся Гза, – и ты знаешь это не хуже меня. Но времена, когда половцами правили ханши, давно миновали.

– Тайдула нерешителен, Чилбук слишком молод, Копти трусоват, Тулунбай изнежен, Елдечук просто не годится в воины из-за своей правой руки, – перечислил Кончак. – Получается, достойных лишь двое: это ты и я.

– И что из этого следует? – Гза пристально взглянул на собеседника.

– Верховная власть должна оставаться у нас, – твёрдо сказал Кончак. – Если ты поможешь мне пересилить моих соперников, я сделаю тебя беклербеком[58]. Обещаю!

Гза в раздумье пошевелил чёрной изогнутой бровью.

Он понимал, что донские ханы и беки скорее согласятся видеть великим ханом Кончака, ибо род его древнее. И Кончак не столь крут в обращении с ними. Однако так было в недалёком прошлом, а нынче Кончак тоже стал неугоден.

«Трусость и безволие хотят подмять под себя смелость и решительность, – думал Гза. – Нельзя этого допустить! Донские колена половцев кочуют вблизи от русских рубежей. Если на Руси появится новый Мономах, то такие ханы, как Елдечук и Тулунбай, без боя отдадут свою землю. А Копти ещё и в ноги русичам поклонится! Уж лучше отдать ханский бунчук Кончаку».

Чилбук сразу согласился поддержать Кончака, узнав, что и Гза стоит за него.

Тайдула, также приглашённый Кончаком, был явно настроен против него. Более того, Тайдула принялся убеждать Кончака в том, что ему лучше бы уступить первенство Тулунбаю.

Расставаясь с Тайдулой, Кончак сказал, что подумает над этим. Но сам и не собирался раздумывать. Пусть Тайдула полагает, что его льстивые речи подействовали на него. И пусть расскажет об этом Елдечуку и Тулунбаю, чтобы те от радости утратили бдительность.

Когда наконец была поставлена юрта большого совета и в ней собралась вся знать от всех родов и куреней донских половцев, по обычаю, первое слово предоставлялось великому хану, власть которого продолжалась до захода солнца в случае его смещения.

Кончак не стал говорить долго. Он никого не обвинял во враждебности к себе, не пытался оправдываться за своё поражение у Коснятина. Складывалось впечатление, что Кончак сыт по горло верховной властью и без возражений готов уступить эту власть кому угодно. Но с одной оговоркой: если на то будет воля духов-предков.

– Уж с духами-то мы как-нибудь договоримся! – с еле заметной ухмылкой шепнул Тулунбаю Елдечук.

Затем Кончак пожелал выслушать шамана Есычана, камлание которого продолжалось весь прошлый день и всю прошлую ночь. Что же поведали Есычану духи-предки?

Седой как лунь Есычан вступил в круг, по краям которого сидели, поджав ноги, ханы, беи и беки в шёлковых халатах и расшитых золотыми нитками кафтанах. Все с любопытством уставились на невозмутимого шамана, который заговорил низким утробным голосом, чуть охрипшим от долгих завываний накануне:

– Из мрака, из тёмного-тёмного мрака звучали голоса наших предков, о ханы и беки. Иные голоса были еле различимы, иные можно было разобрать. Духи предрекают нам новые жестокие схватки с русами и хотят, чтобы донских половцев по-прежнему возглавлял Кончак, сын Атрака.

Среди ханов и беков прокатился недовольный ропот, прозвучавший громче там, где находились Елдечук, Тулунбай и Копти.

Копти даже сердито выкрикнул:

– Кончак был разбит на реке Суле горстью русов! Он не умеет воевать!

Старый шаман лишь пожал плечами и отступил в сторону.

– Я не хочу ни с кем спорить, – устало произнёс он. – Моё дело передать волю духов-предков.

Кончак поблагодарил Есычана и отпустил его, пообещав щедро вознаградить.

– Это неслыханная наглость! – завопил Елдечук, едва шаман вышел из шатра. – Кончак, никого не стесняясь, обещает озолотить Есычана за столь выгодные для него предсказания. Наверняка Кончак и перед камланием делал шаману подарки.

– А ты сам, Елдечук, разве не расщедрился бы, если бы Есычан устами предков выдвинул тебя на первое место? – нимало не смущаясь, сказал Кончак. – Подкупить Есычана накануне камлания я не мог, он занимался гаданьями в присутствии людей хана Гзы. Всем присутствующим, думаю, известно, как относится Гза к таким поступкам, как подкуп. Вы же сами пожелали, чтобы именно приближённые Гзы оберегали Есычана. Значит, обвиняя меня в подкупе, Елдечук также обвиняет в этом и хана Гзу. Так, Елдечук?

Елдечук видел, как нахмурился Гза, и стал оправдываться:

– Гзу я не обвиняю. Кому придёт в голову обвинять в подкупе честнейшего человека! Я веду речь о тебе, Кончак. Ссылаться на духов-предков там, где решение зависит от волеизъявления присутствующих здесь, по-моему, неуместно.

– И неблагородно, – вставил Тулунбай.

– К тому же шаман ясно сказал, что не все голоса предков можно было расслышать, – продолжил Елдечук. – Мне кажется, что Есычан разобрал голоса предков Кончака, но никак не моих или, скажем, Тулунбая. Вот что настораживает.

Большинство беков и беев согласились с Елдечуком.

Кончак не стал спорить. Он неожиданно предложил выбрать великим ханом Тайдулу.

Кончака поддержал в этом хан Чилбук.

– Действительно, уж если кто и достоин быть нашим предводителем, так это Тайдула, – заявил он.

То, что Чилбук выступил на совете раньше Гзы, которого он уважал, как отца, не понравилось Елдечуку. И насторожило Тулунбая: раньше такого не бывало! Копти тоже недоумевал: почему молчит Гза? Может, ждёт, что назовут его имя?

Кто-то из беков стал расхваливать Тулунбая, предлагая его в великие ханы.

С этим согласился Елдечук, который многозначительным взглядом старался убедить Тайдулу сделать то же самое. Но Тайдула не откликнулся на молчаливый призыв Елдечука. По его самодовольному лицу с чёрными усиками было видно, как он горд тем, что именно Кончак замолвил за него слово. Тайдула внимал репликам тех беков и беев, которые выступали за него, а на Елдечука даже не смотрел.

Вдруг заговорил Гза и ошарашил всех, предложив в великие ханы Копти.

– Копти всегда был в тени, пора ему выйти на свет, – сказал Гза.

Копти, услышав это, приосанился.

Чилбук немедленно согласился с Гзой, заявив, что Копти более достоин ханской кошмы, нежели Тайдула.

Однако Кончак продолжал отстаивать Тайдулу, выдвигая всё новые доводы. Он даже сказал, что жена Тайдулы имеет право присутствовать в юрте совета, так как у неё в роду старшинство передаётся по женской линии.

– Каскулдуз не просто умна, она отлично стреляет из лука и ездит верхом, – добавил Кончак. – Вдобавок Каскулдуз решительнее многих из нас. От мужчины её отличает только строение тела и умение рожать детей, в остальном же она прирождённый предводитель.

– Так может, отдадим бразды правления в руки Каскулдуз? – усмехнулся Елдечук. – Она неплохо управляет своим мужем и сыновьями, так пускай командует и нами!

Копти захихикал. Тайдула набычился.

– Во всяком случае, Каскулдуз не отличается уродством и будет красиво смотреться во главе половецких дружин, – сказал Кончак.

Елдечук понял намёк.

У него с детства правая рука сильно отставала в развитии от левой. Став взрослым мужчиной, Елдечук научился держать саблю и поводья коня левой рукой. Правой он не мог удержать даже чашу, поскольку она была у него маленькая, как у пятилетнего ребёнка.

– Кое-кто трусливо бежал от русичей, хотя имеет здоровые руки и ноги, – уязвлённо заметил Елдечук. – Интересно, как этот горе-воитель смотрелся со стороны, унося ноги от русичей. Наверно, не очень красиво, а?

На этот раз загоготал Тулунбай. Его смех подхватили несколько беков.

Даже хмурый Гза улыбнулся.

В препирательствах, колкостях и намёках прошло полдня.

Наступило время полуденной трапезы. Ханы, беки и беи разъехались по своим становищам, чтобы через два часа собраться вновь.

Елдечук, единственный из всех ханов до конца распознавший хитрый замысел Кончака, навестил сначала Тайдулу, потом – Копти. Он обвинял обоих в слепоте и корил их недомыслием.

– Кончак прознал, что большинство в совете против него, поэтому он сумел привлечь на свою сторону Гзу, благо у того зуб на многих из нас. Гза повлиял на Чилбука, и тот тоже стал на сторону Кончака. А то, что Гза и Чилбук выступают за Копти, а Кончак – за Тайдулу, так это уловка, чтобы перессорить нас. Ведь все мы по договорённости должны стоять за Тулунбая. Вместо этого наше единство распалось, часть беков и беев готовы поддержать Копти, часть – Тайдулу. Те же, кто стоит за Тулунбая, оказались в меньшинстве.

Елдечук убеждал Копти и Тайдулу не поддаваться на хитрость Кончака.

– Если этот человек сумеет нас перессорить, тогда он сохранит за собой ханский бунчук, – говорил Елдечук. – Наше прозрение будет поздним и горьким!

Елдечуку удалось убедить в своей правоте Копти.

Но Тайдула, честолюбие которого подогревала его не менее честолюбивая жена, не желал ничего слушать. Ему казалось, что Кончак искренен в своём намерении сделать его великим ханом, ведь старший сын Кончака женат на дочери Тайдулы. Кончаку выгоднее видеть своим преемником родственника, нежели враждебного ему Тулунбая.

Во второй половине дня споры в юрте совета продолжились.

Благодаря стараниям Елдечука половина беков и беев были готовы отдать ханский бунчук Тулунбаю. Другая половина стояла за Тайдулу. Назревал момент, когда спор могли разрешить только духи-предки, но такой развязки не желал ни Тулунбай, ни Елдечук: оба были уверены в пристрастности шамана Есычана. Елдечук предложил перенести обсуждение на следующий день, лелея надежду за ночь уговорить Тайдулу. На этом же настаивали Тулунбай и Копти.

К удивлению всех троих, Кончак согласился с этим.

– Приятно ещё сутки побыть великим ханом, – сказал он, распуская совет знати.

Желая любой ценой вырвать Тайдулу из-под влияния Кончака, Тулунбай пригласил его в свой шатёр, где вместе с Копти и Елдечуком принялся обхаживать слабовольного Тайдулу лестью и кумысом.

Елдечук подарил Тайдуле сорок кобылиц. Копти подарил Тайдуле десяток верблюдов.

Упившегося кумысом Тайдулу уложили на повозку и отвезли в его становище.

На рассвете, едва собравшиеся в юрте совета ханы и беки расселись по своим местам, степь вдруг огласилась тяжёлым топотом множества копыт. В юрту вбежал воин и сообщил, что прибыл великий хан Кобяк с пятью тысячами своих батыров.

– Скажи хану, что я буду рад видеть его в юрте совета, – сказал Кончак.

Воин с поклоном удалился.

Если Тулунбай и Копти ещё ни о чём не догадывались, как и многие беки, то Елдечук сразу всё понял. Кобяк не зря прибыл сюда со своими воинами: это поддержка Кончаку.

Едва Кобяк занял почётное место гостя, как тон Кончака резко переменился. Он заявил, что остаётся великим ханом, исполняя волю духов-предков, но из уважения к традиции готов провести голосование.

Из присутствующих лишь половина отдали свои голоса за Кончака, для решающего перевеса не хватало всего одного голоса.

– Клянусь небом, я появился вовремя! – с улыбкой заметил Кобяк. И проголосовал за Кончака.

Никто из беков не осмелился выказать недовольство таким нарушением обычая: хан из другого колена половцев не имеет права голоса на таком съезде знати. Промолчали и ханы, видя, что Гза и Чилбук с одобрением восприняли поступок Кобяка.

Елдечук покраснел от негодования, но тоже смолчал: сила Кобяка была известна! Словами тут не помочь, а столько сабель, сколько имеется у Кончака и лукоморского хана, не наберётся ни у Тулунбая, ни у Копти, ни у Елдечука вместе взятых.

Так хан Кончак сумел продлить свою власть над донскими половцами.

Миновал год с той поры, как сбежала Изольда из Чернигова вместе с Вышеславом, но не пришло к Олегу успокоение. Одержимый одной целью, одним жгучим желанием, он продолжал науськивать своих людей, веля им повсюду отыскивать следы беглецов, рассылал по городам и сёлам соглядатаев. Бренка Олег отстранил от поисков, видя, что тот плохо справляется с его поручением.

Опальный воевода теперь жил в своём загородном тереме среди лесов и пустошей.

Однажды Олег получил известие от верного человека, который будто бы заприметил сбежавшую Изольду в Курске.

Олег заперся с соглядатаем в своих покоях и выспрашивал у него: где он видел беглянку? как она была одета? был ли с нею Вышеслав?

Соглядатай, которого звали Мерец, старательно отвечал на вопросы князя, которому служил не за страх, а за совесть.

– Как одета была? В платье была одета, длинное до пят. На голове повой. А Вышеслава рядом с ней не было.

– Какое на ней было платье? – допытывался Олег.

– Обычное, – пожал плечами Мерец, – в таких небогатые горожанки ходят.

– Цветом какое?

– Белое с голубыми узорами на рукавах.

– И повой был белый?

– Нет, голубой.

– Что ещё ты заметил на ней?

– Бусы на ней были в два ряда красного цвета, княже.

– Волосы разглядел?

– Нет, княже. Из-под повоя волос было не видать. Зато я лицо разглядел.

– И что? Думаешь, она?

– Она, княже! Другой такой на всём белом свете нет!

– Это верно. – Олег вздохнул. – Другой такой нигде не сыщешь.

– Я проследил, княже, откель она вышла и куда зашла, – продолжил Мерец. – Может, в том доме и Вышеслав обретается. Дом на отшибе стоит, почти у самой городской стены.

– Коль твоя правда, Мерец, отсыплю тебе серебра, не пожалею! – обрадовался Олег. – Нынче же отправлю дружинников в Курск.

Отряд из Чернигова, в котором находился и Мерец, живо домчался верхом на конях до Курска.

Однако воевода, посаженный в Курске новгород-северским князем, не впустил Олеговых дружинников в город.

– Сей град принадлежит господину моему Ярославу Всеволодовичу, и гридни черниговского князя не имеют права шастать здесь, как у себя дома! – заявил воевода.

Дружинники ни с чем воротились в Чернигов.

Взбешённый Олег послал боярина в Новгород-Северский, наказав ему пристращать князя Ярослава.

– Я выше твоего сижу, а потому умерь свою гордыню, брат. Я за своим в Курск людей посылал, твоего мне не надо. Не захочешь добром со мной разойтись, так я возьму Курск силой, а воеводу твоего на воротах повешу! – пригрозил черниговский князь устами своего боярина.

Ярослав Всеволодович ответил двоюродному брату письменно.

«Уж и не знаю, в какую сторонушку бежать мне от гнева твоего, любезный брат! – было написано в послании. – Уж так-то высоко вознёсся ты надо мной, что мне, наверно, надо бы в ноги тебе пасть и о прощении молить. Да вот незадача! Хоть ты и черниговский князь, и сидишь выше моего, ноги твои, как и мои, тоже по грешной земле ступают. И думается мне, брате, что лучше бы тебе гоняться за честью воинской и за богатством, нежели за какой-то беглой рабыней.

Ведь Иисус сказал: кто с женой не разведён и жаждет тела другой женщины, тот прелюбодействует. Задумайся над этим, брат. И не позорь свою княжескую шапку постыдной страстью!»

Олег, прочитав грамоту Ярослава, разорвал её в клочки. Он тут же написал ответ и отправил с гонцом в Новгород-Северский.

Ярослав, развернув послание Олега, прочёл там всего одну строку:

«Иисус сказал также: я принёс не мир, но меч!»

Манефа, видя, что Олег собрался в поход на Ярослава, укоряла его:

– Из-за чего свару затеваешь? Из-за беглой рабыни! Постыдился бы, князь черниговский!

Но Олег не послушал её.

Черниговские полки скорым маршем устремились на Курск.

Ярослав не мешкая послал гонцов в Киев к брату Святославу.

«Поспешай ко мне на подмогу, брат, – писал в грамоте Ярослав. – Коль братья Олеговы выступят против меня вкупе с ним, мне их не перемочь».

Покуда Ярослав собирал войско, черниговцы уже обступили Курск.

Воевода Судислав, сидевший в Курске, затворил ворота.

Вскоре туда же подошла дружина Ярослава.

Два князя, одетые в кольчуги и шлемы, сошлись для разговора на виду у своих войск.

Олег в свои тридцать восемь лет был грузен и неповоротлив, отцовская порода с годами всё больше брала в нём верх. Его огромные руки могли разогнуть подкову без особых усилий. От матери-половчанки Олег унаследовал жёлтые, как солома, волосы. От отца-русича – голубые глаза и мясистый нос. Его широкое лицо казалось ещё шире благодаря густым усам и кудрявой бороде. Шлем на нём сверкал позолотой.

От этого шлема Ярослав не мог отвести жадных глаз, так приглянулись ему чеканные львы на нём и заворожило сверкание благородного металла, коим было украшено очелье с глазницами и заострённый верх. До злата был охоч князь Ярослав.

Был он всего на год моложе Олега. Но не было в нём грузности и дородности, и ростом Ярослав был повыше, и сложён стройнее. Длинные русые волосы и узенькая бородка при впалых щеках и тонком прямом носе придавали Ярославу облик схимника, чуждого мирских утех. Но в душе не таков был князь Ярослав, падкий на вино и женщин, ценящий богатство выше людских добродетелей.

«Люди умрут, а богатство останется», – любил говаривать он.

– Несправедливо исполчился ты на меня, брат, – первым заговорил Ярослав. – Иль забыл, что на зачинающего сам Бог ропщет…

– Не прикрывайся Богом, брат, – прервал его Олег. – Я сразу сказал тебе через боярина своего, что твоего мне не надо, а не хочешь добром вернуть мне Изольду, так я отниму её силой.

– Помилуй, брат, разве я похищал у тебя эту фряженку?! – изобразил изумление Ярослав. – С чего ты взял, что она в Курске?!

– Мой человек выследил её там, – холодно ответил Олег. – Не вставай у меня на дороге, брат. Добром прошу, не вставай! Коль войду я в Курск силой…

– Давай договоримся, брат, – постарался смягчить Олега Ярослав. – Пусть твой соглядатай с двумя гриднями войдёт в город и укажет моему воеводе, где скрывается Изольда. Ежели выяснится, что это и впрямь она, я велю Судиславу выдать её тебе.

– Вместе с Вышеславом, – тотчас вставил Олег.

– Будь по-твоему.

На том и порешили.

Олег призвал к себе двух преданных воинов, Данилу и Михея.

Поведал, с кем и зачем пойдут они в осаждённый город.

Затем Олег переговорил с соглядатаем:

– Всё от тебя зависит, Мерец. Сыщешь Изольду – озолочу! Не сыщешь – придётся Курск штурмом брать, а ты злата своего лишишься.

В глазах соглядатая появилась решимость.

– Без Изольды не ворочусь, княже, – произнёс он твёрдо.

Был разгар жатвы. Смерды из ближних деревень пришли к князьям, прося их не начинать битву на нескошенных хлебных нивах.

Ярослав заверил крестьянских старост, что вовсе не горит желанием сражаться с братом своим из-за беглой рабыни.

Олег же сказал смердам так:

– У вас есть по крайней мере один день. Вот и косите свои хлеба.

Мерец и сопровождавшие его гридни въехали в Курск верхом на конях. Мерец был безоружен, оба его спутника были с мечами.

Их встретил воевода Судислав и знатные куряне.

– Князь мой велел мне пособлять вам в поисках беглой рабыни… – начал было Судислав.

Мерец дерзко прервал его:

– Мы и сами с глазами, воевода. А посему не мешайте нам!

– Что ж, ищите! – промолвил Судислав. – Город перед вами.

Горожане, шедшие по делам и стоявшие у ворот жилищ, с любопытством взирали на троих всадников, с азартом мчащихся куда-то по улицам.

Судислав отрядил несколько конных воинов во главе со своим сыном, чтобы проследить за людьми черниговского князя.

Мерец спешился возле неказистого домика с обветшалой изгородью и начал ломиться в дверь. Олеговы гридни наблюдали за происходящим со стороны.

– Знахарка тут живёт, – сказал кто-то из соседей. – Чем же прогневила она черниговского князя?

Мерец, не отвечая на вопросы, ворвался в дом.

В нём оказалась старуха, которая, решив, что к ней лезут грабители, встретила непрошеного гостя с топором в руках.

Мерец, как ошпаренный, выскочил из домишка и сердито крикнул Олеговым гридням:

– Чего стоите, как неживые? Ищите Изольду, тут она где-то!

Гридни вбежали в дом, отняли у хозяйки топор и принялись шарить по всем углам.

Мерец проверил на чердаке и в подвале. Изольды нигде не было.

Зато Мерец увидел в берестяном туеске среди прочих драгоценностей красные бусы.

– Ага! – торжествующе воскликнул Мерец, тряся бусами перед носом оторопевшей хозяйки. – Не ошибся я. Была здесь Изольда! Была. Бог свидетель! Откель у тебя эти бусы? Отвечай подобру-поздорову.

– Это плата мне за труды от женщины одной, – пролепетала знахарка, – бесплодная она… Вот и лечится моими снадобьями. Никакого зла я ей не делала.

– Волосы у той женщины тёмные и вьющиеся, как плющ? – допытывался Мерец.

– Да, – кивала хозяйка, – такие у неё волосы.

– Нос прямой и лицо овальное, так?

– Так, молодец.

– Очи у неё большие и красивые, как у лани?

– Да.

– Брови тёмные, тонкие, вразлёт?

– Ага, – испуганно кивала знахарка.

– Станом она стройна и величава походкой, так?

– Так, так.

– Белокожа и белозуба? Ну?

– Ну да.

– А зовут её как?

– Имён я не спрашиваю, младень. Мне это ни к чему.

– А живёт она где?

– В Курске живёт.

– Где в Курске?

– Про то я её не спрашивала. Мне ведь всё равно, где она живёт.

Мерец задумался, пытливо глядя на сидящую перед ним знахарку. Похоже, старуха не лжёт.

– А чисто ли по-русски та женщина с тобой разговаривала? – опять спросил он.

– Говорила без изъяну, – ответила знахарка.

– Давно ли она замужем?

– Четвёртый год.

– Сама сказала?

– Да.

– Муж у неё кто?

– Имени не знаю, но человек знатный.

– Молод ли он?

– Молод.

– Сколь раз та женщина к тебе приходила?

– Ой, не знаю, милый. Трижды, а может, больше…

– Как же ты лечишь, коль не ведаешь, сколь раз к тебе человек приходил?

– Так ведь ко мне много людей ходит: и мужей и жён. Всех не упомнишь!

– Чем ещё та женщина с тобой расплачивалась?

– Серебряную монету дала.

– Где монета? Покажи!

Знахарка порылась в сундуке и выложила монету на стол.

Мерец схватил монету. Так и есть: серебряный фряжский солид!

– Ну, братцы, птичка у нас в руках! – весело промолвил Мерец, подмигнув своим помощникам. – Это вам за труды.

Мерец высыпал на стол драгоценности из берестяного туеска.

Гридни не стали отказываться: оба были жадны до чужого добра, у обоих были долги. Покуда они делили серебряные колты, кольца и подвески, Мерец продолжил свой допрос.

– Вот эта монета лишний раз доказывает, что женщина, которую ты врачуешь, есть беглая рабыня моего князя, – произнёс Мерец, глядя знахарке в глаза. – Либо помоги мне отыскать её, либо не сносить тебе головы. Выбирай!

– Думается мне, что это дочка купца Листрата Дементьевича, – опустив голову, пробормотала знахарка. – Где живёт она с мужем своим, не знаю, но отец её живёт на Торговой улице, второй дом слева от переулка. По резным воротам тот дом узнать можно.

– Вот это другое дело, – улыбнулся Мерец, – а монету я забираю, уж не обессудь.

Вскочив на коней, Мерец и оба гридня поскакали к дому купца. Отыскали его довольно быстро.

Купец изумлённо вытаращил глаза, когда представший перед ним богато одетый княжеский слуга властно потребовал указать, где живёт его замужняя дочь.

– Живёт недалече отсюда, – ответил купец, – токмо с утра пришла она к нам в гости и теперь пребывает здесь.

– Вели позвать её сюда!

Купец повиновался с тревожным сердцем, заметив, как один из гридней приготовил верёвку.

Мерец расхаживал по просторной светлице, разглядывая богатую обстановку купеческого жилища, снедаемый нетерпением от предстоящей встречи с той, за которую князь обещал ему щедрую плату.

– А ежели купчишка поможет Изольде скрыться? – высказал опасение Михей.

– А мы его в мечи! – с угрозой бросил Данила.

– Пустое, – махнул рукой Мерец. – Куда ей бежать? Курск окружён со всех сторон черниговскими полками. Коль она в городе попытается схорониться, так нам это токмо на руку. Олег возьмёт Курск приступом и отдаст на разграбление своим ратникам. А тут есть что взять…

Мерец постукал носком сапога по окованному медью сундуку.

Оба гридня понимающе осклабились.

Услышав приближающиеся шаги, Мерец живо скомандовал:

– Как токмо Изольда войдёт, сразу вяжите её!

Гридни так и сделали, грубо отпихнув в сторону купца и его жену, которая, заголосив, бросилась вон из светлицы. В доме начался переполох. Купца пришлось оглушить рукоятью меча, чтобы он не цеплялся за руки. Гридни вязали руки молодой женщине с такой бесцеремонностью, что разодрали на ней платье, повалив несчастную на пол.

– Поставьте её на ноги, – приказал Мерец.

Данила и Михей исполнили приказание. Они удивлённо воззрились на соглядатая, лицо которого вдруг вытянулось и приняло мрачное выражение.

Мерец шагнул к пленнице и сорвал повой с её головы. Затем, к ещё большему удивлению гридней, он принялся расплетать дрожащими руками её тёмные косы.

Молодица с ненавистью глядела на позорящего её человека, который поворачивал ей голову и так и эдак, чуть слышно бормоча:

– Не она!.. Нет, не она…

– Что-то не так? – осторожно спросил Данила.

– Всё не так! – раздражённо ответил Мерец. – И волосы у неё не такие тёмные, и родинки за ухом нет, и глаза серые, а не карие…

Мерец рванул на пленнице платье, обнажив ей плечи.

– И следа от ожога на левом плече нету, – убитым голосом произнёс он. – Не Изольда это. Вот беда-то!

– Почему беда? – пожал плечами Михей. – Вручим князю эту, чай, она не хуже той будет. Лицом-то она с Изольдой схожа.

Мерец показал пленнице красные бусы.

– Твои?

Молодица молча кивнула.

– И монету ты знахарке оставила? – Мерец вынул из кошеля фряжский солид.

Молодица опять кивнула, не понимая, что происходит и чего от неё хотят.

– Не возьмёт князь эту, – хмуро промолвил Мерец, пряча солид обратно в кошель. – Не видать мне награды, как своих ушей.

– А мы и сами обогатимся, – подмигнул ему Данила. – А ну, ломай сундук!

– Верно! – воскликнул Михей. – Мы ведь не в гости пришли.

Обнажив мечи, гридни принялись взламывать сундук.

– Не теряй время попусту, Мерец, – с усмешкой бросил Михей. – Ежели эта пава князю не годится, то тебе от неё отказываться резону нет. Займись с нею покуда.

– Давай, Мерец, не теряйся! – подхватил Данила. – Мы тебе подсобим, как только с сундуком управимся. Втроём-то мы эту красотку от бесплодия излечим, видит Бог.

И оба загоготали.

Мерец с вожделением взглянул на купеческую дочь. Она задрожала под его взглядом и попятилась.

Кто-то из слуг попытался было вступиться за женщину, но два сверкающих меча заставили челядинцев отступить.

Молодица, лишённая одежд и прижатая к полу, продолжала сопротивляться. Забравшийся на неё Мерец, рассвирепев, принялся хлестать её по щекам. Гридни, рывшиеся в сундуке, отпускали сальные остроты по поводу его неумения.

Внезапно дверь распахнулась, и в светлицу влетели вооружённые люди.

Мерец, уже занёсший руку для очередного удара, вдруг почувствовал сильный толчок в спину. В голове у него помутилось, рот наполнился тёплой кровью, его кровью! Осознание этого привело соглядатая в ужас. С неменьшим ужасом взирала на него распростёртая на полу купеческая дочь в ореоле разметавшихся по полу тёмных волос. Мерец, не в силах удержать свою потяжелевшую голову, стал валиться на неё. Изо рта у него красной струйкой полилась кровь прямо на белую женскую грудь и нежную шею с серебряным крестиком на тонкой цепочке.

Мерец так и умер с открытыми испуганными глазами, повалившись на ту, чьё сходство с Изольдой в конечном счёте довело его до греха и оборвало его жизненный путь.

Двух Олеговых гридней умертвили так же быстро.

Когда тела троих убитых выволокли на двор, воевода Судислав, скорбно качая головой, произнёс:

– Не простит нам этого князь черниговский.

Слова эти предназначались для сына воеводы, который гордо вскинул голову:

– Что же, нам следовало терпеть бесчинства этих выродков?

– Сами они преступили дозволенное Богом и людьми и кару понесли заслуженно, – сказал купец Листрат.

Купца шумно поддержали все находившиеся тут куряне.

Олег, когда к нему доставили бездыханные тела его служилых людей, сначала онемел от гнева. Потом приказал готовиться к штурму Курска.

Посланцев Ярослава, желавшего вступить в переговоры с Олегом, воины Олеговы отогнали от черниговского стана стрелами.

Едва черниговцы двинулись на приступ, как дружина Ярослава ринулась на черниговский стан, смяв левое крыло Олегова войска.

Олег сам повёл своих конников туда, где развевался Ярославов стяг.

Битва, разыгравшись у черниговских шатров, постепенно откатывалась к городскому валу.

Видя, что небольшую новгород-северскую дружину всё больше теснят многочисленные черниговские полки, воевода Судислав приказал открыть ворота. Это спасло дружину Ярослава от полного разгрома.

Запертый в Курске Ярослав теперь уповал только на помощь брата Святослава.

Черниговцы под прикрытием своих лучников два дня кряду засыпали землёй и хворостом ров с южной стороны города и одновременно штурмовали Курск с северной стороны.

Наконец, под Курском появились полки киевского князя, при виде которых Олег злобно выругался и повелел воеводам выстраивать войско в поле против Святослава.

Святослав через глашатая вызвал Олега на переговоры.

Олег, понимая, что упрямством ему ничего не добиться, пришёл в шатёр к Святославу. Каково же было его удивление, когда он увидел там своего брата Игоря.

Святослав, не давая Олегу опомниться, встретил его гневными словами:

– Сколь живу на белом свете, а такого не видывал, чтоб из-за беглой рабыни князь на князя войной вставал. Сколь чести безродной чужеземке! И сколь позора на стяги и мечи черниговские!

– Я в твои дела не встреваю, княже киевский, и ты в мои не встревай! – разгорячился Олег. – Ты – господин, но и я господин тоже. Хочу – с погаными воюю, хочу – с братом Ярославом счёты свожу!

– Чем же прогневил тебя Ярослав? – спросил Святослав. – Неужто он позарился на твою фряженку?

– Кто знает? Может и позарился, – сердито промолвил Олег. – Не зря же его воевода людей моих убил, кои выследили сбежавшую Изольду в Курске. Я хотел всего-то: забрать Изольду и домой воротиться. Но воевода Судислав и рабыню мне не вернул, и людей моих, за нею отправленных, убил. А ведь у меня договорённость была с Ярославом. Так кто же из нас бесчестнее: я или он?

– Я тебе отвечу, брат, после того, как выслушаю Ярослава, – сказал Святослав. – Ежели на нём вина, то понесёт он наказание.

– Пусть Ярослав мне Изольду вернёт, – мрачно проговорил Олег.

– Про Изольду тебе Игорь расскажет, – заметил Святослав. – Я за тем и взял его с собой.

Сказав это, Святослав вышел из шатра.

Олег впился глазами в Игоря.

– Где Изольда? Говори!

Игорь печально вздохнул и опустил глаза.

– Нет её больше, брат. Умерла она.

– Лжёшь!

Игорь поднял на Олега укоризненные глаза, затем вынул что-то из походной сумы и протянул брату.

Олег схватил свёрнутый в несколько раз фиолетовый кусок ткани, развернул его. Это было женское платье. Платье Изольды!

– Откуда?.. Где взял?.. – нетерпеливо спросил Олег. Вдруг он заметил на платье тёмные засохшие пятна. – А это что? Чья это кровь?

– Это кровь Изольды, – тихо ответил Игорь.

– Что с ней случилось? Где ты её встретил? Отвечай же!

– Помнишь, ты посылал нас со Всеволодом в поход на половцев? – сказал Игорь. – Как тебе известно, мы настигли поганых у города Коснятина и порубили их. Среди русских пленных в половецком стане я неожиданно встретил Вышеслава… Он-то и поведал мне о печальной участи Изольды.

– Они что же, скрывались от меня в Переяславле? – удивился Олег.

– Вышеслав и Изольда не успели добраться до Переяславля, – ответил Игорь. – Они находились в городе Баруч, когда на него напали поганые. Изольда вместе с другими женщинами помогала воинам на стене, сам знаешь, как это бывает. И в неё угодила половецкая стрела. Рана оказалась смертельной.

Олег какое-то время молча смотрел на Игоря, потом тряхнул волосами и упрямо воскликнул:

– Это ложь! Изольда находится в Курске. Мой соглядатай видел её там.

…Ярослав пришёл в стан киевского князя вместе с воеводой Судиславом и дочерью купца Листрата.

В присутствии Святослава, Олега, Игоря и Ярослава Судислав рассказал, из-за чего куряне убили людей черниговского князя. Затем воевода вытолкнул вперёд молодую женщину и промолвил, обращаясь к Олегу:

– Ежели это Изольда, княже, то забирай её, а коли нет, стало быть, твой соглядатай ошибся.

Поскольку Олег в молчании взирал на купеческую дочь и пауза затягивалась, Святослав обратился к нему:

– Что же ты замер, брат? Обними свою Изольду!

– Это не Изольда, – скорбным голосом произнёс Олег.

– Слава Богу! – воскликнул Святослав. – Всё наконец разъяснилось! Поцелуйтесь же, братья, и вложите мечи в ножны. Одного гнезда вы птенцы, негоже вам враждовать из-за сущей ерунды.

Ярослав и Олег обнялись и расцеловались, причём охотнее это сделал Ярослав.

Он же, видя хмурое лицо Олега, шепнул ему:

– А за гридней твоих убиенных я дам тебе откупное, брат.

Своего третьего сына Игорь назвал в честь отца Святославом.

Манефа недовольно выговаривала Игорю:

– Коль ты второму сыну дал имя деда по отцовской линии, то отчего бы третьего сына не назвать в честь моего отца? Муж мой упрямый ни одному из сыновей не дал имя Изяслав, и сын мой старший тоже этого имени сторонится. Будто проклятое оно!

Желая отвлечь мать, Игорь стал расспрашивать её об Олеге.

– Совсем умом тронулся брат твой, – недовольно молвила Манефа. – Из-под Курска вернулся сам не свой, три дня пьянствовал. На дворе пост, а он скоромное ест. Повелел епископу молебен отслужить за упокой души рабы Божьей Изольды. Судя по всему, прибрал её Господь. По весне собирается Олег с ратью на половцев идти, мстить им хочет за что-то…

– А как Агафья поживает? – поинтересовался Игорь.

– При дурном муже и жена на дурное падкая делается, – туманно ответила Манефа.

Недолго она погостила у Игоря, поехала в Трубчевск к младшему сыну.

Едва припорошило землю первым снегом, в Путивль пожаловала Агафья.

Ефросинья была ей рада. Агафья хоть и была её старше на восемь лет, но понимала Ефросинью как никто другой и общалась с ней, как с лучшей подругой. Две княгини все дни проводили вместе. Лишь изредка Агафье удавалось побыть наедине с Игорем.

В один из таких редких случаев, когда Ефросинья удалилась, чтобы покормить грудью малыша Святослава, Агафья вдруг обняла сзади сидевшего за столом Игоря.

– Что же ты не приголубишь меня, свет мой, – прошептала ему на ухо Агафья. – Ужели подурнела я настолько, что тебе и поцеловать-то меня противно?

Игорь попытался отстраниться.

– Ну, ну, не балуй! Ненароком войдёт кто, что о нас подумают?

– А мы за печь схоронимся, – ещё жарче прошептала Агафья. – Истомилась я по тебе, сокол мой!

И она потянула Игоря за руку.

Игорь, изумлённый своей слабостью, поддался Агафье.

Ефросинья после третьих родов неимоверно раздалась в плечах и бёдрах, стала какая-то тяжеловесная и неповоротливая. И хотя её лицо дышало свежестью и юной красотой, Игорь больше не чувствовал былой приязни к жене, не находил прелести в её телесной наготе. Вдобавок Ефросинья всё время с утра до вечера была занята новорождённым сыном, почти не уделяя супругу внимания и ласки. Она даже спала теперь отдельно от Игоря, рядом с колыбелью Святослава.

Агафья же в свои тридцать лет не страдала излишней полнотой, все линии её тела были округлы и приятны для мужского глаза. Телесная гибкость сочеталась в ней с женственностью, которая так и сквозила в каждом повороте плеч, движениях рук, наклоне головы… Уста Агафьи, на первый взгляд невзрачные, преображались в улыбке, а её колдовские зелёные очи могли заворожить кого угодно.

То ли на Игоря вдруг нахлынули воспоминания юности, то ли столь сильно на него подействовал призывный взгляд Агафьи. Отбросив колебания, Игорь увлёк Агафью за печь и заключил её в объятия. Долгий страстный поцелуй и вовсе распалил обоих. Желая большего, Игорь принялся задирать на Агафье сарафан, но шаги за дверью остановили его.

– Ступай в теремную часовню, – шепнул Игорь Агафье.

Ефросинья, накормив сына и укачав его, стала разыскивать Агафью, но нигде не могла её найти.

Наконец челядинцы сказали княгине, что Игорь отправился на верховую прогулку и взял Агафью с собой.

…Игорь и Агафья не спеша ехали по заснеженной дороге. Под Игорем был гнедой жеребец, под Агафьей – белая лошадь.

Агафья, надев штаны, какие носят половчанки, и короткий половецкий кожух, сидела на лошади по-мужски. На ней была отороченная горностаем шапочка и белые варежки.

Дорога уводила к синевшему впереди лесу.

Позади на заснеженной равнине темнели бревенчатые стены и башни Путивля, вознесённые на валах. Над стенами маячили вдалеке на фоне голубых небес маковки церквей с крестами.

Игорь, удерживая рвущегося в галоп коня, поглядывал на Агафью с игривой улыбкой.

– Сколь горяча и необузданна была ты в часовне, Агафьюшка, – молвил он. – Будто все жизненные соки пробудились во мне, когда я возлёг на тебя. Красою телесною не сравнятся с тобою даже греческие богини из языческих времён, а своею неутомимостью ты превзойдёшь любую смертную женщину! Дай я тебя поцелую, ненаглядная моя!

Игорь наклонился к Агафье, которая с готовностью подставила ему свои розовые уста.

Признания Игоря наполняли Агафью упоительной радостью и сладостной истомой.

Разгорячённая поцелуем, Агафья не осталась в долгу.

– Ты тоже был хорош, мой милый, – промолвила она, не пряча счастливых глаз. – Надеюсь, мои стоны не прогневили Бога, ведь то были стоны блаженства. С твоим… – тут Агафья употребила вульгарное словечко, – я бы вовек не расставалась!

У Игоря, польщённого такой похвалой, вспыхнули щёки.

Так, возбуждая друг друга взаимными интимными похвалами, они доехали до леса.

Величавые сосны заслонили своими вечнозелёными ветвями голубое небо у них над головой. В сосновом бору снега было меньше, чем на равнине. И звуки здесь казались более явственными.

Игорь и Агафья, не сговариваясь, понизили голоса.

Свернув с дороги, они долго ехали напрямик через лес, пока не выбрались на опушку. Перед ними расстилалась заснеженная луговина, посреди которой возвышался стог сена. За березняком в низине слышался лай собак – видимо, там была деревня.

Игорь и Агафья спешились возле стога. Их мысли были заняты друг другом, они были одержимы одним-единственным желанием.

Зарывшись в душистое сено с головой, любовники не заметили, как померк короткий ноябрьский день. Стало заметно холоднее.

Прежде чем снова сесть верхом, Игорь и Агафья тщательно оглядели друг друга со всех сторон, стряхивая с одежды приставшие былинки сухой травы.

На обратном пути Игорь заговорил об Олеге:

– Правда ли, что он в поход на половцев собирается?

– Правда, – ответила Агафья. И тут же спросила: – Это ты ему сказал, будто Изольду половцы убили?

Игорь кивнул.

– Ничего другого мне не оставалось, – вздохнул он, – надо же было как-то угомонить Олега.

– На самом деле Изольда жива? – Агафья пытливо взглянула на Игоря.

– Жива, – сказал Игорь, – но об этом молчок!

– Откуда тогда взялось окровавленное Изольдино платье?

Пришлось Игорю поведать Агафье про освобождение Вышеслава и Изольды из половецкого плена. И про то, что одно из своих платьев Изольда отдала на подстилку для раненого дружинника.

– Дружинник тот на возу ехал до самого Путивля, – молвил Игорь, – вот и платье Изольды сюда же приехало вместе с ним.

– Где сейчас Изольда? – опять спросила Агафья.

– Далеко, – нехотя ответил Игорь, – в Переяславле-Залесском.

– И Вышеслав с нею?

– Конечно.

– А Олег думает, что он бежал в Царьград. Это с твоих слов небось?

– С моих, Агафьюшка.

– Какой ты хитрый, Игорь. Ой, какой хитрый! – Агафья засмеялась.

– В народе говорят: «Хитрость – не порок, как и зевота – не болезнь», – усмехнулся Игорь.

До Путивля они добрались уже в сумерках.

Простодушная Ефросинья ни в чём не заподозрила ни супруга, ни Агафью. Она и сама обожала конные прогулки и за ужином сожалела, что из-за новорождённого Святослава вынуждена ограничить себя в этом.

– А как прокатились вы? Где побывали? – расспрашивала Ефросинья Игоря и Агафью.

Изрядно проголодавшийся Игорь был малоразговорчив, налегая на рыбные расстегаи и пироги с капустой.

Ефросинье отвечала в основном Агафья, причём она делала это с такой непосредственностью, с такой невозмутимостью лгала Ефросинье прямо в глаза, что Игорь поражался в душе такому самообладанию Агафьи.

Однако образчик истинного самообладания Агафья явила Игорю на другой день.

Любовники уединились в светёлке рано поутру, полагая, что в этот предрассветный час их никто не потревожит. Игорь уже обнажился, чтобы соединиться с ожидающей его на ложе Агафьей, когда раздался негромкий стук в дверь.

На вопрос Агафьи, кто к ней пожаловал в столь неурочный час, из-за двери прозвучал слегка встревоженный голос Ефросиньи, просившей впустить её.

Растерявшийся Игорь заметался было по комнате, но Агафья спокойно взяла его за руку и спрятала за массивным дубовым столбом, поддерживающим потолочные балки. Свет от светильника, стоявшего на столе, достигал как раз до этого столба.

Игорь замер, прижавшись спиной к этой опоре, на самой границе света и тьмы.

Агафья, набросив на себя тонкую сорочицу и сунув одежду Игоря под скамью, пошла отворять дверь.

Оказалось, что Ефросинья пришла поделиться с подругой каким-то встревожившим её наблюдением за поведением маленького Святослава.

– Не хворь ли это? – вопрошала она. – Не сглаз ли?

Агафья усадила Ефросинью к столу и попыталась её успокоить, мол, и амулеты-обереги над колыбелью висят, и святой водицей малыша кропили, не должен он заболеть.

Игорь слушал их беседу, затаив дыхание.

Вдруг Игорь почувствовал, что Агафья поставила стул рядом с дубовой колонной, за которой он прятался. Не прерывая беседы с Ефросиньей, Агафья делала вид, что поглаживает резные узоры на дубовом столбе, а сама то и дело касалась пальцами то Игорева бедра, то низа его живота.

Ефросинья распространялась про детские хвори и бабок-знахарок, а внимающая ей Агафья тем временем стиснула в кулаке Игорев мужской орган, да так, что тот едва не вскрикнул.

Своими притворными зеваньями Агафье наконец удалось выдворить незваную гостью за дверь. Ещё не стихли шаги Ефросиньи, а проказница уже тащила Игоря в постель, подшучивая при этом над его бледным лицом.

В другой раз Агафья пробралась в спальню к Игорю, зная, что он последнее время ночует отдельно от супруги. Любовники только-только испытали первую сладострастную волну и лежали в счастливом утомлении, прижавшись друг к другу, когда в дверь осторожно постучали. Так стучала лишь Ефросинья.

И опять Агафья первая сообразила, что надо делать. Собрав в охапку свою одежду, она юркнула под кровать, молчаливым жестом велев Игорю впустить жену.

Игорь, открывший дверь, был несказанно удивлён и раздосадован, когда Ефросинья, обняв его за шею, шёпотом сообщила, чего она хочет от него.

Уложив супругу на ложе, ещё тёплое от тела Агафьи, Игорь старательно делал вид, будто страстно вожделеет к ней. Ефросинья, истомившаяся по телесной усладе, не замечала ни торопливой суеты мужа, ни даже его неловкой грубости. В ней вдруг пробудились совершенно новые сладостные ощущения, и она, растворяясь в них, исходила охами и томными стонами, умоляя Игоря продолжать и продолжать.

Измученный Игорь заснул как убитый, едва его голова коснулась подушки.

Ефросинья какое-то время лежала с открытыми глазами, почти не чувствуя своего тела и заново переживая пролетевшие минуты блаженства. Потом задремала и она. В обволакивающие её дремотные грёзы неожиданно вклинился тонкий скрип открываемой двери. Ефросинья слегка приоткрыла глаза и в жёлтом свете одинокой свечи увидела обнажённый женский силуэт с распущенными по плечам светлыми волосами, исчезающий в тёмном проёме дверей. Ефросинья вновь закрыла глаза, погружаясь в сон, но в её заторможенном сознании всё же появился вопрос: что это было? сон или явь?

Ефросинья встрепенулась и уже осмысленно огляделась вокруг.

Ложница была пуста и дверь плотно затворена. Не было слышно ни шагов, ни звуков.

Рядом похрапывал Игорь.

«Приснилось», – подумала Ефросинья, опять засыпая.

Утром за завтраком Ефросинья с улыбкой поделилась с Игорем своим ночным впечатлением.

– Представляешь, мне приснилось вчера, будто из твоей ложницы выходила нагая женщина, похожая на русалку. Вот до чего ты укатал меня ночью, милый!

Игорь слегка поперхнулся медовой сытой и подозрительно посмотрел на жену. Уж не намёк ли это на то, что Ефросинье известно, кто скрывался у них под ложем? Игорь сам не мог понять, как Агафье удалось выбраться незамеченной из его спальни! Стало быть, Ефросинья видела Агафью, но не узнала её спросонья.

Между тем Ефросинья обратилась к служанке:

– А где Агафья? Почему её нет за столом?

– Она ещё не вставала, – ответила служанка.

– Неправда, – промолвила возникшая на пороге трапезной Агафья. – Я давно на ногах. Просто нынче утром я молилась дольше обычного.

Агафья приблизилась к Ефросинье и поцеловала её в щеку.

– Хорошо выглядишь, – с улыбкой заметила она. – С чего бы это?

– От мужниных ласк, вот с чего, – зардевшись, ответила Ефросинья.

Протянув руку над столом, она взъерошила Игорю волосы.

– А мне долго не спалось, – грустно вздохнула Агафья, – затем снилась какая-то чушь…

– Знаешь ли, что мне нынче приснилось?! – с жаром воскликнула Ефросинья, усадив Агафью рядом с собой.

Покуда Ефросинья рассказывала свой «сон», Агафья делала удивлённые глаза и задавала уточняющие вопросы: «Какого роста была та незнакомка? Какое у неё было лицо? Какие волосы?»

– Лицо я не разглядела, поскольку она спиной ко мне была, – отвечала Ефросинья. И добавила, глядя на Агафью: – Ростом же она была с тебя. И волосы у ней были цветом, как твои.

– Это ж надо! – усмехнулась Агафья. – Может, это и была я?

Игорь чуть не подавился куском.

Ефросинья засмеялась:

– Женская нагота к прибыли снится, а ты это была иль не ты – сие не важно.

Конные и пешие рати выступили из Чернигова, Трубчевска, Путивля и Новгорода-Северского, едва дороги подсушило после апрельской ростепели.

Ярослав, не охочий до трудов воинских, укорял Олега, затеявшего этот поход:

– Не будил бы ты лихо, брат. Поганые покуда земли черниговские не трогают, а ты их раздразнить хочешь! Ладно бы, причина стоящая была, а то из-за какой-то беглой рабыни такую распрю с ханами затевать!

– В стародавние времена греки десять лет воевали под Троей из-за одной похищенной женщины, – ответил на это Олег. – Пращур наш Владимир Святой не погнушался на Полоцк войной пойти, дабы заполучить себе в жёны гордую дочь полоцкого князя.

– Дурость это – воевать из-за женщины, – поморщился Ярослав. – Сражаться следует токмо за земли и богатства!

– Разве в кочевьях половецких взять нечего? Я тебя за богатством в степи веду, брат, а ты брови хмуришь. Взгляни на Игоря со Всеволодом, они будто на праздник собрались, так и светятся от радости!

– В их-то годы любая война праздником кажется, – проворчал Ярослав. – Не думают о том, что где-то сейчас степняки по их душу сабли точат и стрелы вострят.

Полки двигались скорыми переходами.

За рекой Ворсклой конные сторожи русичей заметили ползущие по степи кибитки. Какой-то половецкий курень перекочёвывал с зимних пастбищ на летние, что находились южнее.

Русские дружины обрушились на половцев, как лавина.

Степняки даже не стали сражаться. Стреляя на всём скаку из луков, половецкие воины галопом уносились в сиреневую даль, бросая свои семьи, скарб и скот. Было пленено несколько знатных вельмож, которые испуганно твердили, что приходятся роднёй хану Осолуку.

– Из приднепровских половцев хан Осолук самый богатый, – ухмыляясь, промолвил Олег. – Стрясём мы с него серебра и коней в обмен на пленённых родичей!

– Надеюсь, теперь твоя душа довольна, брат? – спросил Ярослав. – Можно домой поворачивать?

– Ещё чего! – воспротивился Олег. – До самого Лукоморья пойдём, туда, где кочует главный злодей – хан Кобяк.

– Может, лучше к Дону пойдём, – предложил Ярослав, – на хана Кончака?

– И до Кончака доберёмся! – пригрозил Олег.

Слышавшие это Игорь и Всеволод были в восторге. Взятая с налёту богатая добыча в самом начале похода вскружила им голову.

И только Ярослав не скрывал своих опасений.

– Владимир Мономах с гораздо большей силой ходил на лукоморских половцев и то еле одолел их в битве, – говорил он. – А у нас войско гораздо меньше Мономахова, где уж нам с Кобяком тягаться! Верное слово говорю, лучше назад воротиться.

Не убедил Ярослав ни Олега, ни Игоря со Всеволодом: решили они продолжать поход. Пленных половцев и захваченный скот князья отправили к Сейму под надёжной охраной.

Чем ближе к Дону, тем больше на пути русичей попадалось разлившихся в весеннем половодье речушек и ручьёв. Низины, залитые талой водой, представляли собой мелководные озёра. Дружины продвигались на юг, преодолевая вброд водные преграды, обходя топи и крутые берега рек.

Дозоры сообщали Олегу, что всюду видны следы половецких зимовищ, но самих степняков нигде нет.

– Откочевали поганые за Дон, – говорили дозорные.

Однажды в полдень русичи наткнулись на большую орду, разбившую стан на плоской возвышенности. Судя по количеству юрт и кибиток, поставленных в круг, в лагере было не меньше пятнадцати тысяч человек.

– Удача улыбается нам! – обрадовался Олег, решив, что это кочевье Кончака, и повелел готовиться к битве.

Русичи с трёх сторон ударили на половцев, опять рассчитывая на лёгкую победу.

Однако степняки решили сражаться. Около четырёх тысяч выехало их из стана верхом на поджарых разномастных лошадях. Половецкие стрелы дождём посыпались на головы русичей.

Дружины Игоря и Всеволода были объединены в один полк и сражались в самом центре.

Покуда сохранялась дистанция для стрельбы из лука и метания лёгкого копья, степняки стояли крепко. Но едва русские дружинники приблизились к ним вплотную и взялись за мечи, половцы не выдержали натиска и стали откатываться под защиту своих крытых кожами повозок.

Загнав половцев за возы, Всеволод был готов вести своих воинов на штурм половецкого стана, но Игорь остановил его.

– Слышишь? Ярослав ещё бьётся с погаными справа от нас. И Олег покуда верх ещё не взял. Надо бы подсобить им!

Всеволод не стал спорить и повёл свою дружину на помощь Олегу.

Игорь со своими ратниками двинулся поддержать Ярослава.

Между тем половецкие сотни, загнанные было в лагерь, снова вылетели на простор и опять напали на русичей. Битва разгорелась с новой силой.

Игорь увидел, как упал на землю Ярославов стяг. Расстроенная новгородская дружина обратилась в бегство, гоня коней вниз по склону холма. Впереди всех мчался прочь сам Ярослав. Половцы с гиканьем летели следом, но их ослабевшие от зимней бескормицы лошади не могли угнаться за сильными конями русичей. Поэтому всё больше степняков поворачивали обратно и устремлялись на Игоревых дружинников, которые продолжали сражаться, хотя и были окружены со всех сторон.

Игорь был ранен стрелой в бок. Получил рану от копья и его конь.

Половцы наседали, размахивая кривыми саблями. Несколько раз их арканы едва не захлестнули шею Игорю.

Заметив предводителя степняков, Игорь стал пробиваться к нему.

Боль от раны, гнев на трусливого Ярослава, ожесточение при виде своих мёртвых дружинников смешались в нём. Одержимый яростью, Игорь рубил мечом направо и налево. Его крепких ударов не выдерживали ни шлемы, ни панцири. Всё ближе к Игорю знатный половчин в аварском островерхом шлеме и красном плаще. Ещё немного, и до него можно будет достать мечом! Знатный половец что-то кричит своим батырам, кривя в гневе рот, обрамлённый чёрными усиками и небольшой бородкой, глаза его сверкают, как сапфиры.

Игорь рвётся к вражескому князю, но того окружают могучие воины, которые грудью защищают своего повелителя. Игорь сам едва головы не лишился, да вовремя успел щитом прикрыться. Если бы не рана, Игорь, конечно, был бы половчее. Где же Олег со Всеволодом? Неужели не подоспеют на помощь?

Сразив двух крепких батыров, Игорь наконец оказался лицом к лицу с предводителем степняков. Тот ловко орудовал саблей и сумел не только выбить меч из уставшей руки Игоря, но и его самого сбить с коня наземь.

Скрежеща зубами от боли, Игорь нащупал среди убитых свой меч и с трудом взобрался на коня. Кто-то из гридней поддержал его за руку. Двое других прикрывали щитами. Стрелы степняков так и свистели вокруг.

Неожиданно битва прекратилась.

Игорь видел, что вокруг скачут дружинники Олега и Всеволода, а половцы дружно удирают, отстреливаясь из луков.

Игорь выхватил лук и стрелу из рук своего дружинника и ударил коня пятками. Он видел далеко впереди развевающийся красный плащ в гуще отступающих половецких всадников и поскакал за ним, горя местью.

Половцы, не сдерживая коней, устремились в узкие проходы между кибитками, стоявшими заслоном. Ещё немного, и половчин в позолоченном шлеме скроется в одном из проходов.

Игорь остановил коня и поднял лук.

Вот ещё раз мелькнул позолоченный шлем среди множества других шлемов.

Пропела спущенная тетива лука, и половец в красном плаще вывалился из седла прямо под копыта мчавшихся лошадей.

«Теперь мы квиты!» – с мрачным злорадством подумал Игорь.

После отчаянного штурма, в котором особенно отличился юный Всеволод, русичи прорвали заслон из повозок и учинили жестокое побоище в стане степняков.

Вернувшийся Ярослав со своей дружиной принял в этом участие.

Через час всё было кончено.

Множество половецких воинов пало в сече, немало их угодило и в плен. Лишь немногие спаслись бегством.

Жёны и дети половецкие также угодили в полон.

При дележе добычи возникла ссора между Олегом и Ярославом.

Олег не желал делиться с Ярославом по чести, виня того в малодушии. Он был готов уступить Ярославу лишь малую долю из всего захваченного в стане врага.

– Разве я с умыслом спину поганым показал? – оправдывался Ярослав. – В сече всякое может случиться. Я ведь воротился обратно и вежи половецкие наравне с вами приступом брал. Несправедливо ты поступаешь, брат.

Олег, которого в битве сильно поранили саблей, был непреклонен:

– Мы тут кровь проливали, сойдясь с погаными грудь в грудь, покуда ты в бегах отдыхивался. Назад он воротился! Мог бы не возвращаться, и без тебя бы обошлись! Получишь то, что заслужил.

– Ах, так! – вскипятился Ярослав. – Ну и чёрт с тобой! Воюй-ка ты сам, боров толстозадый! А я домой возвращаюсь.

– Скатертью дорога! – презрительно бросил Олег.

Не дожидаясь рассвета, Ярослав поднял свою дружину и растворился в ночи.

Утром и Олег повелел выступать в обратный путь. Он был бледен от потери крови и с трудом сидел на коне.

Игорь, отлично выспавшийся и туго перебинтованный, чувствовал себя бодро, но скакать на коне рысью и тем более галопом не мог: рана начинала болеть.

Обратно полки двигались медленно, обременённые захваченным скотом, пленниками и кибитками степняков, гружёнными всевозможным добром. Пока добрались до черниговских владений, наступил июнь.

Близ Путивля тысяцкий Олега, с пятьюстами воинами охранявший родичей хана Осолука со всеми их богатствами, поведал Олегу, что весь полонённый половецкий курень князь Ярослав угнал к себе в Новгород-Северский.

Олег пришёл в бешенство.

«Ярослав сказал, что на то была твоя воля, княже, – оправдывался тысяцкий. – С его слов выходило, будто он забирает принадлежащее ему».

– Ну, я покажу Ярославу, где хвост, а где рыло! – прорычал Олег.

И повернул войско к Новгороду-Северскому.

Взятый в осаду Ярослав отказался вернуть захваченное, заявляя, что это его доля.

Тогда Олег приказал своим ратникам жечь сёла и усадьбы Ярославовы, но этому воспротивился Игорь.

– Вспомни, брат, – говорил он, – сколько лет Новгород-Северский был нам вотчиной. Здесь сын у тебя родился, а мы со Всеволодом возмужали. Сюда доставили мне невесту из Галича, с которой я повенчался в каменном храме, выстроенном по твоему повелению, брат. Все сёла княжеские в округе некогда были нашими сёлами. Коль тебе имения Ярославова не жаль, то смердов и семьи их пожалей, ведь многие из них со слезами провожали тебя в Чернигов.

Олег нахмурился, что-то дрогнуло у него в лице. Не стал он зорить волость Ярослава и увёл полки в Чернигов.

Вернулись в свои уделы и Всеволод с Игорем.

Однажды приехал в Чернигов Святослав Всеволодович, дабы сговориться с Олегом о совместном походе на половцев.

– Слыхал я, брат, о твоём удачном выходе в Степь, – молвил Святослав. – Сказывают, будто ты курень хана Осолука полонил да целое кочевье хана Тарсука разгромил.

Олег самодовольно улыбнулся. Ему льстило, что киевский князь сам к нему в гости пожаловал.

Сговорились князья ранней осенью по кочевьям половецким пройти и разор учинить.

– Я брата Ярослава в поход сговорю, а ты своих братьев Игоря со Всеволодом, – сказал Святослав. – Да Владимира Глебовича позовём, да братьев Ростиславичей… Чего брови хмуришь?

– Супротив переяславского князя и Ростиславичей я ничего не имею, – ответил Олег, – но Ярослав для этого дела не годится. Подвёл он меня под монастырь нынче, подведёт и завтра! До богатств он жаден, а в сече стоять крепко не может.

– Есть такой изъян у моего брата, – вздохнул Святослав. – Ну ладно, без него обойдёмся.

Святослав предложил Олегу вместе с ним съездить в Переяславль, потолковать с Владимиром Глебовичем о предстоящем походе. Олег согласился. Пусть и в Переяславле увидят, что они с великим князем друзья закадычные.

Владимир Глебович недавно справил своё двадцатилетие, но изо всех сил старался выглядеть мужем степенным и опытным в делах войны. Он без раздумий согласился попытать счастья в сечах с половцами.

Во дворце переяславского князя Олег впервые увидел Ольгу, сестру Владимира.

Была она такая же, как её брат, курносая и круглолицая, с небольшим округлым подбородком и озорными голубыми глазами. Густые тёмные брови придавали некоторую серьёзность девичьему лицу, как и привычка Ольги слегка поджимать губы. Ольга старалась меньше улыбаться, стесняясь своих не очень ровных зубов.

Олегу девушка приглянулась. Он намётанным оком оценил округлые формы её почти сформировавшейся фигуры.

За обедом Олег заговорил с Владимиром о его сестре:

– Сестра у тебя, Владимир, дюже лепа! И который ей год?

– Пятнадцатый пошёл, – ответил Владимир.

– Не пора ли девицу замуж выдавать?

Владимир поднял на Олега удивлённые глаза.

– Да за кого? У нас и на примете-то пока никого нет.

– За моего младшего брата, – сказал Олег, – за Всеволода. Младень что надо!

– Олег верное слово молвит, Владимир, – вставил Святослав. – Брат его младший всем взял: и удалью, и силой, и умом. Отдашь за него Ольгу – не прогадаешь.

Владимир обещал подумать и к осени дать ответ.

По возвращении в Чернигов Олег сообщил Манефе, что присмотрел невесту для Всеволода. Он восторженными словами описал сестру Владимира и расхвалил при этом её кроткий нрав. «Чем не пара такому молодцу, как Всеволод!»

Манефа выслушала Олега, храня загадочное молчание.

– В твоё отсутствие в Чернигове побывал настоятель соборной церкви в Трубчевске, – сказала княгиня, когда Олег умолк. – Жаловался мне святой отец на Всеволода. Мол, не по-христиански он себя ведёт. Сквернословит, не причащается, на исповедь не ходит. И ещё по вечерам в языческих игрищах участвует в лесу за городом.

– Так, народ в тех краях и поныне дикий, – усмехнулся Олег, – верит в дедовских богов, и крещёные там токмо горожане. Ничего страшного в том нет, коль Всеволод из любопытства поглядит разок-другой на идолов языческих и на хороводы вокруг них.

– В том-то и дело, что Всеволод больше с язычниками общается, а не с христианами, – возразила Манефа. – У него и в дружине полно язычников, и среди челядинцев, и наложницы у него сплошь из языческих деревень. Разве это дело? И понравится ли это князю Владимиру, коль дойдёт до него такое?

Олег враз посерьёзнел.

Владимир-то, может, и закроет на это глаза, но духовник его и Ольги непременно возмутится. Да пожалуется, чего доброго, митрополиту! Эдак и свадьба может расстроиться.

– Ты сама хотела, чтоб Всеволод в Трубчевске княжил, вот и пеняй теперь на себя! – огрызнулся Олег на мачеху.

Последнее время он держался с нею независимо и даже слегка помыкал ею.

Без долгих раздумий Олег послал за Всеволодом.

Всеволод прибыл в Чернигов и сразу заговорил о походе на половцев, узнав от гонца о замыслах киевского князя.

– О походе после потолкуем, брат, – охладил пыл Всеволода Олег. – Сначала урядим дела семейные.

Олег пригласил в светлицу Манефу, которая сдержанно поздоровалась со Всеволодом и уселась на стул, невозмутимая и таинственная.

– Дошёл до меня слух, будто ты, брат мой, с язычниками якшаешься, – строгим голосом заговорил Олег. – Я тебя не осуждаю, ибо в твои годы до запретного плода всякий падок. Однако ж с сего дня чтоб на игрища бесовские ни ногой!

– А что случилось? – поинтересовался Всеволод, переводя недоумевающий взгляд с брата на мать.

– В грехах ты по уши, сын мой, – укоризненно сказала Манефа. – О душе своей подумай.

– Я невесту тебе присмотрел, – промолвил Олег, – она девушка знатная и набожная, поэтому замашки свои греховные умерь, брат.

– Не хочу я жениться, – насупился Всеволод.

– А тебя никто и не спрашивает, – отрезал Олег. – Ко всякому человеку приходит время под венец идти, будь то смерд, боярин или князь.

– Красивая хоть она? – уныло спросил Всеволод.

– Да уж милее твоих девок-язычниц, – ответил Олег.

– Так уж и милее? – усомнился Всеволод.

– Я ведаю, что говорю.

– Кто она? Зовут её как?

– Это Ольга, сестра переяславского князя Владимира, – не без гордости сказал Олег. – Я намедни побывал у него. К осени Владимир обещал дать ответ, выдаст ли за тебя Ольгу.

– Сколько Ольге лет? – допытывался Всеволод.

– Четырнадцать.

Всеволод прыснул:

– Ей ещё в куклы играть, а вы её под венец тащите!

– О тебе, дурне, печёмся! – рассердился Олег. – Это ныне никто к Ольге не сватается, а пройдёт год – отбоя от женихов не будет. Девица – чистый мёд!

– Остепенись, Всеволод. Христом Богом тебя прошу! – вставила Манефа. – Ты – князь. На тебя люди смотрят и блюстители церкви. Помни об этом днём и особенно ночью.

При последних словах Манефа с особой пристальностью взглянула на сына.

Всеволод уехал из Чернигова расстроенный. Утешал себя мыслью, что, может, князь Владимир не отдаст за него сестру из-за её малолетства или другого жениха ей подыщет.

В начале сентября прискакал посыльный из Переяславля, который сообщил Олегу о согласии Владимира Глебовича выдать сестру за его младшего брата.

Свадьбу было решено играть в Чернигове.

Торжество едва не расстроилось в самом начале. Олег пригласил в посажёные отцы Святослава Всеволодовича, тот приехал со своими ближними боярами. Заметив, что среди гостей нет Ярослава, Святослав попросил Олега послать за ним в Новгород-Северский. Олег отказался, заявив, что Ярославу нет места у него за столом.

Святославу такая непримиримость Олега не понравилась. Он разразился длинной тирадой по поводу того, что Христос советовал прощать вину своим ближним, дабы те становились лучше.

«Благородством поступков прощающих излечивается греховность душ человеческих» – такими словами Святослав завершил свою речь.

Олег продолжал стоять на своём, покуда Манефа не убедила его уступить Святославу.

– Тебе Святослав в будущем нужнее, чем Ярослав, – шепнула княгиня на ухо Олегу. – Вот и уступи ему ныне, чтобы в будущем он на твою уступку своей ответил.

Олег сдался и послал гонца за Ярославом.

Тот словно ждал этого: живо примчался в Чернигов, не жалея коней.

– Я не с пустыми руками к тебе, брат. – Ярослав с многозначительным видом протянул Олегу увесистый кожаный кошель.

– Что это? – спросил Олег, беря кошель.

– Триста серебряных монет, – ответил Ярослав, – половина выкупа за родичей хана Осолука.

– Что же ты мало запросил у хана? – недовольно заметил Олег.

– Не давал хан больше, – пожал плечами Ярослав, – в противном случае, говорит, можешь убить моих родственников. У меня, говорит, их и так хоть отбавляй! Я подумал, лучше мало, чем ничего.

– Верно подумал, – усмехнулся Олег.

Четырнадцатилетняя невеста рядом с высоким и плечистым Всеволодом выглядела ещё более хрупкой. Она застенчиво улыбалась похвалам, расточаемым ей Олегом и Агафьей. Манефе невеста тоже понравилась. Она сердито шипела на Всеволода: «Ну чего насупился, как сыч! Улыбаться, что ли, разучился? Какую паву за тебя выдают!»

Во время свадебного застолья Игорь упился медов хмельных до беспамятства.

Очнулся он в тесной горенке с белыми побелёнными стенами и одним окном, утонувшим в нише толстой каменной стены. За окном было пасмурно и серо. По толстому стеклу барабанили крупные капли дождя. Игорь не мог понять, утро сейчас или вечер. Он с трудом вспомнил происходившее с ним накануне.

Игорь с удивлением обнаружил, что лежит на постели поверх одеяла прямо в одежде и сапогах. Мысли в тяжёлой голове ворочались с трудом. Во рту был привкус хмельного мёда.

Ощутив жажду, Игорь поднялся с ложа и выбрался из комнатушки в тёмный узкий коридор. Шатаясь, он наугад направился туда, где, по его представлению, должен был находиться пиршественный зал. Наткнувшись на винтовую деревянную лестницу, Игорь сообразил, что перед ним дворцовая башня. Стало быть, он находится на втором ярусе, значит, пиршественный зал должен быть как раз под ним.

Судя по тому, что снизу не доносился гомон и смех, пир уже закончился.

Поразмыслив, Игорь решил сократить путь и пройти в гридницу через башню. Он знал, что вход в неё на первом этаже расположен как раз неподалёку от гридницы. В кромешной тьме Игорь спустился по скрипучим ступеням вниз, нащупал дверь и с трудом открыл её. Оказалось, за дверью вповалку спят пьяные Олеговы гридни, заняв всё пространство караульной комнаты. Некоторые даже во сне продолжали сжимать в руках мечи в ножнах.

В караулке было не так темно благодаря пламени светильников, жёлтый свет которых падал из гридницы сюда через другую приоткрытую дверь.

Перешагивая через тела храпевших гридней, Игорь выбрался наконец в пиршественный зал.

Там тоже спали на скамьях упившиеся гости, а какой-то боярин и вовсе спал под столом весь перемазанный морковной подливкой. У печи на брошенной на пол медвежьей шкуре совокуплялись двое: кто-то из старших Олеговых дружинников и одна из служанок Агафьи. Служанка была до такой степени пьяна, что совершенно безучастно относилась к тому, что вытворял с нею взобравшийся на неё рыжий детина.

По гриднице шло шумное пыхтение утоляющего похоть мужчины, нагая спина которого двигалась туда и назад в неверном ритме. Голая женщина с раскрасневшимся от обильных возлияний лицом и закрытыми глазами лежала под ним, бессильно раскинув в стороны руки и ноги. Её скомканное платье валялось рядом на полу вместе с одеждой рыжего боярина.

Две другие служанки с пьяным хихиканьем угощались вином, сидя за столом в господских креслах. При виде Игоря обе примолкли. Затем та, что была посмелее, приблизилась к Игорю неверными шагами.

– Люба ли я тебе, князь? – развязно спросила молодая женщина и, стянув через голову цветастый сарафан, явила Игорю свою наготу.

Игорь оглядел прелести рабыни и остался доволен.

– Дай чем-нибудь горло промочить, и тогда я займусь тобой, голубица, – промолвил он заплетающимся языком.

– Хмельного тебе, пожалуй, хватит, княже, – заметила служанка и налила в чашу яблочного квасу. – Вот, испей, сразу полегчает.

Игорь взял протянутую чашу и выпил её до дна.

– Токмо не здесь, – прошептала рабыня, когда Игорь притянул её к себе.

– А где? – спросил он, глядя в её хмельные страстные очи с длинными ресницами.

– Идём со мной, – промолвила служанка, набросив на себя сарафан.

Они покинули гридницу и, миновав два полутёмных зала, где тоже спали вповалку гости, через боковой выход выбрались на двор.

Рассвет только занимался, моросил дождь, было промозгло и сыро.

Служанка тянула Игоря за собой, шлёпая босыми ногами по намокшему дощатому настилу. Она привела его под навес и повела дальше мимо конюшен и клетей с припасами. Глаза рабыни таинственно блестели, когда она оборачивалась на Игоря.

Оказалось, что они шли к бане.

– Тут нам никто не помешает, – зашептала девушка, заводя Игоря в предбанник.

В предбаннике было тепло и пахло берёзовыми вениками.

– Здесь не замёрзнем, – улыбнулась рабыня, – печь ещё полна вчерашним жаром. Я сама её топила.

Служанка хотела было отворить дверь в банное помещение, но вдруг замерла на месте.

Из-за двери явственно донёсся негромкий женский стон. Затем послышалась какая-то возня и вновь блаженно простонала женщина.

– Похоже, мы опоздали, княже, – прошептала рабыня, глянув на Игоря. – Но ничего, я другое местечко знаю. Идём!

Она снова взяла Игоря за руку, как несмышлёного отрока.

На свежем воздухе Игорь ощутил прилив бодрости.

Огибая баню вслед за служанкой, он не удержался и заглянул в окно.

От увиденного из него сразу улетучились остатки хмеля. Сквозь уголок незапотевшего стекла Игорь узрел обнажённого Ярослава, лежащего на полке́ с веником под головой. Его руки ласкали большие отвислые груди пышнотелой женщины с растрёпанными косами, которая, сидя на Ярославе, делала плавные движения вверх-вниз, скользя своим чревом по его вздёрнутому жезлу. Нагое тело женщины казалось ещё белее рядом с загорелым телом Ярослава. Вот женщина повернула голову, откинув со вспотевшего лба прядь волос.

Игорь вздрогнул, узнав свою мать.

Его поразило и возмутило не то, чем она занимается тайком в бане, а то, с кем она этим занимается! Ярослав и раньше не пользовался особым уважением Игоря, а после похода на половцев тот и вовсе упал в его глазах. Мать же всегда восхищала Игоря умом и выдержкой. Ему казалось, что ей не присущи подобные слабости. И вот он получает доказательство низменной греховности своей обожаемой матери, которая опустилась до того, что отдалась такому ничтожеству, как Ярослав!

Первым и самым сильным желанием Игоря было ворваться в баню, чтобы пристыдить мать и избить Ярослава, посмевшего коснуться её своими похотливыми руками. Однако выражение блаженства и безмятежности на материнском лице погасило в Игоре первый гневный порыв. Игорь впервые увидел мать такой, погружённой в некий сладостный экстаз. По сути, перед ним было лицо совсем другой женщины. Не потому, что его мать никогда прежде не появлялась перед ним с растрёпанными косами, она была одержима желанием близости, и это желание превращало её в женщину, осуждать которую не имел права никто. В том числе и Игорь.

Рабыня затащила Игоря на сеновал. Там, среди душистых запахов летнего скошенного луга, она принялась возбуждать его своими поцелуями и смелыми прикосновениями рук. От увиденного в бане Игорь был сам не свой, поэтому его мужские способности сильно разочаровали любвеобильную девицу, которая расстроенно попеняла ему, мол, иной во хмелю как жеребец, а иной хуже мерина.

Вернувшись во дворец, Игорь столкнулся со Всеволодом.

– Как спалось с юной женой, брат? – Игорь шутливо толкнул Всеволода в бок.

– Лучше не спрашивай, – уныло ответил Всеволод. – Жена моя сущее дитя! Девства я её, конечно, лишил, но сколько слёз было пролито при этом, ты бы видел! В конце концов прибежали Ольгины няньки и увели мою зарёванную жёнушку в свою опочивальню.

– Не расстраивайся, брат, – сказал Игорь. – Первый блин всегда комом. Внешне-то Ольга тебе приглянулась ли?

– Ножки у неё ладные и попка кругленькая, – со смаком произнёс Всеволод, – груди как яблочки спелые, ничего девица! Хоть и не в соку ещё.

– Годика через два от твоей Ольги глаз будет не оторвать! – заверил Игорь брата.

В душе он завидовал Всеволоду. Ольга была не из той ширококостной породы, как Ефросинья. При округлости бёдер у неё была осиная талия. Её изящная головка красиво смотрелась на небольших, горделиво приподнятых плечах, а кисти маленьких рук были на удивление женственны, словно природа особенно постаралась, создавая их.

Игорь поймал себя на том, что он с удовольствием поменялся бы со Всеволодом жёнами, несмотря на то что Ефросинья уже родила ему троих сыновей.

Владимир, брат Ольги, тоже приехавший на свадьбу, производил впечатление человека заносчивого и самонадеянного. Игорю не понравилось, что Владимир, будучи самым младшим из князей, собравшихся на торжество, бесцеремонно влезал в разговор старших со своими развязными и неуместными замечаниями. Вдобавок Владимир оказался необузданным во хмелю и чуть не затеял ссору прямо за столом. Пустившийся на хитрость Святослав Всеволодович предложил Владимиру на спор выпить большой ковш греческого вина. Владимир клюнул на удочку и с трудом, но осушил поданный ему ковш. После этого он стал всё больше клевать носом, покуда не свалился под стол.

Олеговы слуги, взяв пьяного Владимира за руки и ноги, унесли его почивать.

Солнце было уже высоко, когда в гриднице опять началось оживление.

Протрезвевшие гости собирались за столами, с которых проворные челядинцы уже убрали объедки и поставили свежие блюда, принесли корчаги[59] с вином и квасом.

Некоторые из гостей обнимали служанок, задирали у них подолы. Так и не проспавшегося рыжебородого боярина слуги завернули в медвежью шкуру и вынесли из пиршественного зала.

«Чтобы вида не портил», – как выразился Олег.

Из князей в гриднице в этот момент находились лишь Олег да Игорь со Всеволодом.

Всеволод соблазнился на наготу грудастой рабыни, что полусонная бродила между столами в поисках своего платья. Мужчины, игриво похлопывающие её по бёдрам и ягодицам, видимо, не производили на рабыню никакого впечатления. Рабыня даже не стала сопротивляться, когда Всеволод, завалив её прямо на столе, пристроился к ней сзади, спустив с себя порты.

Олег и многие его бояре при виде этого захохотали.

– Не боишься, брат, что жена твоя войдёт? – воскликнул Олег.

Внезапно в гриднице появилась Манефа в роскошном длинном платье тёмно-вишнёвого цвета, расшитом золотыми узорами на рукавах и по нижнему краю. На голове у неё было белое покрывало, скреплённое диадемой. Манефу сопровождала Агафья и несколько боярских жён, ночевавших в княжеском дворце.

– Прекратите это непотребство! – властно промолвила княгиня.

Вся мужская братия враз остепенилась, смолкли скабрёзные шуточки. Все принялись рассаживаться за столами, пряча усмешки при виде того, как Всеволод торопливо натягивает порты и выталкивает нагую рабыню из пиршественного зала.

– Не ожидала я от тебя такого, сын мой, – укоризненно сказала Всеволоду Манефа и прошествовала на своё почётное место.

Всеволод, смущённый до крайности, опустил глаза.

Вскоре пожаловали киевский князь и его брат Ярослав. Няньки привели заспанную Ольгу и усадили рядом со Всеволодом. Не было только Владимира, брата Ольги.

– Видать, Владимир Глебович со вчерашних вин и медов подняться не может, – с усмешкой заметил Олег. И как хозяин застолья, повелел начинать пиршество без него. «Оклемается, подойдёт!»

Прежнего бесшабашного веселья уже не было.

Князья и бояре завели разговор о событиях в Залесской Руси. Там недавно умер владимирский князь Михаил Юрьевич. Его место занял брат его Всеволод Юрьевич, до этого княживший в Переяславле-Залесском.

– Крутенько обходится Всеволод Юрьевич с боярами ростовскими и суздальскими, – промолвил кто-то из бояр. – С покойного Андрея Боголюбского пример берёт.

– Ну так и кончит, как тот, – пробурчал другой боярин.

– Князь Всеволод меньших людей к себе приближает, торгашей да посадских, – прозвучал чей-то презрительный голос, – а людьми богатыми да имовитыми брезгует. Нешто это по-княжески?!

– А может, это бояре им брезгуют? – промолвил Олег. – Я слышал, знать тамошняя шурина Всеволодова на стол владимирский посадить хотела.

– Хотела, да не сумела! – усмехнулся Святослав Всеволодович, не скрывавший своих симпатий к молодому суздальскому князю.

– Всеволод Юрьевич хоть и молод, а не промах, – вставил Ярослав. – Смерть князя Андрея многому его научила! Уж он-то на те же грабли не наступит!

Бояре киевские и черниговские недовольно загалдели:

– Чего ты князя Андрея поминаешь, Ярослав? Иль забыл, как его полки Киев разграбили?!

– Все князья южнорусские Андрею кланялись, покуда бояре Кучковичи не избавили вас от этого, убив Андрея. Теперь Кучковичей сажей мажут, а убиенного князя Андрея, злодея и святотатца, чуть ли не в святые возводят!

– Верно молвишь, Твердислав! Верно!..

– До чего же у людей память коротка, а у князей и подавно!

Игорь не встревал в этот спор. Он подумал о Вышеславе. Где он теперь? По-прежнему в Переяславле-Залесском иль подался во Владимир?

Друг его нашёл своё счастье с любимой женщиной, да ещё с такой красавицей! И Всеволоду с женой повезло. И Олегу…

Игорь отыскал взглядом среди боярынь румяную Агафью, потом взглянул на Ольгу, о чём-то шептавшуюся со Всеволодом. До чего она мила, а будет ещё милее!

Игорь вышел из душного зала на двор и велел своим слугам готовить коней в дорогу.

Узнав, что Игорь собрался уезжать, да ещё так внезапно, Олег пришёл узнать, что случилось.

– Что за спешка, брат?

– Жена у меня недомогает, – солгал Игорь. – Праздник на ум не идёт, все мысли о ней. Извинись за меня перед Всеволодом.

– Ну, коли так… – сочувственно пробормотал Олег.

Обняв на прощание Игоря, он вернулся во дворец.

Когда кони были осёдланы, появилась Манефа.

– Что с Ефросиньей? – сразу спросила она, взяв Игоря за руку.

Такое участие невольно тронуло Игоря, но ему вспомнилось увиденное им в бане, поэтому он ответил довольно неприязненно, отдёрнув руку:

– Не помирает, не беспокойся!

– Может, лекаря надо?

– Есть лекарь.

– Ты чего-то недоговариваешь, сын.

– Все мы чего-то недоговариваем друг другу…

При этих словах Игорь пристально посмотрел матери в глаза. Она не смутилась, выдержав его взгляд.

Видя, что сын собирается вскочить в седло, Манефа торопливо спросила:

– Ты не хочешь обнять меня на прощание?

Игорь почувствовал, что мать не понимает причину его отчуждения к ней и теряется в догадках. Он шагнул к матери, но объятия получились неискренние.

Не желая затягивать прощание, Игорь вскочил на коня.

– Может, мне поехать с тобой? – просящим голосом окликнула его Манефа.

Игорь, не ответив, стегнул коня плетью и птицей вылетел за ворота. За ним следом с дробным топотом копыт устремилась его свита.

Из пленённых половчанок Игорь присмотрел одну девицу, которую решил определить в няньки для своих младших сыновей. Стараясь не выказывать своих симпатий к красивой половчанке, Игорь сказал о своём намерении супруге, приведя половчанку в терем, где ей отныне предстояло жить.

Перед этим местные священники окрестили половчанку, дав ей православное имя – Елена.

Половчанка детям сразу понравилась, они стали называть её на русский манер Алёной.

Приглянулась новая нянька и Ефросинье. Она старательно обучала её русской речи, по нескольку раз повторяя одни и те же слова, повелев и прочим слугам в присутствии половчанки не тараторить, как сороки, а говорить медленно и внятно. Вообще, в характере Ефросиньи определяющими были покровительство и доброта, причём покровительство ненавязчивое, а доброта самая бескорыстная.

Игорь же, наоборот, желая расположить к себе половчанку, принялся с её помощью изучать половецкий язык. Он и без того знал много слов на половецком наречии от отца, который свободно изъяснялся на языке степняков благодаря своей первой жене-половчанке.

Знал половецкий язык и Олег, который по матери был наполовину половцем, хотя по его внешности это было незаметно. Очень походила на свою мать-половчанку родная сестра Олега Премислава, которая была замужем за смоленским князем Романом Ростиславичем.

В середине осени стало ясно, что новый поход на половцев не состоится по вине воинственного полоцкого князя, который ополчился на князя киевского из-за каких-то спорных земель за рекой Припятью. Святослава Всеволодовича поддержали Ростиславичи и Владимир Глебович, который первый подоспел к нему с дружиной из Переяславля.

Святослав звал в поход на Полоцк и черниговских князей.

Если Ярослав стал отнекиваться, ссылаясь на мнимые хвори, то Олег и впрямь вдруг сильно занемог – даже с постели поднимался с трудом.

Он пожаловался навестившему его Игорю:

– Нутро у меня огнём горит, спасу нет. Не ем, не сплю, токмо маюсь денно и нощно. Лекари твердят, что это от хмельного питья, а духовник мой утверждает, что это кара за грехи мои. Кому верить, брат?

– Всеволод больше твоего грешит, а здоров как бык! – ответил Игорь. – Думаю, лучше лекарей слушать, брат. А духовнику своему вели за твоё здоровье Богу молиться.

– Хочу в Елецкий монастырь податься, коль мне не полегчает, – признался Олег. – Может, схимники монастырские меня на ноги поставят.

– Делай как знаешь, брат, – вздохнул Игорь.

Неожиданно в Чернигов нагрянул старший сын Ярослава Ростислав с отцовской дружиной. Оказалось, что Ярослав отправил сына на помощь Святославу.

– А чего же сам Ярослав не пошёл? – спросил Игорь Ростислава.

– Приболел тятя мой, – ответил шестнадцатилетний Ростислав, румяный, как девушка.

В помошниках у Ростислава были седоусые Ярославовы бояре Клим Демьяныч и Прокл Фомич. По сути, они-то и руководили войском.

Вместе с сыном в Чернигов приехала супруга Ярослава Марфа, сестра Манефы.

Она-то и поведала Олегу с Игорем после того, как новгород-северская дружина ушла из Чернигова, что муж её жив-здоров, а только притворяется хворым.

– Ярослав не к мечу, а к злату больше тянется, – с усмешкой добавила княгиня Марфа. – Ему бы не князем, а резоимцем быть.

Марфа была на шесть лет моложе Манефы и походила на сестру не только внешне, но и нравом своим. Глядя на неё, можно было смело утверждать, что эта женщина предпочитает главенствовать, нежели подчиняться.

Если у Манефы голос был властный, но негромкий, то у Марфы властный и звонкий. И смеялась Манефа гораздо реже, и смех у неё был не столь заразителен, как у Марфы.

В остальном же сёстры были очень похожи: и светло-жёлтыми волосами, и серо-голубыми глазами, и властным росчерком губ, и даже изгибом бровей. У обеих по-восточному слегка выступали скулы и был заметен миндалевидный разрез глаз.

Зная норов своей супруги, Ярослав редко брал её с собой, отправляясь на какое-нибудь торжество в Чернигов или Киев. Вот и на свадьбе Всеволода Ярослав присутствовал один, без жены. По-видимому, это огорчило Марфу, поскольку она только и расспрашивала Манефу о юной жене Всеволода и о каждом из гостей. То, что жена Ярослава не прочь попировать, Игорь знал и раньше, поэтому он не удивился её поведению за столом, накрытом для гостей хлебосольной Агафьей.

Марфа чаще других прикладывалась к кубку с хмельным мёдом, и под конец застолья её прибаутки делались всё более непристойными. Агафья не могла удержаться от смеха, слушая пошлые шутки Марфы и глядя на то, как она изображает в лицах спесивых и похотливых бояр своего мужа.

Манефе такое поведение Марфы не понравилось, но она молчала и только недовольно хмурила свои изогнутые брови.

Игорь рано покинул застолье, не желая участвовать в пьяных бабских разговорах.

Он направился к больному Олегу, дабы заранее проститься с ним, поскольку собирался завтра рано поутру выехать из Чернигова в обратный путь.

– Зря ты отговорил Всеволода от похода на полоцкого князя, – измученным от болезни голосом молвил брату Олег. – Святослав ещё чего доброго разобидится на нас за это. Мол, мы – Ольговичи, а его – Ольговича – не поддерживаем!

– Пустое, брат, – сказал Игорь. – Святослав и без нашего участия управится с полоцким князем. Князь смоленский с братом Рюриком к нему на подмогу выступили, да Владимир Глебович, да сын Ярослава… Одолеют они полочан и без нас. И не отговаривал я Всеволода в поход идти, сказал ему токмо, что сам не пойду.

– Вот Всеволод и не выступил к Святославу, на тебя глядючи, – вставил Олег. – Он ведь больше твоим умом пробавляется.

Игорь спрятал в усах лукавую усмешку. Он и сам знал эту слабость Всеволода, который не любил ввязываться в княжеские свары без него.

За окнами сгустились холодные сумерки, когда Игорь покинул больного брата, отправившись почивать. Неожиданно в полутёмном переходе ему преградила путь статная женская фигура в длинном богатом одеянии.

Женщина обняла Игоря за шею обеими руками и прошептала, дохнув ему в лицо хмельным запахом:

– Истомилась я, тебя дожидаючись, соколик! Поцелуй же свою тётку, милый племянничек!

Игорь узнал супругу Ярослава. Он попытался отстраниться, но Марфа ещё крепче стиснула его в своих объятиях, бесстыдно шепча:

– Ну же, младень, смелее! Приласкай же меня!

Несмотря на сопротивление, Игорю всё же пришлось ощутить на своих устах жадное лобзание княгини Марфы. Её напор и сила были таковы, что он почувствовал себя слабым отроком, которого возжелала крепкая взрослая женщина, обладающая страстным темпераментом.

Переполненный отвращением, Игорь сопротивлялся изо всех сил, но никак не мог избавиться от постылых объятий. Руки Марфы были словно из железа. Повиснув на нём, она обслюнявила ему всё лицо. Со стороны это походило на некий странный танец, вернее, на бессмысленные шараханья двух подвыпивших людей, мужчины и женщины, одолеваемых похотью.

Марфа стала зазывать Игоря в свою светёлку, обещая «насытить его животворящий жезл своим сочным чревом».

– Ты же не ведаешь, сколь горяча я на ложе! Сколь неутомима! Так чего же кобенишься? Почто отталкиваешь меня? – вопрошала Марфа, цепляясь за Игоря. Её голос звучал всё громче и раздражённее.

Игорь уступил нетерпеливому желанию Марфы. Ему очень не хотелось, чтобы кто-нибудь застал его в объятиях тётки в теремном коридоре.

Заведя племянника в свою опочивальню, Марфа заперла дверь на задвижку и принялась срывать с себя золотые украшения, стаскивать одежды, швыряя всё под ноги. Наконец она осталась совершенно нагая, и только уложенные венцом косы придавали княгине некое подобие благообразия.

Светильник, стоявший на подставке, излучал ровный мягкий свет, озаряя угол просторной комнаты с кроватью, подле которой топталась на месте пьяная Марфа, нетерпеливыми движениями расплетавшая косы.

Игорь глядел на пышные ягодицы своей тётки с двумя ямочками у основания спины, на её широкие бёдра и округлые икры, в которых чувствовалась крепость и сила. Его взгляд погружался в белизну слегка изогнутой женской спины с неглубокой линией позвоночника, идущей от ягодиц к шее. Плечи и руки Марфы были крепки и округлы, а длинные распущенные волосы придавали ей женственного очарования, завесив обвислые груди и большой живот.

Игорю вдруг вспомнилась нагота матери, подсмотренная им ненароком. Он невольно подметил своим мужским оком, что прелести его матери соблазнительнее, поскольку она, в отличие от Марфы, имеет более стройное тело. Потому-то Ярослав и соблазнился Манефой!

«Ну так я отплачу Ярославу той же монетой!» – мстительно подумал Игорь, заваливая Марфу на кровать.

Воспоминание об увиденном в бане разозлило Игоря не на шутку. Скинув одежду, он набросился на распростёртую перед ним Марфу, подобно ненасытному вурдалаку.

…На рассвете содеянное ночью показалось Игорю мерзостью. Он презирал себя за то, что позволил излиться своей мести Ярославу именно в такой форме.

Что изменилось после этого?

«Возжелал, дурень, попирать ногами Ярослава, а в результате переступил через самого себя!» – сердито думал Игорь, садясь на коня.

Когда Кончак открыл брату свой замысел, тот был изумлён и не скрывал своего неодобрения.

– Всё ли ты обдумал, брат мой? – спросил Елтук. – И понравится ли это нашей родне? Шутка ли, обратить ханского сына в христианскую веру!

– Разве до этого среди половцев не было христиан? – вопросом на вопрос ответил брату Кончак. – Даже среди ханов и беков?

– Были, конечно, – нехотя признался Елтук, – но разве это имеет отношение к роду Ясеня, брат? В нашем роду христиан не бывало! Предки наши издревле поклонялись душам умерших, небу и земле. Христиане – это русичи, а русичи – наши враги.

– Помимо Руси есть ещё Европа, где полно христианских государств. Там русские князья находят себе знатных невест, оттуда же в случае надобности к ним приходит военная помощь, – неторопливо заговорил Кончак. – За морем лежит могучая греческая держава со столицей в Константинополе. Греческое высшее священство повелевает и Русью, и Болгарией, и Сербией, и Закавказскими странами. Вдумайся, Елтук, сколь велик христианский Бог, если Его учение объединяет в одно целое совершенно разные страны и народы. Наши же орды разъединены и часто враждуют друг с другом, поскольку у нас нет объединяющего начала. Наш народ раскидан по степи. Мы дерёмся из-за табунов и пастбищ, в то время как другие народы давно перешли к оседлой жизни. Мы верим в души предков. Однако наши предки тоже враждовали друг с другом и передали эту вражду своим потомкам по наследству.

– Христианские короли и князья тоже часто воюют между собой, – заметил Елтук.

– И тем не менее любое христианское государство обладает некой внутренней силой, о которую может разбиться любая степная орда, – задумчиво продолжал Кончак. – Вспомни половецких ханов Боняка и Тугоркана, ходивших походами на Византию и Венгрию. Все их успехи были утрачены под стенами городов. А ведь это были великие ханы, возглавлявшие союзы орд, имевшие несметное количество конных воинов.

– Половцы, как и печенеги, всегда были слабы в осаде укреплённых городов, – пожал плечами Елтук. – Наша сила в стремительности и внезапности! Не тащить же за собой по степи тараны и осадные башни на колёсах! С эдакой обузой можно растерять всякую добычу!

– Наши предки когда-то разбили печенегов, загнали их в русские пределы, прогнали за Тису и Днестр. И что мы видим ныне? Печенеги, осевшие на русском порубежье, научились строить крепости, перешли к оседлой жизни. Теперь победить их гораздо труднее, – возразил Кончак.

– Дело не в крепостях, – проворчал Елтук, – чёрным клобукам помогают русские князья, они для них щит против нас.

– Пусть так, – кивнул Кончак. – Вспомни печенегов, переселившихся в Венгрию. За несколько поколений печенеги так перемешались с венграми, что сейчас трудно отличить, кто там венгр, а кто печенег. Вдобавок все угорские печенеги приняли христианство, а это даёт им право чувствовать себя равными среди христиан. Им поручают управление землями, доверяют войско, выдают за них замуж знатных христианок. Половцы для христиан есть грязные язычники! Русские князья берут в жёны наших дочерей, но перед этим непременно обращают их в свою веру. Своих же княжон русичи не отдают в жёны даже ханам, поскольку мы все для них «поганые».

Елтук усмехнулся:

– Тебя возмущает именно это, брат?

– Нет. – Кончак мотнул головой. – Я не хочу, чтобы половцев, как и печенегов, со временем поглотил другой народ. Половцам нужно самим образовать государство, а для этого следует забыть прежние распри и обрести единую веру.

– Но почему христианство? – спросил Елтук. – Почему не ислам?

– Если бы нас окружали исламские государства, тогда я вёл бы речь об исламе, – ответил Кончак. – Но нам противостоят русичи-христиане, поэтому у них мы должны научиться тому, что в будущем возвысит нас над ними.

– Ты думаешь, христианский Бог подскажет тебе, как брать русские города? – усмехнулся Елтук.

– Если половцы на равных с русичами войдут в христианские храмы, тем легче нам будет войти в русские города, – со значением произнёс Кончак. – Горечь целебного снадобья поначалу неприятна больному, зато потом она приносит исцеление.

– Расскажи это нашим шаманам, – мрачно пошутил Елтук. И тут же предостерёг: – Ты вознамерился сдвинуть гору, брат. Подумай, под силу ли такое смертному человеку?

– Я понимаю, что мне не удастся обратить всех половцев в христианскую веру, не удастся сговорить на это даже своих родственников, – со вздохом сожаления сказал Кончак. – Я лишь начинаю долгий и трудный путь по созданию половецкого княжества. Завершителем моего начинания будет мой младший сын, которого я собираюсь окрестить и оставить на воспитание у одного из русских князей. Мой сын вырастет среди русичей, усвоит их язык и обычаи. Познакомится с христианами из других стран, познает тайны мудрых книг. Он станет воевать мечами врагов своих, торговать их товарами. Он станет поистине великим ханом, ибо величие не в табунах и богатстве, не в сильном войске, но в истинном предназначении человека в этой жизни.

Последние слова Кончака произвели на Елтука странное впечатление. Он взирал на старшего брата в молчании, почти с благоговением, словно тот мог увидеть своим внутренним оком такие дали, о коих Елтук и не помышлял никогда.

«Да, мой брат необыкновенный человек! – думал Елтук. – Если он и не сдвинет гору, то заберётся на неё и будет оттуда виден всему свету. Кто знает, может, это духи предков внушают Кончаку такие мысли!»

Противиться духам предков Елтук не мог и не смел…

Двоюродные братья Кончака возмутились, узнав, что он собирается передать своего младшего сына в обучение к православным священникам. Они гурьбой заявились к нему, желая отговорить от задуманного.

– Твой сын в будущем не сможет сражаться с русами, ведь он станет их единоверцем.

– Более того, твой сын не захочет жить в юрте, пожив в княжеских теремах.

– Русичи воспитают Сокала врагом своего народа! Твоим врагом, Кончак! – наперебой твердили братья, обступив Кончака.

Однако, видя его непреклонность, родичи предложили окрестить мальчика в степном становище, пригласив сюда православного священника. Такое было не в диковинку: среди небогатых половцев было немало христиан, которые ходили молиться в особую юрту с крестом наверху.

Но Кончак желал, чтобы его сын познал православную веру не от полуграмотного монаха, но от высших иерархов Церкви, своими глазами увидел великолепие христианских храмов, прочёл толстые церковные книги.

– Тогда я смогу задать сыну те вопросы, с какими я не смею обращаться к христианским священникам, опасаясь их неискренности, – молвил Кончак. – Мой сын, постигнув суть чуждой нам веры, не станет меня обманывать и тем более унижать.

– Зачем тебе ответы чужого Бога, Кончак? – спросили братья.

– Я хочу сделать христианского Бога своим союзником, – искренне ответил тот.

Такой ответ Кончака ещё больше возмутил его родню.

– Ты хочешь изменить нашей вере?! Души предков не прощают такого!

– Христиане двуличны. Они и сына твоего сделают двуличным!

– Твоя дружба с русским Богом никому из ханов не понравится! – посыпались упрёки и предостережения.

И только старшая жена Кончака была в восторге от замыслов супруга.

Кончак, по своему обыкновению, был более откровенен с Хозалчин, нежели с кем бы то ни было. Её одобрение было для него особенно важно, как подтверждение правильности принятого решения. Именно с Хозалчин Кончак обсуждал, к кому из русских князей отправить на воспитание юного Сокала. Хану хотелось, чтобы его сын чувствовал себя не заложником, а равноправным членом княжеской семьи. Для этого был нужен князь, в роду которого были браки с половчанками.

Выбор Кончака пал на черниговского князя Олега Святославича, матерью которого была половчанка.

Для начала следовало договориться с половецкой роднёй Олеговой матери, происходившей из орды Бурчевичей, кочевавшей близ Днепра. Через дружбу с Бурчевичами Кончак рассчитывал войти в доверие к черниговскому князю. К Бурчевичам отправился старинный друг Кончака, Узур.

Узур почти месяц провёл в гостях у хана Бурчевичей Осолука. Тот даже сговаривал Узура поселиться в его кочевье навсегда, так приглянулся ему остроумный разговорчивый Кончаков посланец. Покидать родной аил[60] Узур отказался, зато дружбу хана Осолука принял охотно. Одновременно изворотливый Узур сблизился с теми из ханских беков, которые бывали в Чернигове и неплохо знали тамошнего князя и всю его родню.

По весне отправился Узур в Чернигов, взяв в провожатые людей хана Осолука, не раз бывавших в стольном граде северских земель. Свита получилась пышная. Узур имел десяток батыров да несколько слуг, а трое Осолуковых беков имели каждый больше тридцати верных людей. Узур не знал, на что более падок князь Олег, поэтому вёз ему самые разнообразные подарки: ковры дорогие, одежды богатые, мечи булатные, красивых рабынь…

Вельможи, сопровождавшие Узура по распоряжению хана Осолука, должны были умасливать русского князя лестью, дабы тот был посговорчивее.

Узур дал понять хану Осолуку, что Кончак вознамерился породниться с черниговским князем, у которого растёт сын. А у Кончака подрастает дочь-красавица.

По пути в Чернигов половецкое посольство ненадолго задержалось в Путивле.

Игорь впервые увидел перед собой миролюбивых половцев, которые кланялись ему и объяснялись на хорошем русском языке; такое было для него в диковинку. Послы просили Игоря дать им провожатых до Чернигова, многозначительно намекая, что у них важное дело к его брату Олегу. А один из послов, стройный и подвижный, как угорь, всё расспрашивал Игоря об Олеге. Гостеприимен ли он? Богобоязнен ли? Любит ли застолья? Помнит ли родню своей матери-половчанки?..

Эти расспросы заинтриговали Игоря. Зачем понадобился ханам Кончаку и Осолуку его брат? О чём ханы хотят договариваться с Олегом через голову великого киевского князя?

Отправляя вместе с половцами отряд своих дружинников, Игорь поставил во главе этого отряда боярина Вышату Георгиевича, наказав ему выведать истинные намерения степняков и непременно присутствовать при их переговорах с Олегом.

Вышата проводил половцев до Чернигова и вскорости вернулся обратно.

Игорь подступил к нему с расспросами. Но Вышата ничего толком не знал, поведав Игорю, что Олег зовёт его к себе.

Игорь тотчас с небольшой свитой поскакал в Чернигов.

Половецкие послы были ещё там.

Олег уже оправился от болезни и выглядел бодрым, хотя лекари по-прежнему ходили за ним по пятам.

– Вот, брат, случай какой подвернулся, – с загадочной улыбкой молвил Игорю Олег, оставшись с ним наедине. – Такого ещё не бывало! Хан Кончак, коего ты под Коснятином разбил, удумал сына своего меньшого в христианскую веру обратить. Восхотелось сему хану, чтобы сын его не просто окрещён был нашими священниками, но также выучился грамоте русской и греческой. В общем, хочет Кончак дать сыну княжеское воспитание. Каково, а?

– К чему бы это? – поразился Игорь.

– Сам дивлюсь! – Олег пожал широкими плечами. – Кончак желает сына своего доверить мне на воспитание. Обещает щедрую плату и вечную дружбу.

– Почто тебе? – ещё больше удивился Игорь.

– Кончак прознал, что мать моя была половчанка, – усмехнулся Олег. – Ну и стало быть, я сам наполовину половец. Я Кончаку вроде как ближе прочих князей. Не зря ведь с Кончаковым послом родичи моей матери приехали. Даров навезли!

– И что ты надумал, брат? – напрямик спросил Игорь.

– Хочу сперва с тобой посоветоваться, – задумчиво ответил Олег. – Знаю, что ты до сечи с половцами охоч, хотя и в тебе есть толика половецкой крови. Твоя-то мать тоже наполовину половчанка.

Игорь молча взирал на Олега, ожидая, что он ещё скажет.

– Пращур наш Ярослав Мудрый не токмо мечом действовал, но также и выгодными союзами, – продолжил Олег. – Кончак среди донских половцев первый хан, дружба с ним оборонит нашу землю от набегов из Степи. Ведь донские орды к северским землям ближе. И Манефа одобряет дружбу с Кончаком, – как бы между прочим добавил Олег.

Игорь всё понял и сказал без всякого осуждения в голосе:

– Твой стол княжеский выше моего стоит, брат. По родовому укладу ты мне вместо отца. Твоё решение – моё решение!

Олег заметно повеселел, оживился.

– Вот и славно! – воскликнул он. – Это по-христиански, брат! Может, по этому примеру и другие ханы сынов своих в истинную веру обратят. И заметь, не в Киев, не в Переяславль направили своих послов Кончак и Осолук, а к нам, в Чернигов. Быть примирителями Руси со Степью – это большая честь, брат. И Ольговичи достойны этой чести!

Игорь не осуждал брата, ибо знал, что после болезни он не может сидеть в седле. Поэтому Олегу сподручнее быть миротворцем, нежели воителем. Да и дары половцы привезли богатые. Сразу бросались в глаза пригожие юные рабыни, а до женской красы Олег всегда был охоч. К тому же союз с Кончаком – это союз не со всей Степью, где кочует немало орд и кроме донских половцев. Так что забывать об угрозе из Степи всё равно не приходится, просто эта угроза становится меньше.

Половцы гостили в Чернигове больше недели. Олег показывал послам конюшни, погреба с сокровищами, оружейные мастерские; каждый день задавал пиры, на которые непременно приглашал всё новых бояр, желая показать послам многочисленность своей старшей дружины. Несколько раз устраивались состязания в стрельбе из лука, в метании копья и владении мечом. Половцы оказались охочими до таких забав, да и оружием они владели отменно, а в стрельбе из лука степные гости и вовсе перещеголяли всех Олеговых дружинников.

Только Игорь стрелял из лука не хуже степняков, заслужив их уважение.

При расставании один из послов по имени Узур предложил Игорю поменяться конями. В Степи таким образом братаются воины из разных кочевий. Игорь согласился. Ему самому чем-то приглянулся этот ловкий половчин с глазами как у рыси. Был он проворен и на коне, и в поединке на мечах, и за столом на мудрёные здравицы был горазд. Пил вместе со всеми, а не пьянел. И на любой вопрос у него всегда был готов ответ.

Игорь не без сожаления отдал Узуру своего гнедого угорского иноходца. Однако у того жеребец был не хуже, если не лучше: серый в яблоках, арабских кровей.

– Теперь ты в степях можешь гулять, как у себя дома, брат, – сказал Олег, похлопав Игоря по плечу. – Твой побратим позаботится о твоей безопасности.

Они стояли на крепостной бревенчатой башне, с которой открывался широкий вид на черниговские посады и берёзовые рощи за речкой Стриженью. По склону холма уходила вдаль дорога, по которой удалялись половецкие всадники и сопровождавшие их конные Олеговы гридни…

То неизбежное, ради чего Игорь оставил в своём тереме половчанку Алёну, наконец-то свершилось. Алёна стала наложницей Игоря. Хотя они старались встречаться тайно, однако челядь живо проведала, чем занимаются князь и красивая рабыня, стоит им остаться наедине. Дошёл этот слух и до Ефросиньи.

Улучив момент, Ефросинья явилась к супругу, когда рядом с ним не было ни слуг, ни ближних бояр. И повела такую речь:

– Не с упрёками, не с ревностью пришла я к тебе, Игорь, но с повинной головой. Виновата я перед тобой и сознаю это.

– В чём же твоя вина, Фрося? – недоумевая, поинтересовался Игорь.

– В том, что ты глаз на холопку Алёну положил и наложницей своей её сделал, – спокойно ответила княгиня. – Презрела я за заботами о доме и детях ложе супружеское, прости меня за это, Игорь. Я думаю, позднее раскаяние лучше незнания и верное средство к сохранению семейных уз. Я люблю тебя, как и прежде любила, свет мой. Не требую изгнать Алёну из терема, прошу лишь не забывать и меня своими ласками, мой милый. Ведь жена дарит венчанному мужу и тело и душу, а рабыня – лишь тело, и то поневоле.

Игорь был поражён услышанным. И в неменьшей степени его поразили спокойствие и рассудительность Ефросиньи. Игорь горячо заверил жену, что супружеский долг для него всегда был и будет на первом месте, а забавы с рабыней на последнем.

– Не хотелось мне попрекать тебя твоею холодностью, Фрося, – молвил Игорь себе в оправдание, – вот и спутался я с половчанкой…

– Не оправдывайся, милый, – прервала его Ефросинья. – На тебе вины нет. Я сама во всём виновата.

Игорь подошёл и обнял жену. Он ещё раз убедился в том, что судьба даровала ему в спутницы жизни необыкновенную женщину.

Незадолго перед этим Игорь совершенно случайно узнал, что Ефросинья не только умеет писать и читать по-русски, но также неплохо знает латынь и греческий.

Монахи-переписчики, работавшие на княжеском подворье, принесли как-то показать Игорю книги, отобранные для переписки, и среди них «Историю» Геродота[61] на греческом языке. Случайно оказавшаяся тут же Ефросинья заинтересовалась именно Геродотом и, открыв книгу, принялась читать по-гречески, изумив не только монахов, но и самого Игоря.

Монахи стали просить княгиню помочь им в переводе Геродота на русский язык. Ефросинья без колебаний согласилась.

С той поры Ефросинья стала наведываться туда, где жили и трудились монахи-переписчики.

Однажды Игорь застал жену спорящей с иноком Ефстафием, самым старшим из монахов. Перед ними был текст какой-то латинской книги, которую они вдвоём переводили на русский. Ефстафий стоял на том, что обращения древних римлян к языческим богам следует опускать в русском переводе, как нечто греховное. Ефросинья, не соглашаясь с ним, утверждала, что боги и обряды древних народов есть один из столпов, на которых зиждилась их мораль и культура. Отрицать это – значит что-то недосказать, утаить от людей нынешних свет истины и понимания той далёкой эпохи.

Ефросинья говорила столь возвышенно и убедительно, что Игорь от невольного восхищения ею открыл рот. А Ефстафий был вынужден признать правоту княгини.

«Спорить с твоей разумной женой, княже, напрасный труд. Даже библейский царь Соломон[62], думается мне, не превзошёл бы Ефросинью мудростью суждений! – сказал Ефстафий Игорю. – Не иначе, супруга твоя пошла разумом в отца своего Ярослава Осмомысла!»

Игорь был польщён такой похвалой Ефстафия.

Рассудительность Ефросиньи подметили и жёны путивльских бояр, бывавшие у неё в гостях. Иным боярыням было много больше лет, чем молодой княгине, однако они не считали зазорным или унизительным советоваться с ней в своих делах, зная, что та умом своим не кичится.

…В середине лета в Чернигов пожаловало очередное посольство из Степи, вместе с которым прибыл тринадцатилетний сын Кончака.

Обряд крещения над ханским сыном свершил сам епископ Черниговский Арсений в главном храме города – Спасо-Преображенском соборе. Вместе с сыном Кончака в православную веру были обращены ещё трое сыновей именитых половцев, в числе коих был и сын Узура.

По такому случаю в Чернигов съехались почти все Ольговичи, не было только Святослава Всеволодовича. Игорь и Всеволод приехали с жёнами. Ярослав, как обычно, оставил свою властную супругу дома.

В центре внимания находился сын Кончака, получивший при крещении имя Юрий. Подросток чувствовал это, поэтому держался с подчёркнутым достоинством. Не зная ни слова по-русски, он тянулся к Манефе, знавшей половецкий язык, а также к Олегу, говорившему не хуже по-половецки и ставшему для Сокала-Юрия крёстным отцом.

Игорь стал крёстным отцом сыну Узура, получившему православное имя Лавр. Крестником Всеволода стал сын хана Чилбука, а крестником Ярослава – сын Кончакова брата.

Олег, желая отпраздновать столь богоугодное дело, закатил богатый пир, на котором половцы и русичи сидели за столами вперемежку.

Манефа и Агафья организовали отдельное застолье для черниговских боярынь, приглашённых на торжество вместе с мужьями.

Женское пиршество было не столь шумным, в отличие от мужского, и не столь многочисленное. Если в княжеской гриднице гостей развлекали гусляры и скоморохи с ручными медведями, то собравшиеся за столом княгини и боярыни развлекали себя сами бойкими сплетнями и шутками по поводу похождений какого-нибудь гуляки-мужа или сердечных страданий какой-нибудь юной боярышни.

Ефросинья сидела за столом рядом с Агафьей и сетовала на то, что с некоторых пор ей приходится делить мужа с холопкой, крещёной половчанкой.

Желая утешить подругу, Агафья призналась, что её супруг давным-давно не хранит ей верность, греша и со свободными женщинами, и с рабынями.

– Такова уж мужская порода, – невесело сказала Агафья. – Ежели иная свободная женщина обычно грешит с одним-единственным человеком и то из-за любви к нему, то мужчины часто прелюбодействуют со многими женщинами, любя тем не менее какую-то одну.

Для Ефросиньи это было слабое утешение.

– Я за детей боюсь, – призналась она. – Господь может наказать их в будущем за грехи отца.

– Ты говорила об этом Игорю? – спросила Агафья.

– Нет ещё, – ответила Ефросинья, смутившись. – Не могу я упрекать Игоря за связь с рабыней и тем более обвинять его, ибо знаю, насколько половчанка пригожее меня. Я-то после родов вон как располнела, а соперница моя стройна, как ивушка. К тому же я всю себя детям отдавала, с мужем в постели редко сходилась. Вот он и приглядел себе зазнобу. В неверности Игоря больше я сама виновата.

Агафья посмотрела на Ефросинью с невольным уважением.

Её изумляла и восхищала эта смесь ума и наивности в Ефросинье. Ей было даже немного стыдно за свою связь с Игорем. Ефросинья считает Агафью своей лучшей подругой и не догадывается о том, что та была, и довольно долго, любовницей её мужа.

«Впрочем, я ныне Игорю тоже неинтересна, – оправдывая себя, подумала Агафья, – у него теперь мысли о другой. Так вот почему он не смотрит в мою сторону. С крещёной половчанкой связался! Ну, я ему это припомню!»

Манефа между тем всячески обхаживала Ольгу, свою младшую сноху.

Хотя Ольга не распространялась про свою семейную жизнь, однако до Манефы доходили слухи, что Всеволод живёт с женой не очень дружно и не таясь путается со всеми охочими девками.

Ольга не жаловалась, но и не скрывала того, что не прочь уехать к брату в Переяславль.

Раздобревшие от вина боярыни принялись петь весёлые песни.

Манефа охотно присоединилась к слаженному женскому хору, взглядом приглашая Агафью и Ефросинью подтягивать распевки, как они это умеют. Агафья откликнулась на этот призыв и тоже запела чистым, звонким голосом.

Ефросинья, как и Ольга, медов хмельных не пила и в общем веселье не участвовала, одолеваемая невесёлыми думами.

Игорь покинул душную шумную гридницу, чтобы подышать свежим воздухом на теремном дворе. За ним увязался Всеволод, уже изрядно выпивший хмельного питья, но ещё крепко державшийся на ногах.

По двору сновали челядинцы, обслуживавшие пиршество. Кто-то нёс кадь с мёдом. Кто-то звенел ключами, отпирая двери кладовых. Два холопа торопливо свежевали свиную тушу под навесом. С поварни доносились голоса служанок и хлопанье дверей.

День клонился к закату.

По сиреневому необъятному небу плыли величавые облака, подкрашенные лучами заходящего солнца в розоватый цвет. Было тепло и безветренно.

Игорь, шагая вдоль дворцовой стены по дорожке, выложенной каменными плитами, любовался облаками, расцвеченными яркими красками вечерней зари. В такие минуты хорошо мечтается…

– Послушай, брат, что хочу сказать тебе, – заговорил вдруг Всеволод, приотставший на полшага.

Игорь замедлил шаг и оглянулся.

– Недавно мой огнищанин побывал в Козельске по своим делам, – продолжил Всеволод. – И знаешь, кого он там встретил?

На лице Игоря отразился молчаливый вопрос: «Кого же?»

– Вышеслава Бренковича, – ответил Всеволод.

Брови Игоря удивлённо подпрыгнули.

– Твой огнищанин не мог обознаться?

– Не мог. Он разговаривал с Вышеславом.

– Что же поведал ему Вышеслав? Как он оказался в Козельске?

– Вышеслав был с ним не очень-то разговорчив, – хмыкнул Всеволод. – Однако проговорился, что служит ныне козельскому князю. Вот так-то, брат.

– Странно, – пробормотал Игорь, – очень странно. Неужто поссорился Вышеслав с суздальским князем? Я поеду в Козельск, – решительно добавил он.

Дорога до Козельска пролегала через Трубчевск, поэтому по окончании торжеств Игорь отправил жену и часть своей свиты в Путивль, а сам с несколькими слугами и гриднями присоединился ко Всеволоду, отправившемуся домой. Ефросинье Игорь сказал, что желает посмотреть харалужные мечи[63], приобретённые Всеволодом у фряжских купцов.

Ефросинья знала, как ценит Игорь хорошее оружие, и ничего не заподозрила.

Всеволодов огнищанин, по имени Звяга, согласился сопровождать Игоря в Козельск, дабы помочь разыскать там Вышеслава.

До Козельска добрались к вечеру, в Финогеев день[64].

Игорь сразу отправился на подворье к тамошнему князю Василию Ростиславичу. Челядинцы поведали Игорю, что их князь вместе с семьёй пребывает в княжеском сельце неподалёку от Козельска.

Игорь стал расспрашивать про Вышеслава:

– Слышал я, что сей муж ныне вашему князю служит.

– Истинная правда, княже, – отвечали слуги. – Князь наш пожаловал Вышеслава Бренковича тиунством.

– А где живёт новый тиун вашего князя?

Кто-то из челядинцев вызвался показать дорогу.

Было уже довольно темно, когда Звяга постучал в ворота высокого дома, обнесённого крепким тыном. Дом этот стоял в конце улицы, идущей прямиком от княжеского терема.

На стук из-за ворот раздался голос дворового человека:

– Чего надо?

– Вышеслав Бренкович дома ли? – громко спросил Звяга.

– Кому он понадобился? – развязно поинтересовался дворовый.

– Гость к нему именитый.

– Сейчас доложу. Как звать гостя-то?

– Игорь Святославич.

Протопали по дощатому настилу удаляющиеся шаги, и всё стихло. Прошло довольно много времени, прежде чем где-то в отдалении скрипнула дверь, вновь зазвучали шаги, уже приближающиеся и торопливые. Стукнул засов, в воротах открылась узкая дверца.

Тот же самый голос, но уже почтительный, произнёс из темноты:

– Милости просим, гости дорогие.

В тёмных сенях Игоря встретила служанка со светильником в руке. Она поклонилась Игорю и повела за собой, отворяя перед ним низкие двери переходов и комнат.

Спутники Игоря замешкались, заводя на двор лошадей.

Вот служанка отворила ещё одну дверь и посторонилась, пропуская князя вперёд.

Игорь перешагнул через порог и оказался в просторной горнице, освещённой двумя медными масляными светильниками. Один светильник стоял на столе, покрытом белой скатертью. Другой был подвешен к потолку. За столом сидел Вышеслав.

При виде Игоря он встал и властно сказал служанке:

– Домаша, собери-ка угощение для гостей.

Служанка молча поклонилась и скрылась за дверью.

Вышеслав приблизился к Игорю, который был не в силах сдержать радостную улыбку. Они крепко обнялись и несколько мгновений держали друг друга в объятиях.

Затем заговорили оба враз, перебивая один другого.

– Ты как здесь оказался? – спросил Игорь.

– Долго рассказывать, – ответил Вышеслав. – А ты как?

– Прознал, что ты здесь обретаешься, вот и приехал.

– Понятно.

– Сколько же мы не виделись?

– Без малого три года.

– Иль не пожилось тебе у суздальского князя, что ты к козельскому князю служить нанялся?

– Не пожилось… – При этих словах лицо Вышеслава омрачилось.

Игорь понял, что Вышеслав чего-то недоговаривает, и постарался перевести разговор на другое:

– Изольда небось уже родила тебе сына иль дочь?

– Может, и родила, да токмо не мне, – мрачно промолвил Вышеслав. – Отнял у меня Изольду Всеволод Юрьевич, чтоб ему пусто было!

– Как отнял? – обомлел Игорь. – По какому праву?!

– По праву сильного, – жёстко ответил Вышеслав. – По тому праву, по которому все князья живут. Приглянулась Изольда Всеволоду Юрьевичу, вот он и сделал её своей наложницей. А мне путь указал на все четыре стороны!

– М-да, – только и произнёс Игорь, не зная, как утешить друга.

Храня мрачное молчание, Вышеслав уселся на скамью. Игорь опустился рядом.

Чувствуя, что гнетущая пауза затягивается, Игорь сказал, словно оправдываясь:

– Кто бы мог подумать, что Всеволод Юрьевич столь падок на женскую красу. Это я виноват, Вышеслав. Хотел как лучше, а получилось хуже некуда!

– Я тебя не виню. – Вышеслав печально вздохнул. – Верно сказано: чему быть, того не миновать.

– Почто же ты в Козельск подался, а не ко мне? – спросил Игорь, обняв друга за плечи.

– Не хотел тебя с Олегом ссорить, – ответил Вышеслав. – Олег небось до сих пор по Изольде вздыхает?

– У Олега теперь имеются наложницы не хуже Изольды. И не одна, а целых три. Видел я их – красавицы писаные! Все три басурманки.

– Падок твой брат на чужеземок, – усмехнулся Вышеслав. – Чем ему наши-то девицы не хороши?

– Кто его знает. – Игорь пожал плечами. – Может, кровь половецкая в нём говорит: подавай ему темнооких да чернобровых! Ну что, поедешь ко мне в Путивль?

– Нет, не поеду. – Вышеслав отрицательно мотнул головой. – В Козельске я осел, здесь и жить буду. Уж не обессудь.

Горько было сознавать Игорю, что лучший друг не стремится к встрече с ним, но укорять этим Вышеслава он не стал. Может, Вышеслав лишь на словах не держит обиду на Игоря, а в душе наоборот. Да и от Олега всего можно ожидать, человек он злопамятный.

Невесёлая получилась встреча у закадычных некогда друзей, невесёлым было и расставание.

Ранним утром собрался Игорь в обратный путь.

Вышеслав уговаривал его погостить несколько дней, но всё напрасно. Иначе представлял Игорь свою встречу с другом, надеялся, что в Путивль они вернутся вместе. Разочарование породило в нём обиду, а обида за ночь превратилась в глухое раздражение. С таким чувством Игорь и покинул Козельск, холодно простившись с Вышеславом.

«Вышеслав уже не тот, – мрачно размышлял Игорь, покачиваясь в седле и глядя отрешённым взглядом на пустынную лесную дорогу. – Да и я другим стал. Изменили нас годы и невзгоды. И стало быть, отныне у каждого из нас своя дорога!»

Но напрасно пытался Игорь себя успокаивать, на сердце у него лежал камень. Больше всего на свете ему хотелось повернуть коня обратно или услышать за спиной топот копыт догоняющего наездника и чтобы тем наездником был Вышеслав.

По окончании Успенского поста в Киеве состоялась свадьба старшего сына Святослава Всеволодовича и племянницы суздальского князя. Расчётливый Святослав, видя, что Всеволоду Юрьевичу удалось закрепиться в Залесской Руси и поприжать тамошних бояр, решил прежний их союз подкрепить родственным браком.

Суздальскому князю поддержка князя киевского всегда была на руку, поэтому Всеволод Юрьевич охотно отдал дочь своего умершего брата Михаила за молодого Владимира Святославича. Благо не кто иной, как Владимир, водил рати из Киева на помощь Всеволоду Юрьевичу против его недругов. Суздальский князь даже просил Святослава отпустить к нему Владимира насовсем, обещая дать тому в удел богатый город. Святослав обещал подумать.

За свадебным столом во дворце Святослава собрались все Ольговичи и Ростиславичи. Был здесь и суздальский князь со своими лепшими людьми. Был и племянник суздальского князя Владимир Глебович, князь переяславский. Давно не бывало в Киеве съезда именитых князей, настроенных столь дружелюбно друг к другу. Всегда враждебные гнёзда Ольговичей и Мономашичей ныне являли пример согласия и единодушия.

Святослав, ставя это себе в заслугу, в речах делал пространные намёки на то, что пора бы вернуться к обычаю дедовскому, когда вся Русь была собрана вокруг Киева, а князь киевский имел власть над всеми остальными князьями.

Обласканный Святославом, Владимир Глебович во всём с ним соглашался. Из Ольговичей также никто не выступал против. Суздальский князь не возражал Святославу, но и не выказывал своё горячее одобрение, отговариваясь тем, что на свадьбе надо веселиться, а не терзаться думами о переустройстве Руси.

– Одно другому не помеха, – мягко возражал Святослав, который, собственно, и затеял эту свадьбу, чтобы упрочить своё главенствующее положение.

– Кабы здесь были Ярослав Осмомысл и полоцкие князья, кои во все времена главенства Киева не признавали, тогда и об единстве Руси можно было бы потолковать, – резонно заметил Всеволод Юрьевич.

В свои двадцать пять лет сей князь имел взгляды и суждения убелённого сединами мужа. В образе его мыслей явственно угадывались трезвый расчёт и осмотрительность. Если Всеволод Юрьевич и выказывал почтение Святославу Всеволодовичу, то единственно из уважения к его летам, но никак не из признания безусловного главенства киевского князя. Святослав чувствовал это, но вида не подавал, делая всё, чтобы Ростиславичи, эти строптивцы, думали как раз наоборот.

В лояльности старшего из Ростиславичей – Романа, на сестре которого был женат Олег, Святослав мог не сомневаться. Зато младшие братья Романа Давыд и особенно Рюрик не скрывали того, что Ольговичи взяли себе слишком много власти и что им, Ростиславичам, потомкам Владимира Мономаха, не пристало кланяться Ольговичам.

«Главенство на Руси давным-давно зависит не от стола, а от рода, – утверждал Рюрик. – Уж коль в Залесской Руси прочно утвердились Мономашичи, то и в Южной Руси должно быть то же самое!»

Самый младший из Ростиславичей – Мстислав – и вовсе на Новгород засматривается, не желая ходить в воле ни своих старших братьев, ни великого киевского князя. Дерзостью и ратолюбием Мстислав Ростиславич необычайно походил на своего тестя – рязанского князя Глеба, так и умершего в плену у суздальского князя за отказ покориться ему. За это Мстислав втайне ненавидел Всеволода Юрьевича, который, по его словам, «только-только бородку отрастил, а седоусых князей жизни лишает, гноя в темнице, как беглых холопов!»

Не мог подавить в себе неприязнь ко Всеволоду Юрьевичу и Игорь, зная про обиженного им Вышеслава.

Всеволод при встрече крепко, по-дружески обнял Игоря, показывая, что он не забыл его и не изменил к нему доброго своего отношения.

После обычных приветствий и расспросов о здоровье близких Игорь не удержался и спросил:

– Как поживает красавица Изольда?

Всеволод слегка переменился в лице и ответил, что Изольда жива-здорова. При этом он неловко прокашлялся и сразу же заговорил о другом.

«Знает волк, чью овцу съел!» – усмехнулся про себя Игорь.

Как ни сдерживал себя Игорь, но всё же, улучив момент, высказал Всеволоду своё недовольство тем, что тот отнял жену у его лучшего друга.

Всеволод ответил так:

– Что же ты не приютил своего лучшего друга у себя в Путивле, а ко мне спровадил?

– Чем это ты меня попрекаешь? – возмутился Игорь. – Хочешь свою вину на меня переложить?

– Я Изольду силком у Вышеслава не отнимал, – сказал Всеволод, – она сама пожелала во дворце моём поселиться. Не скрою, оказывал я ей знаки внимания, но разлучать её с Вышеславом не хотел. Бог свидетель!

– Вышеслав иначе мне всё обсказал, – промолвил Игорь.

– В нём обида говорит и ревность, – продолжил Всеволод. – Я предлагал Вышеславу отступное за Изольду, так он отказался. Да ещё вздумал обличать меня перед боярами моими! Вот я и прогнал его с глаз долой.

– Стало быть, ты чист и непорочен, брат, – язвительно проговорил Игорь. – А Вышеслав сам повинен в несчастье своём. Так?

– Повторяю, я Изольду за косы не тянул, – раздражённо повторил Всеволод, – своею волею она оставила Вышеслава, предпочтя моё богатство его бедности.

Больше об Изольде Игорь со Всеволодом не заговаривал. Оба после такого объяснения старались избегать друг друга.

Не обошлось на этой свадьбе и без скандала. Владимир Глебович, некогда близко знакомый с невестой, доводившейся ему двоюродной сестрой, позволил себе с излишним пылом обнять и облобызать девушку. Это не понравилось жениху, молодцу сильному и горячему, который крепким ударом кулака опрокинул любвеобильного кузена на пол. Завязалась потасовка, и гости кое-как растащили двух Владимиров, уже готовых схватиться за ножи.

Желая сгладить возникшее недоразумение, Святослав вдруг предложил брату Ярославу обручить его дочь с Владимиром Глебовичем.

– Тем самым мы привяжем Владимира к роду Ольговичей, – сказал киевский князь.

Ярослав по своей привычке не стал спорить со старшим братом.

После того как все князья разъехались по своим вотчинам, Ярослав повёз Владимира Глебовича в Новгород-Северский на смотрины. Милослава, дочь Ярослава, понравилась Владимиру, и он дал согласие взять её в жёны. Поскольку Милославе было всего двенадцать лет, было решено повременить со свадьбой.

Едва Олег вернулся со свадьбы в Чернигов, как за него опять взялся его старый недуг. Лекари упрекали Олега тем, что он дал себе волю на свадебном застолье, пил вина заморские без меры и от мёда хмельного не отказывался. Олег, корчась от болей, обещал впредь пить только воду и квас. Лекари делали всё, что могли, но больному день ото дня становилось всё хуже.

На восьмой день своих мучений Олег повелел запрягать лошадей и везти его в Ильинский пещерный монастырь, уповая на чудодейственное искусство одного из тамошних монахов, лечившего наложением рук на больное место.

Княжеские конюхи живо исполнили приказание.

Невзирая на дождь и слякоть, чуть живого князя повезли в монастырь.

Агафья и Манефа поднялись на звонницу Спасо-Преображенского собора, чтобы поглядеть, как княжеский возок на перевозе преодолеет вздувшуюся от дождей речку Стрижень. Потом обе женщины спустились в храм и долго молились за избавление от хвори сына и мужа.

Олег не доехал до Ильинской обители. Он умер по дороге, успев, однако, причаститься и завещав похоронить себя в построенной им каменной церкви в Новгороде-Северском.

Был год 1179-й.

После похорон Олега Святослав Всеволодович собрал в Чернигове всех своих братьев, чтобы заново распределить княжеские столы. По родовому укладу Чернигов отныне принадлежал Ярославу Всеволодовичу. Игорю достался Новгород-Северский. За ним же оставался Путивль и прочие города Посемья. Всеволоду, оставшемуся в Трубчевске, был прибавлен город Курск. Тринадцатилетнему сыну Олега Святослав не дал удела, посчитав отрока до поры до времени неспособным к управлению собственной вотчиной. Агафья пыталась возражать, но киевский князь был непреклонен.

Святослав хотел было оставить Агафью с сыном в Чернигове, но этому воспротивился Ярослав, который понимал, что в таком случае именно ему придётся наделять племянника уделом, когда тот возмужает. Наделять в обход своих сыновей, старшему из которых уже пора подыскивать княжеский стол. Поэтому Ярослав впервые отважился перечить старшему брату.

В результате Агафью с сыном согласился взять к себе Игорь.

Манефа пожелала остаться в Чернигове. Ярослав, к удивлению Святослава, не стал возражать, заявив, что Манефу влечёт в Чернигов память об её отце и муже, погребённых здесь. И он, как истинный христианин, не смеет отказать бедной вдове в гостеприимстве.

Игорь, понимая истинную причину такой благосклонности Ярослава, лишь усилием воли сдержал себя, не бросив в лицо Ярославу в присутствии матери обвинение в греховной связи с нею.

Уладив дела в своей родовой вотчине, Святослав Всеволодович возвратился в Киев.

В конце зимы нежданно-негаданно умер Роман Ростиславич.

«Сей князь нрава был миролюбивого, слово своё держал и провинившихся судил без излишней строгости. Всякий просивший у него помощи обласкан им был. Не раз смоляне поднимались на него и изгоняли с отчего стола, но Роман никогда не мстил им злобою, за что в народе любим был».

Так написал о почившем в бозе Романе Ростиславиче летописец.

Агафья, невзирая на сильную стужу, поехала в Смоленск, чтобы проводить брата в последний путь. Ефросинья упросила Игоря отпустить её вместе с Агафьей, видя, что та убита горем: недавно похоронила мужа и вот потеряла любимого брата. Игорь не стал возражать. Он дал лучших лошадей, чтобы они поскорее добрались до Смоленска.

Многие Олеговы дружинники теперь служили у Игоря, в том числе и воевода Бренк.

Игорь послал Бренка в Козельск, чтобы тот уговорил Вышеслава перебраться в Новгород-Северский. Игорь и сам поехал бы в Смоленск на похороны Романа Ростиславича, если бы не ждал с таким нетерпением возвращения Бренка.

Наконец, Бренк вернулся, и не один. С ним был Вышеслав.

Вышеслав первым делом посетил могилу Олега в приделе Михайловской церкви.

Он долго стоял подле каменного саркофага с изображением православного креста на верхней крышке, взгляд его был полон грусти и немого раскаяния. Находившийся тут же Игорь взирал на Вышеслава с лёгким недоумением.

– Господь наказал меня изменой Изольды за то, что я отнял любимую женщину у Олега, – вдруг произнёс Вышеслав.

– Полно тебе. – Игорь мягко положил руку на плечо Вышеславу. – Что было, то прошло.

Затем Вышеслав захотел осмотреть мастерскую, где трудились монахи, изготовлявшие тонкий пергамент и переписывавшие книги. Игорь выделил им большой добротный дом в княжеском детинце. Он мог похвастаться перед другом обширной библиотекой заново воссозданных книг. Здесь были и русские книги: жития православных святых, летописные своды и всевозможные поучения мудрых книжников. Были и переводы с латыни, греческого, немецкого и французского языков.

У Вышеслава разбежались глаза при виде полок и сундуков с множеством книг в прекрасных кожаных переплётах. Наиболее ценные книги были с золотым тиснением и серебряными застёжками на корочках.

– Я вижу, ты время даром не терял! – восторженно промолвил Вышеслав, обернувшись на Игоря.

– «Теченьем лет не усыплён, деяньями предков не успокоен», – с горделивой усмешкой процитировал Игорь фразу митрополита Илариона из его книги, где тот восторгается гением Ярослава Мудрого.

– А помнишь, я оставлял тебе на хранение «Изборник» Святослава, – вдруг вспомнил Вышеслав. – Где он?

– Целёхонек твой «Изборник», – ответил Игорь. Порывшись в сундуке, он выложил на стол тяжёлый том, потемневший от времени. – А вот три копии, снятые с него. Гляди, какие красавцы!

Игорь снял с полки и разложил перед Вышеславом три объёмистые книги в новеньких переплётах из телячьей кожи.

Лицо Вышеслава словно озарилось внутренним светом, когда он открыл одну из книг и пролистал несколько страниц.

«Он, наверно, Изольду так не ласкал взглядом, как ласкает взором эти книги!» – улыбнулся про себя Игорь.

Впрочем, Игорь и сам был счастлив тем, что угодил другу и удостоился его похвалы.

– Догадайся, кто помогает моим монахам переводить с греческого и латыни? – с улыбкой обратился Игорь к другу.

Вышеслав оторвал взгляд от раскрытой книги.

– Кто же? Я знаю его?

– Знаешь. И не его, а её.

– Вот как?! – Глаза Вышеслава стали большими от удивления. – И кто же она?

– Моя жена Ефросинья, – ответил Игорь не без гордости в голосе.

– Недаром она дочь Ярослава Осмомысла, – со значением произнёс Вышеслав. – Такая жена настоящее сокровище, дружище!

– Пожалуй, – согласился Игорь, хотя в душе считал иначе: для него красота женщины была важнее её ума.

Вышеслав, сам знаток греческого и латыни, тут же попросил Игоря показать ему какой-нибудь перевод, сделанный Ефросиньей.

Игорь положил на стол трактат Цицерона и труд Прокопия Кесарийского[65] о войнах Юстиниана[66] с вандалами и остготами.

Вышеслав с жадностью углубился в чтение.

– Превосходно! – спустя несколько минут сказал он, отложив трактат Цицерона. – А кто додумался поместить в одной книге латинский текст и русский перевод? Так обычно не делается.

– Фрося и додумалась, – ответил Игорь, садясь на стул. – Она у меня большая выдумщица!

В переводе Прокопия Кесарийского Вышеслав также не разочаровался. Из-за большого объёма греческий оригинал в книге помещён не был, но Вышеславу этот византийский историк был хорошо знаком, поскольку он по нему изучал греческий в Андреевском монастыре.

– Веди меня к своей жене, я хочу выразить ей своё восхищение! – воскликнул Вышеслав. – Веди же, чего расселся!

Игорь охладил восторженный пыл Вышеслава, сообщив, что Ефросинья уехала вместе с Агафьей в Смоленск на похороны Романа Ростиславича.

– Прискорбная весть, – нахмурился Вышеслав. – Боюсь, за этой смертью вскоре последуют неприятности для киевского князя.

– Это почему ещё? – Игорь пытливо взглянул на друга. – Что тебе известно?

– Мне известно, что Роман Ростиславич, женатый на двоюродной сестре Святослава Всеволодовича, худо-бедно, но удерживал своих младших братьев от попыток отнять киевский стол у Ольговичей. Теперь этого сдерживающего начала не стало… – Вышеслав печально вздохнул. – Суди сам, способны ли Рюрик и Давыд, при их-то честолюбии, сидеть тихо в своих вотчинах? И тем более горячий Мстислав!

– Ничего, дружина у Святослава сильная, да и мы не оставим в беде родича своего, – самоуверенно заявил Игорь. – Не видать Ростиславичам Киева как своих ушей!

– Дай-то Бог! – вздохнул Вышеслав. – Токмо дело не в том, кому Киевом владеть, а в том, что усобицам на Руси не видно конца.

В разгар весеннего сева из Чернигова в Новгород-Северский прискакал гонец. Ярослав приглашал Игоря с супругой на свадьбу своей дочери, наречённым женихом которой был молодой переяславский князь.

– Так вроде бы решено было осенью свадьбу справлять, когда Милославе тринадцать лет исполнится, – недоумевала Ефросинья. – К чему эта спешка? От кукол девчонку отрывают и под венец тащат!

Игорь сам не мог понять подобной поспешности Ярослава, который до этого не горел желанием и в пятнадцать лет выдавать любимую дочь замуж, о чём он сам раньше говорил не раз.

Истинную причину Игорь и Ефросинья узнали уже в Чернигове.

Оказалось, Святославу Всеволодовичу стало известно, что Рюрик тайно пересылается с Владимиром Глебовичем, предлагая тому в жёны свою старшую дочь. Будто бы тем самым Ростиславичи хотят отомстить киевскому князю за то, что он посадил князем в Новгороде Великом своего старшего сына Владимира, хотя новгородцы просили за Мстислава Ростиславича. Святослав Всеволодович, привыкший действовать быстро, послал к Ярославу своего боярина с повелением готовить Милославу под венец. С тем же намерением отбыло посольство из Киева в Переяславль.

Владимир Глебович давно оценил все выгоды родства с Ольговичами, поэтому отнекиваться не стал. Да и как отказать, коль сам великий князь киевский в родственники набивается! А то, что невеста слишком юна, так то беда поправимая: младость не хромота – с годами пройдёт.

Двадцатитрёхлетний жених смотрелся на свадебном пиру орлом! Статный, высокий, широкоплечий, с горделивым взглядом и прямой осанкой. Невеста рядом с ним выглядела сущим ребёнком, поскольку ростом пошла не в отца, а в низкорослую мать. Милослава на целую голову была ниже плеча своего суженого. Тонкая и хрупкая в белом свадебном платье, она походила на стройную берёзку. Её большие серо-голубые глаза с длинными ресницами то и дело отыскивали среди пирующих отца с матерью, которые подбадривали дочь взглядами и чуть заметными кивками головы.

Ольга, сидевшая рядом с Ефросиньей, грустно промолвила, глядя на юную невесту:

– Вот и я была такая же робкая и растерянная на своей свадьбе. И происходило это здесь же четыре года назад. Токмо я была на год постарше Милославы.

– А меня выдали замуж в четырнадцать лет, – сказала Ефросинья и печально вздохнула. – Я с той поры с матушкой виделась всего дважды, она приезжала ко мне в Путивль. Отца же и вовсе не видала ни разу. А ведь я замужем уже двенадцать лет.

– Тебя хоть муж твой любит и лелеет, а мой Всеволод… – Ольга, не договорив, махнула своей изящной ручкой и пригубила вина из серебряной чаши.

Ефросинья горько усмехнулась:

– Мой муж наложницу себе завёл, почти все ночи с ней проводит. Меня, правда, не обижает, но и не лелеет, как прежде.

– У твоего супруга лишь одна наложница, а у моего их больше десятка, – зло промолвила Ольга. – Да хоть бы женщины-то были знатные, а то ведь сплошь холопки и дочери смердов. Одно радует, Всеволод в тереме их не держит, а в сельце своём княжьем с ними развлекается.

Ефросинья задержала свой взгляд на Ольге.

– Не пойму я твоего Всеволода, – сказала она. – Мой Игорь охладел ко мне, когда я располнела после родов, но ты-то стройна и пригожа, как цветок майский. Чего же Всеволоду ещё надо?

– О! – Ольга саркастически улыбнулась, отчего в её миловидном лице появилось что-то от умудрённой годами женщины, знающей толк в мужчинах. – Моему Всеволоду надо очень много на ложе, а я всего этого ему дать не могу. Да и противно мне всем этим заниматься! – добавила Ольга с отвращением.

– Любишь ли ты Всеволода? – тихо спросила Ефросинья.

– Раньше любила, а теперь не знаю, – ответила Ольга и снова пригубила из чаши.

Подруги помолчали.

А вокруг шумело веселье, слуги несли в зал всё новые яства…

– Самое печальное, что я детей не хочу иметь от Всеволода, – призналась вдруг Ольга. – Всё делаю, чтобы от него не забеременеть. А он ждёт сына от меня.

– Стало быть, не люб он тебе, – скорбно заключила Ефросинья.

– А тебе твой Игорь люб ли ныне? – Ольга пытливо взглянула подруге в глаза. – Ведь ты знаешь про его неверность.

– И всё-таки я люблю его, – после краткой паузы промолвила Ефросинья. – Игорь супруг мне перед Богом и людьми, ему я подарила своё девство и троих сыновей от него имею. А неверность его мне, как испытание, Господом дадена.

– А ты тоже измени Игорю, и будете вы с ним квиты, – предложила Ольга, наклонившись к уху Ефросиньи.

Ефросинья посмотрела на неё с осуждением.

– Через себя переступать не могу и не хочу, – вымолвила она. – Как же я детям своим в глаза буду смотреть после греха такого!

– Как же муж твой им в глаза смотрит, а? – язвительно спросила Ольга.

– Мужьям грешить легче, – ответила Ефросинья, – на то они и мужчины. Не зря сказано, что всякий дом на женщине держится.

Ольга чуть покивала головой в повойнике и тут же высказалась:

– Тебя долг перед детьми удерживает от греховного шага, а меня ничто не удерживает. Я изменю Всеволоду при первой же возможности!

Ефросинья схватила Ольгу за руку.

– Не делай этого, Олюшка, – с убеждением произнесла она, – самой же после стыдно будет. Как ты с грехом таким на исповедь пойдёшь?

– Не пойду на исповедь, и всё тут, – отмахнулась Ольга. – Либо солгу священнику. Мужья наши лгут на каждом шагу и не каются! Разве покарал их за это Господь?

– Неужто ты желаешь кары Господней мужу своему? – ужаснулась добросердечная Ефросинья.

– Не токмо мужу, но всем мужчинам на белом свете! – промолвила Ольга, зло сузив свои красивые глаза. – Чтоб отлились им женские слёзы, сполна отлились! Разве не в мужской воле влачат жизнь свою что боярыни, что княгини, разве не тем же ковшом черпаем мы все от мужской чёрствости, жестокости и неблагодарности? Вот мы с тобой – княжеские дочери, но разве мы счастливы? Радуемся ли жизни каждый день? Молчишь. Вот и получается, Фрося, что ни знатность, ни красота не спасают женщину от постылой участи, уготованной ей мужчинами с младых лет. – Ольга кивнула в сторону невесты. – Нами пользуются, как разменной монетой, нас обманывают и унижают. При этом от нас ещё требуют терпения и добродетели. Если Господь не карает за это мужчин, значит, Всевышний на их стороне.

Хмель ударил Ольге в голову, поэтому её неприязнь к мужчинам прорвалась наружу. Годы супружества стали для неё годами разочарований и унижений, от этого страдала её чувствительная натура. Ольга мстила мужу за его грубость, тайком избавляясь от беременности, и была готова ещё дальше идти в своей мести. В какой-то мере это стало смыслом её жизни.

– Глупо придерживаться каких-то правил приличия, глядя на то, как эти правила каждодневно нарушают те, кто носит усы и бороду, – словно оправдываясь, молвила Ольга. – К чему быть безгрешной, когда все вокруг грешники! Ежели мужчины находят сладость в грехе, то чем мы, женщины, хуже их?

– За тяжкие грехи можно поплатиться здоровьем и даже жизнью, – предостерегла Ефросинья. – Об этом подумай, Олюшка.

Ольга залпом допила вино и бросила безразлично:

– Чем так жить, лучше не жить вовсе.

«Коль у неё в семнадцать лет такие мысли в голове, как же она дальше жить будет?» – опустив голову, подумала Ефросинья, но вслух ничего не сказала.

На свадьбе кроме Ольговичей и родственников Владимира Глебовича присутствовали также Ростиславичи, Рюрик и Давыд. Святослав Всеволодович пригласил их, не в силах сдержать своего торжества. Оба Ростиславича сидели за столом тише воды, ниже травы. А их младший брат Мстислав и вовсе не приехал, хотя Святослав приглашал и его.

В разгар пира появился вестник, весь покрытый пылью после долгой скачки.

Сын Святослава, Глеб, находившийся с дружиной в Коломне, извещал отца, что суздальский князь двинулся войной на рязанского князя Романа Глебовича, вняв просьбам его младших братьев, коих вспыльчивый Роман Глебович лишил уделов.

– Идёт Всеволод Юрьевич на Рязань во главе многих полков, тяжко придётся рязанскому князю, – говорил гонец Святославу. – Князь Глеб пытался предотвратить вторжение суздальцев в рязанские пределы, но вести с ним переговоры суздальский князь отказался. А когда Глеб с дружиной хотел остановить суздальцев силой, то произошла сеча и верх взяли суздальцы из-за многочисленности своей. Теперь Глеб осаждён в Коломне суздальцами.

Веселье мигом погасло.

Вокруг зазвучали тревожные разговоры:

– Не даёт спуску рязанским князьям Всеволод Юрьевич. Сначала Глеба Ростиславича в темнице сгноил, а ныне за сына его взялся!

– И ведь знает суздальский князь, что Роман Глебович женат на дочери киевского князя, который и его облагодетельствовал в своё время.

– Силой своей кичится Всеволод Юрьевич, мол, что хочу, то ворочу!

– Нам бросать в беде рязанского князя негоже. Рязань всегда под рукой Чернигова была, но никак не Суздаля.

– Верно! Пущай князь суздальский на Клязьме и на Унже порядки свои наводит, а на Оке ему делать нечего. Тамошние земли от Суздаля независимы.

Слыша рассуждения черниговских бояр, видя недовольные лица своих братьев, Святослав Всеволодович не мешкая собрал в соседних покоях военный совет. Своих намерений киевский князь не скрывал, как не скрывал и своей обиды.

– Я ли не радел для блага Всеволода Юрьевича и брата его Михаила, – заговорил Святослав. – Я ли не приютил их у себя, изгнанных из отчины Андреем Боголюбским. С моей помощью занял стол во Владимире-на-Клязьме сначала Михаил, а потом и Всеволод. Михаилу Бог не дал долгого веку, а жаль, ибо он-то был отзывчивее сердцем и добра не забывал. Всеволод Юрьевич забыл, кому он обязан нынешним своим величием. Ну так я ему напомню! – В голосе Святослава прозвучала угроза.

Святослав вознамерился вести полки в Залесскую Русь и позвал братьев и союзников своих в поход.

– Коль вовремя не унять Всеволода Юрьевича, то сегодня он Рязань примучит, а завтра – Новгород. А там, глядишь, и до Чернигова доберётся! – продолжил киевский князь. – Коль выступим против суздальцев все дружно, им с нами не совладать.

Если Ольговичи и вместе с ними Владимир Глебович без колебаний высказались за поход на Суздаль, то Ростиславичи отнюдь не горели желанием воевать с суздальским князем.

– За чужой головой идти – свою потерять, – проворчал Давыд.

– Этот квас не про нас, – поддержал брата Рюрик.

Святослав нахмурился: уж не хотят ли Ростиславичи ему в отместку переметнуться на сторону суздальского князя? Игорь поймал на себе тревожный взгляд Святослава и сам незаметно переглянулся со Всеволодом. Тот пожал плечами, не понимая намерений Ростиславичей.

Ярослав проговорил с презрительной усмешкой:

– У всякого Федорки свои отговорки!

Рюрик вскинул на Ярослава сердитые глаза и раздражённо произнёс:

– Не копьём побеждать нужно, а умом. Силой Всеволода Юрьевича не одолеть, лишь глупец не поймёт этого.

– Так вразуми нас, неразумных, брат, как нам суздальского князя пристращать, не вынимая меча из ножен, – сдерживая себя, сказал Святослав.

– Сделай одолжение, брат, – язвительно вставил Ярослав. – Срази нас своей мудростью, чтоб нам, не выходя из этой горницы, на будущее ума у тебя купить.

После таких слов Ярослава подвыпивший Владимир Глебович прыснул в кулак. Гоготнул и Всеволод, слегка толкнув в бок Игоря.

У Рюрика на скулах напряглись желваки, в глазах полыхнул гнев. Он хотел было ответить Ярославу резкостью, но более спокойный Давыд положил руку ему на плечо, поднимаясь со скамьи.

– Вижу, братья, не терпится вам скрестить мечи с суздальцами, – произнёс он. – Это и понятно, ведь Роман Глебович Ольговичам родня. Как говорится, за свою родню кого угодно полоню. Но нам в Смоленске и своих забот хватает. Соседи наши, князья полоцкие, спят и видят, как бы кусок наших владений отхватить. Уж не обессудьте, братья, но нам с Рюриком не по пути с вами.

– Ну и проваливайте отсель! – в сердцах бросил Святослав Всеволодович. – Без вас обойдёмся!

Красивы и привольны луга под городом Любечем.

На этих обширных лугах, обрамлённых светлыми дубовыми рощами, ныне тесно стоят белые шатры, крытые рогожей возы с задранными оглоблями. Рядом пасутся разномастные кони: гнедые, каурые, белые, вороные… Здесь великий князь киевский и его союзники устроили место сбора конных и пеших полков, готовясь к походу на суздальского князя.

Был год 1180-й.

На холме над Днепром далеко виден красный шатёр Святослава Всеволодовича. Вокруг шатра воткнуты древками в землю стяги князей и городов. Много войска уже собрано, но умудрённый жизненным опытом Святослав любил действовать наверняка, поэтому послал гонцов в Степь за половцами. Хан Осолук из орды Бурчевичей откликнулся на призыв киевского князя, помня своё родство с Ольговичами. Из донских половцев пожелали сражаться за Ольговичей ханы Кончак и Гза.

Покуда Святослав поджидал прихода половецких конных ратей, его дозорные сообщили, что на другом берегу Днепра, как раз напротив Любеча, князь Давыд Ростиславич с дружиной охотится в лесах на оленей.

Святослав, может, и не придал бы этому значения, если бы не его думный боярин Кочкарь, который посоветовал ему:

– Час удобный, княже. Переправимся через Днепр на лодьях и ближе к вечеру нападём на стан Давыда. Его самого полоним, а дружину посечём. После этого Смоленск можно будет взять голыми руками. Рюрика изгоним, а в Смоленске своего князя посадим, из Ольговичей.

Если вчера такой поступок мог показаться Святославу откровенной подлостью, то ныне его мысли были о другом. Он с братьями своими вознамерился помериться силами с сильнейшим князем на Руси, а от Ростиславичей всего можно ожидать. Вот если отнять у них Смоленск, а самих взять в полон, тогда можно без опасений выступать на суздальского князя.

И Святослав, не сказав ни слова никому из своих братьев, взял Кочкаря, три сотни верных гридней и махнул на лодьях на другую сторону Днепра. Соображал Святослав Всеволодович быстро, а действовал ещё быстрее.

Когда Давыд, его ближние бояре и младшие дружинники возвратились, настреляв дичи, в свой охотничий стан, на них вдруг выскочили из кустов воины киевского князя. Всех смолян повязали. И только Давыд с двумя кметями[67] сумел ускользнуть в общей кутерьме.

Святослав вернулся в лагерь под Любечем расстроенный. Теперь Давыд и Рюрик непременно ополчатся на Ольговичей, обвинив их в вероломстве. И будут правы, вот что было обидно. Не было у Ростиславичей повода к вражде с Ольговичами, так Святослав, по указке услужливого Кочкаря, сам дал им этот повод.

Хан Осолук привёл три тысячи всадников. Десять тысяч конных воинов привели Кончак и Гза. Половцы широко раскинули вокруг Любеча свои становища.

Войска собраны, можно начинать войну с суздальцами.

Однако в шатре великого киевского князя не о войне шли разговоры, но о неразумном поступке Святослава.

– Чёрт дёрнул тебя, брат, послушать Кочкаря, – укорял Ярослав старшего брата. – Вот Всеволод Юрьевич обрадуется, когда узнает, что Ростиславичи зуб на нас точат. Для него союз с ними, как манна небесная! Что теперь делать будем? Уйдём с полками на север, а Ростиславичи волости наши разорят. Коль на Ростиславичей войной пойдём, тогда у суздальского князя будет время с Рязанью расправиться.

– Можно войско разделить и начать войну одновременно со Всеволодом Юрьевичем и Ростиславичами, – сказал Владимир Глебович.

– А я бы натравил на Смоленск половцев, – высказался Всеволод. – К такой напасти Ростиславичи явно не готовы.

– Что скажешь ты, брат? – обратился Святослав к Игорю.

Игорь предложил замириться с Давыдом, вернув ему пленных дружинников.

– Потребует Давыд отступное серебром, дать ему отступное, – твёрдо промолвил Игорь.

Святослав после долгого раздумья проговорил:

– Я старше Ярослава, а ты, Игорь, старше Всеволода. Так я теперь вам вместо отца и приказываю тебе, Игорь, оставаться здесь и оберегать Чернигов. Ярослав останется в Киеве. А я со Всеволодом и Владимиром пойду выручать рязанского князя и сына своего Глеба.

Святослав и половецкое войско разделил надвое: с Игорем оставил орду Кончака и его брата, с собой взял ханов Гзу и Осолука.

Пленённую Давыдову дружину Святослав отправил в Киев.

К Давыду умчался гонец с предупреждением: коль вздумают Ростиславичи мечами греметь в отсутствие Святослава, все пленные смоляне будут умерщвлены.

В начале июня пешие рати киевского князя в насадах двинулись вверх по Днепру, конные полки шли берегом.

В ту же пору пришла весть о смерти от болезни младшего из Ростиславичей, Мстислава.

Ярослав, узнав об этом, возрадовался и не спешил ехать в Киев, полагая, что Давыду и Рюрику ныне не до мести.

Внезапно из Киева прибыл гонец, сообщивший, что Рюрик с дружиной ворвался рано поутру в Киев, побил людей Святославовых и освободил смолян из поруба.

– Теперь в порубе сидят те из киевлян, что сторону Ольговичей держали, – молвил гонец. – Рюрик призвал на подмогу князей луцких, Ингваря и Всеволода. Да послал за помощью к Ярославу Осмомыслу.

– А где Давыд? – спросил Игорь.

– Ушёл в Смоленск, собирает войско, чтобы ударить в спину Святославу, – ответил гонец.

Ярослав от услышанного чуть дара речи не лишился. Кто бы мог подумать, что у Ростиславичей достанет дерзости захватить Киев! И что будет, если Ярослав Осмомысл, подобно луцким князьям, окажет поддержку Ростиславичам!

– Написал бы письмо своему тестю да растолковал бы, кто ему истинный друг, а кто враг, – подступил к Игорю Ярослав. – Поторопись, Игорь. Коль придут к Рюрику галичане, нам его будет не одолеть. И Святослав далече…

Но Игорь думал о другом.

– Надо немедля на Давыда идти, – сказал он, – не дать ему против Святослава выступить.

– Ополоумел ты, что ли, брат?! – воскликнул Ярослав. – Уйдём мы из Чернигова, кто оборонит город от Рюрика, коль он сюда пожалует?

– Без галичан Рюрик из Киева и носа не покажет, – заметил Игорь, – а покуда галичане соберутся в поход, мы к тому времени разобьём Давыда и вернёмся назад.

– А ну, как не успеем?

– Успеем, брат.

– Так может, сначала на Киев двинем, пока галичане не подоспели?

– С наскока нам Киев не взять, а на долгую осаду у нас времени нет, – возразил Игорь. – К тому же я не хочу, чтобы половцы Киевскую волость пограбили, ведь это владение Святослава. Пускай лучше грабят волость Давыда.

Ярослав нехотя, но согласился с мнением Игоря. И хотя по возрасту старшинство было за Ярославом, он тем не менее уступил главенство над объединённым войском Игорю, зная его ратное умение.

Игорь полагал, что Давыд станет собирать войско близ Смоленска в своих коренных землях, поэтому хотел вести черниговские полки, половцев и свою дружину прямиком к Смоленску. Однако полоцкий князь Всеслав известил Игоря, что Давыд сговаривается с друцким князем Глебом против Ольговичей. Всеслав был готов вместе с братом Брячиславом заступить в стремя против Давыда и друцкого князя, который является их злейшим врагом.

Игорь повернул войско к реке Дручь, на которой стоял город Друцк.

В тех краях дремучие хвойные леса соседствуют с болотными топями, где кишат комары. Маленькие речушки теряются в лесных дебрях. Солнце там каждое утро всходит на небосклон из-за дальнего леса, а вечером прячется за верхушками вековых елей и сосен.

Половцы чувствовали себя неуверенно на узких лесных дорогах. Во время стоянок их шаманы колотили в бубны и нараспев выкрикивали заклинания, отгоняя злых духов, которые мерещились суеверным степнякам в просветах между деревьями.

Редкие селения по берегам рек и на лесных вырубках встречали идущее на северо-восток воинство пустотой и безмолвием. Лесные жители всегда отличались осторожностью, поэтому загодя прятались в лесу, сами уходили и угоняли скот.

К Друцку черниговские рати подступили в середине лета.

Город стоял на крутом берегу Дручи, его окружали высокие земляные валы. На них возвышались стены и башни из дубовых брёвен, сверху укрытые тесовой двускатной кровлей. Перед валами пролегал глубокий ров, заполненный водой из Дручи. Город стоял как бы на острове.

– И невелик городок, а неприступен, – промолвил Игорь, озирая с холма укрепления Друцка.

Находившийся тут же Ярослав недовольно пробурчал:

– Ты сам пожелал забраться в эти дебри. Вот и думай теперь, как воевать станем.

В словах Ярослава явственно слышалось и другое, мол, в случае неудачи вина будет не на нём.

Игорь расположил войско станом за ближним лесом, так чтобы перекрыть обе дороги, ведущие от Друцка к Днепру и Смоленску. «Ежели и придёт помощь к Давыду и друцкому князю, то непременно оттуда», – рассудил он.

Покуда черниговские дозоры обшаривали местность вокруг, а воины в стане готовились к штурму, из Друцка пожаловали послы.

Игорь встретил послов в своём шатре, там же находились Ярослав, половецкие ханы и прочие воеводы. Пусть узнает друцкий князь, какая у них сила!

Глава посольства, рыжебородый осанистый боярин, гневно обратился к Игорю:

– Почто вы здесь? Мы вас сюда не звали и мира с вами не нарушали!

– Давыд Ростиславич зло замыслил против Ольговичей, потому мы здесь, – ответил Игорь, – ибо друзья Давыда – наши враги. Пусть князь твой выдаст нам Давыда с головой, тогда мы уйдём, не причинив вреда вашей волости. А нет – Бог нас рассудит!

– Давыда нет в Друцке, – нахмурившись, промолвил рыжебородый. – Вот уже шесть дней, как он ушёл к себе в Смоленск, оставив нашему князю свою дружину.

– Готов ли ты на том крест целовать? – спросил посла Ярослав.

– Говорю как на духу! – ответил рыжебородый, не пряча глаз. – Нету Давыда в Друцке.

Ярослав, переглянувшись с Игорем, послал дружинника за священником.

Священник в тёмной грубой рясе вступил в шатёр, неся в руках большой серебряный крест с телом распятого Христа на нём. Был он немолод, в тёмной бороде виднелась седая прядь, а на лице с выражением спокойного величия было много морщин.

Монах степенно поклонился князьям.

– Отче, поднеси-ка святое распятие этому мужу, – сказал Ярослав, кивнув на старшего посла.

Священник шагнул к послу, держа крест так, чтобы к нему было удобно приложиться.

– Ну, боярин, готов ли ты подтвердить крестным целованием сказанное? – обратился к главе посольства Ярослав.

Нимало не смутившись, рыжебородый обнажил голову и, вновь повторив, что Давыда нет в Друцке, перекрестился и поцеловал серебряное распятие.

– Зачем Давыд оставил в Друцке свою дружину? Не затем ли, что он намерен сюда вернуться? – спросил Игорь, подозрительно глядя на старшего посла.

– Давыд знает, что за дружбу с ним Глеб Рогволодович может жестоко поплатиться, ибо князья полоцкие, соседи наши, враждуют с князьями смоленскими, – сказал рыжебородый. И сердито добавил: – А тут ещё Ольговичи норовят всех и каждого под себя подмять! Вот и получается: спи, а за меч держись.

Игорь усмехнулся:

– А ты скажи, мил человек, кто ныне из князей в ладу с соседями живёт? Галицкий князь с венграми и берладниками[68] приграничные земли делит с мечом в руке. Волынский князь с ляхами и князьями луцкими воюет. Смоленские Ростиславичи с полоцкими князьями издавна враждуют, а ныне и у нас, Ольговичей, Киев отняли. Суздальский князь Рязань подчинить старается, как подчинил себе Муром. Новгородцы с псковичами грызутся и с теми же суздальцами. Уж на что невелик городок Пинск, но князёк тамошний из кожи вон лезет, не желая быть в воле у соседнего туровского князя, который и сам-то от Киева зависим.

– Верно молвишь, княже, – кивнул рыжебородый, – нету устройства на Руси, как было при Владимире Красно Солнышко. Раздралась земля наша на уделы. Не стало над ней единого самовластца, но всякий удельный князь мнит себя выше остальных. Из раздоров наших, пожалуй, лишь вон они выгоду себе имеют. – Боярин кивнул на половецких ханов.

Игорь повелел передать Глебу Рогволодовичу, что если он хочет мира с Ольговичами, то пусть целует крест на верность Святославу Всеволодовичу, а Давыдовых дружинников прогонит прочь.

Глеб Рогволодович попросил время на раздумье.

После того как послы друцкого князя покинули стан черниговцев, Кончак обратился к Игорю:

– Что будет, коль христианин солжёт, целуя крест?

– Душа его будет вечно гореть в аду, – ответил Игорь.

– Значит, для христиан это самое страшное наказание? – опять спросил хан.

– Страшнее не бывает, – кивнул Игорь.

– Стало быть, имея при себе крест с распятым Иисусом, можно любого христианина заставить говорить правду? – промолвил Кончак и обменялся взглядом со своим братом, который внимательно слушал их, поскольку Игорь и Кончак говорили по-половецки.

– Можно, – подтвердил Игорь, – но при этом распятие должно находиться в руках у священника.

Беседа происходила за столом – было время обеда.

Ярослав перестал жевать и поднял глаза на Игоря: степную речь он понимал плохо.

– О чём это они? – поинтересовался Ярослав.

Игорь кратко объяснил ему, что именно удивило и восхитило знатных половцев.

Ярослав утёр усы и приосанился.

– Ты скажи им, брат, что православная вера есть самая истинная вера на свете. И коль ханы желают души свои спасти, то пущай…

– Не могут они так вот запросто веру менять, – перебил Игорь Ярослава. – В Степи сплошь и рядом язычники живут, и за ханом-христианином они не пойдут.

– Но сыновей-то своих… – опять начал Ярослав.

Игорь снова его перебил:

– Сыновья – другое дело. Покуда они взрастут и сами ханами станут, многие годы пройдут. К тому времени, глядишь, вера Христова укоренится и среди половецкого народа.

– Тогда скажи хану Кончаку, что, окрестив сына своего, он поступил мудро, – не унимался Ярослав.

Он видел, что ханы оказывают больше почтения Игорю, а не ему, черниговскому князю, поэтому чувствовал себя немного уязвлённым. А ведь ханские сыновья живут у него в Чернигове и одному из них Ярослав – крёстный отец.

– Вот сам и скажи, – усмехнулся Игорь и шепнул на ухо Ярославу необходимые половецкие слова.

Ярослав, запинаясь, повторил сказанное Игорем, обращаясь к Кончаку и его брату. Те заулыбались и пожелали выпить с Ярославом заздравную чашу.

Слуга налил в большой серебряный кубок хмельного мёда и подал Кончаку.

Кончак, сделав несколько глотков, вручил кубок брату. Тот, пригубив, передал дальше – Игорю. От Игоря кубок перешёл к Ярославу, который, изрядно опорожнив его, протянул остатки мёда Вышеславу. Сын Бренка всюду присутствовал вместе с Игорем на правах его ближнего советника. Однако Вышеслав не пожелал пить круговую чашу вместе с половцами, которых он ненавидел всем сердцем. Он резко вскочил и вышел из шатра.

За столом водворилось неловкое молчание.

– Похоже, князь, твой боярин брезгует пить с нами, – сказал Игорю Кончак. – Это потому, что мы не крещёные в отличие от него?

– Боярин мой в плену половецком побывал, – пояснил Игорь, – с той поры всех половцев врагами считает. Не держи на него обиды, хан.

– Долго ли боярин твой в неволе был? – поинтересовался Кончак. – И какая орда его пленила? Где это случилось?

– Случилось это под Переяславлем лет пять тому назад, – ответил Игорь, отрезая ножом кусок ветчины. – А пленила Вышеслава твоя орда, хан. Правда, недолго Вышеслав в неволе был. Отбили мы его со всем прочим полоном, я и брат мой Всеволод. Помнишь городок Коснятин, хан?

Тонкие изогнутые брови Кончака дрогнули и сомкнулись у переносья: разве может он забыть своё поражение!

– Так это с тобой я сражался под Коснятином, княже? – изумлённо проговорил брат Кончака. – А я-то полагал, что это переяславцы нас настигли. Как же ты не убоялся напасть на наше войско с малой дружиной?

– У нас на Руси говорят: одним камнем много горшков перебить можно, – отшутился Игорь.

– Я рад, князь, что мы ныне друзья, – сказал Кончак. – Столь доблестный воин, как ты, достоин и стола высокого! Почему ты княжишь в Новгороде-Северском, а не в Чернигове?

– У нас принято распределять высокие столы скорее по старшинству, нежели по доблести, – с миной недовольства на лице промолвил Игорь. – Так повелось исстари. А в Степи не так?

– И у нас так было, – живо ответил Елтук, – но со временем многое поменялось. Вот и брат мой главенствует над донскими коленами половцев не по старшинству, а по праву сильного. И над лукоморскими половцами Кобяк правит единовластно из-за силы своей воинской.

– Ежели у тебя, князь, однажды возникнет желание попытаться мечом высокий стол себе добыть, дай знать, и я помогу тебе, – проговорил Кончак, глядя Игорю прямо в глаза.

Ярослав, видя, что его сотрапезники разговаривают лишь на половецком языке, нетерпеливо потянул Игоря за рукав:

– Что они там талдычат, брат? Переведи же мне, чтоб я не сидел как немой на именинах! Что сказал тебе Кончак?

Но Игорь не пожелал делиться с Ярославом услышанным от Кончака, полагая, что это касается только его одного.

С Вышеславом у Игоря произошёл неприятный разговор.

Поздно вечером, когда Вышеслав, как обычно, пришёл в шатёр к Игорю, чтобы скрасить досуг дружеской беседой, Игорь сказал ему:

– Тебе не следовало столь явно выказывать ханам своё презрение. Ведь половцы наши союзники, пусть даже до поры.

– Тебе легко так рассуждать, Игорь. Ты не видел, как поганые терзают пленных русичей, зверски добивают раненых и немощных, бесчестят жён и дев, – огрызнулся Вышеслав.

– Вспомни, то же самое вытворяли суздальцы в захваченном Киеве, – напомнил другу Игорь.

– Андрея Боголюбского, напустившего свои рати на Киев, Господь покарал изменой ближних бояр, коим он доверял, – сказал Вышеслав, не пряча раздражения. – А для поганых должно быть лишь одно возмездие, по примеру Мономаха, – русские мечи и копья! Ты и Ярослав братаетесь с ханами, хотя ведаете, как много русичей томится в поганском плену. Небось как возьмёте Друцк, так отдадите город на разграбление ханам в оплату за союз с вами. Так?

– Что же ты мне предлагаешь? – рассердился Игорь. – Не с Ростиславичами воевать, а с Кончаком и его братом?!

Вышеслав угрюмо молчал. Он понимал, что такое невозможно, но подавить в себе даже на время неприязнь к половцам не мог.

– С друцким князем я воевать не буду, ежели он примет наши условия, – как можно более миролюбиво сказал Игорь.

– А ежели не примет? – нарочито резко спросил Вышеслав.

– Тогда возьмём город на щит! – так же резко ответил Игорь.

– Отпусти меня домой, – глухо промолвил Вышеслав. – Не могу я смотреть на то, как русич русича – по башкам!

– Ты в моей дружине состоишь, – холодно произнёс Игорь, – и должен быть там, где князь твой. На пиру иль в сече – всё равно.

– Повинуюсь, княже, – поклонился Вышеслав. – Позволь хотя бы в шатёр свой удалиться.

– Ступай!

Не получилась у друзей в тот вечер тёплая беседа.

На третий день к Друцку пришёл полоцкий князь Всеслав Василькович с братом Рогволодом. Кроме полоцких дружин братья привели ещё толпы язычников-ливов.

Ярослав стал настаивать на немедленном штурме, но Игорь медлил, ожидая ответа от друцкого князя.

– Время тянет Глеб Рогволодович, – сердился Ярослав, – на помощь от Давыда уповает. А ну, как Давыд подоспеет со смолянами, возьмём ли тогда Друцк?

– Нам Давыд и нужен, – отрезал Игорь.

Игорь видел, что половцы и впрямь жаждут грабежей, ради чего они и пришли на Русскую землю. Игорь хоть и сердился на себя за такие мысли, но не хотелось ему чувствовать себя виноватым перед Вышеславом за разорение Друцка половцами, если вдруг таковое случится. Поэтому Игорь день за днём высылал в сторону Смоленска дозорных в надежде, что смоленский князь не оставит в беде своего союзника.

Однажды вечером прискакали черниговские ковуи и сообщили, что к Друцку двигаются смоленские полки.

– Ну вот, дождались напасти! – вскипятился Ярослав. – Слышал, брат, с большой силой идёт сюда Давыд! Может, на Друцк ударим, покуда смоляне далече?

Кончак с братом поддержали Ярослава.

Игорь же повелел готовиться к битве с Давыдом. Он сам выехал оглядеть пустошь, прилегающую к Друцку с востока. Его сопровождали полоцкие князья, которые тоже горели жаждой битвы со смолянами, полагая, что друцкий князь никуда не денется.

Глядя на то, как Всеслав и его брат косятся на половцев, Игорь напрямик спросил их:

– Вижу, не доверяете вы ханам, братья?

– От таких союзников любой каверзы ждать можно, – ответил Всеслав. – Уж на что ливы подлый народ, но степняки ещё хуже. Отец наш пробовал себе гридней набирать из половцев, думая, что, оторванные от Степи, они преданно ему служить будут. Да какое там! – Всеслав с досадой махнул рукой. – Эти степняки, обласканные нашим отцом, обманывали его, а когда обман их открылся, и вовсе перебежали к врагам нашим.

– Подлое племя! – добавил Рогволод.

Войско у Давыда было огромно, помимо смоленских полков в нём было немало голядей[69], издавна проживавших в верховьях Волги. Вдобавок к Давыду перешла сильная дружина его умершего брата Мстислава, княжившего в Торопце. Именно Мстиславовым воеводам, ходившим во многие походы, доверил Давыд изготовить смоленскую рать к сече.

Черниговцы, полочане и их союзники ждали смолян в боевом строю, став спиной к лесу. Один фланг Игорева войска был прикрыт глубоким оврагом, другой – рекой Дручь.

Смоляне ещё двигались по дороге, когда их передовой полк заметил врага. Ратники Давыда на ходу принялись облачаться в брони, разбирать щиты и копья. Их боевые трубы хрипло ревели. Повинуясь этим тревожным сигналам, огромная масса пеших и конных людей, сойдя с дороги в открытое поле, быстро и без суеты стала выстраиваться в боевой порядок.

Игорь с изумлением увидел, что конница Давыда заняла место в глубоком тылу, а перед ней густыми шеренгами выстроились пешцы, причём четыре пеших полка стояли в шахматном порядке. На левом фланге смолян появились толпы мужиков, которые торопливо принялись вбивать в землю заострённые колья, образуя нечто вроде тройного частокола, за которым изготовились к стрельбе лучники. Правый фланг смолян упирался в лесную опушку. Там, за соснами, виднелись отряды голядей, длинноволосых, в кожаных одеждах, вооружённых луками, топорами и короткими копьями.

– Давыд берёт пример с покойного брата Мстислава, – усмехнулся Ярослав. – Тот тоже любил греческую тактику, начитавшись «Стратегмов» Фронтина[70].

– Что за «Стратегмы»? – Игорь повернулся к Ярославу.

– Книга такая, – ответил Ярослав, – про разные военные хитрости, кои когда-то использовали на войне древние полководцы.

– И что же теперь станет делать Давыд? – спросил Игорь.

Ярослав пожал плечами.

– Про то не ведаю, брат. Я ту книгу не читал.

– Думаю, нам следует напасть первыми, ведь конницы у нас больше, – предложил Всеслав. – Пусть поганые покажут, на что способны.

Игорь, хоть и понимал, что полоцким князем движет неприязнь к степнякам, всё же отдал приказ ханам ударить на левое крыло смолян, а ковуям приказал атаковать лесную опушку, где засели голяди. Ему также хотелось двинуть вперёд и пешие полки, но какая-то непонятная осторожность удерживала его от этого. Игорь впервые увидел такое построение вражеского войска, и ему хотелось узнать, в чём его сила. Бросая в бой степную конницу, Игорь намеревался раззадорить врага, подтолкнуть Давыда к действиям, из которых можно было бы уразуметь весь тайный смысл сей ратной тактики.

Половцы и ковуи с громким боевым кличем, нахлёстывая коней и пуская тучи стрел, ударили на смолян. На опушке леса и возле частокола завязались беспорядочные стычки, более похожие на перестрелку лучников.

Продолжалось это недолго, так как по сигналу трубы смоленские пешие полки пришли в движение и, сомкнувшись, образовали единый огромный, вытянутый по фронту полк, который скорым шагом двинулся на черниговцев и полочан. Конная дружина Давыда, разделившись, заняла место на флангах и стремительно ринулась на степняков.

Степняки стали откатываться под защиту тяжеловооружённых полоцких и черниговских полков, на скаку отстреливаясь из луков. Смоленские всадники преследовали половцев и ковуев: кого настигали, того закалывали копьём или рубили мечом. В плен смоляне никого не брали. Нестройные толпы голядей, размахивая топорами, тоже участвовали в преследовании степняков.

Смоленские лучники, выбежав из-за частокола, поспешали за своей конницей, пуская стрелы дружными залпами. Один такой залп из нескольких сотен стрел угодил в самую гущу удирающих половцев. На истоптанной траве вмиг образовался завал из раненых лошадей и сражённых наездников, в беспорядке падавших друг на друга.

Получилась следующая картина.

По всему фронту стремительно надвигалась пешая рать смолян, сомкнув щиты и склонив тяжёлые копья-рогатины. С флангов ещё более стремительно наступали голяди и смоленские лучники, поддержанные конными дружинниками Давыда. Вся равнина между двумя враждебными ратями была покрыта тысячами рассеявшихся степняков. Стиснутые на узком пространстве половецкие конники и сами представляли прекрасную мишень для лучников Давыда, и мешали лучникам черниговцев и полочан прицельно пускать стрелы в приближающихся смолян. Неразберихи добавляли лошади степняков, оставшиеся без седоков, носившиеся испуганными стаями среди смятых дружин Кончака и его брата.

Потери половцев и ковуев становились всё ощутимее по мере того, как сокращалось расстояние между боевыми порядками смолян и их противниками.

Полочане, не желая расстраивать свои ряды, отгоняли ковуев копьями. И те, не видя иного спасения, давя друг друга, кучами скатывались в овраг.

Игоревы и Ярославовы дружинники расступились было, давая возможность половецким всадникам укрыться у них в тылу, но массы объятых смятением степняков, подобно бурному потоку, увлекли за собой часть русских дружинников. Строй черниговцев нарушился.

В образовавшуюся брешь вслед за бегущими половцами ворвались конные сотни смолян.

Игорь, разлучившись с Ярославом, с горсткой своих гридней изо всех сил отбивался от врагов, которые были всюду. То какой-то бородатый длинноволосый голядин пытался вогнать ему под панцирь жало своего копья, то вдруг наехал на здоровенном коне могучий вражеский воевода, размахивая тяжёлой палицей. Щиты смолян так и мелькали у Игоря перед глазами, вражеские мечи со свистом рассекали воздух над его головой или высекали искры, сталкиваясь с его длинным клинком…

Солнце стояло высоко.

Воины задыхались в своих кольчугах и бронях. Храпели усталые кони. От звона и лязга мечей гудело в голове.

По громоподобному рёву многих тысяч глоток и треску ломающихся копий Игорь догадался, что смоленская пешая рать сошлась, наконец, с пешими черниговцами и полочанами.

Заметив невдалеке стяг новгород-северской дружины, Игорь стал пробиваться туда. Это ему удалось, но из сопровождавших его гридней уцелело лишь двое. Подле стяга сражался воевода Бренк, вокруг которого сплотилось больше сотни Игоревых дружинников.

– Где Вышеслав? – крикнул Игорь Бренку.

– Сражается! – прокричал в ответ Бренк, кивнув куда-то в сторону.

Игорь огляделся вокруг, но не заметил среди своих и чужих сражающихся воинов ни шлем, ни щит Вышеслава.

Сеча, растекаясь, подобно бурлящему морю, подкатывалась всё ближе к черниговскому стану и к реке, через которую вброд и вплавь перебирались половецкие конники. На другом берегу стояли половецкие шатры и повозки. Немногие из степняков сражались рядом со своими ханами, не пожелавшими спасаться бегством.

– Где Ярослав? – опять окликнул Бренка Игорь.

– Утёк! – крикнул в ответ Бренк, зажимая ладонью щеку, разорванную стрелой. – Ушёл за реку!

Игорь выругался и, подняв меч, устремился в сечу.

Увидев, что полочане сдержали натиск смоленского большого полка, что ливы, не уступавшие в проворстве голядям, ударили смолянам в спину, Давыд дал сигнал к отступлению. Смоляне отошли к своему обозу, оставшемуся на дороге.

Игорь, сидя в седле, оглядел поле битвы.

Повсюду в примятой траве и на притоптанном жнивье лежали неподвижные тела. С первого взгляда было видно, как много полегло половцев и ковуев. И как мало было убитых смолян. Хотя смоленский князь и отступил, было очевидно, что в этой битве он победитель.

Спешившись у своего шатра, Игорь увидел Вышеслава, кольчуга которого была залита кровью.

Игорь бросился к другу:

– Ты ранен? Почему ты здесь? Ступай немедленно к лекарю!

Вышеслав, устало отстранив Игоря, промолвил:

– Это не моя кровь.

– Так ты невредим? – Игорь заглянул Вышеславу в глаза.

– Целёхонек! А вот отец мой… – Вышеслав печально вздохнул.

– Знаю. Видел, – сочувственно промолвил Игорь. – Стрелой его ранило.

В наступивших сумерках заполыхали погребальные костры, русичи жгли своих убитых, чтобы потом кости и пепел захоронить в общей могиле. Такой же обряд над своими павшими совершали ливы и голяди.

Половцы глядели на это с возмущённым негодованием. По их обычаю, мертвеца нужно опустить в яму, положив вместе с ним всё необходимое для потусторонней жизни. Степняки верили, что смерть – это всего лишь переход в страну предков, умерших ранее, где расстилаются бескрайние степи и гуляет над просторами вольный ветер. Там также кочуют курени и орды, возглавляемые беками и ханами. Там нет врагов и царит вечный мир.

Так объяснял Игорю Елтук, брат Кончака.

– Вы сжигаете своих мертвецов и не ведаете, что вместе с телом сгорает и душа умершего, – возмущался Елтук. – Так нельзя! Если душа погибнет, человек не сможет попасть к праотцам. Став бесплотным духом, такой мертвец будет вечно скитаться среди живых, насылая на них безумие и болезни.

Игорь хотел было порассуждать с ханом о душе, исходя из христианского вероучения, но в этот момент перед ним предстал Ярослав в окружении своих бояр, которые не скрывали неприязни к черниговскому князю за его трусливое бегство.

Ярослав, видимо, не хотел идти сам, поэтому бояре держали его за руки и подталкивали в спину.

– Вот твой недостойный брат, княже, – пробасил один из бояр, обращаясь к Игорю. – Суди его своим судом. И будь что будет.

– Что значит – суди своим судом? – меняясь в лице, воскликнул Ярослав. – Чего вы удумали? Я ведь князь ваш, бояре!

– Нам такой князь не нужен, – отвечали бояре, толпясь позади Ярослава. – В сече тебя не видать, зато на пиру ты первый! В шею бы тебя гнать из Чернигова!

– Угомонитесь, бояре! – повысил голос Игорь. – Растерялся Ярослав, с кем не бывает? Зато впредь брат мой на это ума себе купит. Не хочу я раздоров перед лицом врагов наших.

Бояре поворчали и разошлись.

Ярослав схватил Игоря за руку:

– Благодарю, брат! Вовек не забуду твоего великодушия!

К ним подошёл Вышеслав.

– Ступайте поглядите, как Кончак поступает с трусами, – мрачно сказал он.

Игорь и Ярослав последовали за Вышеславом.

Подле шатра Кончака стояли на коленях связанные половецкие сотники и беки, всего восемь человек. Вокруг толпились половецкие воины. Среди них можно было видеть и русичей, пришедших поглядеть на невиданное зрелище.

Кончак что-то гневно выговаривал связанным военачальникам на родном наречии, нервно ударяя плетью по голенищу сапога. Увидев Игоря и Ярослава, хан дал знак палачу, обнажённому по пояс мускулистому детине с бритой головой и с кривым мечом в руках.

Палач шагнул к обречённым на смерть и взмахнул ятаганом.

Свистнула в воздухе голубоватая сталь, и склонённая голова крайнего из беков покатилась по земле прямо под ноги Кончаку.

Хан толкнул отрубленную голову носком сапога и скрылся в шатре.

Оттуда донеслась протяжная мелодия степных свирелей, и нежный женский голос запел грустную половецкую песню.

Бритоголовый палач между тем отсёк голову второму несчастному. И опять занёс окровавленный меч…

Игорь повернулся и зашагал прочь.

Ночью в Игоревом шатре состоялся военный совет.

Обращаясь к присутствующим, Игорь спросил:

– Что решать будем, други? Давать ли завтра новую битву?

Кончак с братом, желая смыть сегодняшний позор, изъявили желание сражаться со смолянами, едва встанет солнце. Предводители ковуев молчали, обиженные тем, что воины полоцкого князя оттеснили их к оврагу, в котором немало лошадей поломали себе ноги.

Всеслав и брат его Рогволод тоже высказались за битву.

Игоревы воеводы также горели желанием биться с Давыдом.

– Где Ярослав? – нахмурился Игорь. – Почто его нет?

Черниговские воеводы подавленно молчали, некоторые криво усмехались, переглядываясь друг с другом.

– С наложницами брат твой уединился, княже, – сказали черниговцы Игорю. – Ярослав не велел его беспокоить.

– Ах, вот как! – Игорь стремительно вскочил. – Я всё же побеспокою брата своего!

Распустив совет и взяв с собой Вышеслава, Игорь ворвался в шатёр черниговского князя.

Стража не посмела его задержать.

Ярослав, еле одетый, развалившийся на ложе с двумя обнажёнными рабынями, был смущён, почти напуган, когда перед ним возник Игорь с яростным блеском в глазах.

Двух этих хазаринок некогда привезли в подарок Олегу послы Кончака. Ярослав присвоил рабынь себе, став черниговским князем. Игорь по совету матери не стал предъявлять претензий Ярославу, дабы не обострять отношений с киевским князем. К тому же Игорь втайне надеялся, что юная красота хазаринок отвратит Ярослава от греховного влечения к Манефе. Однако Игорь и не предполагал, что Ярослав столь сильно привяжется к этим рабыням и станет брать их с собой в походы.

– Я не помешал тебе, брат? – со зловещим спокойствием произнёс Игорь.

Ярослав уселся на ложе, свесив вниз ноги в исподних портах, больше на нём из одежды ничего не было. Обе рабыни испуганно забрались под одеяло.

Подвешенный к столбу светильник освещал ту часть шатра, где стояли Игорь с Вышеславом, а край ложа с сидящим на нём Ярославом находился в полумраке.

– Что-нибудь случилось, Игорь? – спросил Ярослав, потирая волосатую грудь. – Что-то ты больно грозен.

– Я звал тебя на совет, брат, – сухо промолвил Игорь. – Ты не пришёл, хотя не болен и не ранен.

– Я же признал главенство за тобой, Игорь, и доверяю твоим решениям, как своим, – сказал Ярослав, стараясь быть спокойным. – Разве тебе этого мало? Ты хочешь, чтобы я присутствовал на советах и поддакивал тебе?

– А тебе не по душе моё главенство?

– По душе, брат, – отозвался Ярослав. – Я же сам уступил тебе первенство над войском. К чему эти упрёки?

– За моими упрёками, Ярослав, стоит правда. Я вот думаю, не много ли для тебя чести сидеть на столе черниговском, ведь ты – трус и ничтожество!

Ярослав вскочил как ужаленный и замахнулся на Игоря.

Но Игорь легко перехватил его руку и толкнул грузного Ярослава в грудь так, что он вновь бухнулся на ложе.

– Неправедны речи твои, брат, – сердито забормотал Ярослав, комкая в руках край одеяла. – По укладу родовому держу я стол черниговский, по старшинству…

– По старшинству, говоришь! – Игорь зловеще прищурился, что-то соображая. – Ну так завтра и в сече стоять будешь по старшинству, в передовом полку. А коль побежишь…

– Не побегу, брат! – торопливо вымолвил Ярослав. – Богом клянусь!

Новый день знаменовал собой новую битву.

На этот раз на помощь Давыду вышел из Друцка Глеб Рогволодович со всем своим воинством.

Много ратников пало с обеих сторон. Ранен был Ярослав. Всеслава чуть живого вынесли из сечи. Игорь получил удар копьём в бедро.

Разошлись войска без явного перевеса, но смолян опять полегло меньше.

За ночь Игорь переправил войско на другой берег реки и с рассветом повелел ставить засеки в тех местах, где была хоть какая-то возможность преодолеть реку вброд.

От Святослава, уже оповещённого о начавшейся войне с Ростиславичами, прибыл гонец, известивший Игоря о том, что рати киевского князя идут к ним на подмогу.

Больше недели стояли полки черниговцев, полочан и их союзников на топком берегу Дручи в ожидании Святославовой рати, перестреливаясь со смолянами через реку.

Едва полки Святослава появились под Друцком, Давыд оставил Глеба Рогволодовича на произвол судьбы, а сам ушёл в Смоленск.

Святослав повелел Ярославу возвращаться в Чернигов. Игорю и Кончаку было велено идти к Вышгороду, чтобы не дать Рюрику захватить этот выгодно расположенный город. Сам Святослав приступил к осаде Друцка.

Не удалось честолюбивому Святославу Всеволодовичу победить в битве гордого суздальского князя, поэтому он решил сгладить свою неудачу взятием Друцка.

Стоял август.

Рюрик, так и не дождавшись подмоги из Галича, пребывал в беспокойстве, узнав, что Святослав Всеволодович возвращается из Залесья в Южную Русь.

Князья луцкие, видя, что галичане к Рюрику не пришли, а брат его Давыд засел в Смоленске, подняли свои дружины и ушли в Луцк.

– Не обессудь, брат, но супротив силы одной храбрости мало, – сказали они Рюрику.

Рюрик слал гонцов в Смоленск, требуя, чтобы Давыд помог ему оборонить Киев от Святослава.

Давыд послал к Рюрику воеводу Бориса Захарьича с дружиной покойного брата Мстислава, а сам остался в Смоленске.

«Ты искал стола киевского, вот и обороняй его сам, – написал Рюрику в письме Давыд, – а мне смоленский стол дороже, ведь это отчина наша. Здесь отец наш княжил и старший брат».

Рюрик лихорадочно искал союзников, посылал даже к ляхам, но те в своих сварах увязли, поэтому им было не до Рюрика.

После щедрых посулов Рюрику удалось склонить на свою сторону чёрных клобуков и дорогобужского князя Мстислава Владимировича.

Не теряя времени даром, Рюрик двинул своё объединённое воинство к Вышгороду. Город этот до недавнего времени принадлежал Ростиславичам, покуда Святослав Всеволодович не отнял его у них. Ныне в Вышгороде сидел Святославов посадник.

Под Вышгородом Рюрик неожиданно столкнулся с новгород-северской дружиной и ордой хана Кончака. Решив, что это передовой отряд Святославовых ратей, Рюрик бросился обратно к Киеву.

В Киеве Рюрику сообщили о новой напасти. Хан Кобяк с бесчисленным войском вышел из степей, обошёл стороной Поросье и стал станом у Василёва в одном переходе от Киева. Половцы жгли деревни, хватали в полон смердов.

– На Киев нацелился хан Кобяк, – молвили Рюрику его думные бояре. – Меж двух огней мы оказались, княже. Ежели с Кобяком затеем сечу, то на Святослава сил не останется. Коль пойдём со всем войском на Ольговича, тогда безбожный Кобяк беспрепятственно к Киеву выйдет.

– Хоть разорвись! – невесело подытожил воевода Рюрика, Лазарь.

– Что делать будем, брат? – обратился к Рюрику Мстислав Владимирович.

Все находившиеся в думной палате с ожиданием глядели на Рюрика, который в мучительном раздумье барабанил пальцами по подлокотнику трона. Дерзостью завладел он Киевом, так хватит ли ему ныне доблести, чтобы удержать высокий стол киевский?

Рюрик поднял голову и произнёс:

– С Кобяком можно договориться, отступное ему дать, чтоб не зорил земель наших. От Святослава же дарами не откупишься, ему Киев подавай! Стало быть, Святослав – наш главный враг, против него и пойдём.

Тревожась за Киев, Рюрик решил остаться в городе с малой дружиной, чтобы киевляне не подумали, будто он бросает их, страшась Кобяковых полчищ. Все прочие полки и чёрноклобутская конница двинулись к Вышгороду. Рюрик и его воеводы были уверены, что Святослав пребывает там.

Главенство над войском Рюрик доверил Мстиславу Владимировичу.

…Игорь и Кончак после того, как Рюриковы полки дружно показали спину при виде их стягов, преисполнились беспечной самонадеянности. Они и не думали преследовать отступивших без боя врагов. Отойдя от Вышгорода к речке Чернорый, что впадает в Долобское озеро, союзники расположились станом в обширной долине. Игорь решил дожидаться Святослава, который, по слухам, уже пожёг Друцк и теперь находится с войском в Рогачёве, откуда он собирался плыть на ладьях по Днепру до Вышгорода.

Вместе с Игорем находился Всеволод, отпущенный Святославом из-под Друцка. Братья жили в одном шатре. Дружины их тоже устроились на отдых одним общим лагерем.

Всеволод на досуге делился с Игорем впечатлениями от похода в Залесскую Русь. Приходил послушать Всеволода и Вышеслав.

Заглядывал в Игорев шатёр и воевода Бренк, больше всех сожалевший, что поход Святослава на суздальского князя окончился неудачей.

Всеволод не соглашался с воеводой:

– Мы от суздальцев не прятались. Городок Зубцов приступом взяли, многие сёла в верховьях Волги пожгли. Всего-то сорок вёрст не дошли до Переяславля-Залесского, на реке Влене застряли.

– А почему застряли? – с намёком спросил Бренк.

– Так рати суздальские за речкой этой треклятой засеками огородились, не подступишься! – горячился Всеволод. – Мы-то их выманивали и по чести на битву вызывали, а суздальцы ни в какую! И не сражаются, и не уходят.

– Вот и получается, что Всеволод Юрьевич стоянием да терпением одолел Святослава Всеволодовича, – со значением произнёс Бренк. – Хоть и молод князь суздальский, да сед разумом, ибо без крови врага победил.

– Победил, говоришь? – рассердился Всеволод. – Чего же он тогда, победитель, Святослава о мире просил? Пленников сам вернул, а?

– Я думаю, нужен Святослав Всеволоду Юрьевичу, ведь он союзник могучий, – в раздумье проговорил Бренк. – Поэтому Всеволод Юрьевич и решил умаслить Святослава, ведь тот ему вместо отца. К тому же племянница суздальского князя замужем за сыном Святослава. Вражда враждой, а родня роднёй.

– А мне думается, испугался суздальский князь, что Святослав Новгород против него подымет, где сын его княжит, – стоял на своём Всеволод. – Вот и поспешил урядиться со Святославом до зимних холодов, потому как зимой любая река не преграда ни конному, ни пешему. Уж зимой-то Святослав сможет добраться и до Переяславля-Залесского, и до Ростова, и до Суздаля.

– Я так тебе скажу, – не сдавался Бренк, – ежели Святослав пошёл на мировую со Всеволодом Юрьевичем, значит, чувствует он свою слабину. Нету у него уверенности, что сей князь ему по зубам.

– Святославу нужно Киев у Рюрика отбить, вот почему он урядился о мире с суздальским князем, – раздражённо молвил Всеволод. – Как ему воевать на севере, когда на юге Ростиславичи его владения захватывают!

Во время одного из таких споров в шатёр вбежал дружинник и с ходу выпалил:

– Из леса, что за половецким станом, чужая конница показалась. Идёт намётом прямо на вежи половецкие! Кончак своих людей на коней сажает!

– Что за конница? Откуда? – встрепенулся Игорь. – Почто дозоры проглядели?

– С нашей стороны дозорные никакой опасности не заприметили, – ответил дружинник, – а как половцы врага не углядели, не ведаю.

– Небось ханы и дозоров-то не выставили, – проворчал Бренк. – Поди, на свою силу понадеялись нехристи косматые!

– К оружию! Живо! – крикнул Игорь.

В русском стане тревожно загудела труба.

В половецком становище между возами и среди шатров вовсю шла сеча, когда Игорь и Всеволод во главе своих дружин подоспели к половцам на помощь.

Оказалось, что степняков смяли внезапным дерзким налётом их злейшие недруги – чёрные клобуки.

Чёрных клобуков было не так много, к тому же они рассеялись по огромному стану и занялись грабежом. Половецкие воины, разбежавшиеся к своим пасущимся поблизости табунам, верхом на конях мчались обратно и вступали в битву, которая кипела повсюду множеством мелких стычек. От топота копыт гудела земля. Неподвижный утренний воздух дрожал от звона сабель и гортанных криков сражающихся.

Северские дружины стали отсекать чёрных клобуков от леса, из которого те появились и куда теперь пытались прорваться.

Постепенно битва превратилась в преследование.

Конники в чёрных островерхих шапках, забросив за спину щиты и нещадно нахлёстывая лошадей, удирали, будто зайцы от борзых собак. За ними по пятам с дикими воплями скакали половцы, стреляя из луков. Самые ловкие из степняков арканили врагов крепкими волосяными верёвками.

Русичи настигли чёрных клобуков на краю дубравы, тянувшейся по склону холма. Завязалось сражение, заглушившее все шорохи леса и ранний щебет птиц.

Воины Кончака рубили отставших врагов в тополиной роще, где топот копыт приглушался ковром из опавших прошлогодних листьев.

В лесу половцы, привыкшие воевать на просторе, утратили своё проворство, и это дало возможность нескольким сотням чёрных клобуков уйти от погони.

Игорь остановил своих дружинников, которые рвались преследовать чёрных клобуков и в чаще леса. Он подозвал к себе Бренка.

– Что думаешь, воевода? Откель взялись чёрные клобуки?

– Неспроста это, – ответил Бренк. – Сами по себе порошане[71] в набеги не ходят, значит, где-то поблизости Рюриковы дружины.

Правоту воеводы подтвердили последующие события.

Чёрные клобуки, вылетев из леса, смешали дружину дорогобужского князя, стоявшую у дороги, что вела через лес.

Чуть в стороне, на берегу ручья, воины из Рюрикова полка и дружинники Бориса Захарьича разбивали стан. Там уже дымили костры и белели верхушки шатров.

Поток бегущей конницы ворвался в стан, произведя в нём переполох. Обозные мужики бросились врассыпную. Ратники хватали оружие, ожидая, что следом за чёрными клобуками на них вот-вот обрушатся рассвирепевшие половцы. Некоторые из ратников перебрались вброд через широкий ручей в надежде на то, что эта преграда задержит половецкую конницу.

Мстислав Владимирович осадил коня подле шатра тысяцкого Лазаря.

Лазарь со своим конюхом в это время устанавливали в вертикальном положении стяг, поваленный несущимися прочь чёрными клобуками.

– Бросай стяг, воевода, и спасайся! – крикнул князь, удерживая на месте плясавшего под ним жеребца. – Ольговичи валом валят на нас, и с ними половцев видимо-невидимо!

– Окстись, княже, – спокойно отвечал Лазарь, – не пристало нам от поганых бегать. Станем крепко!

– Дружина моя разбежалась, с кем я против поганых встану? – не унимался Мстислав.

– Пеший полк бери, – сказал Лазарь.

– Да разве соберёшь пеший полк в такой сумятице! – крикнул Мстислав и, взмахнув плетью, умчался.

Лазарь, прищурив глаза от слепящих лучей солнца, поглядел вслед Мстиславу. Красный плащ князя, развеваясь, несколько раз мелькнул среди чёрноклобутских всадников и пропал в потоке бегущей конницы.

В следующий миг Лазарь увидел воеводу Бориса Захарьича, который подъехал на рыжем коне.

– Что, сбежал верховод наш? – с усмешкой промолвил Борис Захарьич, по-молодецки спрыгнув с седла. – Ну и леший с ним! Сами управимся.

– Ладно бы, токмо Мстислав убёг, а то ведь с ним вместе и дружина его в бега ударилась, – с сожалением произнёс Лазарь. – У нас конницы и так не шибко много было, а стало ещё меньше.

– Пешцы в бою надёжней, – успокоил тысяцкого Борис Захарьич. – Вона, гляди, Сдеслав Жирославич, воевода дорогобужский, свой пеший полк к сече выстраивает.

Борис Захарьич указал рукой на дорогу, где и впрямь топорщился поднятыми кверху копьями большой пеший отряд, полыхавший на солнце червлёными щитами. Над островерхими шлемами ратников покачивался багрово-жёлтый стяг Мстислава Владимировича с вызолоченным ликом Вседержителя.

– А он отчего не побежал за князем своим? – удивился Лазарь. – Иль кольчужные перчатки ему руки не жмут?

От вида готового к бою полка настроение тысяцкого сразу улучшилось.

– Не привык Сдеслав Жирославич пятками сверкать, потому и не побёг, – сказал Борис Захарьич. – Ну что, пощиплем поганых, друг Лазарь?

– Размажем нехристей, как кашу по столу, друже! – решительно промолвил тысяцкий и потряс кулаком.

Без возгласов и криков, без трубных сигналов конные и пешие полки Рюриковых воевод прошли через лес и ударили на половцев, занятых грабежом убитых в бегстве порошан. Дружинники Ольговичей хоть и заприметили врага раньше степняков, но смогли отвлечь на себя лишь конный полк Бориса Захарьича.

Сшибка получилась яростная, поскольку Игорю и Всеволоду надо было задержать вражескую конницу, а ратники Бориса Захарьича, наоборот, стремились поскорее опрокинуть дружины северских князей, чтобы поддержать наступление своих пешцев.

Кончак, размахивая плетью, собирал батыров под своим знаменем. Его брат Елтук действовал столь же бесцеремонно, раздавая тумаки даже бекам, если те были не слишком расторопны либо не спешили бросить награбленное с убитых.

Ханы повели в бой сплочённые конные сотни, но напоролись на опущенные копья Рюриковых пешцев, которые надвигались, как стена. Стараясь прорвать эту стену, половцы бесстрашно раз за разом кидались на плотные шеренги русичей и гибли во множестве, пронзённые рогатинами и порубленные топорами. Среди сражённых степняков по всему полю лежали заколотые в безжалостных стычках степные лошади.

Вот уже в половецком стане кипит сражение.

Кончак видит, как один за другим падают замертво его лучшие батыры. Беки и беи, не слушая его гневных окриков, спасаются бегством. Ещё пытается сражаться Елтук, ещё размахивает саблей племянник Кончака, Алтунопа. Но вот обезглавленного Алтунопу понесла из сечи обезумевшая от боли раненая лошадь. Враги подняли на копья бесстрашного Елтука…

Подле Кончака оказался Узур.

– Спасайся, повелитель!

– Я должен отомстить за смерть брата, – огрызнулся Кончак.

– Повелитель, не делай этот чёрный день ещё чернее. Твоя смерть лишь добавит чести русичам и печали твоим родичам. Спасайся!

И Кончак повернул коня.

Половцы толпами бежали на берег реки мимо сельца под странным названием Россошь. Туда же откатывались северские дружины, не выдержав боя с закалёнными в сечах воинами Бориса Захарьича.

Под Игорем убили коня. Он спасся бегством на одном коне с Вышеславом.

Поток бегущих увлёк их к деревенской околице, а затем к низкому речному берегу, поросшему камышом.

Возле лодок завязалась драка.

Игоревы дружинники сцепились с Кончаковыми чауширами, облюбовавшими самую большую лодку. При виде Игоря дружинники усилили натиск и отогнали половцев, кого-то даже посекли мечами.

– Садись, княже, – сказал Игорю какой-то бородач в сбитом набок шлеме. – Лодка добрая. Вмиг перевезём тебя на тот берег!

– Где Всеволод? Бренк где? – озираясь по сторонам, вопрошал Игорь. Что если они сражаются где-то, в то время как он о жизни своей трусливо помышляет!

Вдруг из лодки, которая уже отчалила, Игоря окликнул знакомый голос:

– Поспешай, брат! Не время хоробрствовать!

Игорь обернулся и увидел Всеволода, сидевшего на корме и прикрывавшего щитом гребцов, работающих вёслами.

Рядом то и дело пролетали шальные стрелы.

– Живее, Игорь! – крикнул Вышеслав, уже забравшийся в лодку, которую сталкивали на воду дружинники, облепившие её крутые борта.

Игорь последовал за Вышеславом и в изнеможении плюхнулся на широкое сиденье рядом с ним.

В нескольких саженях от берега в лодку забрались Игоревы гридни, вымокшие по пояс, и взялись за вёсла.

Река вокруг кипела от барахтающихся тел. Кто-то плыл сам, кто-то вместе с конём. Плывущие хватались за борта лодок, и без того переполненных. На одну так нависли, что лодка черпнула бортом и медленно пошла ко дну. Плюхнулись в разные стороны сидевшие в ней половцы в богатых одеждах. И среди них Кончак.

Игорь протянул Кончаку руку:

– Эй, держись! Давай сюда!

Он принялся втаскивать хана в лодку.

– Оставь его! Брось! – брезгливо бросил Вышеслав.

– Пособи лучше, – прикрикнул на него Игорь. – Иль христианские заповеди забыл?

Вышеслав набычился, но всё же помог хану перебраться через борт.

Видя, что вслед за Кончаком в лодку лезет другой половец, Вышеслав сердито обронил:

– Что, и этого спасать?

– Это же Узур, побратим мой! – воскликнул Игорь, узнав Узура. – Давай тащи его, Вышеслав!

Спасённые Кончак и Узур обессиленные лежали на дне лодки.

Узур никак не мог прокашляться, нахлебавшись мутной речной воды.

– Ну что, побратим, вкусна ль водица в Чернорые-реке? – с лукавой усмешкой обратился к Узуру Игорь. И, прыснув, громко расхохотался: – Ну и вид у тебя, будто ты со свиньями в луже барахтался!

Вышеслав недовольно отвернулся. Не зря зовут Игоря отчаянным и легкодумным. Такая напасть, а ему весело!

…Разбив Игоревы и половецкие войска, Рюрик поспешил замириться со Святославом Всеволодовичем. Он уступил Ольговичу великое княжение и город Киев, зато себе выторговал половину киевских земель. И стало с тех пор в Киеве два правителя – один величался великим, а другой владел его богатствами.

Соединив свои рати, Рюрик и Святослав напали на орду Кобяка и прогнали половцев в Степь.

Ещё не наступил первый месяц осени, когда Игорь добрался наконец до Чернигова. Вместе с ним были Всеволод и Кончак.

После злополучной битвы на реке Чернорые Игорь с остатками своей дружины ушёл в Вышгород. Туда же Кончак привёл свою поредевшую орду. Оба жаждали отомстить Рюрику.

Когда стало известно, что Святослав урядился о мире с Рюриком, Игорь в гневе отказался сражаться с Кобяком, против которого звал его Святослав.

Примеру Игоря последовали Всеволод и Кончак.

Перебравшись в Городец Остерский, они день и ночь думали, как и где отплатить Рюрику за свой позор.

Святослав сам приехал к ним, разбив Кобяка, чтобы остудить их гнев. Не хотелось Святославу продолжения войны с Ростиславичами, и ещё больше не хотелось ему раскола среди Ольговичей. Многие слова, вразумительные и льстивые, были сказаны Святославом на этой встрече. И убедил он таки горячего Игоря не обнажать меч на Рюрика. Дал Святослав отступное серебром Игорю и Кончаку за воинов павших. Не обошёл и Всеволода, зная, что тот Игоревым разумом живёт.

Игорь не послушал бы Святослава и отступного бы не взял, кабы не обронил Святослав будто невзначай, что, по его разумению, не место Ярославу в Чернигове. Лучше бы Игорю там сидеть князем.

Такой многозначительный намёк сломил упорство Игоря, к неудовольствию Кончака, который горел местью за убитого брата…

Когда Игорь, припадая на левую ногу, поднимался на дворцовое крыльцо, к нему навстречу выбежала мать. Манефа обняла сына, забыв про всё на свете.

– Неужто ранили тебя, Игорь! Обопрись на меня, сынок, – молвила Манефа с состраданием в голосе.

Игорь грубо отстранил мать.

– Слава Богу, на ногах покуда стою.

– Слава Богу, – со вздохом повторила княгиня.

Ярослав, ещё толком не оправившийся от раны, полученной в сече под Друцком, хоть и передвигался без посторонней помощи, но выглядел бледным и измождённым. Лекари постоянно поили его какими-то снадобьями. На шее у Ярослава рядом с православным крестиком висели ладанки-обереги.

Жалкий вид Ярослава убил в Игоре желание позлорадствовать тому в лицо, мол, не долго тебе на столе черниговском сидеть по воле киевского князя. Может статься, Ярослав скоро отдаст Богу душу, подумалось Игорю. И в нём вдруг проснулась доселе неведомая жалость к Ярославу.

– Не иначе, заговорённое было то копьё, что грудь мне пропороло, – жаловался Игорю Ярослав. – Рана затянулась, а силы в теле нету.

Ярослав был удивлён холодностью к нему Кончака, который заявил, что забирает с собой в кочевье своего сына и прочих отроков половецких, принявших христианскую веру. Объяснять свой поступок Кончак не стал, поэтому Ярослав приставал с расспросами к Игорю, но тот только отмахивался. На месте Кончака он поступил бы так же.

В Чернигове разошлись пути-дороги Игоря и Кончака, надолго разошлись. Игорь отправился в свой удельный град – Новгород-Северский. Кончак направился в родные привольные степи.

Но расстались они друзьями.

– За смерть брата я буду мстить Рюрику и Святославу. Однако тебя, Игорь, врагом не считаю, – сказал на прощанье Кончак. – Верю, когда-нибудь соединим мы вновь наши дружины, ибо недруги у нас общие. Ежели ныне у тебя, князь, вызывают сомнение мои слова, то время развеет эти сомнения и откроет тебе правоту мою.

– Кривить душой не стану, Кончак Отрокович, жаль мне с тобой расставаться, – молвил на это Игорь. – Наперёд знай, днём иль ночью мой дом всегда открыт для тебя и сынов твоих. Дай срок, и я посчитаюсь с Рюриком, против него мой меч всегда остёр!

Кончак бросил на Игоря внимательный взгляд.

– У Рюрика союзник сильный – Святослав Всеволодович.

– А у меня – хан половецкий. Неужто сокол с кречетом против двух ворон не договорятся?

Кончак понимающе улыбнулся и протянул руку Игорю.

Честолюбец всегда поймёт честолюбца! Спаянные одной местью, ожесточённые одной неудачей, такие люди способны и малую цель сделать великой, и совершить великие деяния, обладая малыми силами.

Томительное ожидание перемен сделало Игоря раздражительным, любой пустяк выводил его из себя. Узнав, что Святослав Всеволодович пожаловал в Чернигов, Игорь и вовсе лишился покоя.

Однажды при встрече со своим огнищанином Игорь в сердцах произнёс:

– Что мне твои беглые смерды и нераспаханные пустоши, ежели не сегодня завтра я черниговским князем стану! Иди с заботами своими к княгине моей, Ефросинье до всего есть дело!

Когда прибыл гонец от Святослава, Игорь преобразился.

– Думаешь, на стол черниговский зовёт тебя Святослав? – с сомнением покачал головой Вышеслав, собираясь в дорогу вместе с Игорем.

– А то как же! – Игорь широко улыбнулся. – Иль забыл ты, о чём я рядился со Святославом в Городце? Пришёл мой черёд садиться наперёд!

Агафья, узнав, что Игорь едет на встречу со Святославом, бросилась к нему:

– Возьми и меня с собой! Хочу просить Святослава дать сыну моему удел княжеский.

– Не суетись, Агафья, – сказал Игорь. – Вот стану черниговским князем, сразу же сына твоего уделом наделю. Не обижу родного племянника.

– Отнимет ли Святослав черниговский стол у родного брата в пользу двоюродного? – засомневалась Агафья.

– Уговор у меня со Святославом. – Игорь хитро подмигнул Агафье. – А уговор дороже денег.

По мёрзлой осенней дороге резвые кони быстро домчали Игоря и его свиту до Чернигова.

В жарко натопленной светлице на мужской половине дворца Игоря встречали Ярослав со Святославом, их ближние думные бояре. Был тут и Всеволод, Игорев брат.

Игорь поглядывал на весёлого, румяного Ярослава и не мог понять, то ли тот не ведает, что скоро Чернигова лишится, то ли вместо Чернигова ему более высокий стол обещан Святославом. Уж не Новгород ли?

Князья расселись по лавкам. Расторопные слуги обнесли всех чарами с вином.

Разговор начал Святослав:

– Собрал я вас, братья, чтоб вместе порешить, какой ответ дать суздальскому князю. От него послы намедни были с предложением выдать свояченицу Всеволода Юрьевича за сына моего Мстислава. Хочет Всеволод Юрьевич забыть зло и через новый брак скрепить свой союз с Ольговичами.

– Пущай князь суздальский от Рязани отступится, тогда и о крепком мире промыслить можно, – недовольно заметил Всеволод.

– С Романом Глебовичем суздальский князь замирился, оба крест целовали на мир и дружбу, – сказал Святослав. – Взятую приступом Коломну Всеволод Юрьевич вернул рязанцам.

– Ты сам-то как мыслишь, брат? – осторожно поинтересовался Ярослав. – С тобой ведь породниться желает Всеволод Юрьевич.

Святослав в молчании погладил свою тёмно-русую бороду и взглянул на хмурого Игоря.

– А ты что скажешь, брат?

– По мне, худой мир лучше доброй ссоры, – безразличным голосом ответил Игорь.

Он ожидал иного разговора, и мысли его были заняты другим.

– Верное слово, брат! – воскликнул Святослав. – Много ли мы добились враждой? Посему лучше без меча споры решать. Все мы братья во Христе, так протянем с улыбкой руки друг другу. Русь от этого лишь вздохнёт спокойнее.

– И улыбка оскомину набить может, – пробурчал Всеволод.

Но Святослав сделал вид, что не расслышал эту реплику.

– Решено! – произнёс он, хлопнув ладонью по колену. – Засылаю сватов во Владимир. А на Покров сыграем свадьбу!

После совета Ярослав стал приглашать гостей в трапезную, где столы ломились от снеди.

Игорь задержал Святослава в дверях.

– Переговорить бы надо с глазу на глаз, великий князь, – негромко вымолвил он.

Ярослав изумлённо воззрился на Игоря. Но Святослав махнул ему рукой, мол, начинайте пир без нас, а мы вскоре подойдём.

Ярослав скрылся за дверью, за ним следом вышли бояре. Всеволод, уходя, ободряюще кивнул Игорю.

Святослав уселся на лавку и в ожидании поднял взор на Игоря, который не пожелал садиться и стоял перед ним, скрестив руки на груди.

– Красиво гудел тут большой колокол, – помедлив, сказал Игорь, – токмо вместо заутрени благовест, обещанный мне, звучать должен был.

Святослав понял намёк.

– Торопишь события, Игорь, – со вздохом промолвил великий князь. – Не терпится тебе самому в Чернигове сесть. И не разумеешь того, брат мой, что время к тому ещё не приспело.

– Ты сам говорил, брат… – напомнил было Игорь.

Но Святослав прервал его:

– Говорил. И от слов своих не отказываюсь! Токмо Ярослав мне ныне нужнее в Чернигове, а ты – в Новгороде-Северском.

Игорь криво усмехнулся:

– Хитришь, великий князь. За недоумка меня держишь!

– Не хочу я, брат, чтоб промеж нас собака пробежала, – сказал Святослав, – а потому прошу тебя, наберись терпения. Всему своё время.

– Хочешь сказать, обещанного три года ждут, так?

– Я тебе ничего не обещал, Игорь.

– Верно, не обещал. Однако ж ты обнадёжил меня Черниговом, причём в присутствии Всеволода. Может, его позвать?

– Не стоит. – Святослав нахмурился. – Я тебе и Всеволоду вместо отца, а потому вам надлежит меня слушаться. Гордыней вы оба объяты, а о благости не помышляете. Не терпится вам выше головы прыгнуть!

– На словах-то ты, брат, как на гуслях! – съязвил Игорь.

– Любое дело толком красно, а посему Ярослав останется покуда в Чернигове, – раздражённо промолвил Святослав. – Не вижу я толку в том, чтобы родовую лествицу ломать в нашем-то шатком положении. Ну, сцепитесь вы с Ярославом из-за Чернигова, так это на радость будет тем же Ростиславичам!

– Выходит, таково твоё слово, великий князь? – с вызовом спросил Игорь.

– Не слово, а решение, – поправил Святослав.

– В таком случае – прощай! – бросил Игорь и вышел, хлопнув дверью.

Не оставшись даже на ночь, Игорь собрался в путь и покинул Чернигов.

Всеволод, узнав от Игоря о решении Святослава, не раздумывая велел седлать коней и тоже ускакал в свой Трубчевск.

Свадьба сына Святослава и свояченицы Всеволода Юрьевича состоялась в Чернигове в середине октября. Но ни Игорь, ни Всеволод на неё не приехали.

В конце осени Игорь написал матери письмо, в котором укорял её тем, что она живёт под крышей у его недруга.

«Ярослав, как и старший брат его, двуличен и спесив, – писал Игорь. – Оба Всеволодовича не по достоинству чести высокой добились, но волею удачливой судьбы, которая слепа на оба глаза. Всеволод Ольгович, отец Святослава и Ярослава, обманом жил и коварством пробавлялся, сие всем ведомо. А мой отец Святослав Ольгович отважен был в любую пору своей жизни и столом черниговским владел по чести. Почему же вдова его презрела сынов его, не пожелав жить ни у Всеволода в Трубчевске, ни у меня в Новгороде-Северском? Неужто меды у Ярослава слаще наших? Иль постель у него во дворце мягче кажется?..»

Подобных намёков было несколько в послании Игоря.

Он хотел дать понять матери, что ему кое-что известно об её греховной связи с Ярославом.

Манефа, недолго думая, собрала свои пожитки, взяла с собой двух преданных служанок и заявила Ярославу, что перебирается жить в Новгород-Северский. Тот попытался было отговорить её, но безуспешно. Пришлось Ярославу дать Манефе двадцать конных дружинников, чтобы они сопровождали княгиню до Игорева града.

Декабрь уже наступил.

Всюду лежал снег, холода установились сразу после Введения[72]. Однако последние несколько дней стояла ростепель. Потемнели и осели ноздреватые сугробы, местами обнажив кочки с пожелтевшей травой. Припекало полуденное солнце…

Проезжая по льду Десны, возок Манефы внезапно провалился под лёд и мигом исчез под водой вместе с лошадьми и всеми сидевшими в нём. Возница успел спрыгнуть с облучка. Дружинники вытащили его, насмерть перепуганного, из огромной чёрной полыньи.

Манефа и обе её служанки утонули.

Под вечер дружинники вернулись обратно в Чернигов с печальной вестью.

Узнав о случившемся, потрясённый Игорь сначала не мог вымолвить ни слова. Получалось, что это он погубил свою мать. Если бы не его гневное послание, она не поехала бы к нему столь поспешно.

На отпевании «потонувшей в водах княгини» Игорь еле сдерживал слёзы. В приделе каменной Михайловской церкви рядом с усыпальницей Олега была установлена плита из белого камня с православным крестом в навершии. На плите сделали надпись: «В год 6689-й[73] покинула безвременно сей грешный мир княгиня Манефа Изяславна. Упокой, Господи, душу рабы Твоей».

Навалилась на Игоря тоска-кручина. Ночами глаз не давала сомкнуть, при свете дня ему никого не хотелось видеть. Приходил ли Вышеслав со словами утешения или заглядывала Ефросинья, зовя мужа отобедать, или Агафья пыталась занять его беседой, Игорь всех гнал прочь.

Он стонал от отчаяния, проклиная себя, ни в чём не находил ни утешения, ни оправдания.

Так прошло больше месяца.

Как-то после Рождества в гости к Игорю приехал Всеволод вместе с супругой.

На траурном застолье по случаю сорока дней Всеволод повёл с Игорем такую речь:

– Матушку нашу не воскресить, а жить дальше надо, Игорь. Святослав и Рюрик собираются по весне затевать войну с Ярославом Осмомыслом, тестем твоим. С той поры, когда бояре галицкие сожгли на костре любовницу Ярослава Осмомысла и восстановили в правах его законную супругу, в Галиче было спокойно. Но недавно умерла жена Ярослава, и поговаривают, будто тесть твой извёл её ядом, мстя за любимую наложницу свою.

Законного сына своего Ярослав изгнал, а приблизил к себе сына от наложницы, погибшей на костре. По слухам, хочет галицкий князь его наследником своим сделать. Бояре галицкие возмутились было, но Ярослав живо их утихомирил, укоротив на голову самых дерзких.

Вот Святослав Всеволодович и вознамерился заступиться за Владимира Ярославича, ведь он женат на дочери Святославовой. Что-то будет, Игорь. Владимир Ярославич зять Святославу Всеволодовичу, а ты зять Ярославу Осмомыслу. Смекаешь?

Игорь угрюмо взглянул на Всеволода.

– Не пойму, к чему ты клонишь?

– С таким союзником, как Ярослав Осмомысл, ты живо Черниговом завладеешь, брат, – уже определённее намекнул Всеволод.

– Думаю, Ярослав Осмомысл в моей подмоге не нуждается, – отмахнулся Игорь, – у него войска не перечесть.

– Тебе важно показать Ярославу, на чьей ты стороне, – с убеждением заговорил Всеволод. – Пущай он поймёт, что ты от Киева независим. Вот увидишь, тесть твой будет рад этому!

Бренк не согласился со Всеволодом.

– Игорю, наоборот, Святослава держаться надо, – сказал воевода, – ибо Святослав Всеволодович в роду Ольговичей – старший князь. Ежели галицкому князю Игорь – зять, то Святославу – брат двоюродный. Зятьям дочерей отдают, а двоюродным братьям – уделы княжеские. Есть разница? – Бренк сделал многозначительную паузу. – Вот ради этой разницы не стоит менять хлеб на квас.

– У Святослава сыновья подрастают. Чаю, он о них больше печётся, нежели о братьях двоюродных, – возразил Всеволод. – От Святослава милостей не дождёшься!

– И от Бога милости не дождём сыплются, – заметил Бренк. – Зато Святослав оком видит далеко, а умом ещё дальше.

– Много видит, да мало смыслит, – проворчал Всеволод.

Игорь слушал эти препирательства и удивлялся своему безразличию: не было в нём прежнего желания сесть князем в Чернигове. Не хотелось ему встревать и в распри княжеские.

Заметив, что Вышеслав тоже внимает разговору за столом, Игорь обратился к нему:

– А ты что присоветуешь мне, Вышеслав?

– Боюсь, совет мой после всего сказанного будет как пресный хлеб после солонины, – промолвил Вышеслав, бросив на Игоря пристальный взгляд. – Творить добро другим во благо; быть милосердным не корысти ради, но по примеру Сына Божия. Вот о чём надлежит думать всякому правителю, ибо сказано: кому много дадено, с того много спросится! – Вышеслав указал пальцем на небо. – Там спросится.

– От моего сына что-либо иное услышать мудрено, – усмехнулся Бренк. – Так монастырём и повеяло!

– Вышеслав, у монахов своя правда, у князей – своя, – сказал Всеволод. – Все птицы в небесах живут, токмо жаворонок ловит мух, а коршун – жаворонка. Кто до конца в этом мире знает, что есть зло и что есть добро?

– Всевышний сказал так…

Но Игорь прервал Вышеслава:

– Стало быть, ты не хочешь видеть меня князем черниговским. Так получается?

– Мне важнее, Игорь, видеть тебя князем справедливым, а на каком столе ты будешь сидеть, для меня не важно, – ответил Вышеслав. – Скажу ещё, что обнажать меч на брата есть худшее из зол. Коль написано тебе на роду стать черниговским князем, то заберись хоть в Тмутаракань, а не избежишь предначертанного свыше.

– Иными словами, предначертанного Господом? – с язвительной иронией вставил Всеволод. – Тебе бы проповеди с амвона[74] читать, Вышеслав!

Игорю ответ Вышеслава понравился.

Действительно, силой и богатством ему не тягаться с галицким иль суздальским князем, так не лучше ли попытаться превзойти великих князей добродетельностью поступков!

– Хорошо, Вышеслав, я последую твоему совету, – после краткого раздумья произнёс Игорь, – и постараюсь возвести храм в душе своей, как учат нас проповедники.

Всеволод и Бренк изумлённо уставились на Игоря.

Весной от киевского князя в Новгород-Северский прибыли послы. Святослав звал Игоря в поход на Галич, дабы восстановить в правах Игорева шурина Владимира Ярославича.

Во главе посольства стоял боярин Кочкарь, любимец Святослава.

– А Рюрик исполчается ли на тестя моего? – спросил его Игорь.

– И Рюрик, и Давыд, и Ярослав Всеволодович – все готовы заступиться за несправедливо обиженного Владимира Ярославича, – молвил в ответ Кочкарь.

– Где ныне обретается шурин мой? – вновь спросил Игорь.

– У волынского князя Романа Мстиславича, – ответил глава посольства.

Игорь задумался.

Помалкивали и его думные бояре, не привыкшие слово наперёд князя молвить.

– Так что мне передать Святославу Всеволодовичу, княже? – нарушил молчание нетерпеливый Кочкарь.

Игорь надменно взглянул на него и промолвил так, чтобы слышали все в зале:

– Передай Святославу Всеволодовичу, что я не видел от него такого добра, а от своего тестя – такого зла, чтобы обнажать меч на одного по воле другого. Ступай!

Кочкарь удивлённо хлопал глазами, по его круглому бородатому лицу расползлась мина недовольства.

Он сказал, не сдержавшись:

– Такой ответ не понравится Святославу. Поостерёгся бы ты, княже, ссориться с великим князем киевским.

– Ступай! – повторил Игорь, сдвинув брови.

Кочкарь и вся его свита удалились.

Придя в покои супруги, Игорь не скрывал горделивого самодовольства. Вместе с ним был Вышеслав, который тут же поведал Ефросинье о том, какой ответ дал её муж киевскому князю.

– Ответ, достойный древних римлян, – добавил Вышеслав, зная пристрастие Игоревой супруги к античным временам и героям.

Ефросинья бросилась обнимать Игоря.

– А я-то боялась, что Святослав Всеволодович принудит тебя воевать с моим отцом, – призналась она.

– Я не холоп, чтоб меня принуждали, – свысока обронил Игорь. – Пусть киевский князь впредь знает об этом!

Всеволод, как и Игорь, отказался участвовать в походе на Галич.

Видя, что среди Ольговичей нет единства, Давыд Ростиславич тоже не пожелал воевать с Ярославом Осмомыслом. Свой отказ смоленский князь обосновал тем, что не может оставить без защиты свою волость.

«Ежели Игорь и Всеволод идут поперёк воли киевского князя, который им вместо отца, то что им стоит опустошить мои владения в моё отсутствие, мстя мне за поражение под Друцком!» – заявил Давыд своему брату Рюрику.

Вслед за Давыдом отказался ополчаться на галицкого князя и Ярослав Всеволодович.

«Уйду я к Галичу с дружиной, а Игорь в Чернигове сядет. Он давно на Чернигов облизывается! – молвил Ярослав старшему брату. – Либо призовёт Игорь половцев и все мои сёла на разор пустит, ведь Кончак ему друг».

Нечего было возразить Святославу, а потому не смог он разубедить Ярослава.

Кончилось тем, что и Рюрик не захотел без брата Давыда начинать войну с сильным галицким князем.

Поход на Галич провалился.

Ефросинья написала письмо отцу, в котором извещала его о благородном поступке своего мужа. Другое письмо Ефросинья отправила с гонцом к брату во Владимир-Волынский, предлагая ему в случае крайней нужды искать прибежище в Новгороде-Северском.

Если про первое письмо жены Игорь знал и даже читал его, то своё второе послание Ефросинья послала к брату тайком от мужа, по совету Вышеслава.

В беседе с княгиней Вышеслав сказал, что отказ Игоря идти войной на своего тестя – это одно. А принять у себя нелюбимого сына Ярослава Осмомысла – совсем другое. Ведь в последнем случае на Игоря может обрушиться гнев галицкого князя. Понимая это, Игорь может и не осмелиться приютить своего шурина, так как его благородные порывы пока только порывы, но не склад характера. Вот когда Игорь обретёт душевную стойкость, подобно библейскому Давиду[75], тогда его поступки станут образцом христианской добродетели.

«С нашей помощью Игорь обретёт стойкость духа и станет поистине выдающимся князем на Руси!» – заверил Ефросинью Вышеслав.

Однажды Игорь застал жену за чтением какого-то пергамента, причём Ефросинья была так увлечена чтением, что оставила на время вязание на пяльцах. Её лицо, озарённое некой возвышенной мыслью, светилось радостью, глаза сияли. Склонённый профиль лица Ефросиньи в этот миг поразил Игоря своей совершенной красотой.

– О чём читаешь, лада моя? – ласково спросил Игорь, приблизившись к жене и мягко коснувшись её плеча.

– О тебе, мой милый. – Ефросинья взглянула на Игоря снизу вверх и улыбнулась, заметив недоумение у него на лице. – Прочти. – Она протянула ему пергаментный лист.

Держа пергамент в руках, Игорь пробежал глазами начало текста. Написано было славянскими письменами.

Текст гласил, что в такой-то год началась смута в Галиче. Бояре галицкие поднялись на князя своего Ярослава Осмомысла, виня того в умерщвлении ядом законной супруги. Желали бояре сместить с трона Ярослава и посадить князем его старшего сына Владимира…

Игорь посмотрел на Ефросинью.

– Дальше читай, – сказала Ефросинья.

Дальнейший текст обрисовывал ситуацию, когда южнорусские князья во главе с киевским князем Святославом Всеволодовичем вознамерились было силой утвердить изгнанного отцом Владимира в Галиче. Но поход сорвался по вине христолюбивого новгород-северского князя Игоря Святославича, «который не пожелал проливать кровь христианскую, не видя в том для себя ни чести, ни славы». Отказ новгород-северского князя и его брата Всеволода от войны с Ярославом Осмомыслом разрушил союз князей, ополчившихся на Галич. Кто-то из князей устыдился этой затеи, кто-то убоялся прослыть зачинщиком раздора. Иные и готовы были воевать с галицким князем, но не смели, ибо не могли тягаться с ним силою, оставшись в меньшинстве.

«Доброе слово утешит страждущего, добрый поступок способен вразумить заблудшего и отвратить от зла зачерствевшего сердцем», – было написано в конце.

– Это что – летопись галицкая? – спросил Игорь, сворачивая пергамент в трубку и возвращая жене. – Откуда она у тебя?

– Нет, это не галицкий летописный свод, – промолвила Ефросинья, любовно поглаживая своими белыми пальцами свёрнутый пергамент, – это наша местная летопись.

Игорь подсел к жене.

– И кто же её пишет?

– Монахи, что на книжном дворе трудятся, – ответила Ефросинья. – Ты не рад этому?

– А Вышеслав к сему делу не причастен? – Игорь хитро прищурился. – Уж больно слог знакомый.

– Что в том плохого? – Ефросинья обвила шею мужа руками. – У Александра Македонского[76] в войске был философ Каллисфен[77], который прославлял на бумаге все победы царя. У императора ромеев Юстиниана был придворный летописец Прокопий из Кесарии, благодаря которому мы ныне знаем о войнах ромеев с вандалами и остготами. Был свой летописец и у твоего пращура Ярослава Мудрого…

После беседы с Ефросиньей Игорь позвал к себе Вышеслава.

Когда тот пришёл, Игорь положил перед ним на столе взятый у Ефросиньи пергамент и спросил:

– Твоя задумка?

Вышеслав не стал отпираться:

– Моя.

– К чему всё это? Растолкуй.

– На Руси издревле летописи составляют не токмо в Киеве иль Новгороде Великом, но и в прочих городах.

– Понимаю. Всякий князь о своей славе звонит. Но мне покуда звонить не о чем.

– Слава славе – рознь, – заметил Вышеслав. – Иной князь гоняется за славой с мечом в руке, а иной и без войны славным слывёт. Жить добродетельно – вот верная дорога к самой громкой славе! Поверь мне, Игорь.

– Стало быть, мне теперь ни чихнуть, ни ругнуться нельзя, ты обо всём в летописи своей изложишь, – усмехнулся Игорь. – А может, мне по любому поводу теперь совета у тебя спрашивать, дабы все деяния мои праведными были?

– Благо не по совету делается, а из доброго побуждения, – сказал Вышеслав.

– Мне теперь и меч-то вынимать нельзя, раз уж ты изображаешь меня христолюбивым князем, – с беззлобной иронией продолжил Игорь. – Только в этом мире распри неизбежны, Вышеслав. Коль ты не нападёшь, то на тебя нападут.

– Я хочу верить, Игорь, что и в мире и на войне ты будешь придерживаться справедливости. Ведь это самое ценное нравственное качество для князя. Храбрых уважают, мудрыми восхищаются, а справедливых любят и доверяют им. Вспомни Плутарха. – Вышеслав положил ладонь на пергамент. – А летопись пускай станет для тебя зеркалом, чтобы ты мог взглянуть на себя со стороны. Эта летопись останется в наследство твоим детям, чтобы они могли гордиться тем, какой славный был у них отец!

Игорь взъерошил Вышеславу волосы.

– Ну, как мне быть плохим, когда рядом со мной такой друг! – с улыбкой промолвил он.

– И такая чудесная жена! – добавил Вышеслав. – Я лишь хочу верить, Игорь, что ты станешь выдающимся князем на Руси, а Ефросинья убеждена, что ты – необыкновенный человек.

– В устах Ефросиньи это звучит как истина, – самодовольно заметил Игорь, подмигнув Вышеславу. И про себя подумал: «Достоин ли я такой жены?»

С некоторых пор Игорь стал чаще наведываться в ту светлицу терема, где Вышеслав и Ефросинья обычно занимались переводом греческих книг на русский язык. Там же Вышеслав трудился над летописью, названной им «Северский летописный свод».

Вышеслав хотел описать жизнь и деятельность новгород-северских князей, начав с отца Игоря, Святослава Ольговича. Для этого Вышеслав изучал киевские и черниговские летописи, копии которых делались на здешнем книжном дворе.

Вышеслав излагал события не с точки зрения пристрастного очевидца, целью которого было возвеличить род одного князя и очернить всех прочих князей, враждебных ему, но как сторонний наблюдатель, отдающий на суд потомков деяния и поступки владетелей Русской земли.

Читая жизнеописание своего отца, Игорь поражался превратностям судьбы, которые преследовали его всю жизнь. Часто лишь воля случая спасала Святослава Ольговича от неминуемой гибели, поскольку недруги, с которыми ему доводилось сражаться, зачастую были гораздо сильнее его. В дальнейшем только покровительство Юрия Долгорукого способствовало закреплению за Святославом Ольговичем Новгорода-Северского и всего Посемья.

Окружённый враждой двоюродных дядей и братьев, гонимый племянниками и сватовьями, Святослав Ольгович тем не менее почитал своих старших братьев Всеволода и Игоря, хотя первый постоянно гнал его от себя, а другой, не выделяясь ни умом, ни храбростью, всегда заносился перед ним. Даже своим сыновьям от второго брака Святослав Ольгович дал имена своих старших братьев.

После прочитанного Игорь делился своими мыслями с Вышеславом:

– Мой отец был славным воителем и княжеством управлял мудро. Ему бы, а не братьям его бездарным сидеть на столе киевском. Выходило, что они творили беззакония, вызывая у народа ненависть к Ольговичам, а мой отец опосля расхлёбывал кашу, заваренную братьями его. Что оставил после своей смерти Всеволод Ольгович кроме награбленных сокровищ и толпы наложниц? Чем прославился Игорь Ольгович, как не своей бессмысленной жестокостью?

Не понимаю, неужели в окружении моего отца не нашлось человека, который внушил бы ему мысль не терпеть своеволие братьев, но взять первенство над ними. Теперь бы я не в Новгороде-Северском княжил, а где-нибудь в Киеве иль Вышгороде!

– Так и гложет тебя червь честолюбия, – улыбнулся Вышеслав, слушая Игоря.

– Уж коль женщины подвержены честолюбию, то мужчинам грех его стесняться, – сказал Игорь. – Сам знаешь, сколь честолюбива была моя мать. И сестра её такая же. И жена Святослава Всеволодовича не менее честолюбива. А сколь была честолюбива мать Ефросиньи, Ольга Юрьевна!

– Можешь не продолжать, – сказал Вышеслав. – Жёны князей столь же испорчены властью, сколь и мужья их.

– Не власть портит, а богатство, – не согласился Игорь.

– Где богатство, там и власть, – возразил Вышеслав, – одного без другого не бывает.

– Отец мой покойный, по-твоему, был испорчен властью и богатством? – спросил Игорь.

– Не думаю, – покачал головой Вышеслав. – Из всех Ольговичей он, пожалуй, единственный, кто ни разу не поступился честью ради корысти. Уже только то, что он отверг все личные выгоды ради спасения из плена брата Игоря, говорит о многом. Душа у него была не с хлебный кус.

– Причём отец старался вырвать из плена брата, который уже однажды предал его! – воскликнул Игорь.

– Святослав Ольгович был истинный христианин, – с уважением произнёс Вышеслав.

– Я вижу, именно это качество ты и стараешься выделить, когда упоминаешь в летописи об моём отце, – заметил Игорь. – Почему бы тебе не отметить и то, какой он был искусный полководец?

– Воителей славных немало было на Руси, но не все они следовали христианским заповедям в той мере, как твой отец, – ответил Вышеслав. – Мне хочется, чтобы те, кто будет читать эту летопись в грядущем, узрели за чередой кровавых битв и неурядиц, что твой отец, Игорь, обнажая меч, никогда не забывал и о своём нательном кресте.

С уважением отзывалась о Святославе Ольговиче и Ефросинья.

Она знала, что отец Игоря был дружен с её отцом, и была благодарна Святославу Ольговичу за то, что он когда-то наметил её, ещё несмышлёную девочку, в жёны своему сыну. Ефросинья полюбила Игоря с самой первой встречи с ним и продолжала любить его даже теперь, когда её супруг открыто сожительствовал с половчанкой Алёной, приставленной к их младшим сыновьям.

Догадывался об этом и Вышеслав, который частенько сталкивался с Алёной в княжеском тереме и по её поведению не мог не заметить, что она пользуется особым расположением Игоря. Сочувствуя Ефросинье, Вышеслав пытался вразумлять Игоря, говоря ему, что не по-христиански это – при живой жене любовницу заводить.

Но Игорь был глух к увещеваниям друга.

Однако вскоре произошли события, невольно сблизившие Игоря и Ефросинью.

Миновал год с той поры, как Святослав Всеволодович собирал князей идти ратью на галицкого князя. И вот изгой, из-за которого едва не вспыхнула кровавая распря, неожиданно объявился в Новгороде-Северском.

Игорь встретил своего шурина, сидя на троне, в окружении бояр. Здесь же находились Игоревы ближние дружинники и воеводы. Только что отсюда уехали послы черниговского князя, которые предостерегли Игоря, чтоб не шёл он супротив старших братьев и не пускал к себе сына Ярослава Осмомысла, коему уже отказали в приюте волынский и суздальский князья.

Отъехали черниговцы в свою вотчину, а Владимир Ярославич тут как тут, едва в воротах городских не столкнулся с послами черниговского князя.

– Рад видеть тебя, брат, – обратился Игорь к незваному гостю. – По нужде ты здесь иль по доброй воле?

– Челом тебе бью, Игорь Святославич, – с поклоном произнёс Владимир. – Гоним я ныне отовсюду. Коль ещё и ты меня прогонишь, то хоть к половцам беги. К милосердию твоему взываю и заклинаю тебя любовью сестры моей, с коей ты в супружестве живёшь.

Владимир опять поклонился. То же самое сделала его немногочисленная свита.

– Откуда путь держишь, друг мой? – спросил Игорь.

– Из Киева, – ответил Владимир, – от тестя своего многобоязненного.

От Игоря не укрылась неприязнь в голосе Владимира.

– Что же не приютил тебя Святослав Всеволодович?

– Для жены моей и сына нашлось место во дворце у Святослава, а мне было велено убираться на все четыре стороны. Опасается Святослав гнева отца моего, который и ляхов, и князя волынского, и князя суздальского застращал, чтоб меня на порог не пускали. – Владимир горько усмехнулся. – Иной в изгойство попадает, поскольку братьев много имеет, а уделов на всех не хватает. Иной отца рано потеряет, а дядья его все города и земли меж собой поделят. У меня же братьев нет, лишь сестра. Отец жив-здоров, а я вот – в изгоях.

– Не печалься, брат, – промолвил Игорь. – Я тебя не прогоню. Живи у меня сколь душе угодно. Я родство наше помню, и Ефросинья тебе будет рада.

У несчастного Владимира после этих слов на глазах навернулись слёзы. Он, запинаясь от волнения, стал выражать своему свояку искреннюю благодарность.

Игорь покинул трон и, шагнув к Владимиру, прижал его к себе.

Благородный поступок Игоря одобрили далеко не все его приближённые. Среди бояр были такие, кто страшился гнева галицкого князя.

– Войско у Ярослава Осмомысла несметное, что делать станем, ежели он войной на нас пойдёт? – выговаривали они Игорю. – Не будил бы ты лихо, князь. Не пускал бы к себе Владимира. Пущай он едет в Смоленск иль в Полоцк либо куда подальше!

Высказал свои опасения Игорю и воевода Бренк:

– С огнём играешь, княже. Великим князьям вызов бросаешь! Сие не понравится Святославу Всеволодовичу. Из-за тебя Ярослав Осмомысл на всех Ольговичей ополчиться может. Тесть твой ныне в такой силе, что возжелает и не быть Святославу на столе киевском!

– Между двух жерновов руку суёшь, княже, – вторил Бренку гридничий[78] Вышата. – Не выстоять нам ни против Галича, ни против Киева!

Но Игорь не изменил своего решения: он был уверен, что отец на его месте поступил бы так же.

Только два человека восхищались поступком Игоря: Вышеслав и Ефросинья.

И месяца не прожил в Новгороде-Северском изгнанник Владимир, как из Киева прибыл боярин Кочкарь – гонец своего князя.

Для разговора с Кочкарём Игорь пригласил лишь Вышеслава и тех бояр, что не желали подчиняться Киеву. Таких было всего трое.

Кочкарь в сопровождении двух знатных мужей вступил в княжеский покой и недовольно повёл бровями, увидев при Игоре всего четверых советников. Без должного почтения встречают здесь послов киевского князя!

С этого и начал Кочкарь разговор, обращаясь к Игорю:

– Не по чину встречаешь ты, княже, послов великого князя киевского, который тебе вместо отца. Забываешь, что Киев – славнейший град на Руси, соперник Константинополя! А князь киевский среди всех князей русских старший, к слову его сам митрополит прислушивается. Мы же не последние люди при князе киевском…

– Полно тебе, боярин, – прервал Кочкаря Игорь, – как бы высоко ни задирал ты голову, ноги твои всё равно по грешной земле ступают. Говори, с чем пожаловал.

Кочкарь ещё больше нахмурился.

– Господин мой Святослав Всеволодович молвит тебе так, Игорь Святославич, – с угрозой в голосе произнёс он. – Укажи путь от себя Владимиру Ярославичу, а нет, так Святослав с братом Ярославом научат тебя покорности.

Кочкарь хотел было что-то добавить, но Игорь хлопнул ладонью по подлокотнику и резко вымолвил:

– Нам Киев не указ! В своих уделах правим, своим разумом живы.

Бояре Игоревы заёрзали на скамье, угрозы посла задели их за живое.

– Не стращай нас, боярин!

– Иль князь наш не волен поступать по справедливости?!

– Передай Святославу, посол, ловит волк, но ловят и волка! – прозвучали их недовольные голоса.

Понял Кочкарь, что угрожать бесполезно, поэтому сменил тон на более миролюбивый.

– Святослав Всеволодович о твоём же благе печётся, княже, – заговорил он, глядя Игорю прямо в глаза. – Иль не ведомо тебе, сколь бывает страшен в гневе Ярослав Осмомысл? Может ведь так случиться, что ныне ты князь, а завтра в грязь. Вот от чего желает уберечь тебя, княже, твой старший брат.

– С тестем своим я сумею договориться, – уверенно промолвил Игорь. – Пусть князь киевский не суёт нос в мои дела!

– Ой, гляди, княже, как бы твои дела не стали головной болью для всех Ольговичей, – предупредил Кочкарь.

Не скрывая своего недовольства, покидали Новгород-Северский посланцы Святослава Всеволодовича.

«На высокой горе засел Игорь, небось думает, что галицкий князь там до него не доберётся!» – зло усмехался в душе Кочкарь, оглянувшись на княжеский детинец, будто парящий над тесными городскими улочками, крепостными валами и стенами, над всей округой, пестреющей соломенными кровлями деревенек, затерянных среди полей и дубрав.

Ефросинья на правах сестры допытывалась у брата, за что озлобился на него отец.

– Почто батюшка гонит тебя отовсюду? – спрашивала она. – Правду сказывай, Владимир.

Присутствовал при этом разговоре и Игорь.

Собственно, это по его просьбе Ефросинья учинила брату такой допрос. Игорю хотелось понять, откуда возникла такая ненависть у отца к сыну.

– Ты же знаешь, Фрося, что у отца была наложница Настасья, – отвечал Владимир, заметно смущённый напором сестры и присутствием Игоря. – Настасью бояре сожгли на костре, как ведьму, но остался её сын Олег. Отец в нём души не чает, хочет княжество ему завещать, а обо мне и речи не ведёт. Покуда была жива наша матушка, у меня оставалась хоть какая-то надежда удел получить, ибо бояре галицкие за неё горой стояли. Но вот матушки не стало, и все мои надежды пошли прахом…

– И ты осмелился за спиной у отца с боярами в сговор вступить? – произнесла Ефросинья в возникшей паузе.

Владимир ещё больше смутился, но отпираться не стал:

– Что мне оставалось делать, Фрося? Не ждать же, как волу, обуха!

– Отец проведал про заговор и принялся боярам головы рубить, а ты с женой и сыном в бега ударился, так? – продолжала допытываться Ефросинья.

Игорь удивлялся её невозмутимости.

– Так, Фрося, – уныло выдохнул Владимир, – еле ноги унесли от отцовых мечников. Но дружинников моих почти всех побили. Прибыл я к Роману Мстиславичу всего с восемью гриднями.

– Почто Роман Мстиславич не вступился за тебя? – не удержавшись, спросил Игорь.

– Хотел вступиться, да не успел, – ответил Владимир. – Отец мой куда как хитёр! Нанял отряд поляков, и те принялись опустошать земли волынские. Роман Мстиславич начал воевать с поляками и увяз в этой войне, не до меня ему стало. Я между тем перебрался в Луцк, а оттуда в Дорогобуж, но всюду князья гнали меня прочь, трепеща перед отцом моим.

– И ты решил ехать в Киев? – опять спросила Ефросинья.

– Жена моя на том настояла, – кивнул Владимир. – Святослав Всеволодович поначалу был приветлив со мной, обещал помочь. Он вёл переговоры с Рюриком Ростиславичем и братом его Давыдом, чтобы вместе выступить ратью на Галич. Звал Святослав и черниговского князя. Посылал гонца и в Новгород-Северский…

Владимир запнулся.

Игорь и Ефросинья переглянулись.

– Не знаю, что разрушило союз князей, козни ли отца моего иль твой отказ, Игорь, воевать с ним, но остался тесть мой один на один с задумкой своей, – печально продолжил Владимир. – Когда наведались к нему послы из Галича, он мигом меня за порог выставил. К тому времени пришёл ответ от суздальского князя, к которому я обращался за помощью. Не пожелал Всеволод Юрьевич принять меня в своём тереме.

Я поехал в Чернигов, но Ярослав Всеволодович закрыл передо мной ворота. Тогда я повернул коня к Новгороду-Северскому…

Владимир умолк.

Ефросинья глядела на брата, едва сдерживая слёзы.

Игорь теребил перстень на пальце, не зная, что сказать. Он вдруг ясно почувствовал, что и от него могут вот так же отвернуться все князья, оставив его одного за стеной отчуждения. И он, хоть и сидит на столе княжеском, тоже может стать изгоем, как и его шурин.

В этот миг Игорь пожалел, что приютил Владимира.

«Возжелал в летописи красиво смотреться, недоумок! – мысленно обругал он себя. – С древними царями захотел благородством сравниться, мать твою! Выйдет тебе твоё благородство боком, видит Бог!»

С опасениями своими Игорь пришёл к Вышеславу.

– А ты примири тестя своего с сыном и тем самым докажешь, что не токмо справедлив, но и мудр, – посоветовал другу Вышеслав.

– Легко сказать, – проворчал Игорь. – Владимир на жизнь отца покушался, такое не прощают.

– Ежели за дело взяться умеючи, можно и праведника с сатаной примирить, – уверенно сказал Вышеслав.

– Вот ты и возьмись за это. – Игорь взял Вышеслава за плечи. – Тесть мой умён, недаром его Осмомыслом прозвали, и ты неглуп. Умный всегда поймёт умного. А я для этого дела серебра не пожалею!

Вышеслав согласился. Не теряя времени даром, он отправился в Галич.

С тревожным сердцем проводил Вышеслава в дорогу Игорь, будто тот к его заклятому врагу поехал. Прошло несколько дней – и пожалел Игорь, что отпустил друга в Галич. Ведь Ярослав Осмомысл может просто-напросто взять Вышеслава в заложники и потребовать в обмен на него своего беглого сына. Игорь хоть и пообещал шурину не выдавать его никому, но жертвовать ради него Вышеславом даже помыслить не мог. Ради своего друга Игорь был готов принять на себя любой грех.

Терзаясь опасениями, Игорь не находил себе места, перестал навещать любимую наложницу, и та скучала в одиночестве в своей светёлке. С Владимиром Игорь был сух и неразговорчив. Тот, чувствуя неладное, старался не попадаться Игорю на глаза.

Однажды Игорь повелел Владимиру отправляться в Ольжичи, княжеское сельцо, и всё лето жить там.

Видя, под какой надёжной охраной его провожают в сельскую глубинку, Владимир понял, что он теперь скорее пленник, чем гость. Тоскливо стало на душе у Владимира, но выбора у него не было.

Как-то под вечер Игорь заглянул в спальню к жене и застал её в исподней белой сорочице стоящей на коленях перед иконой, освещённой тусклым огоньком лампадки.

Ефросинья молилась вслух, поэтому не услышала, как вошёл Игорь. Она молила Бога о ниспослании удачи Вышеславу и желала ему счастливого возвращения домой.

Игорь замер на месте.

«Уж не влюблена ли моя жена в моего друга?» – мелькнула у него ревнивая мысль.

Игорю вспомнилось, как, прощаясь с Вышеславом перед его отъездом в Галич, Ефросинья с какой-то волнительной трепетностью поцеловала его в уста. Вышеслав собирался вскочить в седло, когда рядом с ним оказалась Ефросинья. Гридни, отправлявшиеся вместе с Вышеславом, тоже садились на коней, поэтому в суматохе никто не заметил этого торопливого пылкого поцелуя. Однако Игорь, находившийся на высоком крыльце, всё видел.

Тогда он не придал этому значения, но сейчас его одолевали смутные подозрения.

Смущённый и расстроенный этими подозрениями, Игорь так же незаметно покинул опочивальню супруги.

На другое утро Ефросинья заявила Игорю, что ей тоже надлежит ехать в Галич.

– Коль попадёт Вышеслав в беду, выручить его смогу лишь я, – сказала Ефросинья, не пряча от мужа встревоженных глаз.

Игорь, терзаемый теми же страхами, не стал противиться.

– Возьми с собой кого хочешь из бояр моих, – сказал он.

Ефросинья тут же назвала несколько имён, словно заранее знала ответ мужа.

– Ещё я возьму с собой нашего младшего сына, – добавила княгиня. – Не возражай, свет мой. Так надо.

Игорь не стал возражать, полностью полагаясь на женское чутьё Ефросиньи. Он лишь помог ей выбрать дары для своего тестя, не поскупившись и на книги, которыми очень дорожил.

Ефросинья уехала столь поспешно, что даже не простилась с братом.

Агафья, которую последнее время было ни видать, ни слыхать, теперь старалась привлечь к себе внимание Игоря. Её призывные взгляды и смелые прикосновения явственно говорили, чего она ждёт от него. Однако Игорь не проявлял желания лечь на ложе с Агафьей, хотя охотно проводил с ней время.

Частенько они засиживались допоздна, теша душу воспоминаниями прошлых лет, сидя за столом подле оплывших свечей.

– Не тот ты ныне, каким был в молодые годы, – сетовала Агафья, глядя на Игоря блестящими после выпитого вина глазами. – Раньше, бывало, коснёшься тебя рукой где надо, и смело можно сарафан задирать. Ныне не так. Чего ты смурной такой? О Вышеславе печалишься? Зряшное это дело. Ефросинья не даст его в обиду.

Игорю тоже хотелось верить в это.

Устав от холодности Игоря, Агафья сказала ему однажды:

– Отпусти меня в Ольжичи, ко Владимиру. Он-то, чаю, мною не побрезгует, без жены ведь кукует молодец. Помнится, любил он украдкой пощупать меня за мягкие места!

– А ты и рада! – нахмурился Игорь. – Стыда в тебе нет!

– Ой, кто бы говорил! – поморщилась Агафья.

Игоря это вывело из себя.

– Ну-ка, раздевайся! – рявкнул он, толкнув Агафью к постели. – Чего глаза вытаращила? Тебе же этого хочется, потаскуха! Ублажу я тебя, мало не покажется!

Видя, что Игорь яростно срывает с себя одежды, Агафья тоже принялась обнажаться.

– Дверь хоть запри, скаженный! – промолвила она, уже лёжа в постели и останавливая Игоря, устремившегося к ней, жестом руки.

Игорь, ругнувшись под нос, торопливо задвинул засов.

Далее он действовал скорее по наитию, нежели подчиняясь страсти.

Нагота Агафьи в её тридцать шесть лет была уже не столь соблазнительна. Её бёдра, округлые под платьем, лишённые покрова, выглядели довольно рыхлыми, на животе выделялись жировые складки, обвислые груди утратили былую упругость и привлекательность. Впрочем, пухлые руки Агафьи были по-прежнему красивы. И волосы, распущенные по плечам, оставались столь же густыми и длинными.

Видимо, Агафья прочитала что-то по лицу Игоря, так как попросила его задуть свечи.

Но и в полной темноте Игорю не хватало того пыла, от которого Агафья приходила в экстаз лет десять тому назад. Чувствуя, что желание гаснет в нём с каждым новым движением, Игорь кое-как довершил начатое столь бурно. Изобразив усталость, он лёг рядом с Агафьей, чувствуя, что она ждёт от него продолжения.

Словно извиняясь, Игорь заговорил о племяннике, сыне Агафьи:

– Отроку шестнадцатый год пошёл ныне, пора ему стол княжеский давать. Как думаешь, Агаша?

– Пора, – негромко отозвалась Агафья.

– Дам-ка я сыну твоему город Рыльск, что на Сейме-реке, – сказал Игорь.

Агафья в знак благодарности прильнула устами к щеке Игоря.

Кроме поцелуя Игорь ощутил на своём лице также женские слёзы, но ничего не сказал, догадываясь, чем именно они вызваны.

Вышеслав вернулся из Галича в середине лета. Ефросиньи с ним не было.

– Захотелось твоей жене погостевать в отчем доме, разве мог я ей запретить это? – делился пережитым с Игорем Вышеслав. – Тесть твой дары принял и согласился с тем, чтобы сын его до поры до времени обретался в Новгороде-Северском. Поначалу, правда, Ярослав требовал выдать ему Владимира на суд. Кабы не Ефросинья, не удалось бы мне отстоять шурина твоего.

– Как думаешь, удастся Фросе вымолить у отца прощение Владимиру? – спросил Игорь у Вышеслава.

– Бог ведает, – Вышеслав пожал плечами, – ибо сильно озлоблен на сына своего Ярослав Осмомысл. Однако и дочь свою он сильно любит, ни в чём ей не отказывает. При известной изворотливости Ефросинья сможет добиться многого.

– Видел ли ты незаконного сына Ярослава? – поинтересовался Игорь. – Каков он?

– Конечно, видел, – усмехнулся Вышеслав. – Бояре галицкие втихомолку называют его Олег Настасьич. Молодец хоть куда! У Владимира перед ним лишь одно превосходство – он в законном браке рождён.

– Кому же Ярослав трон свой прочит?

– Олегу. И не скрывает этого.

– Вот видишь! – воскликнул Игорь. – Как я смогу примирить Владимира с отцом, коль меж ними Олег Настасьич стоит…

– Надо внушить Ярославу Осмомыслу, что один сын – одна опора его трону, два сына – две опоры, – сказал Вышеслав и подмигнул Игорю.

– Как же внушить ему такое? – слегка растерялся Игорь.

– Время подскажет как, – твёрдо произнёс Вышеслав. – Помни: время – самый надёжный советчик и самый беспристрастный судья.

Игорь с восхищением посмотрел на Вышеслава: ему бы его уверенность и знание жизни!

Поздней осенью в Новгород-Северский вернулась Ефросинья с сыном Святославом, привезя от отца множество богатых даров.

Она сообщила брату, не скрывая своей радости, что он может вернуться в Галич.

– Отец прощает тебя и даёт тебе в удел город Свиноград, – сказала Ефросинья, едва обнявшись с Владимиром, который выглядел ошеломлённым.

Игорь в восторге от такого успеха подхватил Ефросинью на руки и закружился с нею по гриднице, восклицая:

– Ай да Фрося! Ай да умница! Ай да светлая головушка!

Едва Игорь опустил жену на пол, к ней подскочил Вышеслав и расцеловал в обе щеки.

– Я говорил тебе, что жена у тебя – чистое золото! – сказал он Игорю.

Находившийся тут же Бренк только крякал от удовольствия, не зная, как выразить свою радость от случившегося.

– Чего смурной такой? – Бренк хлопнул по плечу Владимира, тот вздрогнул от неожиданности. – Радуйся! Закончились твои скитания, скоро сядешь князем в Свинограде! Кланяйся сестре за это.

Владимир натянуто улыбнулся.

Боялся он возвращаться в Галич и не знал, как скрыть это. Владимир уже и жену с сыном перевёз из Киева в Новгород-Северский, прижился он тут. Но делать было нечего.

По первопутку в канун Рождественского поста двинулся бывший изгой в Галич.

Игорь дал в сопровождение шурину отряд дружинников. Вручил ему и послание для тестя, в котором превозносил до небес его великодушие и мудрость.

Зиму Игорь провёл счастливо.

На Рождество приезжал к нему Ярослав Всеволодович с заверениями в дружбе. Попутно Ярослав сетовал на то, что, мол, князь киевский им помыкает, торговых гостей от него переманивает.

– Уж коль Суздаль вровень с Киевом стоит, то чем Чернигов хуже?! – возмущался Ярослав.

Игорь сказал на это, что Святослав Всеволодович привык ко всегдашней покорности Ярослава, потому и не считается с ним.

– К примеру, Рюрик Ростиславич не сгибается перед Святославом, так тот и обращается с ним как с равным, хотя Рюрик намного моложе Святослава. Или взять суздальского князя, он и вовсе в сыновья Святославу годится, а держится с ним на равной ноге.

– Я тоже решил полновластным князем стать, – признался Ярослав, – надоела мне опека Святослава. Вот ты, брат, на Киев не оглядываешься, и Святослав тебя уважает. Рюрик тебя побаивается, а Ярослав Осмомысл с тобой дружбу водит.

Игорь позволил себе самодовольную ухмылку.

– Я знаю, брат, что ты искал подо мной Чернигова, но я тебя не осуждаю за это, – продолжил Ярослав. – Тебе с твоим ретивым сердцем, конечно, тесно в Новгороде-Северском. Меня зло берёт, что Святослав стол киевский завещать хочет не мне, а сыновьям своим. Это же нарушение родового обычая!

– Святославу ведомо, сколь тяжкое бремя власть великокняжеская, потому, наверно, он и хочет оградить тебя от неё в будущем, – не без язвинки заметил Ярославу Игорь.

– Да какое, к чёрту, бремя! – презрительно воскликнул Ярослав. – Сиживали на столе киевском князья и старые, и малые, и вовсе безмозглые, однако ж тем бременем не тяготились.

– Святослав низко тебя ценит, брат, – откровенно сказал Игорь. – По его разумению, не годишься ты в великие князья. – И про себя добавил: «По моему разумению, тоже».

– В том-то и дело, – насупился Ярослав. – Гордыней обуян брат мой. За недоумка меня держит. А вот не стану я в его воле ходить, что он тогда запоёт? Токмо ты поддержи меня, брат, ежели что… – опасливо добавил Ярослав, взяв Игоря за руку.

Игорь пообещал стоять за Ярослава.

На Пасху Игорь с братом Всеволодом пожаловали в Чернигов.

Игорь взял с собой племянника Святослава, чтобы тот привыкал к съездам княжеским. Да и Ярослав пусть видит, что у Игоря за спиной не только брат стоит, но и племянник.

Среди торжественных церковных служб и пышных застолий сговорились князья быть едиными в делах и помыслах. Урядились они так: если вдруг занеможет Святослав Всеволодович или в битве голову сложит, то стол киевский достанется Ярославу Всеволодовичу. В Чернигове сядет Игорь. В Новгороде-Северском – Всеволод. Юный Святослав Ольгович из Рыльска перейдёт в Трубчевск.

– Что делать станете, ежели сыновья Святослава станут оспаривать у вас стол киевский? – обратился к Игорю Вышеслав.

Вышеслав присутствовал на всех тайных княжеских встречах и был недоволен этим сговором.

– Как что? За мечи возьмёмся, – бодро ответил Игорь.

– Брат на брата – не по-христиански это.

– А слово не держать – это по-христиански? Святослав мне Чернигов обещал. Пусть намёком, но обещал!

– Этот грех на нём, не на тебе, Игорь.

– Мне от этого не легче, Вышеслав.

– Нехорошее дело вы задумали, князья. Несправедливое!

– Вот стану князем черниговским – и буду справедлив, как Соломон! – отмахнулся Игорь.

– А что мне в летописи написать? – спросил Вышеслав.

– Напиши, что Ольговичи вместе справляли Пасху в Чернигове, но не было среди них Святослава Всеволодовича, который в мыслях ставил себя выше всех, – не задумываясь ответил Игорь. – Добавь также, что не нравилось это братьям его и сговорились они стоять друг за друга по родовому обычаю.

Вышеслав не стал перечить Игорю и изложил в летописи всё, как ему было велено. Вышеславу хотелось верить, что не дойдёт у Ольговичей до кровавой распри.

Так и сказал он Ефросинье, от которой не держал тайн:

– Дай-то Бог, чтобы Святослав Всеволодович прозорливее оказался, либо исчезло доверие Игоря к Ярославу. Не будет на Руси спасения от половцев, коль Ярослав Всеволодович станет киевским князем.

– А кабы Игорю сесть на столе киевском? – осторожно поинтересовалась Ефросинья. – Годится ли он в великие князья?

– Да уж лучше бы Игорю владеть Киевом, чем Ярославу, – чистосердечно признался Вышеслав. – Игорь хоть ратным духом полон в отличие от Ярослава.

Последнее время Вышеслав стал замечать, что Ефросинья как-то странно на него поглядывает. И в поведении её появились перемены: то она будто ненароком задержит свою ладонь на его руке, то приклонит голову ему на плечо, сидя рядом с ним за какой-нибудь книгой. Порой во время беседы Ефросинья замолкала на полуслове, глядя Вышеславу прямо в очи. При этом у неё в глазах зажигались огоньки, таинственные и зовущие. В такие минуты Вышеслав не мог побороть в себе какое-то смутное волнение; от прямых взглядов Ефросиньи у него в груди вдруг разливалось приятное тепло.

Однажды, переводя вместе с Ефросиньей трудный греческий текст, Вышеслав похвалил княгиню за отменное знание греческой грамматики.

– Не будь тебя рядом, Фрося, я в этом месте неверно поставил бы смысловое ударение, – признался Вышеслав.

– Так поцелуй меня за это, – с лукавой улыбкой промолвила Ефросинья.

Вышеслав смутился и хотел было отшутиться, но не успел.

Ефросинья крепко стиснула ему руку и призывно прошептала:

– Ну же, смелее! Мы ведь одни.

Большие светло-карие глаза Ефросиньи под густыми бровями отражали все её чувства. Страстное желание поцелуя угадывалось и у неё в губах, чуть приоткрытых и подрагивающих. Она тянулась к Вышеславу, видя его колебания.

– Неужто не люба я тебе совсем? – почти в отчаянии прошептала княгиня.

– Люба! – выдохнул Вышеслав и стиснул Ефросинью в объятиях.

Долгий поцелуй, соединивший их уста, явился тем откровением, какое эти двое таили в себе, подавляя подспудно любые проявления взаимной симпатии друг к другу.

Если цветок любви уже пышно расцвёл в романтической душе Ефросиньи, то в сердце Вышеслава только-только показался маленький росток, поскольку привычка бороться со всем греховным в нём была слишком сильной.

Наступил год 1183-й…

Хан Кобяк собрал лукоморских ханов и повёл их к Днепру, желая отомстить русским князьям за своё недавнее поражение. Засев у Днепровских порогов, ханы стали грабить купцов на переволоках, отнимая товар и сжигая корабли, которые из-за непроходимости порогов приходилось волоком перетаскивать по берегу.

Самих купцов половцы в плен не брали из расчёта, чтобы те своими жалобами вынудили русских князей выйти в дальнюю степь, оборонять переволочный путь.

Так и случилось.

Сначала обобранные до нитки торговцы, в основном греки, появились в Переяславле.

Переяславский князь помог пострадавшим от разбоя купцам добраться до Киева, где уже скопились торговые караваны из Новгорода, Смоленска и Залесской Руси, идущие привычным путём по Днепру к тёплому Греческому морю. Слух о бесчинствах половцев удерживал караваны судов близ Киева. Среди торгового люда были не только русичи, но и арабы, и булгары, и варяги, и немцы…

Стояла летняя пора, наиболее пригодная для речной торговли.

Святослав Всеволодович и Рюрик Ростиславич решили собирать объединённое войско, чтобы сражаться с половцами. Им было известно, что Кобяк привёл за собой все орды лукоморские. И если к нему ещё присоединились днепровские половцы, значит, собрались степняки у порогов в несметном множестве.

– На силу сила нужна, – молвил Святослав, убеждая князей выступить всем вместе на поганых.

Первыми изъявили желание биться с ханами Владимир Глебович и Давыд Ростиславич. Последний поддался на уговоры своего брата Рюрика. Не остался в стороне и черниговский князь, видя, что Игорь с братом Всеволодом исполчили свои дружины. Пришёл и туровский князь Святополк со своим полком. Пришли луцкие князья, братья Ингварь и Всеволод Ярославичи.

Посадив пеших ратников на ладьи, князья с конными дружинами двигались по берегу Днепра. У Торческа к ним присоединились отряды чёрных клобуков.

Углубившись в Степь, Святослав Всеволодович, признанный главным военачальником, выслал вперёд черниговскую и переяславскую дружины, а также конные сотни северских князей. Во главе авангарда был поставлен Игорь. Ему было велено завязать сражение с половцами, как бы много их ни повстречалось у него на пути.

– Пущай ханы думают, что ваш отряд и есть всё русское войско, – изложил Игорю свою задумку Святослав, – а наши основные полки тем временем навалятся на поганых со всех сторон.

Пешие рати русичей, не доходя до порогов, выгрузились на берег и теперь двигались по степному раздолью вместе с конными дружинами, собранными под стягами Рюрика и Святослава. Чёрные клобуки рассыпались по степи, дабы перехватывать половецкие дозоры на дальних подступах к их становищам.

Святослав опасался, как бы ханы, прознав о многочисленности русичей, не ушли к дальним кочевьям. Потому в качестве приманки был выслан далеко вперёд конный полк, достаточно сильный, чтобы выдержать длительный бой со многими ордами степняков. Рассыпавшиеся всюду берендеи живо известят Святослава, если его авангард увязнет в битве. А уж Святослав сумеет взять врага в двойные клещи!

Игорь, став во главе объединённых дружин, горел честолюбивым желанием показать себя в сече. Он вёл дружины скорыми переходами, далеко рассылая дозорных.

– Коль внезапно нападём на поганых, то порубим их и без посторонней помощи, ведь у нас четыре тыщи конников! – молвил Игорь другим князьям на первой же стоянке в степи. – Тогда вся добыча нам достанется.

Всеволод и Владимир одобрили замысел Игоря.

Оба были дерзки и отважны. Даже возрастом они были примерно одинаковы: Всеволоду было двадцать восемь лет, Владимиру – двадцать шесть.

И только Ярослав опасливо заметил:

– По слухам, у Кобяка воинов не перечесть. Не рисковать бы головами зазря. Святослав велел нам лишь потревожить поганых и за собой увлечь, а не бить их наголову.

– Я вижу, брат, ты раньше страха испугался, – засмеялся Игорь.

Засмеялись и Владимир со Всеволодом.

Ярослав обиженно отвернулся.

Два дня полки двигались степью, переходя вброд мелкие речушки.

На третий день наткнулись на дозор чёрных клобуков, галопом уходивший от половецкой погони.

Половцев было не меньше трёх сотен, поэтому они смело бросились на русскую дружину, внезапно преградившую им путь. Это были переяславцы.

После жаркой схватки степняки кинулись наутёк.

Подоспевшим Игоревым дружинникам оставалось только ловить разбежавшихся вокруг половецких лошадей, чьи наездники лежали убитые в ковыле.

Владимир Глебович раздулся от гордости, показывая Игорю пленных половцев. Их было всего четверо, но все четверо были людьми знатными.

Игорь с плохо скрытой завистью похвалил молодого переяславского князя.

– За этих степняков можно неплохой выкуп взять, – сказал он. – Сейчас я узнаю, кто это такие.

Игорь приблизился к пленникам и изумлённо уставился на крайнего из них. Он узнал Узура, хотя у того был выбит глаз.

Игорь заговорил с ним по-половецки:

– Как ты здесь оказался, побратим?

– В набег отправился, – хмуро ответил Узур.

– Плохое ты время для набега выбрал, друже, – негромко сказал Игорь, хотя знал, что не отстававший от него Владимир не понимает половецкого языка.

– Не зимой же в набег ходить, – усмехнулся Узур краем рта.

– Я тебя выручу, – промолвил Игорь, вынимая нож из-за голенища сапога и разрезая путы на руках Узура. – Собери своих воинов и уходи на Дон. В это лето не будет вам удачи в приднепровских степях, поверь мне.

– Благодарю, друг, – проговорил Узур, растирая кисти рук. – Я тоже хочу предупредить тебя. Уговори князей вернуться к своим рубежам, ибо войска у вас немного. Кобяк собрал тридцать тысяч всадников. К нему присоединились ханы Осолук, Тарх и Изай Билюкович. Сюда же идёт Кончак. Не сможешь убедить князей, спасайся сам, побратим.

– Далече ли отсюда Кобяк и вся его орда? – спросил Игорь.

– Недалеко, – помедлив, ответил Узур. – Стан его на Волчьей реке.

– Разве Кобяк не у порогов стоит? – удивился Игорь.

– Кобяк приготовил ловушку для русских полков, – ответил Узур, – это всё, что я могу сказать.

– И я не могу сказать тебе всего, побратим, – промолвил Игорь. – Передай от меня Кончаку, пусть поворачивает обратно к Дону. Не будет ему удачи, Богом клянусь!

Узур пристально посмотрел на Игоря своим единственным глазом и молча кивнул.

Долгая беседа Игоря с одноглазым половцем насторожила Владимира. А когда Игорь освободил пленника и дал ему коня, Владимир и вовсе возмутился:

– Чего это ты распоряжаешься моей добычей, как своей?

– Этот половчин гостил у меня однажды, – сказал Игорь. – Я зла ему не желаю.

– Нельзя его отпускать, – возразил Владимир. – Он же, собака, своих упредит! Убить его надо и остальных тоже!

Игорь попытался убедить Владимира пощадить хотя бы Узура, но тот оттолкнул Игоря и крикнул своим воинам, чтобы те закололи пленников копьями.

Игорь, рассердившись, созвал своих гридней и приказал оберегать пленных степняков, которые не могли взять в толк, что не поделили два русских князя.

– Не зли меня, Владимир! – с угрозой в голосе произнёс Игорь. – Лучше уступи мне этих половцев добром.

– Кажется, я уразумел, в чём тут дело! – гневно выкрикнул Владимир, обращаясь к обступившим его переяславцам. – Князь Игорь заодно с погаными! Он подкуплен ими!

Ярослав со своими черниговцами с трудом разняли сцепившихся в драке Игоря и Владимира. Игоревы дружинники и переяславцы были готовы сойтись стенка на стенку. Черниговцы, вклинившись между ними, предотвратили побоище.

Владимир, стирая кровь с лица, вскочил на коня.

– Куда ты? – окликнул его Ярослав.

– Я должен упредить великого князя об измене Игоря! – прокричал в ответ Владимир и дал шпоры коню.

Переяславская дружина поскакала за своим князем.

Ярослав бросился к Игорю.

– Что случилось, брат? О какой измене молвил Владимир?

– Полоумный у тебя зятёк, – сердито ответил Игорь. – Пусть убирается ко всем чертям!

Немного успокоившись, Игорь привёл Ярослава туда, где на траве сидели пленные степняки.

Он указал Ярославу на Узура:

– Узнаёшь?

– Как не узнать, это же твой побратим.

– Я пытался растолковать это Владимиру, но без толку. Ему, видишь ли, крови надо!

Узур поднялся на ноги и обнялся с Ярославом.

– Боюсь, Владимир наломает дров, – мрачно проговорил Ярослав, – догнать бы его.

Всеволод и Бренк согласились с Ярославом.

– Ну, давайте плюнем на половцев и будем гоняться за своенравным юнцом! – вспылил Игорь. – Кобяк и прочие ханы подождут, покуда я помирюсь с твоим зятем, Ярослав. Ангелы небесные небось хохочут, глядя на нас!

Ярослав не стал спорить, но тайком послал вслед за Владимиром несколько ковуев на быстроногих лошадях.

– Постарайтесь раньше оказаться у Святослава, – повелел ковуям черниговский князь.

Отпустив пленных половцев, Игорь повёл дружины к Волчьей реке.

На Волчьей реке половцев не оказалось, но повсюду были видны следы их становищ.

– Разошлись степняки в трёх направлениях, – сообщили Игорю следопыты, оглядев всё вокруг.

– Куда двинулась самая большая орда? – спросил Игорь.

– К Днепру, – ответили ему.

– Стало быть, и нам путь туда же, – сказал Игорь.

Через два дня дружины вышли на днепровский берег и двинулись вдоль него против течения реки, пока не наткнулись на чёрные кострища брошенного стана. Это было место ночёвки Рюриковых и Святославовых полков.

– Ушли наши к порогам, – доложили разведчики, – ещё позавчера ушли.

Игорь задумался.

Куда теперь ему идти? Догонять ли Святослава или пытаться самому отыскать орду Кобяка?

Благоразумие подсказывало Игорю, что лучше предупредить Святослава о Кобяковых хитростях, но честолюбие подталкивало его к действию. Половцы разделились, и, значит, ему будет по силам разбить любую из трёх орд, главное – найти врага.

Не слушая советов Вышеслава и не внемля предостережениям Ярослава, Игорь снова углубился в степи, оставив Днепр за спиной. Он решил двигаться по местам вероятных водопоев степняков, издревле кочующих у самых границ Руси.

Беспредельная равнина поглотила Игорево войско.

После двух ночёвок русичи вышли к степному шляху, что тянется от Переяславля до засушливой Тавриды.

Ещё день двигались по шляху на юг в надежде, что какая-нибудь орда подстерегает здесь торговые караваны. Когда стемнело, дружины расположились на отдых. И тут на русичей наткнулся отряд торков, как оказалось, посланный Святославом на поиски Игоря.

Кондувдей, военачальник торков, был сильно встревожен.

– Недалеко отсюда стоит большая половецкая орда, – сообщил он, – много кибиток, множество коней пасётся вокруг. Судя по знамёнам, это ставка днепровских ханов. Они миновали шлях и идут к Днепру.

– На рассвете мы нападём на поганых, – сказал Игорь. – Поможешь нам, Кондувдей?

Но Кондувдей замотал головой в островерхом шлеме с перьями.

– Нападать нельзя, князь. В одном переходе от днепровских половцев стоит лагерем лукоморский хан Тоглый с братом Бокмишем. А ещё чуть дальше – сам Кобяк расположился станом версты[79] в три в окружности. С ним ханы Акуш, Бегубарс, Тарсук и Колдечи. Растопчут нас, как щенят!

– Может, ночью на поганых ударить? – предложил Всеволод.

– С ума ты спрыгнул, брат! – ужаснулся Ярослав. – Как различим в темноте, где свои, где чужие?

– Но степняки-то пешие будут, а мы на конях, – промолвил горячий Всеволод. – Пусть Кондувдей отгонит их табуны подальше в степь. Пеший степняк – никудышный воин!

– За Святославом посылать надо, – сдвинув брови, сказал Ярослав. – Хотите сами добычу заглотить, а ну как подавитесь!

– Покуда подоспеет Святослав, поганые и сами на нас нападут, – сказал Игорь. – У них тоже сторожи имеются. Сейчас у нас союзник – внезапность. А коль промедлим, тогда ханы нас числом задавят.

Кондувдей, поразмыслив, согласился отогнать половецкие табуны, но в сече участвовать отказался.

– Мне Святослав повелел разыскать тебя, князь, и сразу к нему воротиться, – сказал он Игорю.

– Что велел передать мне Святослав? – спросил Игорь.

– Велено без него в битву не вступать. Святослав и Рюрик будут ждать тебя, князь, у Орели-реки. Замышляют что-то ханы, поэтому Святослав решил все полки купно держать.

– То он так решил, то эдак, а в результате – никак! – презрительно обронил Игорь. – Эх, горе-воитель! Ищет поганых у порогов, а они аж вон где все собрались! Ханам теперь отрезать войско Святослава от рубежей наших да к Днепру прижать проще простого. Нет, надо бить поганых с тем воинством, какое у меня есть. Святослав потом благодарить меня будет за расторопность.

Договорился Игорь с Кондувдеем так: торки отгонят половецких лошадей и сразу поскачут за подмогой, а Игоревы дружины обрушатся одновременно на днепровских ханов и на стан хана Тоглыя.

– Пущай Кобяк думает, что это Святослав нагрянул, – усмехнулся Игорь.

Рано утром, когда русичи уже садились на коней, вдруг со стороны Переяславля примчался ковуй на взмыленном коне, ведя на поводу запасного скакуна.

– Беда, князь! – бросился гонец к Игорю. – Князь переяславский прямиком в твою волость пошёл, жжёт сёла твои по реке Сейму.

У Игоря от гнева потемнело в глазах.

Сжав кулаки, он шагнул к Ярославу, тот слегка попятился.

– Нож в спину мне вогнал зятёк твой! – проговорил Игорь. – Ухожу я, брат. Всю славу и добычу тебе оставляю. Сразу говорю, коль столкнусь с Владимиром Глебовичем, своей рукой порешу злыдня!

– И я с тобой, брат, – сказал Всеволод.

Игорь молча кивнул.

Глядя на то, как северские дружины на рысях уходят к холмистому горизонту, Ярослав стоял как потерянный среди своих воевод. Его черниговцы, сидя в сёдлах, ждали приказа ударить на половцев. С ожиданием взирал на Ярослава и предводитель торков.

В мозгу у Ярослава вертелась одна-единственная мысль: «Бежать!»

Он потребовал коня и заявил своим воеводам, что идёт на соединение с киевским князем.

Кондувдей охотно согласился показать дорогу Ярославу.

Игорь шёл вперёд днём и ночью, позволяя своим воинам лишь краткий отдых. Когда достигли пределов Новгород-Северского княжества, измотаны были и люди и лошади.

В пограничном городке Вырь, стоявшем на одноимённой речушке, впадавшей в Сейм, дружины остановились на ночь.

Местный воевода, которого звали Нечаем, был изумлён и обрадован внезапному появлению своего князя. Городок Вырь входил во владения Игоря.

– Ко времени ты подоспел, княже, – молвил Нечай, – лишь вчера ушли отсюда переяславцы. Князь их безбожный земли твои разоряет! Городок наш переяславцы взять не смогли, но все деревни в округе выжгли. Смердов и скот угоняют за собой, как добычу.

– Куда ушли переяславцы? – спросил Игорь.

– К Путивлю, – ответил воевода.

На другой день дружины вышли к реке Сейму. Близ устья речки Выри лежал городок Зартый, от которого осталось обгоревшее пепелище с полуразрушенными бревенчатыми стенами. Уцелевшие жители поведали Игорю, как они отбивались от переяславцев, но тем всё же удалось ворваться в город.

– Много их было, княже, – сетовал какой-то согбенный годами старик, – намного больше, чем у тебя дружинников.

У Игоря похолодело в груди: вдруг и Путивль лежит в развалинах! Этот город был ему особенно дорог, ведь в нём он начинал княжить.

К счастью, Путивль не стал добычей переяславского князя.

Однако многие деревни вокруг Путивля были опустошены, из смердов лишь немногие успели спрятаться в лесах. Никто не ожидал нападения, да ещё со стороны Переяславля! Беда всегда из Степи приходила, а тут русский князь бесчинствует хуже половца!

Сторожи, рассыпавшиеся повсюду, извещали Игоря, что переяславцы гонят пленных и везут награбленное к городу Глебову, что на реке Стырь, разделяющей черниговские земли и владения переяславского князя.

На этой реке разбил стан Владимир Глебович.

Игорь стал спешно набирать ратников в Путивле и ближних к нему городках, послал за племянником Святославом в Рыльск.

Не дожидаясь прихода курян, к которым Всеволод отправил гонца, Игорь выступил к Глебову. Он торопился, опасаясь, что Владимир уйдёт в Переяславль со всей добычей.

Стояли короткие июньские ночи и жаркие дни. Ещё цвели степные травы. Колосились озимые на полях, напитанных недавними дождями.

Между Сеймом и Стырью не было городов и сёл. Здесь расстилались степные угодья, принадлежавшие ковуям, которые, подобно торкам и берендеям, охраняли от половецких набегов окраинные черниговские города Бахмач, Всеволож и Белавежу.

Ярослав забрал с собой в поход конницу ковуев, но переяславский князь тем не менее не тронул становища ковуев, не желая, как видно, причинять вред своему тестю.

Игорь переправил войско через Стырь южнее Глебова и вышел к стану Владимира со стороны Переяславля.

Едва рассвело, северские дружины с двух сторон напали на беспечных переяславцев, не имевших охранения. Игорь повелел не щадить никого. Его воины, озлобленные вероломством Владимира, охотно исполняли этот приказ. Многие переяславские воеводы были заколоты в своих шатрах, где они спали беспробудным хмельным сном, отпраздновав накануне свою победу. Переяславцы метались по стану, не слыша приказов и не понимая, откуда свалились на них враги.

Крики и стоны умирающих подняли на ноги князя Владимира, который накануне допоздна развлекался с двумя молодыми пленницами. Обе девушки, прижавшись друг к дружке, дрожали крупной дрожью, слыша поблизости звон мечей и топот копыт. Сеча шла совсем рядом от княжеского шатра.

Владимир едва успел натянуть рубаху и надеть сапоги, как в шатёр вбежал его конюх и рухнул, не успев произнести ни слова. Из его рассечённой головы сочилась тёмная кровь.

Пленницы в страхе завизжали.

Владимир вспорол кинжалом полотняную стенку шатра и выскочил наружу.

Победа Игоря была полная.

Стан Владимира со всем награбленным добром достался ему. Почти восемьсот переяславцев было убито.

Обходя разложенные длинными рядами на земле тела мёртвых врагов, Игорь искал князя Владимира. Искал, но не находил.

Он собрался осмотреть мертвецов вторично, когда Всеволод остановил его.

– Не трудись понапрасну, брат, – хмуро сказал он. – Утёк Владимир в Переяславль. Я сам три стрелы послал ему вдогонку, да промахнулся. Конь у Владимира оказался добрый, а то не ушёл бы он от меня!

– Сколь раз я говорил тебе, что лук в твоих руках похож на коромысло! – набросился на брата Игорь. – Не умеешь как следует стрелять и не учишься! Как я теперь доберусь до этого мерзавца?

Игорь злобно выругался.

Часть переяславцев бежала вместе со своим князем, но многие укрылись за стенами Глебова. Желая задобрить Игоря, глебовяне выдали ему весь полон, пригнанный к ним дружинниками Владимира Глебовича.

Вышеслав пожелал узнать, что Игорь намерен делать дальше.

– Дождусь курян и возьму Глебов приступом, – сказал Игорь.

– Не делай этого, – запротестовал Вышеслав, – разве повинны глебовяне в злодеяниях князя своего? За что ты их-то наказать хочешь?

– Оставь меня, Вышеслав. – Игорь поморщился, как от зубной боли. – Не до милосердия мне ныне, я мести хочу! Кровь за кровь, смерть за смерть!

Вышеслав заглянул в жестокие глаза друга и, не сказав больше ни слова, удалился.

С приходом курян пеший полк Игоря увеличился вдвое.

Город Глебов был построен отцом Владимира, Глебом Юрьевичем. Юрий Долгорукий, стараясь утвердиться в Южной Руси, раздавал своим сыновьям города в Приднепровье. Воинственному Глебу достался Переяславль. Желая оградить своё княжество от не всегда дружественных Ольговичей, Глеб Юрьевич возвёл на реке Стырь укреплённый град, назвав своим именем.

Северским князьям пришлось в полной мере оценить прочность бревенчатых стен Глебова, высоту его валов и глубину рвов, наполненных водой из Стыри. Глебовяне и запертые вместе с ними переяславцы, поняв, что пощады им не будет, сражались отчаянно.

Во время одной из вылазок осаждённые опрокинули Игоревых ратников и гнали их до реки. Был тяжко ранен Бренк. Храбрые куряне во главе со Всеволодом с трудом загнали неприятелей обратно в город.

Игорь свирепел, видя, как погибают его лучшие гридни.

От него доставалось и Всеволоду, и Вышеславу, и Вышате Георгиевичу. Игорю казалось, что воеводы действуют нерасторопно, воины бьются вяло и неохотно. Он был недоволен всеми штурмами стен, поскольку то и дело приходилось хоронить своих убитых, а город стоял.

Как-то, наблюдая со стороны за очередным приступом, Игорь не выдержал и тоже схватил лестницу. Последовавшие за ним дружинники помогли Игорю приставить лестницу к стене.

Вышеслав схватил Игоря за руку, видя, что он намерен лезть наверх.

– Опомнись, княжеское ли это дело!

Игорь вырвал руку и сверкнул злой усмешкой:

– Кровью боишься запачкаться, боярин? А я не боюсь!

И стал карабкаться по лестнице, прикрываясь щитом.

Вышеслав негромко выругался и последовал за Игорем.

Этот штурм оказался последним.

Куряне, путивляне, трубчевцы и новгородцы, увидев Игоря на стене, валом повалили за ним. Ломались лестницы, люди срывались вниз с семисаженной высоты. Однако яростный порыв, зажжённый примером князя, был так силён, что стена была преодолена. Битва перекинулась в город. На узких улицах и переулках завязывались ожесточённые схватки. Горожане грудью старались остановить врагов, падая друг на друга в неравной сече.

На место павших мужчин становились женщины и подростки. Их тоже рубили без милости рассвирепевшие от крови победители.

Опустился вечер.

Глебов стоял с распахнутыми настежь воротами. Улицы были завалены трупами. Всюду была кровь. Тяжёлый запах смерти висел над городом.

Игоря вынесли из Глебова на щите.

Удар топора пришёлся по шлему, рассадив ему лоб над левой бровью. Игорь долго был в беспамятстве, а когда очнулся, то потребовал священника, чтобы исповедаться. Он был совсем плох и с трудом мог говорить.

Священник пришёл к нему, они остались в шатре вдвоём.

Всеволод приказал запалить обезлюдевший Глебов.

В ночи разгорелся гигантский кострище, зловещие сполохи от которого вздымались выше самых высоких сосен. Ветер, налетевший из степи, раздувал пламя. Шумел под его напором сосновый бор за рекой. Город сгорел дотла.

Утром северские рати потянулись по равнинному бездорожью обратно к Сейму.

Чуть живого Игоря везли на возу.

Вышеслав, ехавший верхом рядом с повозкой, с грустью и состраданием смотрел на мертвенно-бледное лицо друга, обмотанное окровавленными тряпками.

До Новгорода-Северского добирались долго. Игоревы гридни не торопили лошадей по плохим дорогам, чтобы не растрясти раненого князя.

Ефросинья бледная и испуганная встретила мужа, которого на руках внесли в терем и уложили в опочивальне.

Игорь был в сознании и сразу попросил пареной моркови.

Служанки мигом принесли своему господину его любимое лакомство. Ещё челядинки принесли очищенных от скорлупы орехов для лучшего заживления раны, клюквенного киселя для аппетита и сладкого изюма для поддержания сил.

Лекари, как хозяева, расположились в соседнем покое. Всё, что они требовали, немедленно исполнялось слугами.

Всеволод успокаивал Ефросинью:

– Брат у меня, как дуб, крепок. Оклемается!

Всеволод задержался в Новгороде-Северском, отправив домой свою дружину.

Через несколько дней Игорю стало значительно лучше.

Ефросинья пришла к нему вместе с Вышеславом. Они принесли показать Игорю книгу Фронтина «Стратегмы», переведённую на русский язык.

Игорь давно охотился за этой книгой и сумел-таки раздобыть её. Перевод этой греческой книги затянулся по разным причинам. Затем монахи-переписчики почти год создавали русский текст, обильно снабжая его красочными вставками и миниатюрами, кое-где были помещены даже карты сражений и схемы осаждённых городов.

Игорь схватил книгу, как ребёнок, наконец-то получивший долгожданный подарок.

Его лицо с отросшей бородой посветлело, когда он бережно стал перелистывать страницы из толстой бухарской бумаги. Отыскав раздел о взятии городов, Игорь вслух прочитал о хитрости Александра Македонского, захватившего персидский город Кирополь. Отряд македонских воинов проник в город по руслу обмелевшей реки, протекающей под городской стеной, в то время как основное войско Александра отвлекало защитников Кирополя обманным штурмом.

– А вот я взял Глебов без всяких хитростей, – вдруг сказал Игорь, закрыв книгу. – Был Глебов – и нет Глебова!

Игорь поднял глаза на Вышеслава и Ефросинью и расхохотался безумным смехом.

Ефросинья с беспокойством посмотрела на мужа, затем её встревоженный взгляд метнулся к Вышеславу. Вышеслав выразительно взглянул на княгиню, стараясь её успокоить, мол, такое с раненными в голову случается.

И всё же Ефросинья стала побаиваться Игоря. Он иногда мог так посмотреть на собеседника, что того мороз по коже пробирал.

Неизвестно, что в особенности помогло Игорю быстро встать на ноги: умение ли врачевателей или блестящая победа Святослава Всеволодовича над половецкими ханами у Орели-реки. Такого разгрома степняки не испытывали со времён Владимира Мономаха! В битве пало девять ханов, двенадцать ханов были взяты в плен. И среди них злейший враг Руси – Кобяк. Тысячи половцев остались лежать на равнине близ устья Орели. Слава от этой победы прогремела по всей Руси!

В Новгород-Северский весть о победе Святослава принесли местные купцы, ездившие в Киев и купившие там за бесценок множество половецких рабов.

– Лошадей половецких князья пригнали видимо-невидимо! – восторгались купцы, приглашённые в княжескую гридницу. – Прочего скота крупного и мелкого тоже не перечесть! Пленных половцев везде продают гуртами, как овец. Раб-мужчина идёт по ногате[80] за голову, молодая невольница – за одну резану[81]. Купцов в Киев наехало полным-полно: греки, венгры, поляки, немцы, варяги… Новгородцев много и полочан. Торговля там идёт вовсю!

Проводив купцов, Игорь принялся расхаживать по гриднице, изливая Вышате и Вышеславу своё уязвлённое самолюбие:

– Обскакал меня старик Святослав! Ведь дурень дурнем, а поймал-таки свою удачу! Это по вине треклятого Владимира Глебовича я остался ни с чем. Ну, я ему ещё отплачу за это сторицей!

– Мало тебе развалин Глебова? – мрачно спросил Вышеслав.

Игорь едва взглянул на него:

– Что?.. Это токмо начало моей мести, друже. Дай срок, на Переяславль пойду!

– В Переяславле знатную добычу взять можно, – угодливо вставил Вышата.

Вышеслав сверкнул на него глазами:

– Разума ты лишился, боярин, коль слова такие молвишь! Смерть русских людей выгодой измеряешь. Так, не лучше ли сразу на Киев пойти? Стыдись и ты, князь… – Вышеслав повернулся к Игорю.

– Замолчь! – вскричал Игорь, и глаза его, как ножи, впились в Вышеслава. – Я вижу, ты воли себе много взял. Князей поучаешь! Так поучи-ка сначала Владимира русских людей любить, а уж опосля меня стыди.

Вышеслав покорно склонил голову.

– Позволь удалиться, княже.

– Ступай, – уже более миролюбиво промолвил Игорь.

Видя такую непримиримость Вышеслава к межкняжеским распрям, Игорь стал приближать к себе людей менее щепетильных и более охочих до богатств и почестей, взятых неважно где: в Степи ли или в соседнем княжестве.

Не ладил Игорь и с Ефросиньей, которая неизменно становилась на сторону Вышеслава, разделяя его взгляды и чаяния о единстве русских князей против угрозы из Степи. Ефросинья понимала, что, несмотря на все разногласия с Вышеславом, Игорю будет трудно обойтись без такого друга, преданность которого измеряется отнюдь не тем серебром, что получает Вышеслав за свою службу. Поэтому Ефросинья, используя весь свой такт и умение охлаждать вспыльчивого мужа, старалась, чтобы дело не доходило до открытого разрыва между старыми друзьями.

Однако вскоре произошло событие, окончательно разрушившее то хрупкое согласие в отношениях Игоря и Вышеслава, которое с таким старанием оберегала добросердечная Ефросинья.

Игорю попался на глаза отрывок из летописи, какую составлял Вышеслав. Он пришёл в бешенство от того, с какими подробностями там было изложено разрушение Глебова и истребление всех его жителей. Перед этим Вышеслав не пожалел чёрных красок для характеристики переяславского князя, осуждая его набег на северские земли. Но, описывая месть Игоря, по мнению последнего, Вышеслав превзошёл всё допустимое. Игорь был изображён человеком храбрым, но вместе с тем злопамятным и жестоким. Причём в ослеплении гнева все добрые качества Игорева нрава подавлялись худшими проявлениями его характера.

– Ты что тут накорябал, летописец хренов! – набросился Игорь на Вышеслава. – Опозорить меня хочешь перед сыновьями и внуками!

– Я правду написал, княже, – спокойно ответил Вышеслав. – А правда, как сажа, по ней хоть гладь, хоть бей – всё едино рука чёрной будет.

– Я в такой правде не нуждаюсь. – Игорь разорвал исписанные листы бумаги.

– Особой княжеской правды в природе нет, – возразил Вышеслав. – Истина для всех едина, как свет в окошке тёмной ночью.

– Напишешь так, как я велю, – властно произнёс Игорь.

– Не стану, – отказался Вышеслав. – Я тебе не холоп.

– Тогда прочь с глаз моих, строптивец! Отныне быть тебе в Путивле при тамошнем воеводе Ясновите.

В тот же день Вышеслав отправился в Путивль.

Ефросинья не смогла сдержать слёз, расставаясь с Вышеславом.

«Северский летописный свод» Игорь решил не продолжать, сочтя за лучшее не утруждать себя лишним беспокойством, облагораживая свои поступки, из боязни сурового суда потомков. Игорю хотелось жить настоящим, будущие времена его пока не волновали.

Кровавая распря Игоря с Владимиром Глебовичем не на шутку встревожила Святослава Всеволодовича, который замыслил новый, более дальний поход на половцев. Для этого необходимо было единство всех князей, чьи владения граничат со Степью. Киевский князь приехал в Чернигов и призвал к себе Игоря, желая рассудить его с переяславским князем.

Игорь не внял зову великого князя, вместо него прибыл Всеволод.

Ярослав, как гостеприимный хозяин, пригласил гостей в гридницу для долгой и обстоятельной беседы.

Всеволод обнялся со Святославом и промолвил со свойственной ему прямотой:

– Хорошо, что нет здесь Владимира Глебовича, великий князь, а то бы я его на твоих глазах жизни лишил.

Ярослав обменялся со Святославом тревожным взглядом.

– Присядем, брат, – сказал Святослав. – Нам есть что обсудить.

Всеволод уселся на стул и, по своей привычке, уперев кулак правой руки себе в бок, с ожиданием уставился на великого князя, который степенно опустился на скамью, разглаживая свою русую бороду.

Ярослав выразительными жестами выпроводил за дверь челядинцев и сел в кресло как раз между Святославом и Всеволодом, образовав вершину этого своеобразного треугольника.

В раскрытые окна княжеской гридницы с теремного двора долетали зычные голоса дружинников из свиты Святослава, которые балагурили с телохранителями черниговского князя. Весёлые мужские голоса то и дело прерывались дружными взрывами хохота.

Радостный летний день глядел в окна, на полу подрагивали солнечные зайчики.

Но смутно и невесело было на душе у киевского князя.

Знает он повадки необузданного Владимира, и горячий норов Игоря ему тоже известен. Мирить двух таких буянов – дело непростое. Но мирить надо, иначе…

Святослав даже думать боялся, что будет, если продолжится вражда Игоря и Владимира, поскольку оба в гневе способны пойти на любые крайности.

– В печали я ныне пребываю, Всеволод Святославич, – заговорил наконец киевский князь. – Игорь мне как старший сын, а Владимир – как младший. Ненависть их друг против друга жжёт мне сердце. Я осуждаю Владимира за содеянное им, но и Игоря не оправдываю. Игорь старше – значит, должен быть мудрее и сдержаннее.

– Владимир поступил подло, и мы наказали его за эту подлость, – сказал Всеволод. – Бог даст, ещё накажем!

– Поганые волками рыщут у границ наших, а вы, как дети малые, ссоры заводите! – рассердился Святослав, пристукнув посохом по деревянному полу. – Обид прощать не умеете, урядиться мирно не можете. Сразу за мечи хватаетесь! Ладно бы, зимой свару затеяли, а то ведь выбрали времечко, когда степнякам для набегов раздолье.

– На нас с Игорем вины нет, великий князь, – смело возразил Всеволод. – Мы с братом по твоей же воле в степях за погаными гонялись, Ярослав свидетель. Свару Владимир затеял, с него и спрос.

– Почто Игорь сюда не приехал, ведь я его звал? – спросил Святослав.

– Брат мой полки собирает, чтобы вновь с Владимиром посчитаться, – ответил Всеволод.

– Владимира я накажу сам, – строго произнёс Святослав. – Игорь отнял у переяславцев всё награбленное ими, что ему ещё надобно?

– Брат мой желает повоевать волость Переяславскую не корысти ради, а справедливости для, – со значением проговорил Всеволод. – И я в том ему помогу. Мы отобьём у Владимира охоту к нам без зова ходить.

– Не дело это, Всеволод Святославич, – заёрзал в кресле Ярослав, – эдак крамолам конца не будет.

– За зятя беспокоишься, брат? – усмехнулся Всеволод. – А ты посади его в поруб на хлеб и воду, тогда у нас с Игорем не будет сомнений в том, что есть справедливость на белом свете.

Ярослав не успел ничего сказать на это.

За дверью гридницы послышалась какая-то возня, словно кому-то преграждают дорогу. Дверь резко распахнулась, и в гридницу ввалился Владимир Глебович, которого за руки пытались удержать Ярославовы гридни.

– Я что, не могу пойти, куда хочу?! – возмущался Владимир, обращаясь к Ярославу. – Урезонь своих молодцев, батюшка. Иль пленник я в твоём тереме?

Ярослав приказал гридням удалиться.

– Здрав будь, Всеволод Святославич, – с вызывающей улыбкой промолвил Владимир, делая шаг вперёд. – А Игорь что же, побоялся приехать?

Всеволод поднялся со стула, большой и грозный. Его лицо приняло хищное выражение.

– На ловца и зверь бежит, – сказал он, отходя к стене, на которой было развешано оружие.

Всеволод быстро сорвал со стены боевой топор и повернулся к Владимиру.

Тот перестал улыбаться.

Всеволод, взяв топор на изготовку, двинулся на Владимира.

– Не достал я тебя стрелой, так достану топориком! – с угрозой проговорил он.

Ярослав загородил собой Владимира.

– Всеволод, умоляю! Ты же мой гость.

– Прочь с дороги! – рявкнул Всеволод и оттолкнул Ярослава.

В следующий миг он метнул топор.

Владимир ловко увернулся от просвистевшего у него над головой топора и тоже кинулся к стене с оружием. В его руке сверкнул голубоватой сталью франкский меч.

– Ого! – усмехнулся Всеволод. – Сколь ты грозен, брат!

Швырнув во Владимира стулом, Всеволод воспользовался моментом и вооружился кривой половецкой саблей.

– Это тебе за Глебов! – воскликнул Владимир, наступая на Всеволода и делая выпад за выпадом.

Всеволод умело отбивался, сабля в его руке сверкала, как молния.

Ярослав закричал, сзывая своих гридней. Святослав подбежал к распахнутому окну и тоже позвал своих дружинников с высоты второго яруса.

Два князя, не замечая ничего вокруг, бились на мечах, как заклятые враги. Оба ловкие и быстрые, сильные и неутомимые. Оба безжалостные в своём намерении сразить соперника наповал.

Прибежавшие на зов дружинники кое-как обезоружили двух буянов и растащили их в стороны.

– Я ещё доберусь до тебя, злыдень! – грозил Всеволод Владимиру, стараясь стряхнуть повисших на нём гридней.

– Доберёшься, так без головы останешься! – дерзко отвечал ему Владимир, извиваясь в державших его руках.

– Успокой же своего зятя, брат, – раздражённо сказал Святослав Ярославу. – Да не здесь! Тащи его куда подале!

Ярослав выскочил из гридницы. Его приближённые следом за ним уволокли и упирающегося Владимира.

Святослав поставил опрокинутое кресло и сел.

По его знаку дружинники отпустили Всеволода. Было их четверо, а они с трудом удерживали одного. Гридни не уходили, настороженно поглядывая на здоровяка Всеволода.

– Садись, брат, – устало промолвил Святослав, кивнув Всеволоду на скамью.

Всеволод оправил на себе разорванную свитку[82] из голубой объяри[83] и молча повиновался.

– Неумно ты поступаешь, Всеволод Святославич, – после долгой паузы промолвил киевский князь. – Я хочу, чтоб промеж вас с Владимиром мир был, а ты зубы показываешь. Не по-людски это.

– Владимир-то хочет ли мира? – хмуро обронил Всеволод.

– Захочет, – твёрдо произнёс Святослав.

– Может, и захочет Владимир замириться с нами, но захочет ли повиниться? – с сомнением промолвил Всеволод. – Игорь обид так просто не прощает. Владимир его в измене обвинил, но не вынес это на твой суд, великий князь, а сам принялся мстить. Ныне ты здесь, чтобы рассудить нас, так поступи же по совести и накажи Владимира.

– Почто одного Владимира? – спросил Святослав.

– Ибо на нём вина большая, – ответил Всеволод. – Владимир эту распрю затеял. Как говорится, на зачинающего и Бог ополчается.

– Не могу я сейчас судить Владимира и тем более наказывать его, – почти с отчаянием вымолвил Святослав. – Рюрик с Давыдом его сторону держат, не понравится им такое решение. А враждовать с Ростиславичами, когда я уже урядился вместе с ними на половцев идти, никак не годится. Возьми ты это в толк, Всеволод. И брату своему растолкуй. Неужто благо Руси для Игоря не важнее?

– Я передам Игорю твои слова, великий князь, – сказал Всеволод, поднимаясь со скамьи. – Прощай покуда!

Игорь, выслушав брата, помрачнел.

– Выходит, князь киевский не смеет поперёк воли Ростиславичей и шагу ступить, – сказал он. И добавил с кривой усмешкой: – А ещё великим величается!

– Ныне тот из князей велик, кто войском силён, – заметил Всеволод.

Замирения Игоря с Владимиром Глебовичем не получилось, несмотря на все попытки Святослава Всеволодовича. И тогда решил киевский князь обойтись в походе на половцев без северских князей.

…В начале августа объединённое русское войско двинулось в степи. Кроме киевских и черниговских полков в нём были дружины Рюрика и Давыда. Впереди с дозорным полком шёл Владимир Глебович.

Переяславский князь сам потребовал этого, и Святослав уступил, тем самым выказывая тому своё расположение.

Хан Кончак, узнав, что князья казнили Кобяка, хотя за прочих пленных ханов согласились взять выкуп, развил бурную деятельность, стараясь ополчить на русичей всю Степь от Днепра до Дона. Это было тем труднее, поскольку лукоморские половцы обвиняли Кончака в коварстве, утверждая, будто он намеренно промешкал и не успел к битве на Орели-реке.

«Кончак желал избавиться от Кобяка, ведь он сам не раз говорил, что двум великим ханам в Степи тесно, – поговаривали в половецких кочевьях. – Теперь Кобяк мёртв, а Кончак призывает ханов мстить русичам за его смерть. Себе же Кончак отводит роль верховного предводителя».

Лукоморские половцы после страшного разгрома на Орели не откликнулись на призыв Кончака; многие их ханы и беки томились в плену у русских.

Некоторые ханы из приднепровских орд присоединились к Кончаку, так как понимали, что русские дружины, если начнут новый поход в Степь, пройдут сначала по их кочевьям. Хотя были и такие среди ханов, кто предпочёл уйти за Южный Буг. Из донских ханов Кончака поддержали его старые соратники Гза и Чилбук.

Русские рати шли по следам половецкого войска, уходившего вглубь степей.

Кончак рассудил так: если в сражении одолеют половцы, то немногие русичи смогут вернуться домой из самого сердца Великой равнины. В случае победы русских князей ханам будет легче спастись, ведь они у себя дома.

На Руси с тревогой ожидали известий от ушедшего войска.

Не смог оставаться в бездействии и Игорь.

– А мы чем хуже, брат? – заявил он Всеволоду. – И мы ратной славы поищем в поле половецком!

Всеволод с одобрением встретил призыв брата.

Игорь вызвал из Рыльска племянника Святослава, посадил на боевого коня старшего сына Владимира.

Семнадцатилетний Святослав Ольгович отменно проявил себя при штурме Глебова, за спинами своих дружинников не прятался. Игорь, желая оказать честь племяннику, отдал ему в дружину многих бывалых гридней его покойного отца, в том числе воеводу Бренка. Теперь дружина Святослава стала ничуть не слабее Всеволодовой дружины.

Под начало сына Владимира Игорь передал дружину сверстных, составленную из боярских отроков, которые были примерно одного возраста с княжичем. Было в этой дружине полсотни юных воинов.

Ефросинья пробовала возражать.

– Владимиру всего-то тринадцать лет, куда ему воевать! – говорила она с возмущением. – Мало тебе, что ли, своих усачей да бородачей, что ещё несмышлёных отроков в поход гонишь! Большой ли прок будет от них в битве?

– Молчи, жена! – отвечал Игорь. – Вон у Всеволода молодцы в дружине все сплошь безусые, а с бывалыми воинами в сече потягаться могут. А почему? Потому что с ранних лет с коня не слазят, с копья вскормлены и под стягами взлелеяны. Моему сыну такие же гридни надобны!

Ушёл Игорь в поход и даже священника с собой не взял, чтобы инок в рясе, еле верхом сидящий, не замедлял движение его небольшого стремительного войска. Повозки Игорь тоже не взял, сказав, что этого добра и у степняков добыть можно.

Оставив за спиной реку Сейм, Игорь за три дня довёл войско до реки Псёл, за которой простиралось Дикое поле.

Перейдя Псёл, Игорь дал войску передышку. Тем временем его сторожи рассыпались по степи, отыскивая половецкие становища или следы передвижения крупных орд и куреней. Дозоры уходили и возвращались ни с чем. Степь вокруг была пуста на многие десятки вёрст.

Игорь собрал военный совет. Он хотел решить, куда повернуть коней: к Северскому Донцу, где находятся летние пастбища донских половцев, или продвигаться к югу наудачу.

Всеволод резонно заметил, что степняки наверняка ушли с Северского Донца ввиду начавшейся войны с русичами. Поэтому вернее идти на юг, где кочуют днепровские половцы, ибо деваться им всё равно некуда. Святослав и Владимир, для которых это был первый поход в дальнюю степь, по неопытности своей посоветовать ничего не могли. Оба согласились с тем, что идти нужно туда, где наибольшая вероятность встретить половцев.

Игорь повёл войско на юг.

На шестой день пути дозорные сообщили, что за рекой Мерлом стоят шатры степняков, поблизости пасутся их стада.

Покуда Игоревы дружины искали броды на Мерле, половцы заметили опасность. Четыре сотни половецких всадников преградили путь русичам.

Игорь развернул своё конное войско тремя полками. В центре встал сам со своими новгородцами и сыновней дружиной, на флангах расположил дружины Всеволода и Святослава.

В таком порядке русичи двинулись на степняков.

Половцы сражались яростно, давая возможность своим семьям уйти подальше. Битва после первой решительной сшибки распалась на множество мелких поединков, где всё решало умение каждого воина владеть мечом и копьём. Поскольку русичей было больше, они всюду одерживали верх. Степняки, когда пали их лучшие воины, стали спасаться бегством. Русичи долго преследовали разбитого врага, взяв в плен двести степняков.

Половецкие юрты были пусты. Однако не всем семьям половцев удалось спастись. Дружинники Всеволода захватили в близлежащей лесистой лощине около полусотни женщин и детей. Были взяты также больше тысячи овец, несколько верблюдов и стадо степных коров.

Пленные половцы поведали Игорю, что разграбленный им курень принадлежал беку Обовлы Костуковичу, родственнику хана Тарсука, павшего в битве у Орели-реки. Храбро сражавшийся бек погиб в числе первых от меча Всеволода. Игорь повелел похоронить знатного половца с почестями.

На обратную дорогу Игорь потратил больше двух недель.

Гордый своим успехом, вступил Игорь во главе дружины в Новгород-Северский.

Щедро поделившись добычей со Всеволодом и Святославом, Игорь расстался с ними ещё в Путивле, где он задержался на два дня.

Встреча с Вышеславом не доставила Игорю радости. Вышеслав хоть и поздравил друга с победой, но вернуться к нему в дружину отказался.

В октябре стало известно о поражении Кончака от объединённых русских дружин. Семь тысяч степняков было взято в плен, в том числе четыре хана. Самому Кончаку удалось спастись.

Степь затихла.

Половецкие орды теперь не решались зимовать вблизи от русских рубежей, уходя на Дон и к Лукоморью.

Святослав Всеволодович вынашивал замысел на следующее лето добраться до самых дальних кочевий степняков, дерзая сравняться славой с Владимиром Мономахом. Об этом киевский князь заводил речь всякий раз, встречаясь с другими князьями.

Из всех своих советников князь черниговский более всего ценил боярина Ольстина Олексича.

Годами боярин Ольстин был ровесник Ярославу. Был он столь же дороден телом, как и Ярослав, и падок на сладострастные утехи. Эти двое любили порой откровенно посудачить наедине о прелестях жён, сестёр и дочерей лепших мужей черниговских.

Окончательно охладев к супруге, располневшей сверх всякой меры, и пресытившийся ласками рабынь, Ярослав через Ольстина пытался тайком соблазнять черниговских боярынь и их дочерей. Не брезговал князь и купеческими жёнами, если замечал среди них красавицу.

Ольстин, как и Ярослав, был от природы трусоват и поэтому во всяких делах проявлял величайшую осторожность. На войне он никогда не лез на рожон, не подставлял грудь под стрелы, безоглядной храбрости и напору предпочитал численный перевес или удар из засады. Кони у Ольстина всегда были самые лучшие, телохранители самые умелые. Ольстин желал жить долго и не скрывал этого. Он верил в рай, но не верил, что попадёт туда из-за грехов своих.

Занимаясь сводничеством, Ольстин проявлял большую осторожность, поскольку ему надо было и честь князя не замарать, и самому остаться в тени, и иную гордячку не обидеть нескромным предложением. Впрочем, изворотливый ум и льстивая манера общения помогали Ольстину в этом щекотливом деле. К тому же он неплохо знал женщин, вернее, их слабости.

После того как Ярославу с помощью Ольстина удалось заполучить в свою постель одну неприступную, но очень привлекательную монахиню, тот стал пользоваться безусловным доверием князя.

В боярской думе Ольстин обычно помалкивал, выслушивая других. И только оставшись с глазу на глаз с Ярославом, Ольстин начинал давать тому свои советы. Как правило, мнение Ольстина частенько совпадало с помыслами самого Ярослава, который не желал дразнить судьбу излишней дерзостью и во всём предпочитал золотую середину.

Со стороны могло показаться, что Ярослав живёт в согласии со своими боярами, на деле же он доверял одному Ольстину, связанному с ним дружбой, основанной на плотских утехах. Часто, переспав с очередной облюбованной им женщиной, Ярослав затем уступал её Ольстину, как бы в награду за его старания.

У Ольстина было одно по-настоящему ценное качество. Он никогда не бывал пьяным, хотя всегда присутствовал на пирах в княжеской гриднице. Опасение, что во хмелю он может сболтнуть лишнего, удерживало Ольстина от частого прикладывания к медовухе. Со временем это перешло в привычку.

В окружении Ярослава даже сложилась поговорка: «Трезв, как Ольстин».

Зная о намерении брата Святослава и Ростиславичей будущим летом идти походом на лукоморских половцев, Ярослав всю зиму готовил войско к грядущим сражениям. Он верил в удачу Святослава после двух блистательных побед над несметными полчищами поганых.

В начале марта в Чернигов неожиданно пожаловали послы от хана Кончака.

Кончак просил Ярослава стать посредником при заключении мира между ним и киевским князем. Кончак называл Ярослава чуть ли не своим крёстным отцом и благодетелем его младшего сына.

«Я знаю, что князю черниговскому более других князей присущи мудрость и миролюбие, – молвил Кончак устами своих послов. – Если Святослав Всеволодович доказал силу русичей на поле брани, то пусть его родной брат станет образчиком христианской добродетели, главным в которой всегда было милосердие к заблудшим язычникам».

Такое самоуничижение Кончака растрогало Ярослава. К тому же Ольстин нашёптывал ему, что появилась возможность возвыситься над киевским князем.

– Иной мир ценится выше любых побед ратных, ибо лучше всего избавляет от опасности без пролития крови, – говорил Ольстин. – Ханы половецкие ныне сильно ослаблены и готовы любую цену заплатить за мир с Русью. Заплатить тебе, княже. Это ли не возможность обогатиться без риска для жизни?

Алчный Ярослав ухватился за эту возможность. Но и он был осторожен, поэтому отправил Ольстина к Кончаку, дабы обговорить с ним условия встречи с киевским князем.

– Гни к тому, что безопаснее всего устроить эту встречу в Чернигове, а не где-то в ином месте, – напутствовал Ольстина Ярослав.

Проводив боярина, Ярослав без промедления послал гонца в Киев, чтобы поставить в известность Святослава о желании Кончака замириться с ним.

Ответ Святослава огорчил и раздосадовал Ярослава.

Святослав в своём послании укорял брата недомыслием.

«Кобыла с волком помирилась, да домой не воротилась, – писал киевский князь. – Лёгок же ты, брат, на веру степным нехристям! Ханам не мир нужен, а передышка, так не видать же им её! Как снег сойдёт, пойду с полками в дальнюю степь. И тебе, брат, повелеваю со мной идти!»

Не понравилось Ярославу ни письмо брата, ни тон его. Он-то считал себя правой рукой киевского князя, а выходит, что Святослав в подручных его держит, чуть ли не помыкает им!

Ярослав в сердцах швырнул письмо в горящую печь и нервно заходил по скрипучим половицам обширной горницы.

Не зря Игорь Святославич обиду держит на Святослава, думал Ярослав. Игорь ещё раньше распознал в Святославе эту привычку поучать и распоряжаться братьями своими, как слугами! Ростиславичи вон на равных держатся со Святославом – и ничего. А Владимир Глебович – даром что молод! – даже на своём настоять может.

«А я что же, воли своей не имею? – спросил самого себя Ярослав. И сам же ответил: – Имею! Отныне старший брат мне не указчик!»

Едва стало пригревать мартовское солнце, русские рати начали собираться под Василёвом, близ Киева. Пришли турово-пинские князья с дружинами и оба Ростиславича. Святослав ждал Ярослава, но черниговцы так и не подошли к назначенному сроку.

Святослав послал гонца в Чернигов, дабы поторопить Ярослава.

Ярослав ответил старшему брату письмом, в котором заявлял, что не может воевать с Кончаком, ибо его боярин отправлен к нему послом.

Святослав стал звать в поход на половцев северских князей, а Ярославу отправил ответную грамоту, в которой обвинял его чуть ли не в измене.

«Не я буду судить тебя, но Господь, за то что ты восхотел мира с погаными, когда прочие князья ополчились на них!» – писал Святослав брату.

Однако Ярослав не изменил своего решения.

Игорь сразу спросил у Святославова посланца, участвует ли в том походе переяславский князь. Услышав в ответ, что участвует, Игорь наотрез отказался поддержать Святослава.

Как и в прошлом году, Игорь замыслил отдельный поход.

Он уже исполчил свою дружину и поджидал брата Всеволода. С племянником Святославом Игорь намеревался соединиться близ Путивля.

Игорь собирался следовать в том же направлении, что и объединённое войско Святослава Всеволодовича, но с таким расчётом, чтобы находиться от него в стороне. Когда сойдутся ханы в сече с русскими князьями, Игорево войско тем временем зайдёт в тыл к половцам и захватит их становища, лишённые защиты.

– Таким образом, Святославу достанется слава, а нам богатство, – хитро усмехаясь, молвил Игорь Всеволоду. – По-моему, это справедливо.

Всеволод пришёл в восторг от задумки брата.

– Где твой стяг, Игорь, там и мой! – воскликнул он.

За вечерней трапезой Игорь разглагольствовал, поучая сына Владимира, которому тоже предстояло идти с отцом в поход:

– Без хитрости в этой жизни не прожить, сынок. Смелым простаком всякий хитрец помыкает, ища в том выгоду для себя. Но ежели ты смел и хитёр, сочетая в себе льва и лисицу, то меч твой будет непобедим, ибо вступит в дело лишь там, где твой разум разъединит врагов твоих, тем самым ослабив их. Богатство же само потечёт к тебе, ведь иных ты ограбишь сам, пользуясь их слабостью, а иные будут рады откупиться от тебя, зная твою силу.

Затем Игорь заговорил о Святославе Всеволодовиче, о том что он своими несправедливыми поступками унижает братьев своих Ольговичей в угоду Мономашичам. Всеволод молча кивал, соглашаясь с Игорем, успевая при этом набивать рот: до еды он был охоч!

Ефросинья, также находившаяся за столом, выразила своё недовольство гневными словами:

– В твоих поучениях, Игорь, больше зла, чем добра. Не настраивай Владимира против Мономашичей, ибо они всегдашние враги половцев. И ныне Мономашичи вместе со Святославом Всеволодовичем готовы сразиться с погаными лицом к лицу, в то время как ты, словно тать, намереваешься заняться грабежом веж половецких.

– Уж не винишь ли ты меня в трусости, жена? – приподнялся за столом Игорь.

– Не в трусости я тебя виню, а в низменности твоих побуждений, Игорь, – ответила Ефросинья, раскрасневшаяся от собственной смелости. – Не желая прощать обиду, ты готов не поддержать своих братьев в час, когда любые обиды должно забыть. Зачем ты восторгаешься благородными поступками древних полководцев, ежели эти поступки не вызывают отклика в твоей душе. Опускаясь до низменности Иуды, ты желаешь и сына обрядить в столь же неприглядные одежды!

Всеволод от изумления открыл рот, забыв про копчёный окорок в своей руке. Ох и смела же у Игоря супруга – смела и умна! Попробовала бы его Ольга заговорить с ним таким тоном, живо была бы бита.

Владимир переводил растерянный взгляд с отца на мать. Он был почти в отчаянии, ибо сильно любил мать и искренне уважал отца. Их разногласия были не редкость для него. Однако мать впервые позволила себе столь дерзко заговорить с его отцом при постороннем человеке.

Сравнение с Иудой вывело Игоря из себя.

– Убирайся в Путивль к своему обожаемому Вышеславу! – закричал он прямо в лицо жене. – Восхищайтесь там на пару мудростью Моисея и Соломона, благородством Цезаря и величием Юстиниана! Куда мне, грешному, до столь достойных мужей. Обо мне книг слагать не будут, и, стало быть, живу я не в пример потомкам, а себе в удовольствие.

Ефросинья поднялась из-за стола с дрожащими губами, слёзы вот-вот были готовы пролиться у неё из глаз. Княгиня удалилась с высоко поднятой головой.

Игорь залпом осушил чашу с хмельным мёдом и облокотился на стол.

– Всё настроение изгадила, гусыня безмозглая! – после долгой паузы угрюмо промолвил он.

Не впустую потратил Кончак осень и зиму, собирая новое войско для похода на Русь. Несмотря на то что донские колена половцев возвели в великие ханы Елдечука, у Кончака оставалось немало сторонников среди ханов и беков, готовых мстить русичам за смерть Кобяка.

Из лукоморских ханов с Кончаком особенно сблизился Глеб Тирпеевич, принявший христианство.

В орде хана-христианина было много бедных, безлошадных степняков, стекавшихся к нему отовсюду. Здесь были и незаконнорождённые сыновья беков и беев, лишённые наследства, и беглые рабы, и неоплатные должники, и просто разбойники. Глеб Тирпеевич принимал всех, зачисляя в своё войско, наполовину состоявшее из пеших воинов, что было необычно для половецкого хана.

Своих пешцев Глеб Тирпеевич вооружил длинными копьями и большими щитами, обучив сражаться строем. Немало среди пешцев было и лучников.

Но самое удивительное, что увидел Кончак в войске Глеба Тирпеевича, это были осадные машины, стрелявшие большими стрелами и огромными камнями на пятьсот шагов и дальше. Обслуживали эти диковинные машины бывшие рабы-христиане, получившие свободу. В основном это были греки.

– Христиане повсюду воюют не так, как половцы, – говорил Кончаку Глеб Тирпеевич. – Если у нашего народа основная военная премудрость – это стремительный удар конницы, то у русичей, грузин, фрягов, греков и прочих христиан суть военной организации – это крепость. Не обязательно из камня или дерева. Христиане и в поле выстраиваются так, что наши нестройные орды часто бессильны перед их сомкнутым пешим строем.

Стараясь мыслить как христианин, Глеб Тирпеевич жил не в юрте из войлока, а в просторном каменном доме на берегу мелководного Хазарского моря. Многие половцы в его становище жили в хижинах из жердей, крытых камышом, либо в глинобитных домиках.

И войско своё Глеб Тирпеевич организовал на христианский лад. У него даже на знамёнах помимо рогообразного двузубца, эмблемы половецких племён, красовался ещё и православный крест.

– Стрела из обычного лука может пробить щит или кольчугу со ста шагов. Стрела из катапульты пробивает насквозь воина в панцире и с пятисот шагов, и с семисот, – рассказывал Глеб Тирпеевич Кончаку о преимуществах боевых машин. – Небольшой камень из баллисты может убить коня или человека с шестисот шагов. Большой камень, если попадёт в гущу вражеских воинов, может убить несколько человек. Камнями легко разрушать стены и башни городов. Баллистами можно забрасывать в осаждённый город горшки с зажигательной смесью, вызывая пожары.

Глеб Тирпеевич как-то признался Кончаку, что у него есть человек, некогда служивший в византийском флоте и знающий секрет изготовления негасимого греческого огня.

– Его зовут Фархат, – молвил Глеб Тирпеевич. – Он перс.

– Я хочу поговорить с ним, – сказал Кончак.

– Ничего не получится, – усмехнулся Глеб Тирпеевич, – у Фархата нет языка. Все умельцы в войске византийцев, изготовляющие эту страшную смесь, безъязыкие. Благодаря негасимому огню византийцы господствуют на море и могут взять любой город, как бы сильно он ни был укреплён.

У Кончака зародилась дерзкая мысль – пойти войной на Русь и спалить греческим огнём Киев. Вся Русь содрогнётся от такого возмездия!

Глеб Тирпеевич согласился участвовать в походе на Киев, поскольку понимал не хуже Кончака, что, разбив половцев в ближней степи, русские князья постараются добраться и до отдалённых кочевий, как уже бывало не раз. Вдохновителем походов в Степь является как раз неугомонный киевский князь.

Примеру Глеба Тирпеевича последовали ещё пять лукоморских ханов, трое из которых недавно выкупились из русского плена и горели желанием отомстить.

Половецкое войско уже приближалось к русским рубежам, когда Кончак отправил в Чернигов послов с единственной целью ввести в заблуждение Ярослава Всеволодовича и его брата. Послы Кончака должны были уверить черниговского князя в мирных намерениях своего хана. И это им удалось. С посланцем князя Ярослава Кончак намеренно не встретился. С Ольстином вели переговоры другие ханы, которые сказали боярину, что орда Кончака уже на подходе и скоро будет здесь, на реке Хорол.

На самом деле ставка Кончака находилась совсем рядом, в поросшей лесом низине, на другом берегу покрытой льдом реки.

Кончак полагал, что русские князья попались на его уловку и заняты подготовкой к переговорам, а не к войне. Можно было двигаться прямиком на Киев. Однако Глеб Тирпеевич настаивал на том, что сначала следует взять штурмом Переяславль, стоявший на пути. Им двигал двойной расчёт: в этом городе можно было взять богатую добычу и падение Переяславля, несомненно, должно произвести на русских князей ошеломляющее впечатление.

– Ошеломить врага значит наполовину победить его, – говорил Глеб Тирпеевич.

Кончак не соглашался с ним.

– Не нужно недооценивать Святослава Всеволодовича, – молвил он. – Осада нашим войском Переяславля даст ему время собрать полки. Даже если мы выжжем всё Переяславское княжество, это не устрашит киевского князя. Нужно спешно идти на Киев, дабы застать Святослава врасплох!

За спором ханы не заметили, как наступил вечер.

Потемневшие подтаявшие снега на опушке леса порозовели в лучах заходящего солнца.

Глеб Тирпеевич покинул шатёр Кончака, чтобы совершить обязательную вечернюю молитву.

С Кончаком остались его старшие сыновья Иштуган, Тотур и Бякуб.

Подобно орлятам, они возросли к радости отца, среди жестоких стычек и кровавых битв. Все трое были умелыми наездниками и меткими стрелками из лука.

– Так идём на Переяславль, отец? – спросил крепыш Иштуган, не скрывая своего разочарования.

Кончак взглянул на него и спокойно ответил:

– Наша цель – Киев. На Киев и пойдём.

– Но ты ведь не убедил в этом Глеба Тирпеевича, отец.

Кончак снял с себя пояс и опустился на мягкую лежанку.

Видя, что сыновья с нетерпеливым ожиданием взирают на него, хан сказал:

– Я не убедил Глеба Тирпеевича, это верно. Я хочу поручить это мудрому и хитрому Есычану. Позовите его.

Иштуган улыбнулся и понимающе кивнул головой. Повеселели лица у Тотура и Бякуба. Юноши знали, старый шаман способен читать в мыслях людей, уж он-то сможет убедить кого угодно в чём угодно.

Отвесив отцу положенный поклон, три юных батыра удалились.

Вскоре пожаловал хромоногий сгорбленный шаман.

Кончак предложил гостю кумыс, пригласил сесть на самое почётное место.

Молодая рабыня помогла шаману снять подбитую волчьим мехом шубу и островерхий колпак, увешанный костяными амулетами.

Кончак заговорил с Есычаном о Глебе Тирпеевиче, мол, упрям он и недальновиден, мешает осуществлению грандиозного замысла…

Шаман слушал Кончака вполуха. Он не пожелал сесть на кошму и отведать кумыс. Бродил по шатру, принюхиваясь, как собака, и ворчал вполголоса:

– Волков не слыхать, это плохой знак. Я разговаривал с духами предков, они предрекают беду… И сегодняшний закат предвещает беду сынам Степи. Надо поскорее уходить отсюда!

Кончак с изумлением взирал на шамана.

А тот между тем продолжал ворчать себе под нос, топчась вокруг очага с раскалёнными углями:

– Слышу далёкий топот копыт… Тяжёлая конница идёт сюда. Скоро покатятся по снегу наши головы, хан.

– Пустые твои страхи, старик, – сказал Кончак. – Русские князья не смогут так быстро собрать свои полки. И неведомо им о нашем расположении. Ступай к Глебу Тирпеевичу, убеди его в моей правоте, как ты умеешь.

– Зачем мертвецу Переяславль и земные богатства? – скрипучим голосом промолвил Есычан. – Глебу Тирпеевичу пора о душе своей подумать, ведь ей нет места в долине предков, поскольку на ней дыхание чужого Бога. И войско Глеба Тирпеевича скоро станет войском призраков. Ветер принёс мне запах смерти, хан.

Кончак прогнал шамана прочь.

«И духи предков могут ошибаться, – думал Кончак, прислушиваясь к звукам засыпающего стана. – А может, Есычана подкупили мои недруги?»

Разнеженный ласками юной рабыни, Кончак погрузился в сон, вдруг ставший отражением его мечты.

Ему снилось, что он, сидя верхом на коне, в окружении своих сыновей и телохранителей, взирает на то, как из разорённого Киева, из зева почерневших от пожара Золотых ворот выходят вереницы русских пленников: мужчин, женщин, детей… Едут повозки, нагруженные доверху всевозможным добром.

Князь Святослав Всеволодович, стоя на коленях у копыт ханского коня, покорно ожидает своей участи.

Эта картина столь явственно стояла перед взором Кончака, что внезапное пробуждение повергло его в уныние.

Рабыня, сидевшая рядом с ним на ложе, гладила хана по волосатой груди нежной ладонью. Она всегда будила так своего господина.

– Чего тебе не спится? – раздражённо бросил Кончак своей любимице.

– Сюда конница скачет, повелитель, – встревоженно прошептала рабыня. – Слышишь?

Кончак прислушался, но ничего не услышал.

«Проказнице захотелось моих объятий», – ухмыльнулся про себя хан.

Кончак завалил рабыню под себя и принялся гладить жадными пальцами её округлые груди, мягкие плечи и широкие бёдра, чувствуя, как наливается вожделением его мужское естество. В полумраке блестели большие девичьи глаза, а белое тело рабыни, казалось, излучает свет.

Это была мадьярка, подаренная Кончаку ханом Кобяком после его последнего удачного набега на Венгрию.

Поставленная на четвереньки мадьярка тихонько застонала, когда Кончак уверенно вогнал свой разбухший жезл в её увлажнённое чрево. Двигая своими белоснежными округлыми ягодицами в такт телодвижениям хана, рабыня заводила его и себя, как умела только она. Соития с этой смазливой наложницей нравились хану именно потому, что она понимала его без слов и с готовностью выполняла любые его прихоти на ложе.

Вот и теперь, почувствовав, что хан остановился, мадьярка по привычке ускорила свои телодвижения.

Однако Кончаком овладело не утомление, но усиливавшееся беспокойство. Он вдруг явственно расслышал топот множества копыт, растекавшийся вдалеке. Это явно скакали не половецкие табуны, но чья-то конница! Опытный слух Кончака не мог его подвести.

Хан отстранил мадьярку и вскочил с ложа.

Конница приближалась! От грозного топота дрожала земля.

Кончак стал торопливо одеваться.

А в голове стучала одна мысль: «Неужели это русские дружины?! Откуда? Как успели князья собраться так быстро?»

Последние сомнения развеяли военачальники, прибежавшие с криками:

– Повелитель, русская конница напала на стан Глеба Тирпеевича!

– В стане Бокмиша сеча идёт!

– За рекой показались пешие полки русичей! Скоро здесь будут.

Кончак мигом сообразил, что русские дружины проскочили его стан, не заметив при бледном свете зарождающегося дня в лесистой речной пойме половецкие шатры. Хан решил воспользоваться этим и ударить русичам в спину.

Собрав своих чауширов, беков и беев с их телохранителями, Кончак вывел своё конное воинство из леса на равнину.

Из стана Глеба Тирпеевича в разные стороны разбегались полуодетые и почти безоружные половецкие воины. Русские дружинники топтали беглецов конями, появляясь отовсюду как из-под земли.

В полёте стрелы от своего конного отряда Кончак увидел чёрный стяг киевского князя.

Конные сотни киевлян, заметив вынырнувших из леса степняков, прекратили избиение людей Глеба Тирпеевича и повернули на Кончака.

В сердце Кончака взыграла жестокая радость: киевский князь сам идёт к нему в руки!

– Князя Святослава в плен не брать! – крикнул хан своим воинам и пришпорил коня.

Битва завязалась между кромкой леса и станом Глеба Тирпеевича, где сопротивление половцев очень скоро угасло. Русские конники уже скакали оттуда по направлению к становищам Бокмиша, Акуша и Бегубарса. Вдалеке, у половецких юрт, широко разбросанных вдоль застывшего русла Хорола, звенели клинки и слышались крики сражающихся.

Кончак во главе своих батыров прорубился сквозь киевскую дружину и попытался соединиться с воинами хана Бокмиша. Но путь ему преградила переяславская дружина. Сзади напирали киевляне. Воины Кончака оказались меж двух огней.

Храбрый переяславский князь ловким ударом меча обезглавил Иштугана, голова которого покатилась по ноздреватому подтаявшему снегу, взрытому копытами лошадей.

Сердце Кончака чуть не разорвалось от горя, когда другой его сын – Бякуб – вылетел из седла от удара тяжёлой палицы.

Пробиться к стану Бокмиша не удалось, и Кончак повернул обратно к лесу. Пришла пора думать о спасении!

До спасительного леса сумели домчаться меньше половины воинов из отряда Кончака.

Русичи преследовали степняков по пятам, и сеча вновь вспыхнула среди деревьев и кустов. Верные чауширы изо всех сил старались задержать врага, чтобы хан смог уйти подальше.

Кончак ненадолго задержался возле своего шатра, наполнив колчан стрелами и посадив мадьярку на запасного коня. С ним был его сын Тотур, два бека и около десятка батыров.

Хан решил уходить по льду реки, прячась за высокими отвесными берегами.

Солнце было уже высоко, когда маленький конный отряд, продравшись сквозь заросли ольхи, спустился по крутому откосу на лёд. У самого берега ледяная кромка так истончала, что конь под мадьяркой провалился задними ногами. Рабыня испуганно вскрикнула и едва не свалилась с седла, но Тотур вовремя поддержал её.

На середине реки лёд был толще, но всё же от ударов копыт по его гладкой поверхности с холодящим сердце звуком расходились тонкие трещины. Коней пришлось перевести на шаг и растянуться вереницей, чтобы лёд не проломился от тяжести стольких всадников.

Скоро берега понизились; стали видны пешие рати русичей, уже перебравшиеся через реку и грабившие половецкие становища.

На холме подле стана Глеба Тирпеевича реял на ветру стяг киевского князя.

С левой стороны низменная равнина упиралась в сосновый лес, откуда вышли русские пешие полки. Справа расстилался холмистый простор, по которому скакали разрозненные группы всадников, теряясь у белёсого горизонта. Это русские дружинники преследовали разбитую половецкую конницу.

В одном месте близ камышовых зарослей взорам беглецов предстали окровавленные тела троих степняков. Русичи догнали их и убили.

Оказавшись за поворотом реки, Кончак уже подумал, что опасность миновала, как вдруг на береговом откосе у них за спиной возникли русские всадники. Сверху в половцев полетели стрелы.

Кончак огрел плетью коня, переходя на рысь. То же самое сделали и его спутники.

Русские стрелы щёлкали по льду, одна угодила в шлем Кончаку, другая наповал сразила одного из беков. Он свалился с коня и угодил головой в полынью. Лёд трещал и прогибался под идущими на грунах[84] лошадьми. Мадьярка с побелевшим от страха лицом вцепилась в гриву обеими руками, так что Тотуру приходилось управляться и с её конём.

Наконец стрелы русичей перестали долетать.

Отряд опять перешёл на шаг.

Внезапно впереди показались конные русичи, которые гнали по льду реки пленных половцев. Кончак повернул к берегу, чтобы укрыться в прибрежных зарослях. Однако русичи заметили отряд хана и с громкими криками устремились наперерез.

Людям Кончака пришлось спешиться, дабы быстрее преодолеть крутизну берегового склона.

На какой-то миг Кончаку показалось, что спасения нет, когда он увидел, что к ним с трёх сторон скачут русские дружинники. Поняв, что дружинников немного и они разрозненны, Кончак выхватил из ножен саблю.

Сначала отряд хана столкнулся с восемью русами и в короткой сшибке разметал их. Уходя галопом вниз по склону холма, Кончак оглянулся на своих людей. Мадьярка мчалась, не отставая от него. Подле неё держался рыжебородый бек. Чуть приотстав, скакали ещё четверо воинов.

– Где Тотур? – крикнул Кончак, обращаясь к беку.

Рыжебородый жестом показал хану, что русичи пленили его сына.

Кончак стиснул зубы, чтобы не застонать от бессильной злобы.

Пятеро русов, вылетев из-за гребня холма, продолжали преследовать половцев.

Лошади степняков, ослабленные после зимней бескормицы, не могли соперничать в резвости с сильными конями русичей, поэтому погоня неумолимо настигала беглецов.

И снова Кончак отважился попытать счастья в схватке.

Половцы разом повернули коней на русов, подняв сабли. Все воины хана погибли в стычке. Кончаку удалось зарубить одного русича. Пересев на его коня, Кончак умчался.

Ускакала и мадьярка, воспользовавшись заминкой, покуда преследователи сражались с ханскими батырами.

Бурное таяние снегов и вскрывшиеся от ледяного плена реки вынудили Игоря повернуть войско к дому.

Близ верховьев реки Хорол северские дружины угодили в густой туман, державшийся всю первую половину дня, так что продвигаться приходилось почти на ощупь.

Случайно дозорные наткнулись в тумане на остатки костерка, подле которого на расстеленных попонах и плащах беспробудным сном спали трое мужчин и девушка, одетые в половецкие одежды. Неподалёку паслись измождённые долгой скачкой кони.

Половцев привели к Игорю.

Игорь сразу узнал среди пленников хана Кончака и дружески обнял его.

Нервы хана, измученного превратностями судьбы, не выдержали. Кончак разрыдался прямо на плече у Игоря, не веря своему спасению.

Успокоившись, Кончак поведал Игорю обо всём, что произошло на берегах Хорола два дня тому назад.

– Я чудом вырвался из лап смерти, – молвил хан. – Вместе со мной спаслась моя наложница. И уже позднее к нам прибились ещё два воина из орды хана Акуша.

Игорь заверил Кончака, что теперь ему нечего опасаться.

– Будь моим гостем, – сказал князь.

Но Кончак попросил отпустить его:

– Я должен как можно скорее вернуться в своё кочевье, иначе мои недруги, решив, что меня нет в живых, захватят мои юрты, рабов и табуны.

Игорь дал хану свежих лошадей, ествы на дорогу и простился с ним.

Кончак в знак благодарности подарил Игорю мадьярку, которая была так измучена долгой скачкой, что вряд ли выдержала бы трудный путь по степи, залитой талыми водами.

Мадьярку звали Жужа. Она очень скоро освоилась в княжеском тереме и не выражала ни малейшего сожаления, что сменила одного господина на другого.

Спровадив супругу в Путивль, Игорь почувствовал себя гораздо вольнее и завёл себе кроме половчанки Алёны ещё несколько наложниц.

Темноокая страстная мадьярка своим умением разнежить Игоря в постели настолько расположила к себе князя, что он постоянно держал её подле себя. Благодаря этому мадьярка довольно быстро освоила русскую речь, благо в степном кочевье ей приходилось встречаться с русскими пленницами и она успела выучить некоторое количество русских слов.

Первое время Игорь общался с Жужей на половецком наречии, на котором она свободно изъяснялась. Игорь выведал у мадьярки кое-что о сражении на реке Хорол, проведал от неё же и про некоторые замыслы Кончака, который иногда беседовал с Глебом Тирпеевичем, не таясь от рабыни, к присутствию которой привык.

Так, Игорь узнал про безъязыкого басурманина, изготовившего половецким ханам негасимый греческий огонь.

– Что же стало с тем персом? – спросил Игорь у мадьярки.

Однако Жужа не могла ответить на этот вопрос: она не знала.

Наведавшись в Чернигов, Игорь встретился там с боярином Ольстином, который с возмущением рассказывал, как его чуть не лишили жизни свои же русичи.

– Гридни Давыда Ростиславича схватили меня в стане половецком, ногами пинали, оскорбляли словесно, – жаловался Ольстин, – готовы были мечами изрубить. Хорошо, Святослав Всеволодович выручил меня.

Затем стал жаловаться Игорю Ярослав Всеволодович:

– В измене обвиняют меня Ростиславичи и зять мой иже с ними. Говорят, мол, мы жизней своих не щадим, сражаясь с погаными, а ты, подлая душа, за нашими спинами с Кончаком о мире договариваешься! Кабы не Святослав, дошло бы у меня дело до войны с Ростиславичами. Вот такие дела, брат.

Но Игоря это мало занимало. Он стал расспрашивать Ольстина про греческий огонь и про басурманина, знающего секрет его изготовления.

Ольстин поведал, что того басурманина пленили вместе с Глебом Тирпеевичем и другими знатными половцами.

– И горшки, в коих то огненное зелье хранилось, тоже захвачены воинами киевского князя, – молвил Ольстин. – Взяли киевляне и машины огнемётные, кои поганые на быках да на полозьях по снегу до рубежей наших дотащили. Диковинные те машины, но Святослав повелел сжечь их.

«Вот бы мне заполучить этого басурманина или зелье огненное, – размышлял Игорь, – навёл бы я страху на соседних князей! С Киева и Суздаля спала бы нынешняя спесь!»

Младшие сыновья Игоря, навестившие мать, первым делом поведали ей про мадьярку, что живёт ныне у них в тереме на правах хозяйки.

Выпроводив сыновей, Ефросинья подступила с расспросами к Алёне, которая сама недавно родила сына от Игоря и вроде бы как вступила в княжескую семью.

– Я-то думала, что в моей спальне ты хозяйничаешь, а это, оказывается, не так, – недовольно молвила княгиня. – Что за мадьярка? Откуда она взялась?

– Князь из похода её привёз, – ответила Алёна. – По слухам, Кончак ему её подарил. Жужей её кличут.

Ефросинья усмехнулась:

– Чудное имя! Как будто пчелиное.

– Она и смахивает на пчёлку, мадьярка эта, – сказала Алёна. – Весь день порхает по терему, не присядет ни разу. Жужа князю нашему и служанка, и наложница, и кухарка, и знахарка… Скоро, чаю, главной советчицей станет.

– Ты-то ладишь с ней? – поинтересовалась Ефросинья.

– Я при детях состою и воли не меньше имею, – горделиво ответила служанка. – Князь к сыновьям Жужу не подпускает, ибо по-русски она ещё плохо разумеет.

– Муж мой всё так же с холопками путается?

– Жужей он увлечён, на шаг от себя её не отпускает. Вот как мадьярка его приворожила!

– Она красива?

– К сожалению, – вздохнула Алёна.

– Неужто красивее тебя?

– Лицом вроде бы не красивее, – пожала плечами половчанка, – но очи у неё колдовские. Как взглянет, так у князя руки к ней и тянутся!

Ефросинья задумалась: значит, не тоскует без неё Игорь.

– У тебя-то с Вышеславом как? – осторожно спросила Алёна, знавшая о сердечных страданиях княгини от неё же самой.

– Да никак! – отмахнулась Ефросинья.

– Ну и зря! – осуждающе произнесла половчанка. – Не теряла бы ты время даром, милая моя. Неужто тело своего не просит?

Ефросинья опустила глаза, боясь, что Алёна всё прочитает по ним.

Однако та была проницательна.

– Не теряйся, голубушка! – твёрдо сказала Алёна, взяв Ефросинью за руку. – Счастье женщины не только в детях, поверь.

– Боюсь я кары Господней, – призналась Ефросинья.

– Рождение ребёнка тоже грехом считается, госпожа. Тем не менее никто из жён рожать не отказывается, – с лукавым выражением лица заметила Алёна. Половчанка подтолкнула Ефросинью локтем: – Вышеслав-то поглядывает на тебя?

– По глазам его вижу, что желанна я ему, – прошептала Ефросинья в ответ и обняла Алёну. – Мочи нету терпеть эту муку!

Странное двойственное чувство владело Ефросиньей с той поры, как она поселилась в Путивле. Здесь всё ей было знакомо. Старый терем с покосившимся крыльцом и просевшими половицами в некоторых светлицах второго яруса напомнил княгине пору её юности, когда она приехала сюда с мужем, переполненная счастьем первых брачных ночей.

Здесь Ефросинья родила троих сыновей. Отсюда она провожала Игоря в первый поход…

Терем был всё тот же: со скрипучими дверями, с мышиной вознёй в тёмных углах, с грубыми росписями на стенах и толстых дубовых колоннах, поддерживающих своды.

Но сама Ефросинья была уже другая.

Если разум пока ещё удерживал княгиню от греховного увлечения, то сердце шептало ей о другом. Благо тот, кто занимал все её помыслы, находился тут же.

До приезда Вышеслава в тереме жил княжеский огнищанин с женой и двумя дочерьми отроческого возраста. Прибывший сюда Вышеслав лишь немного потеснил семью огнищанина: места в тереме хватало на всех.

У воеводы Ясновита был свой дом в Путивле, поэтому в княжеском тереме он появлялся не часто. Бразды правления городом были у него в руках, а Вышеслав был скорее изгоем, нежели советником воеводы. Местные бояре не жаловали Вышеслава за его привычку запросто общаться с простонародьем, приглашать в гости странствующих монахов и купцов, видавших разные страны.

«О чём с ними толковать? – молвили бояре с презрением. – О том, как в Царьграде живут иль в Колобжеге? Так нам до сего дела нет!»

Ефросинья с первого же дня завела в тереме свои порядки, ясно дав понять всем, что отныне хозяйка здесь она.

Огнищанин Радим и Вышеслав княгине не перечили, уступая ей во всём. Евфимия, жена огнищанина, и обе их дочки настолько привязались к Ефросинье, что жили её заботами, грустили её печалями. Евфимия помнила Ефросинью ещё отроковицей, ибо сама в ту же пору поселилась в Путивле, выйдя замуж за Радима.

И вот уже сколько лет пролетело!

Неласково разговаривал с сыном воевода Бренк:

– Пищу слухам да кривотолкам даёшь ты, Вышеслав, живя тут под одной крышей с женой княжеской. Иль сам не разумеешь этого? Поглупел, что ли, от книг своих?

– Не токмо я в тереме с княгиней живу, но и огнищанин Радим со своей семьёй, – сказал на это Вышеслав, стараясь подавить своё смущение под строгим взглядом отца.

– Радим прежде всего с женой живёт, – сердито возразил воевода, – а ты не женат… Ефросинья к тебе милостива, это всем заметно. Люди не слепы и злы на язык, сын мой. Коль дойдёт до Игоря такой слушок, то он супругу свою простит, известное дело, тебя же спровадит куда подальше. Смекаешь?

– Нет, не смекаю, – раздражённо ответил Вышеслав и отвернулся. – Зачем ты приехал, отец? Иль тебя Игорь подослал?

– Игорь не ведает, что я здесь, – сказал Бренк. – Хочу позвать тебя в дружину к Святославу Ольговичу, всё при деле будешь. Племянник Игорев хоть и млад годами, но достоинством в отца пошёл. И умён, да будет тебе известно.

– Мне это известно, – отозвался Вышеслав.

– Святослав Ольгович, покуда жил в Чернигове, в учении книжном не менее твоего преуспел. Он греческий и латынь знает, книг у него в тереме много. Святослав с самим епископом черниговским переписывается. Ты хотел смыслёному князю послужить, вот и послужи Святославу Ольговичу.

– Отпустит ли меня Игорь? – с сомнением промолвил Вышеслав.

– Потолкуешь с ним по душам – отпустит, – уверенно произнёс Бренк. – Язык у тебя подвешен, я знаю.

– Мне нужно подумать, отец, – сказал Вышеслав, пряча глаза.

– Неужто ты уже снюхался с княгиней? – Бренк погрозил сыну кулаком. – Признавайся! Дошло ли у вас с ней до греха?

– Окстись, отец! – Вышеслав бесстрашно поднял глаза. – Как ты можешь молвить такое?!

– Ой, не лги! Не лги мне, Вышеслав! – погрозил пальцем воевода. – С огнём играешь!

Вышеслав не пожелал продолжать этот разговор, сославшись на неотложные дела.

– Ты мне зубы не заговаривай, стервец! – проворчал Бренк. – Подождут дела твои! Не часто мы с тобой встречаемся. Сколь времени тебе на раздумье надобно?

– Месяц, – буркнул Вышеслав. И, подумав, добавил: – А может, два…

Бренк скорбно покачал седой головой:

– Как есть, спелся ты с княгиней, Вышеслав. Не иначе, пригрела она тебя возле сердца своего. Вот напасть-то!..

Вышеслав опять принялся возражать отцу.

Их раздражённые голоса встревожили Ефросинью, которая из женского любопытства находилась поблизости. Она сразу догадалась, что Бренк неспроста приехал сюда из Рыльска.

Дождавшись, когда Бренк уехал, Ефросинья поспешила к Вышеславу.

Вышеслав не стал таиться и поведал княгине, в чём подозревает его отец и куда переманить хочет.

– Так и должно было случиться, – печально заключил Вышеслав. – Ни стены, ни вёрсты не спасут нас, Фрося, от людской молвы, которой до всего есть дело.

Ефросинья обвила руками шею Вышеслава, с любовью заглядывая ему в очи.

– Я людской молвы не страшусь, – с вызовом произнесла княгиня.

– И напрасно, – сказал Вышеслав, – ведь у тебя супруг есть, который властен над тобой и надо мной.

– Ежели мы гнева Господнего не испугались, любимый, то что нам гнев Игоря?

Вышеслав улыбнулся наивному бесстрашию Ефросиньи. Он ласково провёл рукой по её волосам, освобождая голову от платка. Да, они зашли слишком далеко! Уже и Евфимия знает, что они ночи проводят вместе. Знают об этом и служанки Ефросиньи. Наверно, и Радим обо всём догадывается.

– Во лжи мы живём, а счастливы, – задумчиво проговорил Вышеслав. – Странно это. Ты так не думаешь, Фрося?

Но Ефросинья ждала от Вышеслава других слов.

– Любишь ли ты меня, мой ненаглядный? – спросила она.

– Больше жизни, – без колебаний ответил Вышеслав.

– Неужели, обладая такими крылами, не улетим мы от людской молвы! – проникновенно воскликнула Ефросинья и процитировала строфы греческой поэтессы Сапфо[85]:

Ефросинья намеренно сделала паузу в этом месте, призывно глядя в глаза Вышеславу; они стояли, держа друг друга в объятиях.

Вышеслав негромко продолжил:

– Как у нас с тобой, – прошептал Вышеслав и соединил свои губы с алыми устами Ефросиньи.

От дверей светлицы, где целовались любовники, стараясь не скрипнуть половицей, удалялась Евфимия. Лишь на миг заглянула она в дверную щель, чтобы сразу сообразить, как ей поступить в данном случае. Её госпоже теперь не до овечьей шерсти, что привезли пастухи с дальних выпасов.

После вечерней трапезы Евфимия, столкнувшись с княгиней в одном из полутёмных переходов терема, негромко сказала:

– Я постелила вам у себя в опочивальне. Радим всё равно на ловища уехал, а я у дочерей лягу. Заодно постерегу, чтоб вас никто не побеспокоил.

Свеча дрогнула в руке Ефросиньи, от растерянности она не могла вымолвить ни слова.

– Я тебе не враг, княгиня, – поспешно добавила Евфимия. – Верь мне.

Растроганная Ефросинья заключила Евфимию в объятия.

На Кузьминки[86] наехал в Путивль князь Игорь с небольшой свитой из молодших дружинников. Был с ним и гридничий Вышата.

По этому случаю в трапезной был накрыт длинный стол.

– Ого! Мы, кажется, ко времени! – радостно воскликнул Игорь, появившись на пороге трапезной в заиндевелой от мороза шубе и шапке с собольей опушкой.

За столом кроме Вышеслава и Ефросиньи восседали воевода Ясновит с женой и старшим сыном, местный архиерей Стефан, огнищанин Радим, Евфимия и обе их дочери-отроковицы. Был тут и княжеский подъездной[87] Онисим, не пропускавший званые пиры. Был и ещё один гость, судя по одёжке, чужеземец.

Игорь снял шапку и размашисто перекрестился на образа.

Ефросинья, по русскому обычаю, с поклоном поднесла супругу чашу хмельного мёда.

– За Кузьму и Демьяна, чтоб быть сыту и пьяну! – провозгласил Игорь положенную для нынешнего торжества здравицу и залпом осушил чашу.

Усевшись за стол на почётное место, Игорь по-хозяйски бросил Вышате, который замешкался, не зная, куда сесть:

– Да садись хоть подле вон тех девиц остроглазых. И им почётно, и тебе приятно! – Игорь с улыбкой кивнул на Радимовых дочерей, которые покраснели и стыдливо опустили глаза.

Вышата втиснулся в Радимово семейство, потеснив на скамье Евфимию и самого огнищанина.

– С чем пожаловал, князь-батюшка? – обратился к Игорю архиерей. – Всё ли ладно в Новегороде?

– Захотелось поглядеть, как тут моя княгиня поживает, – ответил Игорь и обнял за плечи Ефросинью, по лицу которой промелькнула тень недовольства подобной бесцеремонностью. – Корят меня бояре новгородские, мол, почтения я не выказываю к дочери Ярослава Осмомысла. Вот и надумал я обратно в Новгород её звать.

– Иль наскучила тебе твоя мадьярка? – сердито обронила Ефросинья, брезгливо сбросив с плеча руку мужа.

Гости за столом смущённо потупили очи.

Игорь же нимало не смутился, сказав с усмешкой:

– И вкусным отравиться можно. Ежели без меры потчуют.

Воевода Ясновит провозгласил здравицу за здоровье князя и княгини, чтобы хоть как-то скрасить возникшую неловкость. Все выпили. И только Ефросинья пить не стала.

Чужеземец, сидевший за столом, привлёк внимание Игоря.

Князь заговорил с ним:

– Кто ты, друг? Я вижу тебя впервые.

Тот сказал Игорю, что его зовут Зджислав. Он купец из города Гнёзно.

– Откуда и куда путь держишь, друже?

– Был в Муроме и Рязани. Теперь до Киева подвигаюсь, пресветлый князь.

– Какова торговля в Рязани? Как поживает князь рязанский? – расспрашивал Игорь.

– Торговля в Рязани ныне никудышная, – признался поляк. – Князь суздальский заступил дорогу караванам из Новгорода Великого. Раздоры у него с новгородцами. Князь рязанский всё лето от половцев отбивался, коих великое множество к его порубежью подкочевало. Рязанцы молвят, давно не бывало такого бедствия от степняков.

– А чему удивляться? – Игорь со значением приподнял бровь. – Как говорили древние мудрецы, в существовании государств и племён, как и в природе, полной пустоты не бывает. Ежели где-то убыло, то обязательно прибудет в другом месте. Закон сей нерушим. Ныне князья наши отогнали поганых от Днепра, так они к Волге перекочевали, там теперь разбойничают.

Купец уважительно покивал головой, внимая князю.

Разговор перешёл на летний поход к Лукоморью киевского воеводы Романа Нездиловича, который пограбил вежи половецкие и с полоном возвратился обратно. Хоть и долог был путь киевлян и берендейской конницы, однако никто из половецких ханов даже не попытался отбить у русичей своих пленных соплеменников.

– Иссякла сила половецкая, – молвил Игорь уже после застолья, оставшись наедине с Вышеславом. – Иные ханы в битвах полегли, иные в плену томятся, иные к Волге подались. На Дону лишь Кончак и Гза ещё собирают степняков под свои знамёна, не хотят без боя с Дона уходить. На них-то и намереваются Святослав и Рюрик будущим летом рати вести. Мне о том Ярослав поведал, который намедни ездил в Киев. Собираются князья крепкой силою, чтобы одним ударом покончить с донскими ордами.

– Ты-то в походе этом примешь участие? – спросил у Игоря Вышеслав.

– С Кончаком меня дружба связывает, – не глядя на Вышеслава, промолвил Игорь. – Однако не думай, в стороне я не останусь. Незачем всю славу Рюрику и Святославу отдавать.

Вышеслав пытливо заглянул в лицо Игорю, стараясь понять, куда он клонит.

– Неужто к Волге пойдёшь?

– Пущай с волжскими степняками рязанские князья воюют. – Игорь хитро прищурился. – Замыслил я дальний поход на поганых, до самого Лукоморья – земли дедовой.

– Безрассудство это, Игорь, – нахмурился Вышеслав. – Для такого похода большое войско нужно.

– Роман Нездилович с одним пешим полком и тремя тыщами берендеев насквозь прошёл все земли половецкие, ещё и ополонился, и табуны пригнал, – возразил Игорь. – Я со Всеволодом и племянником Святославом не меньше войска смогу собрать. Ярослав обещал ковуев дать. Лукоморских степняков мы одолеем!

– От того беды и раздоры, что всяк за себя стоим, – угрюмо произнёс Вышеслав. – На поганых единой ратью выступать надо.

– Опять старую песню запел: вместе да вместе! Велика гора – Русь-матушка, и не нам её с места сдвинуть, – досадливо отмахнулся Игорь.

Он подошёл к Вышеславу, тронул его за плечо.

– Чего насупился? Иль робеешь со мной в поход идти? А Бренк мне сказывал, будто ты засиделся в Путивле, хочешь пойти в дружину к Святославу Ольговичу. Я хотел было посодействовать этому, но вовремя вспомнил, что Святослав такой же книжник, как и ты. Нет, думаю, раздерутся они из-за книг, коих у Святослава полны сундуки. Либо начнут подначивать один другого греческими афоризмами и вовсе глаза друг другу выцарапают от большого-то ума!

Вышеслав взглянул на Игоря, не понимая, шутит он или говорит всерьёз.

Губы Игоря расплылись в улыбке. Он прыснул и раскатисто расхохотался.

Видя, что Игорь насмешничает над ним, Вышеслав отвернулся, чтобы не показать невольную улыбку.

Друг его был всё тот же. Даже в серьёзном разговоре Игорь не мог обойтись без насмешливости. Говорят, таким людям легко живётся. И будто бы удача им сопутствует.

«Кто знает, может, и осуществит Игорь свой дерзкий замысел. Тогда слава о нём по всей Руси пойдёт!» – подумал Вышеслав.

На другой день Игорь покинул Путивль, взяв с собой Вышеслава.

Ефросинья не поехала с мужем. Впрочем, Игорь особенно её и не уговаривал.

Вышеслав и Ефросинья успели обняться украдкой, когда вместе спускались из сеней на теремной двор.

Всю дорогу до Новгорода-Северского перед мысленным взором Вышеслава стояли печальные глаза Ефросиньи, с укором взиравшие на него. Мол, потешился с нею молодец и бросил.

«Прости, Фрося! – мысленно шептал Вышеслав. – Не воин судьбу выбирает, а судьба его».

В Игоревой дружине Вышеслав встретил помимо старых знакомцев много новых людей, причём вовсе не знатного сословия.

Был тут сын кузнеца Омеля, здоровенный, как медведь, с которым Игорь по молодости дрался на кулачках. Затесался в дружину сын торгаша Ельша, балагур и заводила. Сын протодиакона[88] Пятницкого храма, что на торгу, тоже оказался в дружинниках. Это особенно удивило Вышеслава, поскольку он и раньше знал Никодима, юношу тихого и скромного.

Гридничий Вышата на удивлённые вопросы Вышеслава ответил так:

– Хочется князю нашему, чтоб в его конном полку прибыло. Вот он и заманивает к себе всех охочих людей, невзирая на кафтан и низкое родство.

К походу Игорь готовился истово, со всем тщанием вооружая и обучая вновь прибывших гридней ратному умению. Изо дня в день дружинники с раннего утра, разогревая лошадей, учились ходить в конном строю, перестраиваться на скаку, разворачиваться в линию атаки. Всю вторую половину дня гридни стреляли из луков в цель и до изнеможения рубились на тяжёлых деревянных мечах, которые были увесистей боевых.

Игорь частенько и сам показывал свою меткость в стрельбе из лука, своё умение держаться в седле и точность удара копьём. Не гнушался он и тяжкого труда, обучая иного неумеху хитрому приёму мечом. Дружинники за это уважали своего князя и почитали за честь для себя выполнить даже пустяковое его поручение.

С Игорем часто появлялась на людях мадьярка Жужа.

К удивлению Вышеслава, Игорь и её обучал быстрой езде верхом, а также владению мечом и луком. Для мадьярки княжеские оружейники изготовили шлем и кольчугу.

Вышеслав не удержался и спросил Игоря, зачем он из девицы воина делает.

– Жужа со мной в поход пойдёт, – ответил Игорь, чем сразил друга наповал.

– Не станет ли нам обузой твоя красавица, княже? – недовольно промолвил Вышеслав. – Война – не забава!

– Потому и натаскиваю девицу наравне с дружинниками, – промолвил Игорь самым серьёзным тоном.

Вышеслав не стал спорить, видя, что это бесполезно: Жужа целиком завладела сердцем князя.

На Рождество к Игорю приехал брат Всеволод с женой. Откликнулся на приглашение дяди Святослав Ольгович. Вместе с сыном приехала Агафья. Пожаловал и черниговский князь, но без супруги, которая лежала в горячке. Ярослава Всеволодовича сопровождал боярин Ольстин.

Игорь загодя отправил в Путивль Вышеслава, наказав ему вернуться с княгиней.

– Поехал бы сам, – нахмурился Вышеслав.

– Не послушается меня Ефросинья, – произнёс с досадой Игорь, – токмо ты сможешь уговорить её.

Ефросинья действительно уступила Вышеславу и приехала в Новгород-Северский, но только на время праздника.

Игорь выказывал супруге почтение, постарался, чтобы Жужа не попадалась ей на глаза. Когда съехались гости, то Ефросинья всё время проводила с Ольгой и Агафьей.

Три княгини, столь разные по возрасту и непохожие по нраву, после долгой разлуки не могли наговориться. У каждой в жизни произошли важные перемены, благодаря которым им более хотелось делиться радостным, нежели жаловаться на несчастливую судьбу.

Агафья призналась подругам, что дарит свои ласки воеводе Бренку, который служит в дружине у её сына.

– Бренк – вдовец, и я – вдовица, – улыбнулась Агафья. – Его седина меня не смущает, ибо жеребец он норовистый. Замуж бы за него пошла, да не могу наперёд сына под венец идти – примета плохая.

– Чудные дела у нас творятся, – заметила Ефросинья с улыбкой. – Ты, Агаша, Бренка окрутила, а я – Вышеслава. Порой от любви себя не помню! Наверно, понесу от него.

– С ума-то не сходи! – испугалась Агафья. – Пусть Вышеслав не женат, но ты-то замужем!

– Я всё так устрою, что муж будет думать, будто это его ребёнок, – проговорила Ефросинья голосом, полным коварства.

Ольга взирала на неё большими от изумления глазами.

– Ушам не верю, Фрося! Ты ли молвишь такое?! Вспомни, как на свадьбе брата моего и дочери Ярослава Всеволодовича укоряла ты меня моим желанием быть неверной мужу. Господней карой меня пугала. Сама-то ныне не боишься кары небесной?

Ефросинья, по-видимому, уже задумывалась над этим, поскольку ответила без заминки:

– Иисус сказал: чтобы избежать искушения, надо ему поддаться. Пусть я грешна, зато счастлива.

– У тебя-то как со Всеволодом? – спросила Агафья у Ольги.

– Жду ребёнка от него, – смущённо ответила Ольга. – Согрешила и я.

– Как это? – насторожилась Агафья. – От мужа забеременела и согрешила?

– Надоело мне смотреть, как Всеволод в сельце своём с рабынями развлекается. Вот я и заявилась туда однажды, – призналась Ольга. – Захотелось самой посмотреть, каких ласк хочется суженому моему. Тошно мне стало от увиденного, но я себя пересилила и присоединилась к мужниным подружкам, благо нагие-то мы все равны. Вижу, Всеволоду понравились мои старания в распутстве, не прогнал он меня прочь. С той поры так и повелось: муж к наложницам – и я с ним. Поначалу противно было, потом привыкла, теперь самой нравится.

После такого признания Ольга слегка покраснела.

Её собеседницы одобрительно рассмеялись.

– Мне тридцать девять ныне исполнилось, но до сих пор к мужику тянет, – призналась Агафья. – А тебе, лада моя, всего-то двадцать два годочка. Сам Бог тебе велел этим заниматься!

– Этот грех и грехом-то назвать нельзя, – высказалась Ефросинья, – ведь супруг желанную женщину вдруг в тебе распознал, а это главное, Ольга.

Между тем мужчины вели свои разговоры.

Договаривались, в какую пору лучше в поход выступить, чтобы с войском Рюрика и Святослава в ближних степях не столкнуться и половцев не потревожить раньше времени. Главенство князья безоговорочно уступали Игорю. В том числе и Ярослав, который после долгих колебаний тоже надумал идти к Лукоморью.

– Коль двинем в начале лета, поганые могут уйти с зимних стоянок, тогда ищи ветра в поле, – молвил Игорь. – В марте пойдём – в распутицу попадём. Думаю, самое верное – исполчиться сразу по окончании Великого поста. В апреле и степь подсохнет, и реки после половодья в русло войдут. Опять же, князь киевский раньше мая вряд ли полки соберёт.

Всеволод и Ярослав сочли доводы Игоря разумными. Согласился с дядей и юный Святослав Ольгович.

– Что, ежели князь киевский ненароком проведает о нашем ратном умысле? – опасливо вставил Ольстин. – Полки – не рукавицы, их за пазуху не спрячешь. Постарается Святослав Всеволодович опередить нас и переполошит поганых до срока.

– Чтобы этого не случилось, выступим порознь разными дорогами и соберёмся вместе лишь на степной границе, – сказал Игорь, который был готов ко всему. – Сначала пусть пешие полки выступают, а конные дружины пойдут следом за ними, спустя день-два.

И опять такая предосторожность Игоря устроила всех.

Попировав на славу, князья подались каждый в свою вотчину.

Ефросинья, как ни уговаривал её Игорь, тоже вернулась в Путивль.

…Наступил год 1185-й.

Отшумели звонкие ручьи в оврагах вокруг Новгорода-Северского. Оделись свежей зеленью липы и тополя. В садах за высоким частоколом наливались первоцветом цветочные бутоны на яблонях и вишнях.

Дружно шли в рост озимые на полях.

В безоблачных небесах заливались жаворонки, приветствуя весну.

Игорь собрал в гриднице своих бояр.

– Нынче ударим в вечевой колокол, – сказал князь, – призовём всех, кто пожелает счастья в походе попытать. Кто оружный придёт – хорошо. Кто придёт безоружный – того надлежит вооружить. Завтра бирючей разошлём по городам и весям. Смерды вот-вот отсеются. Чаю, найдутся в деревнях охотники до половецкого добра. Тысяцким ставлю боярина Рагуила.

Рагуил поднялся со скамьи и поклонился князю.

Яна, сына Рагуила, Игорь сделал своим оруженосцем. В оруженосцах оказалась и Жужа.

Никто из старших дружинников не выразил ни удивления, ни недовольства, ибо все знали, что мадьярка и на коне сидит как влитая, и с мечом управляется не хуже иного гридня.

Гридничим остался Вышата Георгиевич. В помошники ему Игорь определил Вышеслава и своего спальничего Ядрея.

Свой стяг княжеский Игорь доверил Никодиму, поповскому сыну.

Омеля, сын кузнеца, стал сотником в дружине. Рыжего Ельшу Игорь сделал трубачом, оставив его тоже при себе.

Долго гудел над городом старый вечевой колокол.

Люди спешили на площадь, оставляя дела. Многие из горожан догадывались, зачем этот сполох.

Игорь сам говорил с народом, став спиной к белокаменному храму, возведённому его старшим братом.

Речь Игоря была недолгой. Припомнил князь обиды, чинимые половцами Руси. Вспомнил про недавние победоносные походы в Степь Рюрика и Святослава Всеволодовича. Не забыл упомянуть про смелый набег Романа Нездиловича. Пришла пора отплатить поганым за все их бесчинства, молвил Игорь. Нет у ханов прежнего единства и силы прежней тоже нет.

– Седлать коней зову вас, торговые и работные люди! – Голос Игоря звучал уверенней, громче. – У кого коня нет – пускай пешим идёт! Честь великая и добыча знатная ждёт вас, храбрые русичи!

Колыхнулся народ, зашумел. Желающие вступить в войско потянулись к княжеским писарям.

В Путивле ратников в княжеское войско собирал воевода Ясновит.

Несколько дней в конце апреля город жил суетой поспешных сборов. Жёны, матери и сёстры прощались с дорогими сердцу людьми, которые примеряли на себя брони, кольчуги и шлемы. Кузнецам и оружейникам в те дни прибавилось работы. Кому надо коня подковать, кому щит изготовить как раз по росту. Один наконечник для копья закажет, другому нужен крепкий топор.

Собрался в поход и огнищанин Радим, к неудовольствию своей супруги.

– Не сидится тебе дома! – выговаривала мужу Евфимия. – Ведь немолодой уже!

– Пора о приданом для дочерей подумать, – отвечал Радим. – Помнишь, когда я в Олеговом войске ходил, то с пустыми руками никогда не возвращался.

Ефросинья на месте не могла усидеть, всё ждала весточку от Вышеслава либо его самого.

Вместо Вышеслава в Путивле объявился Владимир, старший сын Ефросиньи.

За последний год юноша сильно вытянулся и в свои пятнадцать лет выглядел как семнадцатилетний.

Ефросинья, не сдерживая слёз, обняла сына и покрыла поцелуями его безусое лицо с розоватым румянцем на нежных щеках.

«И куда такому чаду воевать?!» – негодуя на мужа, думала княгиня.

Однако вслух она ничего не сказала, ведь сын оскорбится!

– Будь смелым, сынок, – утирая слёзы, сказала Ефросинья, – но и на рожон не лезь. Старших слушайся. Стой там, где тебя поставят. А я буду Бога за тебя молить!

Хотела княгиня спросить сына про Вышеслава, чем он там занят, но постеснялась. Владимир не маленький уже, сможет обо всём догадаться.

Проводила Ефросинья Владимира в обратный путь и долго стояла на высокой воротной башне, покуда не затерялся вдалеке белый конь княжича.

На другое утро спозаранку поднял Ясновит местное ополчение и повёл к переправе через Сейм. Воевода один знал, где ему надлежит соединиться с войском князя Игоря.

Игорь выступил из Новгорода-Северского после полудня двадцать третьего апреля с конной дружиной. Тысяцкий Рагуил с пешим полком и обозом вышел в путь днём раньше.

Двадцать шестого апреля за рекой Сеймом путивляне соединились с полком Рагуила.

Днём позднее близ реки Псёл полки наткнулись на рыльское воинство Святослава Ольговича. Войска расположились одним станом.

Сюда же двадцать восьмого апреля подошла Игорева дружина.

Целый день и всю ночь Игорь ждал черниговского князя.

Вместо Ярослава пришёл Ольстин с полком конных ковуев и тремя десятками своих дружинников.

– У Ярослава жена померла, – сообщил Игорю Ольстин. – В трауре он, посему не может в поход идти. Уж не обессудь, княже.

– Ладно, хоть ковуев прислал, – проворчал Игорь, – и за то поклон от меня Ярославу.

Тридцатого апреля войско перешло реку Ворсклу и углубилось в бескрайние степи. Игорь двигался к речке Оскол, где ему надлежало соединиться с братом Всеволодом.

На подходе к Северскому Донцу, когда полки сделали остановку на отдых после долгого перехода, вдруг тень упала на степь. Она ползла от холмов, расплываясь, застилая солнечный свет. Помрачнело, как перед грозой, хотя на небе не было ни облачка!

Замерли ратники, с испугом глядя на происходящее.

Князья и воеводы оставили беседу, вскочили на ноги. Никто не может понять, что творится.

Солнце будто бы и светит, да не так – тускло, нерадостно. Мрачней и темней становится вокруг. Будто из травы и кустов поднимается ночь. На глазах меркнет солнце. Висит оно чёрным шаром в небесах, и только по краям разливается белое сияние.

– Конец света! – истошно завопил кто-то.

Дружинников, испытанных в ратях, страх обуял. Сбились в кучу, часто крестятся. Кони зафыркали, запрядали ушами.

Воины, побросав оружие, теснее сбиваются к холмику, на котором стоят князья, задрав голову.

Игорь занёс было руку, чтобы перекреститься, но так и не донёс пальцев до лба.

Тень медленно перекатилась через солнце и растаяла.

Игорь переглянулся с племянником Святославом. Тот был бледен, но держался уверенно.

– Дьявол солнце хотел украсть, – прозвучал чей-то голос в ряду ближних воинов.

И тут же посыпались со всех сторон встревоженные голоса:

– То знамение небесное! Неугоден наш поход Господу!

– Не к добру сие знамение!

– Поляжем все зазря!

Игорь встрепенулся, оглядел дружинников и воевод.

– Что скажете, мужи?

– Ворочаться надобно, – трусливо проговорил Ольстин. – Бедой нам грозит сие знамение.

Игорь взглянул на Вышеслава.

– Ты что скажешь?

– Скажу, что и прежде случались такие знамения во многих частях света, – ответил Вышеслав. – О том в книгах написано. Священники говорят, что это предупреждение о каре Господней. Астрологи утверждают, что сие явление неизбежно в движении небесных светил, когда луна и солнце оказываются в одной точке небесной сферы.

Ответ Вышеслава немного успокоил воевод и дружинников.

И только Ольстин стоял на своём:

– Не простит Господь нашей дерзости. Лучше коней обратно повернуть, князь.

Собравшиеся вокруг ратники с глубоким почтением и вниманием слушали речи князя и воевод.

Игорь сделал несколько шагов, чтобы оказаться в центре огромного круга из столпившихся воинов, и заговорил, обращаясь ко всем:

– Братья мои и дружина! Тайны Божии неисповедимы, и никто не может знать Его определения. Что хочет Провидение, то творит – добро иль зло. Коль захочет Господь, то накажет и без знамения. И кто ведает – для нас сие знамение иль для кого ещё, ведь видно затмение во всех землях и народах.

Видя, что солнце светит, как прежде, и день снова полон ярких красок, войско приободрилось. Страх понемногу рассеялся.

Игорь велел дать сигнал к выступлению.

Затмение случилось первого мая, а пятого мая полки разбили стан у реки Оскол, что впадает в Северский Донец.

Всеволод, который вёл свою дружину из Курска более длинной дорогой, подошёл спустя два дня.

Восьмого мая объединённое воинство северских князей двинулось вдоль Оскола на юг.

Игорь был доволен. Одной конницы было две тысячи всадников, да в пеших полках шесть тысяч копий. Сила!

Ранней весной ханы донских орд собрались на реке Тор, чтобы сообща решить непростую задачу: отстаивать ли свои зимние пастбища от русичей с оружием в руках или уходить без боя за Дон.

Несмотря на то что верховным ханом донских половцев опять был избран Кончак, ярый сторонник войны с Русью, среди ханов не было полного единодушия. Далеко не все хотели сражаться с русскими князьями, памятуя недавние разгромы лукоморских и днепровских половцев.

Ханы знали, что киевский князь собирает князей для похода к реке Тор. Именно это обстоятельство и собрало ханов вместе.

– Глупо думать, что русские князья оставят нас в покое и за Доном, – говорил Кончак. – По примеру Владимира Мономаха русичи пойдут за нами и к Лукоморью, и к реке Кубань, и к предгорьям Кавказа, ведь ими движет слава недавних побед. Русские князья хотят оставить нас без стад и табунов, лишить нас возможности кочевать и ходить в набеги. Если бы половецкие орды были объединены в единое государство, как волжские булгары или мадьяры, перешедшие к оседлой жизни, то нам было бы легче отражать нашествия русичей, опираясь на крепости и города. Выставив объединённое войско, половцы были бы неодолимой силой, как некогда авары и хазары.

– Именно города погубили тех и других, – заметил хан Елдечук, не скрывая своего неудовольствия. – Русичи добрались до хазарских городов и взяли их приступом, истребив всю хазарскую знать. Если из хазар кое-кто смог всё же спастись, загодя покинув города, то из аваров никто не уцелел. Славяне и франки взяли штурмом их гигантский стан, окружённый несколькими кольцами из земляных валов. Авары тоже полагали, что, держась все вместе, они смогут одолеть любого врага. На деле вышло иначе. Собственная крепость стала для аваров ловушкой.

Ханы Тайдула и Копти закивали головами, соглашаясь с Елдечуком.

– Города несут гибель любому кочевому народу, – сказал Тайдула. – Елдечук прав.

– Степные просторы защитят нас лучше всяких стен, – заговорил Копти. – Булгары поселились в городах, поскольку переняли от арабов их веру – ислам. Известно, чтобы молиться Аллаху, нужно построить мечеть. Каменный храм невозможно перевозить из кочевья в кочевье. Ислам сделал некогда храбрых булгар трусливыми и ленивыми. Куда им теперь кочевать в бедных кибитках, если они живут в домах с фонтанами и каждый день моются в бане.

– Я не призываю вас строить города, – сказал Кончак. – Нам нужно объединиться, чтобы дать отпор русичам. Лукоморские и днепровские орды разбиты, теперь наш черёд.

Ханы согласились с каганом, что нужно объединить свои силы.

Однако Елдечук и Тайдула настаивали на том, что лучше всего уйти за Дон и ждать русское войско там.

– Чем дальше от Руси мы заманим русских князей с их дружинами, тем больше вероятность, что никто из них не вернётся обратно, – твердил Елдечук.

Воинственный Гза решительно возражал против этого.

– Не нужно ждать похода русичей, нужно самим идти на Русь, – говорил он. – Пусть мы не одержим полной победы, зато не дадим русским князьям выступить к нашим кочевьям.

Гзу поддержал хан Чилбук. Того же мнения был и Кончак.

По сути дела, эти трое настойчиво убеждали прочих ханов и беков проявить решимость, не бегать от опасности, а идти ей навстречу.

– Я послал гонцов к лукоморским ханам, – сказал Кончак. – Уверен, кто-нибудь из них нас поддержит.

– Глеб Тирпеевич уже поддержал тебя однажды, – язвительно промолвил Елдечук, – теперь он томится в плену у русичей.

Кончак с трудом сдержался, чтобы не нагрубить Елдечуку.

Тулунбай, настроенный дружелюбнее всех, предложил, дабы окончательно не перессориться друг с другом, собрать воедино конников и лучников от всех орд и куреней и встретить русских князей близ Северского Донца.

– Если, конечно, киевский князь соберёт рати в это лето, – добавил Тулунбай. – Может статься, что этого не произойдёт, а мы всполошились раньше времени. Дразнить же русичей набегами не стоит, ныне их единство сильнее нашего.

Тулунбай бросил осуждающий взгляд в сторону Елдечука.

Дабы не выглядеть самым несговорчивым, Елдечук согласился с мнением Тулунбая. Глядя на него, это же сделали Копти и Тайдула.

– Самое верное – это держать войско наготове, – заявил Копти. – Но и русичей дразнить не следует. Кто знает, может, киевский князь соберёт полков больше, чем у нас. А ответа от лукоморских ханов мы пока не дождались.

Прошло несколько дней.

Возвратились гонцы Кончака, привезя радостную весть. Хан Тоглый с братом Бокмишем согласны воевать с русскими князьями.

Ещё через неделю с дальних пастбищ примчались на взмыленных конях дозорные, сообщив, что у реки Оскол стоит станом русская рать!

Куда направляются русские полки, на Дон или к Лукоморью?

Этот вопрос встревожил всех в донских кочевьях – от кагана до бедного пастуха.

– Неважно, куда идёт враг, важно, что он в наших степях, – сказал Гза. – Пора садиться на коней и напасть на русских!

Елдечук и Копти, не желая рисковать, предлагали дождаться лукоморских ханов.

– Без численного перевеса с русичами сражаться опасно, – молвил Елдечук.

Трусоватый хан Кунячук и вовсе отказался сражаться.

– Коль русские князья уже здесь, значит, войско у них огромно. Нам их не одолеть, даже если все лукоморские ханы придут сюда. Я велю своим людям немедленно разбирать юрты, навьючивать верблюдов и собирать стада. Моя орда уходит за Дон!

Кончаку и Гзе стоило немалого труда уговорить Тайдулу не следовать примеру Кунячука.

– Ты уже несчастен, если страшишься несчастья, – молвил Гза.

– Общий котёл и на льду закипит, – вторил ему Кончак. – В единстве наше спасение!

Но, пожалуй, решающим для Тайдулы и других ханов стало слово главного шамана, который предрекал половцам победу над русичами, ссылаясь на недавнее затмение солнца.

«Светило русов – солнце, светило половцев – луна, – сказал шаман. – Луна закрыла солнце, это добрый знак. Степные воины сметут русские дружины!»

Ханы стали вооружаться…

У Кончака накануне умерла старшая жена, его юрта была в трауре.

Хозалчин не смогла пережить смерть любимого сына. Последнее время Иштуган часто являлся ей во сне, мерещился по вечерам в неверном свете масляных светильников. Однажды Хозалчин легла спать и не проснулась.

Рабы ещё рыли могилу для скончавшейся ханши, когда пришла весть о том, что русское войско стоит на реке Оскол.

Кончак, постаревший от горя, сидел подле тела супруги, обряженной в последний путь. Гнев и скорбь владели ханом. Его брат и старший сын пали в сечах с русичами, два других сына находятся в плену у киевского князя. Теперь вот умерла старшая из жён, не вынеся горечи утраты.

Около тела ханши суетились два мастера-каменотёса. Они лепили из глины лицо умершей, чтобы затем воспроизвести его в камне живым и радостным. Над могилами знатных половчанок тоже ставили каменное изваяние, передающее черты умершей. Так повелось издавна. Этот обычай половцы переняли от кимаков[89], своих гонителей из приалтайских степей…

Оставаясь невидимыми, лазутчики Кончака вели постоянное наблюдение за войском русичей.

Вскоре стали приходить ободряющие известия. Русская рать направляется на юг, к Лукоморью. Оказывается, это не киевский князь со своими союзниками, а полки северских князей.

Кончак и представить не мог, что черниговский князь и его двоюродный брат Игорь Святославич вдруг отважатся без ведома киевского князя на столь далёкий поход. Поэтому Кончак уверил ханов, что войско северских князей – это лишь передовой отряд общерусского воинства.

– За этим отрядом наверняка идут дружины Рюрика и Святослава Всеволодовича, – говорил Кончак.

Замысел Кончака был прост: заманить в ловушку передовой отряд русичей и уничтожить его до подхода главных русских сил.

Кончак выбрал из своих телохранителей смышлёного воина, знавшего русский язык, и приказал ему умышленно угодить в руки дозора русичей.

– Наведёшь северских князей на след орды Кунячука, – сказал воину Кончак в присутствии Гзы. – Если сделаешь всё, как я хочу, получишь хорошего коня и саадак[90], набитый золотом.

– Два коня получишь, – вставил Гза, подняв кверху два пальца, – и два саадака с золотом.

Воин с поклоном удалился.

Гза понимающе усмехнулся, глядя на Кончака:

– Зверь непременно захочет сожрать такую приманку. Бедняга Кунячук и не ведает, что скоро станет дичью.

– Хоть какая-то польза будет от этого ничтожества, – обронил Кончак. – Сражаться Кунячук не умеет, так пусть хотя бы своим бегством заманит русичей в расставленные сети.

Невелика речка Сюурлий. Зарождаясь в болотистой низине, она несёт свои воды по неприветливой равнине среди каменистых гряд и солончаковых пустошей, прежде чем слиться с широкой рекой Самарой.

Возле этой речки на песчаных дюнах, поросших ломким тростником, расположил на отдых свои курени хан Кунячук.

Хорошей травы поблизости не было, поэтому пастухи перегнали стада коров и отары овец к дальним холмам, где был неплохой травостой, расцвеченный в это время года степными цветами.

Позади были трудные переходы и переправа через Северский Донец.

Хан Кунячук впервые за последние несколько дней снял с себя пояс и прилёг отдохнуть на мягкое ложе, сбросив яловые сапоги. Ему казалось, что он вовремя откочевал к югу. Русские дружины, наверно, уже бьются с донскими ханами у реки Тор.

Если бы половцев возглавлял хан поудачливее Кончака, то Кунячук, пожалуй, остался бы попытать счастья в битве. Но над Кончаком довлеет злой рок. Кончак не спас от поражения своего друга хана Кобяка в позапрошлом году, хотя находился неподалёку. А в прошлом году сам Кончак еле ноги унёс от русских князей, разбивших его наголову у реки Хорол. В том сражении Кончак потерял троих сыновей, много храбрых воинов и шамана Есычана, давно и преданно ему служившего.

Кунячук задремал, смежив веки.

Где-то рядом тихонько напевала кормилица, укачивающая младенца. Пофыркивали кони за войлочной стенкой шатра.

Солнце перевалило за полдень. Это было время, когда хорошо спится после сытного обеда.

Внезапно топот копыт у самого ханского шатра и встревоженные голоса батыров разбудили Кунячука. Он, как сурок, чувствовал опасность, поэтому был уже на ногах, когда в юрту вбежал воин, прибывший из дозора. Он известил хана о приближении русских дружин.

У Кунячука от страха перехватило дыхание. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что он вдруг окажется один против нескольких русских князей. А вдруг это наступает сам киевский князь?!

– Коня! – взвизгнул Кунячук, переполошив слуг и жён.

Во главе своих батыров хан поскакал через растревоженный стан к берегу реки.

За мелководьем, по которому ветер гнал мелкую рябь, за шелестящими зарослями тростника на том берегу явственно виднелись густые частоколы поднятых кверху копий, реяли на ветру знамёна с ликом Христа и архангелов. То были русичи, сомнений не оставалось. Их конные полки – числом пять – двигались впереди пехоты, держа строй. Перед ними разворачивались широкой цепью конные лучники.

Вдалеке надвигалась тёмной массой пешая рать.

В ярких лучах солнца далеко были видны червлёные щиты русичей, их красные плащи и чёрно-красные знамёна.

То, что враг многочисленнее его войска, Кунячуку стало ясно с первого взгляда.

Хан быстро собрал своих беев, приказав им ставить повозки в круг и расположить воинов вдоль берега реки, этой слабой, но преграды на пути русского войска.

Половцы, привыкшие к подобным действиям, быстро и слаженно огородили свой стан заслоном из сцепленных кибиток.

Около восьмисот конников длинной шеренгой вытянулись на узком пространстве между рекой и станом.

Беи ожидали, что Кунячук сам возглавит оборону.

И хан, действительно, отважно гарцевал у самой воды на виду у русских дружин. Но когда старший сын Кунячука подлетел к нему на коне и что-то негромко сказал, передавая отцу саблю и лук со стрелами, намерение хана всем стало очевидно.

Кунячук и его сын, подняв луки, выпустили по стреле в сторону русской конницы, спускавшейся к речному броду. И оба поскакали прочь мимо своих воинов, мимо стана, где женщины и подростки готовились к обороне. Два всадника на резвых скакунах неслись вдаль, словно желали скрыться за кромкой далёкого горизонта раньше клонившегося к закату солнца.

Никто из беев не взял начальство на себя. Половецкие всадники произвели дружный залп из луков по врагу и столь же резво обратились в бегство, нахлёстывая коней. Ханское знамя было брошено под лошадиные копыта.

Такой пример малодушия мужчин вызвал панику в половецком стане.

Половчанки хватали маленьких детей, вскакивали на неосёдланных лошадей и мулов, неслись вдогонку за своими мужьями, отцами и братьями. Плач и жалобные крики заставили многих степняков повернуть к лагерю, чтобы принять к себе на седло ту из женщин, которая первая протянет к нему руки, либо взять с собой ребёнка, а то и двух.

Всё происходило в спешке и смятении, когда страхом были объяты не только люди, но и животные. Ревели ослы, жалобно ржали жеребята, фыркали верблюды, недовольные той грубостью, с какой их поднимали на ноги и заставляли мчаться куда-то.

Те из женщин, кому не хватило ни лошадей, ни верблюдов, со всех ног устремились туда, где паслись табуны. Их обгоняли резвые подростки и юные девушки, по степному обычаю, одетые в шаровары. Такие одеяния позволяли им не только ездить верхом, но и быстро бегать.

Лишь старики никуда не спешили. Сидя возле шатров, они без страха взирали на русских дружинников, которые ворвались с обнажёнными мечами в почти опустевший половецкий стан.

Столь лёгкая победа не столько обрадовала, сколько встревожила Игоря.

В половецком стане была взята богатая добыча. Черниговские ковуи, вернувшиеся из преследования, пригнали множество женщин и детей. Пригнали и большую отару овец.

Дружины молодших князей настигли и посекли около полусотни половцев, не потеряв при этом ни одного человека. Юные князья, разгорячённые схваткой, продолжили погоню за убегающими степняками, не послушавшись осторожного Ольстина, повернувшего назад.

Тревожно на сердце у Игоря было ещё и потому, что степняк, пленённый ранее в степи, во всей этой суматохе сумел сбежать. Игорю сразу показалась подозрительной разговорчивость пленника и то, с какой охотой он показал русичам кратчайшую дорогу до этой орды, двигавшейся к югу.

«Половчин утверждал, что хан Кунячук издавна враждует с его родом Бейсалы. Он, дескать, не русичам помогает, а мстит Кунячуку за прошлые обиды, – размышлял Игорь, осматривая захваченный половецкий стан. – Нет, тут что-то иное. Никогда ещё половцы не приглашали русских князей быть мстителями в своих межродовых склоках».

Увидев Ольстина, слезающего с коня, Игорь спросил его про своего сына и племянника, где они?

– Что же ты, боярин, оставил их одних? – вознегодовал Игорь. – Не ровён час, степняки хитрость какую-нибудь замышляют.

– Не мог же я силком тащить за собой Святослава и Владимира, чай, не дети они, – оправдывался Ольстин, сняв шлем и утирая потный лоб тыльной стороной ладони. – Восхотелось молодцам самого хана пленить, вот они и помчались за погаными сломя голову. Я вот бея пленил и успокоился. А сыну твоему, княже, видать, познатнее пленника взять хочется. Радоваться такому рвению надо.

Игорь жестом руки прервал словоизлияния боярина:

– Где этот бей? Тащи его сюда!

Ольстин окликнул своих дружинников, которые немедленно привели к Игорю половецкого вельможу.

Игорь сам допрашивал знатного половца.

Отвечая на вопросы, пленник уверял грозного русского князя, что он напал на мирную орду.

«Мой хан не собирался воевать с русичами, потому-то наша орда и двигалась на юг, подальше от Северского Донца, где собрались все воинственные ханы», – повторял бей.

После расспросов пленника тревога Игоря возросла ещё больше.

Он сказал Ольстину и Всеволоду:

– Ханы донских орд проведали о нашем походе и собрались со всей своей силой. Ханы думают, что за нами следом идёт киевский князь со многими полками, потому призвали на подмогу ещё и лукоморских половцев. Пленник говорит, что лукоморские ханы вот-вот должны выйти к этой самой речке, где мы теперь стоим.

Всеволод изумлённо присвистнул.

– Большую честь нам ханы оказывают, ополчая на нас всю Степь, – усмехнулся он. – Вот радости-то будет Кончаку и Гзе, когда они узнают, что нет за нами полков великокняжеских.

– Думать нечего, – коротко бросил Ольстин, – уходить надо.

– Надо, – согласился Игорь. – Вот дождёмся наших сорвиголов и двинем обратно, к Северскому Донцу.

Вдогонку за дружинами Владимира и Святослава умчались несколько Игоревых гридней на быстрых лошадях.

Незаметно подкралась ночь.

Русичи разожгли костры, варили на ужин баранину, делились друг с другом впечатлениями о столь бескровной победе.

Вышеслав бродил среди костров, обходя караулы. Отовсюду слышались шутки и смех.

Особенно весело было возле костра, где балагурил Ельша, княжеский трубач. Послушать рыжего весельчака собрались многие дружинники из Вышеславовой сотни и из сотни Омели.

Вышеслав запросто общался со своими воинами, поэтому те не замолкали при его приближении, а, наоборот, всячески выказывали сотнику своё расположение. Вот и сейчас, едва Вышеслав появился у костра, ему сразу уступили место рядом с Омелей, подали жирный кусок варёного мяса на ноже.

У Вышеслава от вида и запаха баранины аж слюнки потекли. Обжигаясь, он принялся жадно есть, не обращая внимания на стекающий по пальцам жир.

Между тем кто-то из молодых дружинников, видимо, подзадоривая Ельшу, обратился к нему:

– Скажи, друг Ельша, правда ли, что какой-то заморский звездочёт хотел тебя в свои помощники взять, да передумал из-за твоего длинного языка?

– Не столь длинного, сколь скабрёзного, – с ухмылкой вставил Омеля, знавший Ельшу с детских лет.

Ельша с невозмутимым видом швырнул в костёр обглоданную кость. И, вытирая жирные пальцы о порты, промолвил с лукавой улыбкой:

– Лучше послушайте, други, присказку одну, тогда поймёте, коль не дурни набитые, почто разошлись мы с тем звездочётом.

Дружинники теснее обступили Ельшу, сидевшего на скатанном войлоке с видом султана. Все приготовились слушать, не забывая и про мясо, которое воины вылавливали кто ножом, кто прутом из стоявшего на треноге большого котла с кипящей водой.

Ельша пригладил свои рыжие непослушные вихры и тоном сказителя начал:

– Жили-были Задница и Рот…

У костра прыснули.

Но Ельша продолжил как ни в чём не бывало:

– Причём жили они рядышком, можно сказать, соседствовали, даже дружили. Поэтому частенько на пару сиживали у ворот на лавочке.

Рот по своей природе был вельми болтлив, а Задница, наоборот, часто бывала молчалива и задумчива. Рот всюду бывал, ибо всюду его приглашали из-за весёлости его. Задницу же никто в гости не звал, все её избегали… по некоторым причинам.

В паузе и интонации Ельши проскользнул тот полунамёк, благодаря которому непристойность облагалась в приличную для уха фразу. Вместе с тем был верно обозначен нужный акцент, что и подтвердил смех слушателей.

– Задница была горда, поэтому никогда не жаловалась соседу на всеобщее к ней пренебрежение. Она даже пыталась убедить соседа в том, что, мол, все её избегают, не в силах сравниться с её умом, нежели из-за запаха и вида.

У костра опять грянул смех, поэтому рассказчик ненадолго умолк.

– Однажды тёплым вечером Задница и Рот, как обычно, сидели на скамейке и слушали соловья, – вновь заговорил Ельша. – Вообще-то чаще говорил Рот, поскольку всё про всех знал, а Задница обычно с умным видом помалкивала. Но в тот вечер Рот вдруг стал подражать щебету соловья, и так его это раззадорило, что он воспроизвёл уханье филина, посвист ястреба и кваканье лягушки – всё у него получалось.

А в конце Рот возьми да и изобрази те звуки, кои присущи только Заднице, причём тоже с большим умением.

Так Рот-забавник хотел подшутить над соседкой. Но Заднице эта шутка не понравилась. С недовольным видом она заявила соседу, что Господь наделил его даром не просто говорить и петь, но также умением воспроизводить множество других звуков, приятных для слуха. Рот же, словно в насмешку над своим даром, изображает то, что никак не выставляет его с хорошей стороны…

Задница ещё долго распространялась в таком духе.

Когда она наконец умолкла, Рот ей в ответ промолвил следующее:

«Тебе ли, Задница, нравоучать меня и попрекать некрасивостью тех звуков, коими ты сама знаменита и окромя которых ты ничем больше не можешь порадовать слух. С какой лёгкостью я передразниваю тебя, с такою же и подражаю соловью, оттачивая свой Божий дар и на дурном и на хорошем. Тебе же, соседка, при всей твоей щепетильности и брезгливости до конца дней уготована участь отравлять слух и воздух».

И Задница стыдливо покраснела, ибо лучше всех говорит о пристойности тот, кто знает толк и в дурном и в хорошем. И как бы ни старалась выглядеть пристойной Задница, вид её и тем более речь всегда говорят об обратном.

Такими словами закончил Ельша свою необычную присказку.

– Что же, друг Ельша, тот звездочёт и слова по-русски вымолвить не мог, а токмо…

Слово, прозвучавшее в конце фразы, вызвало у костра такой взрыв хохота, что сюда устремились ратники от ближних и дальних костров, желая узнать причину столь бурного веселья.

У Вышеслава от смеха закололо в боку. Он чуть не подавился мясом, которое жевал.

Ему захотелось рассмешить Игоря услышанной присказкой, но у входа в Игорев шатёр Вышеслава остановила стража. Тут же был гридничий Вышата.

– Не ходи к нему сейчас, – негромко сказал Вышата, взяв Вышеслава за руку. – Князь не один.

– Кто у него? – так же тихо спросил Вышеслав. – Жужа?

Вышата молча кивнул.

…Медный светильник в виде диковинной птицы, стоявший на подставке, озарял своим пламенем убранство обширного ханского шатра.

Под ногами были рассыпаны серебряные монеты и женские украшения. Из открытых сундуков торчали полы и рукава богатых одежд. Из опрокинутого узкогорлого сосуда вытекла лужица вина, обозначив на красном ворсистом ковре тёмное пятно, похожее на кровь. То были следы поспешного бегства.

Нагая Жужа кружилась перед Игорем, завлекая его бесстыдными движениями плеч и бёдер, бросая на князя откровенно призывные взгляды из-под изогнутых ресниц. Видя, что Игорь никак не отзывается на её вожделенный призыв, мадьярка схватила его за руку и потянула к широкому ложу в глубине шатра.

– Ну же, свет мой, давай отпразднуем победу на ложе врага! – зашептала Жужа, сверкая очаровательной белозубой улыбкой. – Непонятна мне твоя печаль-кручина, Игорь. Неужель не рад ты своей победе? Неужель я не желанна тебе?

Уступая неистовой воле женских рук, Игорь приблизился к ханскому ложу и опустился на его край. Жужа ластилась к нему, стараясь снять с Игоря то сапоги, то рубаху.

– Ах, оставь, Жужа! – Игорь силой усадил мадьярку рядом с собой. – Угомонись, милая!

– Здоров ли ты, князь? – спросила Жужа и приложила ладонь ко лбу Игоря. – Не узнаю я тебя. – Мадьярка грустно вздохнула. – А я к реке сбегала, тело своё омыла, чтобы возлечь рядом с тобой чистой и благоухающей, как Ева.

Игорь с нежностью взглянул на свою наложницу и провёл рукой по её длинным распущенным волосам, от которых исходил ни с чем не сравнимый тёплый аромат.

– Не до веселья мне ныне, ни до чего другого, лада моя, – тяжело вздохнул Игорь, – ибо слышу, как земля гудит. То половцы идут на нас от Дона и от моря.

Жужа притихла, прислушалась. За войлочной стенкой шатра шумел лагерь, русичи праздновали победу. Слышались песни, весёлые голоса, смех…

Мадьярка опять посмотрела на князя: странный он сегодня!

Дружины Владимира и Святослава Ольговича вернулись из погони лишь к полуночи. Такая задержка произошла из-за пленников, часть из которых была вынуждена идти пешком, поскольку верхом на конях ехали прежде всего женщины и дети.

При виде полона веселья в стане прибавилось.

Владимир вбежал в шатёр к отцу, желая похвастаться ратным успехом. Он в смущении застыл на месте, узрев нагую Жужу, распростёртую на ложе. Мадьярка и раньше позволяла себе вольности в отношениях с Владимиром, благородная красота которого уже притягивала женские взгляды.

Игорь укрыл молодую женщину одеялом, видя, что Жужа явно не собирается прятать от юноши свои прелести.

– Взял ли ты хана, сын мой? – спросил Игорь.

– Дружинники Святослава почти настигли хана, отец, – ответил Владимир, не скрывая досады. – Но конь под ханом оступился, и хан при падении на землю сломал себе шею. Зато я захватил двух беев и всех ханских жён.

– Ты уже выбрал себе на ночь половчанку, мой мальчик? – промурлыкала Жужа.

Игорь бросил на мадьярку недовольный взгляд и положил руку сыну на плечо.

– Я понимаю, ты устал, Владимир. Но отдохнуть тебе не придётся. Зову тебя на совет в шатёр Всеволода Святославича.

На совете Игорь и Ольстин настаивали на немедленном выступлении.

Всеволод возражал им:

– Лошади в дружинах Владимира и Святослава заморились совсем после долгой скачки. Коль немедленно выступим, то на первых же верстах конский падёж начнётся. Да и куда нам идти в ночь-полночь! Всё небо тучами заволокло: ни звёзд, ни луны не видать. Заплутаем и войско вымотаем без толку. Предлагаю выступить на рассвете. И кони отдохнут, и с пути не собьёмся.

– А ну, как поганые с рассветом нагрянут! – сердито сказал Ольстин.

Всеволод пожал широкими плечами.

– Нагрянут – биться будем! Мы затем и шли сюда.

– Утро вечера мудренее, – вставил Святослав Ольгович. – Может, лгал половчин, чтобы нас с толку сбить. Может, на самом-то деле ханы по своим кочевьям рассеяны. Когда они ещё вместе соберутся?

– Кого нам страшиться, отец? – воскликнул юный Владимир. – Иль в малом числе пришли мы на землю Половецкую?

Игорь уступил, согласившись дождаться рассвета, до которого и так оставалось не более трёх часов.

Вышеслав прикорнул возле потухшего костра, подложив под голову седло и завернувшись в плащ. Рядом вповалку спали дружинники.

Едва первые лучи солнца брызнули из-за кромки далёкого горизонта, воинов подняли на ноги чистые и звонкие звуки боевой трубы.

Ратники торопливо подкреплялись пищей, разбирали оружие, седлали коней.

Князья, посовещавшись, решили оставить в половецком стане пленённых старцев и женщин с малыми детьми. Из половецких кибиток русичи взяли с собой лишь двухколёсные, нагрузив их захваченным добром.

Войско выступило. Впереди шла дружина Игоря. Следом – куряне Всеволода. Потом, растянувшись длинной змеёй, двигался пеший полк. Чуть приотстав от пешцев, шли дружины молодших князей. За ними тянулся обоз и пленные. Замыкали колонну черниговские ковуи во главе с Ольстином.

В таком порядке войско двигалось полдня. Во время полуденной передышки прискакали дозорные, сообщив Игорю, что за дальними степными увалами к востоку от них отдыхает после трудного перехода большая половецкая орда.

– По всему видать, держат путь поганые к речке Сюурлий, – сказал старший из дозорных. – Идут нехристи без обозов, со множеством запасных коней.

Горячий Всеволод предложил напасть на отдыхающих половцев и, пользуясь внезапностью, разметать всё их воинство.

Игорь решил иначе.

– Пускай поспешают ханы к речке Сюурлий, – сказал он, – мы отклонимся в сторону и пропустим их. Слава Богу, Степь широка. Сражаться тут с донскими половцами, когда нам в спину могут ударить лукоморские орды, бессмысленно.

Спешно снявшись с лагеря, русичи повернули на запад.

Игорь гнал войско вперёд, не давая передышки. Он знал, что, не найдя русские полки на реке Сюурлий, ханы бросятся в погоню по их следам. Имея заводных лошадей, половцы очень скоро смогут настичь уставшую пешую рать Игоря, к тому же отягощённую обозом.

Вскоре опять примчались дозорные с известием, что от реки Самары двигаются навстречу русичам несметные половецкие рати, покрыв степь на сколько хватает глаз конницей, крытыми кибитками и стадами.

«Скорее всего, это идут лукоморские ханы. Обходя речку Сюурлий с запада, они хотят одновременно с донскими ханами, идущими с востока, взять нас в мешок!» – быстро сообразил Игорь.

Он повернул войско к северу, намереваясь к ночи выйти из расставленной ловушки. На пути войска стали всё чаще попадаться солончаки и топкие болота, где вязли лошади, намертво застревали повозки, а пешие ратники продвигались с трудом.

Смеркалось.

Люди и лошади валились с ног от усталости, но Игорь и слышать не хотел об отдыхе. Нужно непременно до ночи выбраться из этого гиблого места! Нужно проскочить в ту лазейку, какая ещё оставалась, покуда половцы не разгадали Игорев маневр!

Сначала Игорь велел бросить повозки, а их содержимое – серебряные блюда и сосуды, чеканные золотые чаши и подносы, дорогие паволоки и плащи из аксамита[91], шёлковые покрывала и шаровары, бухарские ковры и шкатулки из слоновой кости, полные монет, – швырять в вязкую болотную грязь, наводя гать для идущего войска.

У Ольстина при виде этого выпучились глаза. Он бормотал, как помешанный, шагая по скаткам ценнейших тканей, по золоту и парче, втоптанным в болотную жижу:

– Господи, по злату-серебру на смерть идём! С бою богатство взяли и за просто так в грязь втоптали!.. Что творится, Господи!.. Что творится!..

Когда совсем стемнело, а болоту всё не было конца, Игорь приказал убивать пленных степняков и их телами мостить дорогу. Стоны и вопли несчастных, которых закалывали копьями и рубили топорами на глазах у жён, сестёр и дочерей, находившихся тут же, далеко разносились в ночной тишине.

Наконец, преодолев заросли камыша, измученное войско выбралось на берег полувысохшего озера, воды которого таинственно серебрились в голубоватом свете ущербной луны.

Ратники в изнеможении падали на потрескавшуюся от зноя землю, от которой исходил запах тухлой рыбы и сухих водорослей. Под копытами коней хрустели россыпи засохших ракушек.

Игорь немедленно выслал вперёд дозорных, желая знать, свободен ли путь.

Опытные Игоревы сторожи, воротившись, поведали князю:

– За озером в лесочке половцы на ночлег устраиваются. Видать, только подошли. К востоку, за холмистой грядой – другой стан половецкий. Воинов там, судя по всему, немного. Зато полным-полно кибиток с семьями поганых. К Северскому Донцу путь перекрыт, княже. Но можно идти на север к Малому Донцу, туда дорога свободна. Только надо выступать немедля!

Игорь, усталый, забрызганный грязью, собрал князей и воевод на совет.

Сидя прямо на земле, чуть в стороне от лежавшего вповалку войска, князья и воеводы слушали негромкую речь Игоря:

– Не ведают степняки, что мы через топи прошли и к речке Каяле вышли. Это нам на руку. Ежели без промедления пойдём дальше, сможем добраться до Малого Донца. И будут тогда Кончак и Гза локти себе кусать!

– Пешие ратники вконец обессилели, не под силу им дальше идти, – сказал Бренк. – Передохнуть надо хоть самую малость, княже.

– Нельзя медлить, воевода! – жёстко проронил Игорь. – Заря вот-вот взойдёт. Придётся уходить с конными полками.

– За ночь далеко утечь можем, – торопливо вставил Ольстин.

– А пешцев что же, бросим? – помрачнел Бренк.

Игорь промолчал, не решившись произнести страшные слова. Но по его лицу было видно, что он готов пойти на это.

– Что скажешь, Владимир? – обратился Игорь к сыну.

– Твоё решение – моё решение, отец, – негромко отозвался Владимир.

Игорь взглянул на Святослава.

Тот вскочил на ноги, лобастый, взъерошенный.

– Не добро замыслили, братья. Сами на конях утечём, а смерды и чёрные люди в добычу поганым достанутся! Бесчестьем покрыть себя хотите!

Ольстин подливал масла в огонь:

– Чёрных людей оставим – дружины сохраним. А кому с того польза, коль все зазря полягут?

– Не знать мне прощения от земли родимой, – тихо проговорил Игорь. – Путь один вижу – уходить. А что чёрных людей на смерть и полон обречём, за то грех на себя беру.

– Здесь стоять буду! – упрямо сказал Святослав. – Всё равно кони мои притомились, не выдержать им большого пути.

– Я с тобой останусь, племяш, – промолвил Всеволод. И добавил, обращаясь к Игорю: – Мы отвлечём поганых на себя. И ты, брат, без помех доберёшься до Малого Донца.

Игорь нахмурился.

Слова Всеволода задели его за живое. Не был он трусом и не будет. Битва так битва!

– Пусть будет, как Господь приведёт, – решительно сказал Игорь. – Вместе мы сюда пришли, вместе и выбираться будем. Лучше с честью голову сложить, чем с позором влачить дни свои.

Бренк, Вышата и Вышеслав поддержали Игоря.

И только Ольстин недовольно пробурчал себе под нос:

– Бесчестье – не жернова, к земле не тянет. Эх, князь!..

Коротка майская ночь.

Игорю показалось, что он только погрузился в тяжёлое забытьё, а его уже толкают, будят.

Это утро русичи встречали голодными, поскольку оставили в топях весь съестной припас вместе с награбленными богатствами.

– Ничего, други, натощак и шагается легче, и сражается злее, – приговаривал Омеля, подбадривая воинов.

Игорь повелел дружинникам спешиться, чтобы в сече и смерды, и горожане, и бояре стояли плечом к плечу. Князь хотел, чтобы ни у кого из гридней не возникло желания спасаться бегством. Пусть все знают, что путь к спасению можно проложить лишь мечом.

Ещё не рассеялся в низинах утренний туман, а русское войско уже оставило негостеприимный берег озера и выступило на север, сохраняя боевой порядок.

С ближних и дальних холмов за идущими полками наблюдали половецкие всадники. Но попыток преградить путь русичам не было.

Видимо, степняки не располагали достаточной для этого силой.

Сначала Игорь вёл войско вдоль речки Каялы. Затем, видя, что река теряется в болотах, Игорь повернул полки на северо-восток, держа направление на синеющую впереди гряду.

В одном месте русичам пришлось обходить овраг, в другом – поросший колючими зарослями холм.

Когда полки вышли на охваченную солнцем равнину, далеко впереди замаячили конные отряды половцев с треугольными красными знамёнами. Ветер доносил воинственный клич степняков.

Игорь выстроил войско длинными шеренгами, укрыв лучников за щитоносцами. Позади располагались охранением конные ковуи, которые стерегли лошадей и пленённых половчанок.

Половецкая конница стремительно накатывалась. Тяжёлые стрелы дождём застучали по червлёным щитам русичей.

В то время как передовые сотни половецких конников были уже совсем рядом от русских ратников, вдали, словно из-под земли, вырастали всё новые конные дружины степняков, набиравшие разгон для атаки. За этим конным валом, катившимся с топотом и храпом, уже скапливался другой конный вал, сверкая наконечниками копий и изогнутыми клинками сабель.

Князья тревожно переговариваются.

Куда ни глянь – всюду конные степняки. Хоть и пришли сюда русичи немалым числом, но как совладать с такой несметной силой?

Всеволод негромко чертыхался, озираясь вокруг. Игорь был бледен, то и дело поглаживая шрам над бровью.

– Вся земля Половецкая тут, – промолвил он. – Коль на каждого степняка по стреле – стрел не хватит!

Навалилась степная конница на русский строй и отхлынула, на копья напоровшись. Подлетели на всём скаку новые отряды степных наездников, сотрясая воздух воем и визгом, сыпля стрелами. И опять откатились, оставив в траве бугорки неподвижных тел.

Видя, что в лоб русичей не взять, ханы стали окружать Игорево войско, норовя рассечь его с флангов.

Рвутся половцы к княжескому стягу. Хватаются руками за русские копья, нацеленные на них, топчут конями своих же раненых.

У русичей перед глазами мелькают скуластые лица, плоские половецкие шлемы, островерхие аварские и хазарские с перьями…

Упадёт с коня один степняк, а на его месте уже два других размахивают саблями или мечут дротики в самую гущу русских ратников. Бьются на земле раненые лошади. Грудами лежат убитые. Иной половец руку в сече потеряет, но продолжает сражаться, истекая кровью. Иному русичу стрелой глаз выбьет, а он не покидает строй, лишь крикнет стоящему позади него, чтоб выдернул стрелу из кровоточащей глазницы.

Весь день бились без роздыху. Половцев, как комаров на болоте, не убывает. Хоть и немало посекли их русичи, но толпы степняков всё надвигаются и надвигаются со всех сторон. Обступили поганые русские полки и стараются одолеть их своим множеством.

Игорю рассекли саблей правую руку до кости. Жужа разорвала на ленты чью-то исподнюю рубаху, перевязала рану. Мадьярка ни на шаг не отходит от Игоря, прикрывая его своим щитом.

Князя оберегала, а сама не убереглась. Прилетела калёная половецкая стрела и пробила навылет нежную женскую шею. Подкосились стройные ножки, и упала темноокая молодица на примятую траву рядом с другими воинами, поверженными в битве.

Свечерело, но сеча продолжалась.

Половцы спешились и давят на русичей всей массой. Ханы надеялись, что изнемогут русичи от усталости, жажды и ран, начнут в плен сдаваться. Однако и ночью продолжали греметь мечи о шеломы, с треском ломались копья о щиты, со свистом пролетали стрелы…

Тают половецкие сотни. Всё больше убитых в русских полках. Тяжёлый запах крови витает над полем сражения.

К утру не осталось сил у степняков. Отступили ханы к своим становищам, ужасаясь понесённым потерям.

Русским ратникам отступать было некуда. Тут же, где бились, среди тел порубленных, падали они, мёртвым сном засыпая. Страшное то было зрелище. Живые лежат вперемежку с мёртвыми: и те и другие в крови. И только стоны раненых и умирающих нарушают вдруг свалившуюся на это побоище чуткую рассветную тишину.

Вышеслав, шатаясь, брёл среди окровавленных тел, сражённых смертью и усталостью, искал, где бы прилечь, и не мог найти ни клочка земли, не занятой спящими и убитыми в сече. Не имея сил продолжать поиски, Вышеслав рухнул на тушу мёртвого коня и провалился в сон, как в чёрный глубокий колодец.

Спящего Игоря растолкал Всеволод.

Игорь взглянул на брата ничего не выражающим взглядом и хотел снова завалиться на бок рядом с бездыханной мадьяркой, но Всеволод опять встряхнул его:

– Слышишь, брат, поганые зашевелились. Похоже, опять к сече изготовляются. Надо бы полки поднимать.

Игорь с трудом поднялся на одервеневшие ноги и охнул от боли, схватившись за раненую руку. Всеволод заботливо поддержал брата за плечи.

Перешагивая через тела спящих вповалку дружинников, Игорь отыскал среди них рыжего Ельшу, спавшего в обнимку с медной трубой, изогнутой на манер турьего рога. Однако, как ни старался Игорь разбудить трубача, тот никак не просыпался.

Тогда Всеволод, отняв у спящего Ельши трубу, поднёс её к губам – и над полем прокатился звонкий трубный глас.

С другого конца усеянной телами равнины откликнулась другая труба, за нею третья… Подъём!.. Внимание!.. К оружию!.. Гудят сигналы один за другим.

Ратники стали просыпаться, зашевелились живые среди мёртвых.

Тут и там поднимались полотнища знамён, подле которых выстраивались шеренгами русичи, уцелевшие после вчерашнего сражения и ночной сечи.

Глядя на густые отряды своих воинов, Игорь приободрился. Он потребовал себе коня, желая объехать полки, похвалить ратников за стойкость.

Ему подвели чалого жеребца с длинной гривой.

Игорь нахмурился:

– Это не мой конь! Где мой?

Конюх растерянно хлопал глазами. Как сказать князю, что лошади, истомлённые жаждой, ещё вчера вечером вырвались из кольца охранявших их ковуев и умчались к реке. По всей видимости, и княжеский арабский скакун ускакал вместе со всем табуном.

Конюха выручил гридничий Вышата, который сообщил Игорю, что сбежал Ольстин со своими дружинниками, захватив лучших лошадей.

Игорь сверкнул глазами.

– Коль ты это видел, почто не задержал изменника?

– Ольстин со своими ковуями погнал поганых, которые норовили отбить своих пленных, – ответил Вышата. – Было это уже ночью. Половцев прогнали. Ковуи вернулись обратно, но Ольстина с ними не было. Военачальник ковуев сказал мне, что Ольстин и его люди отстали, так как стали ловить наших разбежавшихся лошадей. Наши дозорные видели вдалеке Ольстиновых гридней вскоре после этого, токмо направлялись они не к войску, а к реке.

– Хитёр Ольстин, – усмехнулся Всеволод. – Знал, в какую сторону вернее податься. Не на север пошёл и не к востоку, а за реку – на юг. За рекой-то поганых нет, ибо не думают ханы, что мы в ту сторону двинем. За рекой сделал петлю по оврагам да увалам, чтобы половецкие дозоры миновать, и смело двигай к русским рубежам. Хитрый лис этот Ольстин!

– Тогда и мы к реке будем пробиваться, – заявил Игорь, почувствовав, что изнемогает от жажды, – но не на юг, а на юго-восток. Там степь посуше и топей нет.

Речка Каяла, извиваясь на бугристой солончаковой равнине, несёт свои воды к реке Самаре. В верховьях Каяла течёт прямиком на северо-запад, затем резко поворачивает к югу, пробив русло в пластах известняка. За этим известняковым ложем реки, после её поворота на запад, находились броды, через которые Игорево войско проходило несколько дней тому назад, двигаясь к реке Сюурлий.

Поняв, что путь к Малому Донцу закрыт, Игорь решил повернуть к Северскому Донцу, до которого было гораздо ближе. Часть пути можно было пройти, прикрывая один из флангов рекой Каялой.

Половцы были изумлены тем напором и решимостью, с какими русские полки ударили на стан хана Тоглыя и его брата Бокмиша. Из-за множества раненых и ещё из-за того, что накануне были израсходованы почти все стрелы, лукоморские степняки не смогли оказать должного сопротивления. Русичи прошли через их стан, устроив страшную резню.

Затем Игорева рать углубилась в степь, покрытую норами сусликов и жёлтыми цветами весеннего горицвета.

По совету Вышеслава Игорь отпустил пленных женщин и детей, дабы те не замедляли движение войска. Половчанки, измученные и испуганные, какое-то время стояли на месте, сбившись в кучу, прижимая к себе детей-подростков. Мимо них проходили русские ратники, бряцая оружием. Когда замыкающий отряд конных ковуев на рысях прошёл стороной вслед за пешими полками, лишь тогда пленницы наконец уверовали в то, что им подарили жизнь и свободу.

Плача от радости и перенесённых страданий, пленницы поспешили к видневшимся невдалеке половецким шатрам.

Донские ханы поздно спохватились и не успели вовремя прийти на помощь своим лукоморским собратьям.

Тоглый, желтолицый, горбоносый, с жидкой рыжей бородкой, встретил Кончака и Гзу, идущих к нему во главе конных дружин, упрёками и бранью.

Кончак, пытаясь успокоить разбушевавшегося Тоглыя, хватал того за руку, одновременно кивая на идущие вдогонку за русичами конные отряды донских половцев.

Вот пролетел мимо, нахлёстывая белого коня, удалец Чилбук. За ним скачут его чауширы: сотни и сотни наездников в чешуйчатых панцирях, в шлемах с плоским навершием. Пронёсся, что-то прокричав, хан Копти в чёрном плаще. Его телохранители мчатся за ним в таких же чёрных плащах, похожие на демонов смерти. Вот показался стяг хана Тайдулы. Неподалёку от знаменосца скачет на рыжей лошади с белыми бабками сам Тайдула, аварский шлем с личиной скрывает ему лицо. Не отстаёт от супруга храбрая Каскулдуз. Одетая по-мужски, спрятав под шлемом свои длинные жёлтые косы, ханша неотличима от беков и беев, окружающих её мужа. Узнать Каскулдуз можно только по длинногривой буланой лошадке, которая так и норовит взбрыкнуть задом.

Широко растекаясь по степи, несутся конные сотни Тулунбая и Елдечука. Реют на ветру их бунчуки из конских хвостов. Скачут орды Токсобичей, Колбичей, Етебичей и Улашевичей…

Русичи ещё издали увидели облака пыли и блестевшие в буро-серых клубах острия копий и сабель. От гула несущейся половецкой конницы дрожала земля.

До реки было уже рукой подать, но пришлось изготовляться к битве, чтобы не быть сметёнными конной лавиной степняков.

Восходящее солнце слепило половцам глаза, поэтому ханы норовили ударить с восточной и северной сторон. Орды шли в атаку чередуясь, одна за другой, давая лошадям передышку и пополняя колчаны стрелами.

Русский строй, обрамлённый склонёнными копьями и заострёнными книзу червлёными щитами, где-то вдавливался под натиском степной конницы, где-то, наоборот, выгибался дугой, дружно опрокидывая степняков. Особенно жаркая сеча была там, где сражался Всеволод, посадивший своих курян на оставшихся лошадей. Всеволод бесстрашно врывался с неполной сотней своих гридней в самую гущу врагов. Там, где он рубился, степь была густо усеяна мёртвыми телами половцев и покалеченными лошадьми.

Многие половецкие храбрецы, пытавшиеся обезоружить Всеволода и взять его в плен, нашли свою смерть от его меча. В какой-то момент Всеволод бился сразу против троих врагов и зарубил всех. Поражённые силой и отвагой русского князя, степняки уже не рвались к нему, но старались поразить его издали из лука или заарканить петлей.

Солнце поднялось к небесному зениту. Половцы ослабили натиск.

Нестерпимо томила жажда.

Пользуясь затишьем, русские полки выбрались наконец к реке.

Ратники вместе с конями гурьбой ринулись к воде, не обращая внимания на стрелы, которые летели от степняков, державшихся в отдалении.

Видя, что порядок в русских полках нарушен, половцы, конные и пешие, устремились на русичей с ближнего холма и со стороны равнины, намереваясь одним мощным ударом сбросить Игорево войско в реку.

Всеволод пинками и тумаками принуждал ратников становиться в строй. Игорь и Бренк, отчаянно ругаясь, делали то же самое.

Перемешавшиеся дружины были похожи на стадо испуганных овец. Навалившиеся всей массой половцы поначалу рассекли Игореву рать на несколько больших отрядов. Однако русичи сумели вновь сплотиться все вместе, стиснув в своих порядках несколько десятков наиболее зарвавшихся степняков. Половецкие храбрецы, попав в окружение, погибли все до одного.

Перелома в битве не наступило.

Наоборот, русичам стало легче сражаться, ибо спину им прикрывала река. Теперь уже Игоревы воины бились попеременно, имея возможность напиться воды и перевязать раны.

Ханы, посовещавшись, решили оттеснить Игоревы полки от реки на равнину с тем, чтобы вновь взять их в кольцо.

У могучего Омели сломался меч. Он схватил топор на длинной рукоятке и принялся орудовать им с такой силой и яростью, что вскоре навалил перед собой целую груду из порубленных степняков, убив сгоряча и пару лошадей. В Омелиной сотне уцелело не более сорока человек, и те почти все были изранены.

На Вышеславе вся кольчуга была изодрана остриями половецких копий, на нём было множество ссадин и ран, но ни одной серьёзной. Вышеслав сражался неподалёку от Омели и слышал у себя за спиной изумлённо-восхищённые возгласы воинов:

– Сотник-то наш весь в кровище, а дерётся, как зверь!

– Живого места на нём нету. И откель у него силы берутся?

– Да, такого храбра поискать!

После полудня половцам обманным бегством удалось-таки оттеснить Игорево войско от реки.

Но русичи, нащупав слабину в половецких отрядах, с неожиданным проворством двинулись вперёд, гоня врага перед собой. Кончак и Гза, сообразив, что русичи хотят закрепиться на холме, двинули к его подножию лучших своих батыров.

Сошлись половецкие батыры с отважными курянами, коих возглавлял Всеволод Святославич.

Нашла коса на камень! Так и гремят о шлемы аварские харалужные мечи русичей, кладут куряне степных витязей одного за другим. А позолоченный шлем Всеволода сияет, будто звезда, впереди русской дружины. Двух коней под ним убили, а на самом князе нет ни единой раны, так крепка его сарацинская броня, так умела рука и остёр меч.

Шаг за шагом, ведомые Всеволодом, взобрались куряне на вершину холма и установили там жёлто-чёрный стяг своего храброго князя.

Русичи, узрев на высоте знакомое знамя, воспрянули духом.

– Вот как сражаться надо, вот как! – кричит Кончак на ханов.

Гза устало слез с седла, когда к нему принесли на скрещённых копьях его самого храброго бея. По степному обычаю, Гза сорвал несколько сухих травинок и положил убитому на лицо, прошептав короткую молитву для духов-предков. Став на одно колено возле мертвеца, Гза опустил голову на грудь, чтобы скрыть набежавшие слёзы. Он потерял уже половину войска. И какого войска!..

Изнемогают ратники с той и с другой стороны. Медленней становятся удары, тают силы. Кони от жары языки высунули, клонят морды к земле. Дрожит от зноя воздух.

Из русичей многие посбрасывали тяжёлые кольчуги, поснимали рубахи, лоснятся от пота голые спины воинов.

У степняков стрел почти не осталось. Кончак последние сотни в битву бросил – страшных своих чауширов. Вёл их Кончаков зять – Баксу.

Ударили ханские чауширы на черниговских ковуев. Дрогнули ковуи.

Увидел Игорь с холма – гонят их половцы. Помчался перенять бегущих, но конь, измученный жаждой, не мог скакать быстро. Понял Игорь, что не успеть ему, повернул назад. Не было с ним никого из гридней.

Наперерез Игорю устремились несколько половецких всадников, среди них один на белом коне.

До русских дружин оставался всего один перестрел[92], когда захлестнул Игоря волосяной аркан. Выхватило его из седла и грянуло оземь так, что боль молнией прошла по всему телу. Сверху навалились два степняка, опутали ремнями. От сильной боли в раненой руке Игорь потерял сознание. А когда очнулся, то увидел себя лежащим на траве в окружении половецких воинов. И стоящего Кончака рядом.

На лице хана не было торжества или злорадства, скорее сожаление.

Кончак снял с головы шлем и промолвил, будто прощения прося:

– Не серчай, князь. Не я тебя звал, сам пришёл.

Бегство ковуев и пленение Игоря угнетающе подействовало на русское войско.

А тут ещё убили Бренка. Рыльская дружина совсем упала духом.

Юный Владимир не скрывал слёз, страдая об участи отца.

Половцы, надвинувшись со всех сторон, обступили русичей на холме.

– Не посрамим земли Русской! – кричит Всеволод, ободряя воинов. – Мы ещё не прах и стяги наши стоят! Пусть дети бесовы не радуются, ибо ещё многие из них найдут погибель от мечей наших! Станем крепко, братья, и потягнем!

Но словно что-то надломилось в сердцах ратников, не было в них прежней удали и отваги. Согнулась воля бойцов, и враз не стало сил сдерживать вражеский напор. Лишь куряне были всё так же несгибаемы.

От половцев то и дело подъезжали глашатаи, призывая русичей сдаваться. Выкликали поимённо князей и воевод, утверждая, что, мол, сам Игорь просит их прекратить сопротивление.

Первым не выдержал Владимир.

– Сложу оружие, коль отец велит, – сказал он.

Всеволод не стал его удерживать, видя, что младень от усталости еле на ногах держится. Вместе с Владимиром добровольно ушли в полон многие раненые и вся дружина сверстных.

Святослав Ольгович изнемогал от раны, но сдаваться не хотел.

Всеволод убедил и его отдаться на милость врагов:

– Сражаться ты всё равно не можешь, племяш. Будешь нам обузой. Я поведу полки на прорыв к реке, а там как Бог приведёт: кому жить, а кому гнить.

Обратился Всеволод и к воинам, чтобы те, кто совсем обессилел, шли в полон вместе со Святославом.

Половцы не нападали, видя, что с холма группами и в одиночку спускаются русичи, бросая в степной ковыль мечи, щиты и копья. Иные с трудом переставляли ноги, иных соратники поддерживали под руки.

Всех раненых русичей половцы сажали на лошадей и везли в свой стан. Прочих сдавшихся в плен пересчитывали и вязали одной верёвкой сразу по десять человек. Затем каждый такой десяток пленников под присмотром одного всадника тоже следовал в половецкое становище.

На холме оставалось ещё около трёх тысяч человек.

Намерение русичей стало понятно ханам, когда они, закрывшись щитами, спустились с холма и двинулись к речному берегу, поросшему камышом и ивой.

Враз загудели половецкие трубы. С диким воем степняки со всех сторон двинулись на русичей. Со стороны реки наступали пешие половцы, со стороны степи – конные.

Вышеслав чуть не оглох от шума, видя вокруг себя кромешный ад из сверкающих сабель, лязгающих мечей, щитов и шлемов, по которым громыхали удары палиц и топоров. Сотни и сотни половецких воинов бесстрашно лезли прямо на русские копья, а за их спинами теснились тысячи других.

Не прошло и часа отчаянной сечи, а поганые уже рассекли русский строй на два отряда, взяв оба в плотное кольцо.

Куряне и остатки Игорева полка, вдохновляемые мужеством Вышаты и Всеволода, которые бились впереди, медленно, но продвигались к реке.

Вот наехала на Вышату половецкая богатырша без шлема, с разметавшимися жёлтыми косами и сразила гридничего коротким копьём. Затем храбрая половчанка вздыбила своего буланого коня и с торжествующим кличем поскакала прочь.

Место Вышаты заступил Омеля со своим страшным топором в руках. Как орехи лопаются половецкие шлемы от его крепких ударов, летят в разные стороны окровавленные клочья человеческой плоти, отрубленные головы и руки.

Уже совсем близко река.

Дотянулся какой-то степняк копьём до знаменосца Никодима, прямо в сердце угодило тяжёлое остриё. Охнул дружинник и упал наземь, вместе с ним повалился и стяг Игорев.

К мёртвому Никодиму подскочил Ельша-трубач и вновь поднял знамя.

Суровый лик Всевышнего в обрамлении золотого нимба, колыхаясь на ветру, с печалью взирает на жестокую сечу.

Одолевает бесово племя христианское воинство. Уже пали стяги Владимира и Святослава. Тысяцкий Рагуил, видя, что отряд его тает на глазах, а к курянам не пробиться, повелел своим ратникам сдаваться в плен.

Вот и речной берег.

Русичи и половцы, сойдясь врукопашную, топчут и мнут заросли ломкого ольшаника.

Омеля ударом топора сбил с лошади знатного половца. Тот кувыркнулся прямо в воду, и река понесла его безжизненное тело. В одном месте русичи загнали степняков на мелководье, рубят их мечами, навалили грудой, так что на отмели образовался островок из мёртвых тел.

Сразу две стрелы угодили в Ельшу. Из последних сил воткнул он древко знамени в топкий ил и безжизненный упал рядом.

Толкаясь, русичи устремились в реку, ища спасения на другом берегу. Кто-то сбрасывает с себя кольчугу, кто-то – шлем, кто-то – сапоги… Летят под ноги щиты и копья. В спешке и толкучке ратники повалили собственный стяг.

Вышеслав бросился было поднимать знамя, но Омеля удержал его:

– Да куда ж ты, чудак! Нету более дружины, теперь каждый за себя.

Вышеслав в растерянности огляделся вокруг.

Лишь немногие из русичей продолжали биться с половцами. Большинство же, бросив оружие, плыли на другую сторону, борясь с течением. По плывущим били из луков половцы. Стрелы так и чиркали по воде.

Омеля дёрнул Вышеслава за рукав:

– Давай за мной! Чего встал?

Вышеслав тупо подчинился, шаг за шагом погружаясь в мутный речной поток. Рядом проплыл чей-то перевёрнутый шлем. Сзади не утихали вопли половцев и звон мечей.

Вышеслав оглянулся и увидел Всеволода на бугре, меч в его руке так и сверкал, отпугивая половцев, которые кружили вокруг него, словно стая волков вокруг оленя-вожака. Дружинников рядом со Всеволодом было совсем немного.

Оступившись, Вышеслав хлебнул воды и закашлялся. Он выронил меч, и тот сразу ушёл на дно. Вышеслав хотел было нырнуть за ним, но Омеля потащил его за собой, ругаясь сквозь зубы.

Единственное, что успел сделать Вышеслав перед тем, как дно ушло у него из-под ног, это сбросить шлем с головы. Цепляясь за Омелю, он старался плыть, но сапоги и кольчуга тянули вниз, на глубину. Вынырнув раза два, Вышеслав опять глотнул воды, постарался перевернуться на спину и не смог – до того обессилел. Он закрыл глаза, чувствуя, что погружается в коричневый мрак, лёгкие напряглись до предела. И в этот миг рука Омели выдернула Вышеслава на поверхность реки.

Загребая одной рукой, Омеля дышал шумно, как бык. Он плыл наперекор течению, вздымая буруны, и тащил за собой обессилевшего Вышеслава.

Рядом тонули один за другим дружинники, поражённые стрелами степняков. Лишь немногие из русичей доплыли до спасительных камышей. Доплыл и Омеля.

Таща на себе Вышеслава через камышовые заросли, Омеля добродушно ворчал:

– Плаваешь ты, брат, как топор без топорища. Иль ты половецкого злата себе в сапоги напихал? Коль так, то мы, стало быть, и живы, и богаты!

И Омеля расхохотался, довольный своей шуткой.

В Путивле вот уже третий месяц все жили ожиданием известий от Игорева войска.

В конце июня как-то утром в ворота города вошли двое усталых путников, ведя в поводу столь же усталых коней.

Воротный страж узнал обоих.

– Да это никак ты, Вышеслав! И сын Ясновита с тобой! Откель это вы? И где войско наше?

Вышеслав снял шапку и устало перекрестился на кресты деревянного собора, видневшиеся невдалеке над тесовыми крышами домов.

Он тоже узнал стражника, поэтому обратился к нему по имени:

– Здрав будь, Бермята. Тяжкую весть принесли мы с Борисом. Рать Игорева полегла костьми в поле половецком, кто не погиб, тот в полон угодил. Нам вот пособил Господь ноги унести.

Хромоногий Бермята, вместо одной ноги у него была деревяшка, заохал:

– Ох, горе-горькое! Вот, беда-то! Как же теперь быть-то, а?..

Вышеслав ободряюще похлопал стражника по плечу:

– И в Новгороде, и в Рыльске, и в Курске та же печаль ныне, друг Бермята. Но жить надо и землю свою стеречь от поганых, кои не замедлят к нам из Степи нагрянуть.

– Как же мы одолеем нехристей, боярин?! – воскликнул Бермята. – В Путивле остались, почитай, старики, юнцы и я – хромоногий! Возьмут нас поганые голыми руками!

– Не возьмут, – сердито вымолвил спутник Вышеслава. Он хоть и был безус, но держался независимо. – Смердов и холопов вооружим, но не сдадим поганым Путивля!

– Эх, боярич, смердов теперь и силком в город не затянешь, они скорее в лесах схоронятся, – обронил Бермята, глядя вслед двум дружинникам, направлявшимся к княжескому терему.

Ефросинья и Евфимия залились слезами, узнав от Вышеслава о печальной участи Игорева войска. Причём Ефросинья больше скорбела о сыне, нежели о муже.

Выплакав первые, самые горькие слёзы, Евфимия принялась утешать княгиню, которая была беременна:

– Тебе о дитяти своём думать надо, милая моя. Твоя печаль и на нём отразиться может. Князь твой жив, и слава Богу! И Владимир живой. Плен – не смерть, беда поправимая. Знать бы мне, что мой Радим в плену, и на сердце было бы легче.

О судьбе огнищанина Вышеслав ничего не знал, поэтому ничем не мог порадовать Евфимию.

Вскоре по всему Путивлю послышались плач и стенания женщин.

Город наполнился вдовьим горем. Люди на торгу не куплю-продажу вели, а тревогами делились. Мол, сгинули князья с дружинами в степях и оставили вотчины свои без защиты.

Церковные колокола поминали павших воинов скорбным звоном.

Вышеслав собрал в тереме старцев градских, имовитых купцов, весь местный церковный причт. Повелел старостам концов городских собирать всех мужчин от четырнадцати до шестидесяти пяти лет в общегородской полк. Купцам было велено поставить продовольствие для войска и дать денег на оружие. Священникам Вышеслав наказал служить молебен во всех храмах Путивля по убиенным воинам Христовым, а также призывать народ вооружаться на поганых. В окрестные сёла Вышеслав разослал бирючей, зовя смердов в войско.

Самые худшие предчувствия Вышеслава вскоре подтвердились.

Многие купцы просто-напросто покинули Путивль вместе с семьями, благо им было куда податься.

Хромоногий Бермята хоть и ругал беглецов, спасающих свою казну, но был бессилен помешать этому бегству.

Следом за купцами поспешили убраться из Путивля и некоторые боярские семьи: кто-то поехал в Новгород-Северский, кто-то – в Чернигов. Всё от Степи подальше.

Сбежал даже местный архиерей, молебна не отслужив.

Старосты градские собрали в городской полк чуть больше сотни ратников: старых и младых, хромых и одноруких.

Вышеслав с горькой улыбкой оглядел это воинство, которое половцы, пожалуй, одним криком одолеть смогут.

Из деревень пришло всего два десятка мужиков с дубинами и топорами. Больше никто не отважился прийти в город, обречённый на разорение, появись половцы из Степи.

– Не послать ли в Новгород-Северский за подмогой иль в Чернигов? – спросил у Вышеслава юный Борис, облечённый им властью тысяцкого.

Они сидели вдвоём поздно ночью, держа совет.

– В Новгороде дела обстоят не лучше, ты сам видел, – ответил Вышеслав. – Омеля лишь на валы да на стены уповает. Сёла и города обезлюдели. Валы путивльские высоки, но стены обветшали, башня угловая, того и гляди, завалится. Без войска нам никак не выстоять, друг Борис. – Вышеслав тяжело вздохнул и добавил: – В Чернигов гонца пошлю. Коль не поможет Ярослав Всеволодович, сожгут Путивль поганые.

– Может, не осмелятся ханы этим летом в набег идти? – с надеждой в голосе промолвил юный тысяцкий. – Как-никак с большим уроном одолели они полки Игоревы. Долго, чай, будут раны зализывать.

– Придут, – уверенно проговорил Вышеслав. – И в немалом числе придут! Вот помяни моё слово.

– Давай хоть холопов вооружим, что ли, – предложил Борис.

– А нам другого и не остаётся, – сказал Вышеслав с некой обречённостью в голосе.

Несмотря на грозящую Путивлю опасность, имовитые боярыни неохотно давали вольную своим холопам, иных приходилось выкупать. Для этой цели Ефросинья дала Вышеславу немного серебра – всё, что у неё было.

Из холопов, получивших свободу, был составлен отряд в тридцать человек. Прибавив к ним двадцать деревенских мужиков, Вышеслав сам принялся обучать новоиспечённых воинов умению владеть оружием.

Тысяцкий Борис занимался тем же с городской пешей сотней, благо оружия хватило на всех.

Однажды на теремной двор, где Вышеслав наставлял смердов и бывших холопов, как правильно держать строй против конницы, заявились несколько девиц в ярких сарафанах. Вместе с ними пришёл и Борис.

– Где воевода Вышеслав? – звонким голосом спросила самая пригожая из девиц, очень похожая на Бориса.

– Ну, я воевода, – выступил вперёд Вышеслав, с любопытством глядя на румяные девичьи лица.

Красавица отбросила с груди длинную косу и сказала с вызовом:

– В дружину мы хотим вступить, воевода. Дай нам оружие!

Из толпы ратников за спиной Вышеслава раздался смех. Кто-то удивлённо присвистнул.

– Как звать тебя, молодица? – спросил Вышеслав.

Он был серьёзен, почти угрюм.

– Горислава, – ответила девица, слегка смутившись под пристальным взглядом Вышеслава.

– Чья же ты дочь?

– Не важно, – отрезала девица.

– Сестра это моя, Вышеслав Бренкович, – подал голос Борис. – Отчаянная она у меня, не серчай на неё. Говорил я ей, что не бабье это дело…

– Почему же не бабье? – перебила брата Горислава. – Иль руки у нас не из того места растут? Иль все мы на сносях?

– Вот именно, – ворчливо поддакнул Вышеслав, – чем они хуже нас? Беру всех в дружину! Вот тебе меч, держи. А тебе топор, на-ко, милая.

Вышеслав с грубоватой бесцеремонностью вложил в ладони Гориславы меч, который был у него в руке. А стоящей рядом с ней чернобровой молодице сунул топор в руки, взяв его у кого-то из ратников.

Горислава с трудом удержала на весу тяжёлый меч двумя руками, а её подруга неумело взяла топор за самый конец топорища.

– Теперь, милая, рубани-ка топориком вон по тому чурбаку, да так, чтобы две половинки в стороны разлетелись, – приказал чернобровой Вышеслав. – Представь, что это степняк в шлеме.

Ратники посторонились, уступая место девице с топором.

Та неуверенно приблизилась к чурбаку, взмахнула топором и… нанесла удар не по чурбаку, а по кряжистой дубовой колоде, на которой он стоял.

Вокруг засмеялись.

Чернобровая покраснела и, с трудом выдернув топор из колоды, замахнулась снова. На этот раз лезвие топора вонзилось в чурбак как раз посередине. Однако удар был слабый, и деревяшка не раскололась.

– Не рассекла ты голову поганому, милая, – сказал Вышеслав, подходя к чернобровой. – А это означает, что следующий замах этот поганый не даст тебе сделать. Враг пронзит тебя копьём или саблей зарубит. Впрочем, я думаю, басурманин живо распознает, что перед ним девица, а не воин, и с радостью полонит тебя, милая.

С этими словами Вышеслав с лёгкостью подхватил на руки чернобровую, издавшую испуганный вскрик, и перекинул через седло стоявшего у коновязи коня.

Ратники загоготали пуще прежнего, глядя, как девица беспомощно болтает ногами в воздухе, и слыша её визг, вызванный испуганными шараханьями коня.

– Довольно потешаться, воевода, – подступила к Вышеславу Горислава. – Мы не за тем сюда пришли. Ныне из нас плохие воины, но, дай срок, и в наших руках сила появится.

Вышеслав успокоил коня и снял с седла беспомощную молодицу. Чернобровая едва сдерживала слёзы от обиды и злости.

– Обучать вас ратному мастерству у меня времени нет, – сурово сказал Вышеслав и кивнул в сторону ратников. – Мне бы этих успеть хоть чему-то научить.

– Мы и сами до всего дойдём, – не отступала Горислава, – ты лишь покажи нам, воевода, что и как.

– Сарафан придётся снять, боярышня, – заметил Вышеслав, забирая меч у Гориславы. – Вместо него кольчуга на тело и шлем на голову.

– Знаем, знаем!.. – хором отозвались девушки. – Не пугай, воевода.

– Вы и щитов-то в руках не держали, – раздражённо бросил Вышеслав. – Не сладите вы ни с копьями, ни с луками тугими. Это вам не веретёна крутить!

– Сладим, воевода, – сказала Горислава. – Ты нам только не мешай.

Вышеслав махнул рукой.

– Ладно, ступайте в сотню к Борису. Он вас всему обучит, а я вооружение вам дам. С Богом, горлицы!

Вскоре весь город говорил о том, что в пешей городской сотне обучаются ратному делу дочери имовитых бояр и лучших мастеровых, чьи отцы сгинули в поле половецком. Поговаривали, что есть среди тех девиц отчаянных и несколько молодых монахинь из местного женского монастыря. Кто-то говорил, что всего семь девушек в сотне у тысяцкого Бориса, а кто-то утверждал, что их не меньше пятнадцати.

Заинтересовалась девицами-воинами и Ефросинья.

Как-то за обедом княгиня стала расспрашивать о них Вышеслава. Сколько лет молодицам? Пригожи ли они? И каких родителей чада?..

Вышеслав, уловив ревнивые нотки в голосе Ефросиньи, с усмешкой промолвил:

– Дивлюсь я тебе, Фрося. Как будто у меня есть досуг, чтобы за девицами бесшабашными подглядывать. Не в моей дружине они, а в Борисовой сотне. Ох и намается он с ними!

– Может, девицы те и в Борисовой сотне, но оружие ты им давал, – холодно произнесла Ефросинья. – Служанки мои видели тех девиц на теремном дворе. Сказывают, девицы прямо кровь с молоком! А я-то, глупая, думаю, с кем это мой милый пропадает с рассвета до полуночи.

– Ратников я обучаю, Фрося, – нахмурился Вышеслав, отодвигая тарелку с кашей.

– Ясно, каких ратников! – нервно усмехнулась княгиня. – Тех, что косы носят и мочатся сидя!

Вышеслав с молчаливым удивлением воззрился на Ефросинью: такой он видел её впервые.

– Ты думаешь, чьего ребёнка я ношу под сердцем? – продолжила княгиня, не пряча слёз. – Твоего, Вышеслав. Не об Игоре, а о тебе да о Владимире думала я ночами, проводив вас в поход. О тебе я молила Бога денно и нощно, чтоб Всевышний уберёг тебя от стрел и копий поганских. И ты уцелел, Вышеслав. Ты выжил моими молитвами. Ты теперь мой, только мой! Так почему же я провожу ночи одна? Почему ты избегаешь меня? Неужели я так подурнела? Неужели ты разлюбил меня?

Вышеслав прижал Ефросинью к себе, чувствуя, что её трясёт в нервном припадке. Он шептал ей слова утешения, гладил по волосам. И не знал, как сказать ей, что не может он делить с нею ложе именно теперь, когда Игорь томится в плену…

Евфимия, улучив момент, наставляла Вышеслава:

– Коль зашло у вас дальше некуда, молодец, то лучше бы тебе не печалить княгиню понапрасну, ведь ей рожать скоро. Она по тебе с ума сходит, а ты словно не видишь! Да ещё молодиц в войско набрал, тоже удумал!

– Я?! – возмутился Вышеслав. – Молодицы те сами пришли в дружину проситься.

– Ну и гнал бы их в шею! – прошипела Евфимия. – Княгиня, видишь, как подурнела перед родами: их красота и младость для неё как нож в сердце!

Днём позже в покои к Вышеславу неожиданно пришла боярыня Епифания, муж которой ушёл в поход вместе с Игоревым полком.

Пришла и молвит язвительно:

– Ежели ты, воевода, дочь мою семнадцатилетнюю в дружину взял, то, может, и меня возьмёшь заодно? У меня и силы побольше, и ростом я повыше, издали за мужчину сойду.

– Я твою дочь, боярыня, за косу в войско не тянул, сама она пришла, – сердито ответил Вышеслав.

– Сначала сын мой старший пал в сече на Чернорые-реке, потом брат голову сложил под Глебовом, а ныне муж в степях сгинул, – горестно перечислила Епифания. – Осталась дочь-красавица, и на ту уже кольчугу примерили. Без внуков хочешь меня оставить, воевода!

Епифания сделала стремительный шаг к Вышеславу, заметив, что он хочет отвернуться к окну, и повернула его к себе. В руках у неё и впрямь чувствовалась сила.

– В очи мне смотри, боярин. Ты один из Степи вернулся. Знаю, в сече ты стоял храбро и не на тебе вина за смерть мужей наших. Но ты княжий старший дружинник и был советником Игоря, потому и обращаюсь к тебе. Ответь же, как мне дальше жить на белом свете, коль погибнет моя Василиса? Кроме неё, у меня никого нет. Мужа другого я, может, и найду, но детей у меня уже не будет, ибо годы мои ушли.

– Мне легче умереть, Епифания, нежели ответить на твой вопрос, – печально промолвил Вышеслав. – Был бы я Бог, то воскресил бы сына твоего, и брата, и мужа. Но я сам смертен есть. И ещё более несчастен, чем ты, боярыня, поскольку ты тревожишься за дочь единственную, а у меня тревога за целый город. Стены есть, да защищать их некому…

Из глаз Епифании заструились слёзы, она уронила голову Вышеславу на плечо.

«Печаль обильно растекается по земле Русской, – думал Вышеслав, обнимая вздрагивающие от рыданий плечи женщины, – князья сами на себя крамолу куют и стрелы по земле сеют, сокращая жизни людские. В усобицах погибает Русь на радость половцам. Жёны русские сыновей рожают на погибель, оплакивают мужей и братьев, бесславно сгинувших в походах. Иные из жён и сами влачат рабскую долю в половецких кочевьях. Будет ли конец этому? Божьим ли провидением, человеческим ли хотением прозвучит ли в ушах у всех князей то СЛОВО, что напитает их мудростью, и вспомнят князья, что все они друг другу братья».

Когда заколосились хлеба, а на яблонях и вишнях налились соком плоды нового урожая, примчался в Путивль мальчонка лет двенадцати. Лошадь под ним без седла, вместо узды верёвка.

Малец сообщил, что орда половецкая обступила пограничный городок Вырь. Воевода тамошний взывает о помощи.

– Шибко подмоги просит дядька Нечай, – размазывая слёзы по грязному лицу, причитал отрок. – Не продержаться ему долго, ибо степняков тьма-тьмущая!

– Ты-то, братец, как вырваться сумел? – спросил Вышеслав юного гонца.

– Ночью речку Вырь переплыл вместе с конём и был таков, – ответил отрок. – Ночью-то степняки не шастают, боятся.

Отпустив гонца, Вышеслав велел Евфимии накормить его, а сам в тяжком раздумьи опустился на скамью. Находившийся тут же тысяцкий Борис глядел на воеводу с ожиданием.

– Нечай у нас подмоги просит, ибо от Выри до Путивля ближе, чем до Рыльска и Новгорода-Северского, – задумчиво промолвил Вышеслав. – Но не ведает Нечай, что мы сами на помощь из Чернигова уповаем. У нас и конников-то всего полсотни.

Вышеслав взглянул на Бориса.

– Ты на свой пеший полк положиться можешь?

Понял Борис, что нужен откровенный ответ, так и ответил:

– В полку моём хоть и прибавилось ратников, но не выдержать им ближнего боя с половцами. Я-то теперь знаю, как степняки сражаются.

Выйдя живым из страшной сечи на Каяле-реке, сын Ясновита в свои девятнадцать лет уже видел лик смерти и мог понимать разницу между желанием воевать и умением сражаться.

– Девицы-то твои как? – поинтересовался Вышеслав. – Слышал, немало их уже у тебя?

– Два десятка наберётся, – ответил Борис. – С оружием девицы управляются неплохо, но, оставшись без меча иль копья, теряются. Я им твержу, что настоящий воин и без меча драться должен уметь. Показываю, как ножом засапожным владеть в рукопашной схватке, подножки разные. Однако скажу, непригодны девицы для рукопашной. Не могут они кости ломать и ножом живого человека резать. Им впору токмо из лука стрелять, стоя на стене.

– Этому-то хоть обучил? – строго спросил Вышеслав.

– С полсотни шагов ни одна из девиц не промахнётся, – честно признался Борис, – но со ста шагов в цель попадают немногие.

– А сестра твоя попадает?

– Горислава и с двухсот шагов не промахнётся, – уверенно сказал Борис. – Лук и стрелы для неё любимое оружие.

– Хорошо хоть, один стоящий лучник у нас есть, – вздохнул Вышеслав.

– А я? – обиделся Борис.

– Ты мне нужен как мечник, друг мой, – сказал Вышеслав, – а луки оставим для девиц наших.

Хотя разум подсказывал Вышеславу, что лучше было бы оставаться в Путивле, он всё же решил вести свою малочисленную, плохо обученную дружину на помощь к осаждённым в Выри русичам. Совесть его не слушалась разума.

– Хоть кого-то из наших да спасём, – сказал Вышеслав своим дружинникам перед выступлением, – хоть десяток поганых да порубим. За это Господь воздаст нам сторицей на том свете!

Уже у самых ворот дружинников догнала Горислава верхом на коне. И с нею ещё две девицы, как и Горислава, в кольчугах, шлемах и при полном вооружении.

– Нас брат мой послал к вам на подмогу! – выпалила Горислава, осадив коня.

– Будя врать-то! – усмехнулся Вышеслав. – Я, наоборот, запретил Борису вас на вылазки брать, не мог он послать вас. Ох, пострелицы!

Девушки смущённо опустили глаза.

– Кони у нас есть, из луков стрелять мы умеем, чего ж нам в городских стенах сидеть? – просительно заговорила Горислава. – Возьми нас с собой, Вышеслав Бренкович. Кто, как не мы, отомстит поганым за отцов наших?

Именно последний довод вдруг подействовал на Вышеслава.

– Ладно, беру тебя и Светлану, – ворчливо проговорил он, – а Василису не возьму.

– Почему это? – встрепенулась та, привстав на стременах. – Я не хуже Гориславы из лука стреляю, а верхом езжу даже лучше!

Вышеслав глядел в широко распахнутые светло-серые девичьи очи под дивным изгибом бровей, на эти нежные щёки, на красиво очерченные уста и вспоминал плачущую Епифанию. Дочь удивительно походила на неё!

– Потому и останешься в Путивле, – повысил голос Вышеслав. – Борису скоро ещё один гонец понадобится. Коль откажет нам черниговский князь в помощи, ты, милая, в Киев поскачешь, и чтобы за четыре дня обернулась.

Вышеслав погрозил Василисе пальцем.

Дружина двигалась скорыми переходами до городка Зартыя, от которого до Выри было полдня пути.

Перебравшись через реку Сейм, дружинники почувствовали запах гари. Они долго скакали через лес по едва приметной среди зарослей дикой малины дороге.

С лесной опушки взорам открылся объятый пламенем Зартый. Недавно заново отстроенный после набега переяславцев городок погибал в огне. Вокруг среди жнивья и сельских изб мелькали быстрыми тенями половецкие всадники в островерхих шапках.

– Кажись, опоздали мы, – проговорил с досадой десятник Савва, белобрысый детина с выбитым передним зубом. – Ежели поганые уже Зартый жгут, значит, от Выри давно головешки остались.

– Что ж, посчитаемся с погаными за погубленные души христианские! – угрожающе обронил Вышеслав и пришпорил коня. – Коль я паду, главенство Савва примет! – выкрикнул он так, чтобы услышали все.

Словно ястребы на диких уток налетели русичи на семерых степняков, которые хозяйничали на выселке в три двора. Возле колодца-журавля лежал окровавленный старик с вилами в руках, его голова была рассечена саблей. Неподалёку валялась собака с отрубленной головой. Половцы вязали верёвками молодую женщину и двух подростков, выгоняли из хлева упирающихся коров, когда увидели над собой сверкание русских мечей. Двое степняков, сидевших в сёдлах, сразу лишились голов, даже не успев за сабли схватиться. Остальные кинулись к лошадям, но было поздно: русичи окружили врагов со всех сторон.

Половцы отчаянно защищались, ранили троих дружинников, но один за другим нашли свою смерть под ударами мечей и копий.

Освобождённая женщина и два её сына погнали коров к лесу.

Вышеслав повёл свою дружину дальше.

За холмом среди цветущих подсолнухов дружинники наткнулись на нескольких конных степняков, которые гнали по пыльной дороге два десятка полуголых русских женщин. По их внешнему виду было понятно, что женщины перенесли безжалостное насилие. Одну несчастную, привязав за руки, волокли за конём, её спина была исполосована плетью.

Степняки, не успев оказать никакого сопротивления, были выбиты из сёдел и заколоты копьями.

Женщины со слезами радости бросились к своим спасителям.

Одна показывала рукой вдоль дороги и яростным голосом выкрикивала:

– Там нехристи! Туда скачите! Убейте их всех! Всех убейте!..

Дружинники поскакали по дороге, взбивая пыль. Вышеслав и Горислава оказались впереди всех.

Вскоре они увидели крестьянскую повозку, из которой широкоплечий половчин в кольчуге и шлеме выпрягал лошадь. Другой половец, бритоголовый, с обнажённым торсом, в это время утолял свою похоть, прижав к земле рядом с повозкой совсем юную девушку с растрёпанными русыми косами. Беспомощное нагое тело девушки и двигающийся голый зад степняка меж раскинутых в стороны белых девичьих ног вызвали в Гориславе такое бешенство, что она с ходу пустила стрелу в бритоголового насильника.

Вышеслав спрыгнул с коня и догнал широкоплечего половца в жёстких дебрях желтоголовых подсолнухов, где тот искал спасения. Умирая, половчин издал душерездирающий вопль, вспугнув целую стаю галок.

Выбравшись обратно на дорогу, Вышеслав увидел Гориславу, стоявшую в слезах над мёртвым полуголым степняком со стрелой в спине. Подойдя ближе, Вышеслав понял, в чём дело. Оказывается, меткая стрела Гориславы умертвила не только половца, но и его несчастную жертву.

– Расстояние было невелико, – промолвил Вышеслав, стараясь хоть как-то утешить Гориславу. – С такого расстояния калёная стрела незащищённое тело легко навылет пробивает. Кабы ты знала…

– Я знала, знала! – плача, воскликнула девушка. – В шею мне надо было целить, а не в спину.

Вышеслав чуть ли не силой заставил Гориславу вновь сесть на коня.

За поворотом дороги близ покосившейся мельницы были слышны гортанные выкрики степняков и звон мечей. Похоже, на этот раз дружинники наткнулись на большой отряд половцев, судя по шуму завязавшегося сражения.

Сеча была в самом разгаре, когда Вышеслав и Горислава присоединились к своим дружинникам.

Половцев было не меньше тридцати. Видимо, они гнали большое стадо коров и телят, когда на них вылетела Вышеславова полусотня. Коровы и молодые бычки разбегались в разные стороны, метались среди сражающихся, добавляя смятения и неразберихи.

Вышеслав заметил на земле двух убитых своих воинов и четверых степняков. Половцы быстро оправились от неожиданности и отважно нападали на русичей, хотя и были в меньшинстве.

На Гориславу бросились сразу двое степняков. Девушка не растерялась и всадила одному из нападавших стрелу между глаз. Другого слегка оглушила, ударив второпях плашмя мечом по шлему. Подоспевший Вышеслав взмахом меча снёс степняку голову.

Потеряв своего военачальника, убитого Саввой, половцы кинулись наутёк через луг и по дороге к видневшемуся за деревьями селу.

Горислава, криком осадив своего скакуна, вскинула лук и выпустила стрелу.

Стрела ударила в спину последнего из степняков, несущихся галопом по дороге, но тот лишь сильнее припал к шее лошади, стремительно удаляясь в клубах пыли со стрелой в спине.

Горислава выдернула из колчана другую стрелу и вновь подняла лук.

– Не бей по нему, – окликнул её Вышеслав, – панцирь у него сарацинский, такой панцирь никакая стрела не пробьёт.

Горислава со злым лицом резко спустила тетиву.

Степняк на рыжей лошади уже почти скрылся за кустами рябины, когда прилетевшая стрела пробила ему затылок.

Дружинники радостно закричали, увидев, как половец в блестящем сарацинском панцире слетел с лошади в дорожную пыль.

– Не спасут нехристей панцири сарацинские! – процедила сквозь зубы Горислава, опустив лук.

– От такого стрелка, пожалуй, не спасут, – улыбнулся Вышеслав и, не удержавшись, потрепал девушку по щеке. – Косы хоть бы спрятала, Гориславушка.

– Не помещаются косы под шлемом, а обрезать жаль, – смутилась дружинница.

Всем дружинникам тоже хотелось выразить меткой лучнице своё восхищение, поэтому каждый норовил сказать Гориславе хоть словечко похвальное либо похлопать по шее её коня.

Заметив, что на околице села собралась большая толпа конных половцев и к ним, оставив грабежи, отовсюду стекаются их соплеменники, Вышеслав повёл свой отряд обратно к лесу. Пересчитывая на ходу своих ратников, воевода недосчитался четверых. Не было и Светланы.

– Светланка где? – привстав на стременах, крикнул Вышеслав. – Кто её видел?

Дружинники вертели головами, переговаривались.

– Рядом она всё время крутилась, – подал голос Савва. – Не пойму, куда вдруг подевалась?

Тела погибших русичей Вышеслав велел взять с собой, чтобы похоронить в лесу.

– Ищите девицу, шарьте вокруг! – сердился Вышеслав, подталкивая дружинников рукоятью плети. – Не дай бог, пленили её поганые!

На Светлану наткнулись случайно.

Под ней убили коня, и она, упав наземь, потеряла сознание. Девушку живо привели в чувство и посадили на низкорослую лошадку, отбитую у степняков.

Уставшие кони русичей не могли скакать резво, поэтому дружинникам пришлось дважды отбиваться от наседающих половцев. В этих стычках было убито ещё двое дружинников и семеро ранено. Получила рану и Горислава. Копьё угодило ей в бок, повредив рёбра.

Густой лес и опустившиеся сумерки заставили половцев отстать.

Расположившись на лесной поляне, русичи принялись перевязывать раны.

Светлана как привалилась к дереву, так и уснула беспробудным сном, поэтому над раненой Гориславой хлопотал сам Вышеслав.

Сняв с раненой кольчугу и длинную рубаху из домотканого сукна, Вышеслав осторожными касаниями пальцев обследовал кровоточащий разрез на нежном девичьем теле. Горислава стойко переносила боль, закусив губу. Прежде всего нужно было остановить кровь. У Вышеслава на этот случай были припасены необходимые травы и длинные лоскутки молодой коры дуба. Приложив снадобье к ране, Вышеслав сверху наложил повязку из разорванного рушника.

Вытирая пучком травы руки, перемазанные в крови, Вышеслав вдруг задержал взгляд на обнажённой девичьей груди, такой белой, что несколько капель крови, упавших возле розового соска, показались ему тёмными, как дёготь. И эти дивные белые плечи, эта гибкая шея с ямочкой между едва заметных ключиц, эти беспомощно раскинутые руки – тоже были в пятнах засохшей крови. Женская красота и жестокость войны вызвали в душе Вышеслава чувство какой-то тоски, словно он один был повинен в том, что эта юная девушка взялась за оружие, заменяя павших мужчин.

Горислава прочитала по глазам Вышеслава помимо сострадания к ней и нечто другое, понятное без слов любой женщине.

– Хороша ли я, боярин? – не стыдясь своей прекрасной наготы, тихо спросила она.

Вышеслав смущённо отвёл взгляд и укрыл Гориславу своим плащом.

– Постарайся заснуть, – сказал он, – тебе сил набраться надо. Путь впереди неблизкий.

– Где мой меч? Положи его рядом со мной, – слабым голосом попросила Горислава.

– Я Светлану к тебе пришлю, она согреет тебя ночью, – промолвил Вышеслав, кладя в изголовье у раненой её меч.

Дружинники укладывались спать прямо на земле плотнее друг к другу, некоторые подстилали под себя попону или плащ. Костров не разводили из осторожности.

Вышеслав дремал урывками, вставал, обходил караулы и опять ложился на подстилку из прошлогодней листвы. Ему чудилось, будто половцы крадутся в темноте между деревьями.

Едва рассветало, Вышеслава разбудила плачущая Светлана. Её трясло, как в ознобе.

– Горислава… Горислава… – повторяла она, захлёбываясь слезами.

– Что Горислава? – Вышеслав схватил девушку за плечи. – Пить просит? Болью мучается?

– Я проснулась, а она холодная, – рыдая, ответила Светлана.

Расталкивая проснувшихся дружинников, Вышеслав бросился к раненой. Услышанное не укладывалось у него в голове. Нет, этого не может быть! Только не это!

Горислава лежала на попоне, укрытая плащом, из-под которого виднелись носки её красных сапожек. Синее корзно плотно облегало все изгибы её красивого тела. Бледное лицо девушки было спокойно, глаза закрыты. Рядом валялся плащ Светланы и её колчан со стрелами.

Вышеслав упал на колени и коснулся руки Гориславы. Рука была холодная. Не желая верить в очевидное, он дотронулся до её щеки, окликнул по имени, встряхнул за плечи. Ни звука. Ни движения.

«Мертва!» Эта мысль поразила Вышеслава прямо в сердце.

Не сдерживая рыданий, Вышеслав ринулся в чащу леса и, выхватив меч, принялся рубить направо и налево сухой кустарник и молодые деревца.

Гориславу похоронили отдельно от остальных павших ратников.

Видя горе Вышеслава, дружинники с особенной тщательностью устлали дно могилы травой и листьями.

Вышеслав снял с Гориславы её нательный крестик и надел на неё свой. Он долго стоял в одиночестве возле могильного холмика, не в силах уйти от последнего пристанища той, что так пленила его своей девичьей прелестью и поразила такой неженской смелостью. Со смертью Гориславы в Вышеславе будто оборвалась какая-то струна.

Когда воевода подошёл, наконец, к своим дружинникам, уже давно сидевшим верхами, на его щеках были видны следы от слёз. Тяжело взобравшись на коня, Вышеслав молча махнул рукой, указав направление движения.

У переправы через Сейм дружинники наткнулись на половецкий отряд.

Вышеслав, за весь день не проронивший ни слова, вдруг встрепенулся, как зверь перед прыжком.

Укрыв в лесу большую часть дружины, он с двумя десятками всадников налетел на степняков, смешав их и отбив вражеское знамя. Затем Вышеслав и его конники заманили разозлившихся половцев в лес, где на них набросились с двух сторон сидевшие в засаде русичи. Половцы повернули вспять и в бегстве потеряли вдвое больше людей, чем в стычке.

Двоих степняков взяли в плен.

Вышеслав, неплохо знавший половецкий говор, стал допрашивать их. Кто из ханов пришёл из степей? Много ли у половцев войска?

Один из пленников, не испытывавший недостатка в мужестве, лишь рассмеялся в лицо Вышеславу.

– Ну, поганый, молись своему поганскому богу! – с угрозой произнёс Вышеслав и велел раздеть пленника донага.

Находясь в кругу дружинников, голый половец опасливо озирался, не понимая, что его ожидает.

Когда в круг вступил Вышеслав с мечом наголо, степняк попятился, прочитав по глазам воеводы, что ему уготована мучительная смерть.

– Показываю, как надо мечом владеть, – громко сказал Вышеслав, обращаясь к дружинникам. – Встаньте пошире, а не то зацеплю кого ненароком. Да Светланку уведите отсюда, не для неё это зрелище.

Ратники раздались вширь, предвкушая занятное зрелище, когда ещё такое увидишь!

Поигрывая мечом, Вышеслав принялся описывать круги вокруг пленника, что-то выговаривая ему по-половецки. Тот не отвечал, лишь следил за сверкающим мечом. Однако не уследил. Лезвие меча, свистнув в воздухе, отсекло ему ухо и поранило плечо. Степняк вскрикнул от боли и схватился рукой за рану. В следующий миг Вышеслав отсёк ему руку по локоть, которая отлетела прямо под ноги дружинникам. Степняк опять вскрикнул. Сделав обманное движение, Вышеслав с выдохом отрубил у пленника кисть другой руки и следующим ударом отхватил второе ухо.

Пленник стонал и корчился от боли. Он истекал кровью, оставшись без носа и ушей. Он старался как-то защищаться обрубками рук. Вскоре степняк лишился и обеих ног, изгибаясь обезображенным телом в луже собственной крови. И только тогда Вышеслав обезглавил несчастного.

Дружинники расходились, восхищаясь силой и точностью ударов, показанных Вышеславом. Но были среди них и те, кому не понравилась такая жестокость, однако они не осмеливались высказываться вслух, видя, как сильно изменился воевода после смерти Гориславы.

Другой пленник после увиденного выложил Вышеславу всё, что знал.

Оказывается, в набег отправились все донские ханы и ещё некоторые из лукоморских.

«Хан Кончак и хан Тоглый с братом Бокмишем ушли к Переяславлю, – сказал пленник. – Хан Гза с сыном, а также ханы Елдечук, Чилбук, Тулунбай и Копти намерены разорить всё Посемье. Войска у ханов больше двадцати тысяч».

А тем временем в Чернигове…

В белокаменном покое, где от пламени светильников казалось ещё просторнее, сидели за столом двое: великий князь Святослав Всеволодович и его брат Ярослав.

Говорил киевский князь, не скрывая возмущения:

– Я-то думал, к чему это мне намедни снится, будто с вечера одевают меня чёрным покрывалом и кладут на кровать ногами к выходу. Тут же пируют бояре мои, причём соль в вино мешают и чаши до рта не доносят. А потом набежали плакальщицы да челядинцы и начали из колчанов половецких крупный жемчуг на грудь мне сыпать.

Вот к чему сон-то мой вещий! Я со двора, а беда на двор.

Стоило мне отправиться в Верхние земли за полками новгородскими, как братья мои по роду и крови без меня поход на поганых затеяли. Сами сгинули да ещё и ворота на Русь поганым отворили. Ну что за наказанье! Какой бес в головы-то им стучал! Ведь чувствовал я, затевает Игорь что-то, но никак не думал, что у него хватит смелости к морю путь пробивать. И ты туда же, недоумок! – Святослав наградил брата презрительным взглядом. – Козни за моей спиной строишь! С твоего же ведома Ольстин ходил в поход вместе с северскими князьями. Как он только живым вернулся, не пойму.

– Каюсь, брат, – сокрушённо молвил Ярослав. – Не ведал я, что Игорь в такую даль заберётся и со всей Степью Половецкой биться отважится. Жаден Игорь до славы, вот и поплатился! Я-то думал, что он ближние кочевья поганские пощиплет – и назад. С таким наказом и ковуев ему дал. Из тех ковуев никто обратно не воротился. – Ярослав тяжело вздохнул и перекрестился. – Ольстин всего с десятком воинов сумел ускользнуть, когда уж все полки Игоревы полегли. Сказывал Ольстин, день и ночь наши бились, не столько от ран, сколько от жажды изнемогли. А к реке было не пробиться…

– Твой Ольстин соврёт – недорого возьмёт, – сердито проговорил Святослав. – Небось удрал из сечи, как заяц, а теперь про подвиги свои языком чешет. Будто я не знаю, какой из него воин! Такой же, как из тебя!

Ярослав обиделся:

– То, что я с Игорем не пошёл, о моём благоразумии говорит, а не о трусости. Вспомни, брат, в битве у Орели-реки мои полки рядом с твоими стояли и не побежали, хотя половцев против нас было великое множество!

– Потому и не побежали, что некуда было, – усмехнулся Святослав, – сбоку болото, а за спиной река.

– Стало быть, не доверяешь мне, – досадливо проговорил Ярослав.

– Не доверяю, – Святослав повысил голос, – ибо лжёшь мне в глаза и не краснеешь. Сидя в Чернигове, ты должен спину мне прикрывать, а ты яму роешь! Почто не упредил меня о затее Игоревой? Почто сам не вразумил его? Впрочем, от тебя разумного слова вовек не дождёшься! Я не удивлюсь, коль выяснится, что Игорь не токмо с твоего ведома к Лукоморью отправился, но и по твоему повелению.

Ярослав заёрзал на стуле.

– Тебе бы токмо оболгать меня! Оболгать и унизить! Дал же Господь брата!

– Ольстин когда к тебе вернулся с плохими вестями, в конце мая? – спросил Святослав, пристально глядя на Ярослава. – Я с войском тогда в Смоленске был, но ты не упредил меня. Мне обо всём случившемся верные люди поведали уже в Любече, три недели спустя. Ни ты, ни Ольстин не посылали своих людей в Путивль иль в Новгород-Северский, чтобы разузнать: может, и спасся кто-то из войска Игорева. Не один Ольстин такой счастливчик.

Ты, брат мой, не навестил жену Игоря и сыновей его, не утешил их. Не пригласил в гости жену Всеволода и мать Святослава Ольговича. Ты не сделал этого, поскольку вместе с Игорем затевал это дело и часть вины за случившееся поражение на тебе лежит.

– Не было у меня сговора с Игорем! – нервно вскричал Ярослав. – Богом клянусь, не было!

– Замолчь! – Святослав грохнул по столу кулаком. – Ты Игорю ковуев дал во главе с Ольстином и сам в поход собирался, да перетрусил в последний момент. Теперь храбрецы лежат в чужой земле или в колодках рабских прозябают, а ты, как Иуда, отрекаешься от них, будто не пил ты с ними заздравные чаши.

В покой, наклонив голову в низких дверях, без стука вошла статная женщина в длинном белом платье из блестящей византийской бебряни[93], расцвеченном голубыми цветами. Это была супруга Святослава Радомея, дочь полоцкого князя Василька Святославича.

– Поберёг бы себя, свет мой, – приятным грудным голосом промолвила княгиня, подходя к мужу. – Ты уже не в тех летах, чтобы так горячиться. Да и слова для твоего брата как об стенку горох! – Радомея с неприязнью взглянула на Ярослава, поправив узорный плат у себя на голове. – Ярослав нарочно спровадил Игоря в поход к Лукоморью, ибо мешал он ему, – добавила княгиня. – О том многие говорят в Чернигове.

Ярослав побледнел, вскочил.

– Что ты молвишь такое, княгиня?! – забормотал он, не зная, куда деть свои руки. – Игорь сам себе долю выбрал. Его это был замысел, не мой!

– Кто это подтвердит, брат? – промолвил Святослав. – Ведь никто из Игорева войска не спасся.

– Ольстин спасся. Он подтвердит!

– Ольстину веры нет, ибо он твой прихвостень, – возразил Святослав.

– Гонец у меня был из Путивля, сказывал: дружинник Игорев, по имени Вышеслав, в Путивле объявился и с ним ещё один воин, – торопливо заговорил Ярослав. – Вышеслав этот дружен был с Игорем, все тайны его знал. Он подтвердит мою правоту.

– Зачем приезжал гонец из Путивля? – спросил Святослав.

– Помощи просил против поганых, коль они нагрянут.

– Ну а ты что?

– Обещал пособить. Но пока тихо.

– Гляди, Ярослав, коль проведаю, что через твоё коварство сгинуло войско Игорево, не быть тебе черниговским князем, – пригрозил Святослав. – Завтра же гонца отправь за этим Вышеславом. Я сам с ним потолковать хочу.

– Не верь Ярославу, свет мой, – сказала Радомея. – Лучше своего человека отправь в Путивль, эдак надёжнее будет.

Святослав встал из-за стола и нежно приобнял супругу за плечи.

– Может, тебя в Чернигове посадить, лада моя? – с ласковой улыбкой проговорил великий князь. – Тогда бы я спал спокойно. Ох и времена настали, никому верить нельзя! – ворчливо добавил Святослав.

Оставшись один, Ярослав какое-то время нервно расхаживал по светлице от окна в глубокой нише стены до двери и обратно. Он чувствовал себя загнанным зверем, которого обложили охотники со всех сторон. Бояре черниговские давно зуб точат на Ярослава, не любо им, что князь у них такой невоинственный. Они охотнее приняли бы к себе Игоря на княжение. Это известно Ярославу. Теперь, когда Игорь сгинул в степях, мужи черниговские ужо нашепчут Святославу гадостей, а тот охотно поверит всему, ибо сам винит Ярослава в Иудином грехе.

Один верный человек у Ярослава – Ольстин. Но и тот в немилости у Святослава.

А вдруг и Ольстин что-то замышляет против него?..

От такой мысли мнительному Ярославу стало совсем нехорошо. Надо немедленно повидаться с Ольстином, решил он, допытаться, всю ли правду он ему сказал о битве на Каяле-реке. Но кого послать за Ольстином? Дворец полон людей Святослава, которому мигом донесут, что брат его встречался с Ольстином на ночь глядя.

«Принесла же нелёгкая Святослава, – злился Ярослав, – плыл бы из Любеча в свой Киев! Сам припёрся и жену привёз со всей челядью и дружиной! Теперь я как затворник в собственном дворце! И впрямь, никому верить нельзя».

Погоревав в одиночестве, Ярослав отправился в опочивальню, успокоив себя тем, что завтра поутру Ольстин придёт к нему сам.

В опочивальне Ярослава дожидались две юные наложницы, дочери местного торговца мёдом и воском, который таким способом пытался втереться в доверие к черниговскому князю.

Девушки были ещё совсем юны. Старшей было шестнадцать лет, младшей – четырнадцать. Однако за те три месяца, что они провели во дворце, а вернее, в ложнице князя, ими были усвоены все формы бесстыдного разврата. Проказницы уже знали, что особенно нравится Ярославу в постели, поэтому и на сей раз девушки встретили своего господина совершенно нагими, с распущенными по плечам длинными волосами.

Старшая из сестёр, развалившись на ложе, бесстыдно раздвинула в стороны свои полные бёдра и поглаживала розовыми пальчиками свои сочные гениталии, обрамлённые небольшим мыском рыжеватых вьющихся волос. Ярослав прозвал старшую Рыжей. Младшая принялась раздевать князя, усадив его так, чтобы он мог видеть телодвижения её сестры.

Толстые восковые свечи, горевшие в трёх неглубоких нишах примыкавшей к ложу стены, озаряли ровным ярким светом постель и раскинувшуюся на ней девушку в ореоле длинных растрёпанных волос.

Ритуал совокупления Ярослава с юными купеческими дочерьми мог претерпевать некоторые изменения в середине или в конце сего развратного действа, но только не в начале. В свои сорок шесть лет Ярослав уже не мог возгореться желанием от одного взгляда на нагое женское тело, нужный результат не всегда возникал и от его прикосновений к женским прелестям. Но если женщина начинала возбуждать себя сама, это странным образом заводило и Ярослава. Тем более раздразнивал Ярослава ни с чем не сравнимый запах женских гениталий, сочащихся соком желания.

Однако в этот вечер Ярослав повёл себя довольно странно.

Он хоть и наблюдал за действиями Рыжей и позволил младшей из девушек раздеть себя донага, но необходимых перемен в нём не происходило. В глазах князя было тупое безразличие, а его мужская плоть бессильно висела, несмотря на то что ловкие пальцы младшей из сестёр несколько раз прошлись по этой части тела Ярослава.

Когда юная наложница осведомилась о самочувствии у своего господина, Ярослав лишь досадливо крякнул в ответ и, отстранив её, направился к ложу.

– Ну, чего растоперила стёгна[94], бесстыжая! – оттолкнув Рыжую, пробурчал Ярослав. – Вам бы токмо в соблазн меня вводить, греховодницы! А то не думаете, что на сердце у меня печаль-кручина. Может, я ныне князь, а завтра в грязь!

– Тем более надо успевать вкушать плотских радостей, коль завтра всему этому конец наступить может, – не растерялась старшая из наложниц.

Она вообще была остра умом и языком.

– Позволь нам, князь-батюшка, развеять твою печаль-кручину, – промурлыкала младшая, поглаживая Ярослава по усам и бороде.

Ярослав завалился на постель, отдавшись во власть своих юных наложниц, а те принялись гладить руками и щекотать распущенными волосами его большое грузное тело, покрывать поцелуями лицо князя. Задремавшего Ярослава окутывали волны блаженства, он не заметил, как заснул…

Утром Ярослава разбудили челядинцы, сообщив, что в Посемье бесчинствуют половцы.

Святослав в трапезной отдавал распоряжения Ярославу, который сидел за столом неумытый, непричёсанный, не притрагиваясь к еде. Ярослав лишь прикладывался к деревянному ковшу с квасом.

– Поднимай дружину, брат, – молвил Святослав. – Я уже послал за своим войском в Любеч. По слухам, в Посемье несколько ханов орудуют, а посему надлежит нам с тобой разделиться. Я поведу полки к Путивлю, а оттуда к Рыльску. Тебе, брат, дорога до Новгорода-Северского и дальше – до Курска. Бей поганых, где токмо встретишь!

«Ишь, раздухарился! – сердито думал Ярослав. – Как будто он хозяин, а я его слуга!»

– Сон-то мой в руку оказался, – покачал головой Святослав и переглянулся с супругой. – Чаю, отольются мне те жемчуга из колчанов половецких горючими слезами.

«Ещё бы в саван чёрный тебя обрядить, и совсем было бы ладно!» – зло подумал Ярослав, глянув на брата исподлобья.

Обратно в Путивль Вышеслав привёл чуть больше половины из своих людей. По обоим берегам Сейма шныряли отряды половцев, и дружинникам Вышеслава ещё не раз приходилось браться за мечи, держа путь домой.

Путивляне готовились к осаде и уже не чаяли увидеть Вышеслава и его ратников живыми, видя со стен, что вся округа охвачена пожарами и всюду скачут на конях степняки, рыская в поисках смердов, укрывшихся в дубравах.

Тысяцкий Борис крепко обнял Вышеслава при встрече. Он был от души рад его возвращению, ибо робел от одной мысли, что ему в одиночку придётся руководить защитой города, имея под началом всего полторы сотни плохо обученных горожан, среди которых были и девицы, и седые старцы.

– Прости, друже, не сберёг я сестру твою, – печально промолвил Вышеслав, не смея взглянуть в глаза Борису. – Скончалась Горислава от раны в лесу близ Зартыя. Там мы её и похоронили.

Радостная улыбка вмиг погасла на лице Бориса.

– Не хотел ведь я её отпускать, – глухо произнёс он, – но она же кого угодно переупрямит! Светлана-то жива?

– Слава Богу, жива, – ответил Вышеслав.

Он оглянулся на своих ратников, суетившихся возле коней, отыскивая взглядом Светлану, но той нигде не было видно.

– Здрав будь, воевода, – прозвучал рядом приятный женский голос.

Вышеслав повернулся и увидел перед собой Епифанию.

Голова её была украшена очельем из вызолоченной ткани и повязана белым платком, отчего Епифания показалась Вышеславу в этот миг необычайно молодой и красивой.

– Благодарю тебя, воевода, что сберёг дочь мою, не взяв её в поход, – промолвила боярыня и поцеловала Вышеслава в уста.

«Одну девицу сберёг, а другую погубил!» – мрачно подумал Вышеслав, заметив, с каким печальным лицом отошёл прочь молодой тысяцкий.

В тереме Вышеслава встречала Ефросинья, тоже с объятиями и поцелуями. Княгиня ласкала своего возлюбленного, не таясь ни Евфимии, ни её дочерей. Это смущало Вышеслава, который хотел соблюдать хотя бы внешнюю пристойность.

Узнав, что княжеский подъездной Онисим вернулся из Чернигова, куда его посылали гонцом, Вышеслав немедленно вызвал того к себе.

Онисим явился и низко поклонился воеводе, сняв с головы мурмолку[95].

– Почто задержался в Чернигове? – спросил Вышеслав, собираясь идти в баню, которую приготовили для него служанки княгини.

– Приболел малость, – солгал Онисим, который останавливался в Чернигове у свояченицы, недавно овдовевшей.

Заметив, что та не очень-то скорбит по умершему мужу, пронырливый Онисим однажды ночью проник во вдовью спаленку и не вылезал оттуда больше недели. На обратном пути все мысли сластолюбца были о тех жарких ночках, но разве скажешь такое воеводе!

– Что же, князь черниговский обещал дать нам подмогу? – вновь спросил Вышеслав.

– Обещал, – кивнул Онисим.

– Ну и где же подмога обещанная? Поганые у самых стен Путивля рыскают!

Онисим пожал плечами.

– Придётся тебе, друже, опять в Чернигов скакать, – стоя перед Онисимом с берёзовым веником в руках, сказал Вышеслав.

У Онисима отвисла нижняя челюсть, в глазах появился испуг.

– Ка… как же так, воевода? – пролепетал Онисим, комкая в руках шапку. – Я и версты не проеду, как поганые меня схватят!

– А ты постарайся, чтоб не схватили, – произнёс Вышеслав тоном, не допускающим возражений.

Из княжеских покоев трусоватый Онисим вышел сам не свой. Увидев Евфимию, несущую для Вышеслава чистую рубаху и порты, Онисим злобно процедил:

– Суетитесь тут подле воеводы, умасливаете его, как девку красную, а ему жизнь человеческая что тебе плевок! – И застучал сапогами вниз по деревянным ступеням.

Евфимия с недоумением посмотрела подъездному вслед.

Вечером на дальнем лугу, что за речкой Путивлькой, загорелось множество костров половецкого стана. В вечерней тишине далеко разносились топот копыт и громкие выкрики не ведающих страха степняков.

Путивль погрузился в печаль: грозный враг стоял у самых ворот!

– Гонца в Чернигов нужно ночью слать, – сказал Борис, совещаясь с Вышеславом, – на рассвете поздно будет. Обступят поганые город, никого не выпустят.

Вышеслав согласился с тысяцким, но кого послать?

Крепкие мужики тут нужны. Юнца послать, так он заплутает в темноте, не доедет. Старец – тем более.

– Может, отправим Василису? – предложил Борис. – Дорогу она знает и на коне крепко сидит. Опять же, из лука стрелять умеет.

Вышеслав нахмурился, опустил глаза:

– Только не её. На мне и так грех за Гориславу лежит, два греха мне не потянуть.

– Тогда, может, мне попытаться? – сказал Борис. – Конь у меня добрый, и сам я не промах!

– Ты мне тут нужен, – возразил Вышеслав.

– Кого же пошлём? Онисима, что ли?

– Онисим не доедет, уж больно трусоват. Вот что, – на лице у Вышеслава появилось некое озарение, – отдашь своего коня тому мальчонке, что из Выри к нам прискакал. Посадим его в лодку и сплавим вниз по реке мимо стана половецкого. На вёсла ты сядешь, а отрок коня плывущего за лодкой будет за поводья держать. Так и доберётесь до безопасного места. Путь до Сосницы обскажем мальцу, а там люди добрые помогут ему до Чернигова добраться.

Борис после некоторых колебаний согласился с воеводой.

Во мраке августовской ночи с княжеского двора вышли двое мужчин и мальчик. Все трое были в тёмных одеждах, как монахи. Один из мужчин вёл за собой осёдланного коня.

В городе не было ни огонька. Тёмные низкие дома прятались за высокими частоколами и густой зеленью деревьев. Улицы были пустынны. Иногда за изгородями лаяли собаки, потревоженные шумом шагов.

Спустившись с холма, на котором стоял княжеский терем, путники двинулись дальше вдоль бревенчатой городской стены, идущей по верху древнего земляного вала, заросшего густой травой и лопухами. Узкая тропинка вывела их к большой приземистой башне, стоявшей на мысу, служившем неким водоразделом между речкой Путивлькой и широким Сеймом.

– Кого нелёгкая несёт? – раздался недовольный голос в темноте с верхнего яруса башни, укрытой конической тесовой крышей, как шлемом.

– «Перун-бог», – негромко выкрикнул пароль Вышеслав.

– «Молнии стрелы его», – прозвучал сверху отзыв. – Ты, что ли, воевода?

– Отворяй ворота, Бермята, – приказал Вышеслав.

В чреве покосившейся бревенчатой башни глухо затопали вниз по ступеням шаги и смолкли.

Через несколько минут со скрипом разошлись узкие створы ворот, меж которых стоял с копьём в руке хромоногий Бермята.

– На рыбалку, что ли, наладились? А, воевода? – балагурил стражник, снимая тяжёлые запоры с внешних ворот.

– До рыбалки ли нам ныне, Бермята, – проворчал Вышеслав, помогая стражнику приоткрыть ворота настолько, чтобы можно было провести коня. – Вот гонца в Чернигов посылаем.

Вышеслав кивнул на отрока.

– Не мал ли гонец? – с сомнением проговорил Бермята.

– Мал, да удал! – ответил Борис. – Он однажды уже ушёл от половецких стрел.

– Ну, помогай тебе Бог, младень. – Бермята перекрестил отрока.

Выйдя из ворот башни, Вышеслав спустился по береговому откосу к самой воде и помог сойти идущему за ним мальчику. Сзади Борис понукал упирающегося коня.

В ивняке были спрятаны три лодки. Вышеслав выбрал ту, что поменьше, и столкнул на воду. По его знаку отрок забрался в лодку и сел на корме. Борис подал ему поводья, заведя коня в воду по грудь. Жеребец фыркал и прядал ушами, слыша на другом берегу реки за дубравой ржание степных кобылиц.

Борис тоже вскочил в лодку и взялся за весло.

С тихими всплесками лодка стала удаляться, выходя на стремнину. Вскоре она исчезла в темноте. Какое-то время ещё было слышно пофыркивание плывущего за лодкой коня и рассекание водяных струй носом утлого судёнышка, затем всё стихло.

Вышеслав постоял на берегу, напрягая слух, и зашагал обратно к башне.

Борис вернулся после полуночи, сообщив, что отрок ускакал в сторону Десны лесной дорогой.

– Вряд ли поганые ночью в лес заберутся, – добавил он. – К утру младень уже далече будет.

– Дай-то Бог, – с надеждой в голосе промолвил Вышеслав и перекрестился.

Весь следующий день половцы готовились к штурму путивльских стен. В их стане не смолкал стук топоров, это пленные смерды сколачивали длинные лестницы. Отряды конных степняков с утра до вечера разъезжали вокруг города, высматривая подходы к городским воротам и стенам.

Со стороны Сейма и оврага, промытого старым руслом Путивльки, опасности вражеского штурма не было.

Тревожился Вышеслав за восточную и северную окраины Путивля, выходившие на ровное поле. Вал с этих сторон был высок, но стена совсем обветшала. Ров перед валом и вовсе еле заметен.

Вышеслав понимал, что половцы постараются проникнуть в город с наименьшими потерями. Скорее всего, они используют свои излюбленные приёмы: внезапность и поджог деревянных укреплений. Вал без стены – преграда, легко преодолимая для большого степного войска. А посему воевода усилил караулы. На башни не по одному, а по два стража распределил с обязательным обходом примыкающего к башне участка стены. У всех ворот на ночь ставил по три стража с собаками. Не доверяя десятникам, Вышеслав по ночам сам обходил всю стену по кругу, проверяя, чтобы никто не спал. Сменялись стражи каждые четыре часа.

Онисим, счастливо избежавший опасной поездки в Чернигов, поступил к тысяцкому Борису в его пеший полк. И сразу стал проситься в десятники, намекая на то, что ему и по возрасту, и по сословию в простых ратниках ходить негоже. Однако тысяцкий считал главным достоинством воина умение владеть оружием, Онисим же похвалиться этим не мог. Втайне-то Онисим и вовсе метил в помощники тысяцкого, однако Борис хоть и боярский сын, но в помощниках держал лапотников последних, молодых да дерзких.

Онисима оскорбляло невнимание к нему тысяцкого. Ему казалось, будто Борис нарочно помыкает им, ставит его в ночные караулы и прилюдно ругает за леность.

«Урвал младень власти, вот и измывается, как хочет! – злился Онисим. – И чего я в Чернигов не поехал, дурень?! Теперь бы сидел как у Христа за пазухой!»

В одну из ночей заступил Онисим в караул на угловую башню, с которой не видать ни реки, ни стана половецкого. И от ворот далеко – место спокойное.

«Может, и подремать удастся», – мелькнуло в голове у Онисима, боровшегося с зевотой.

Глядит Онисим, к нему в башню девица карабкается по шатким ступенькам. Шлем великоват, на глаза ей съезжает, на плечах у неё красный плащ, а под ним пояс с мечом. Выбралась девица из квадратного люка в полу и уставилась на Онисима, как на диво дивное.

– Дядька Онисим, не признаёшь меня разве? – спрашивает удивлённо.

Не слыша ответа, девица сняла шлем.

– Василиса я, дочь боярина Громобоя. Мы с тобой соседствовали одно время, покуда дом твой не сгорел.

Онисим чуть рот не открыл от изумления. Он-то запомнил Василису отроковицей тринадцатилетней. Поди ж ты, какая она стала пава спустя четыре года!

– Тебя, Васса, и не узнать! – осклабился Онисим и тоже снял шлем. – Красавица стала писаная! Где отец-то твой?

Василиса вздохнула печально и присела на приступок.

– Сгинул мой тятя вместе с войском князя Игоря.

– Ох, горе тяжкое! – посетовал Онисим и присел рядом. – Ты-то зачем в войско подалась?

Василиса взглянула на него открытым взором.

– Ратников же не хватает. Кому-то город защищать надо.

– Это верно, – закивал Онисим, а сам так и шарил взглядом по девичьей фигуре, облачённой в мужскую длинную рубаху и порты, заправленные в сафьяновые цветастые сапожки.

У него аж засосало под ложечкой, когда девушка положила ногу на ногу, отчего ещё явственнее обозначилось под льняной тканью её округлое бедро. Василиса, словно дразня Онисима, покачивала носком сапога.

– Где твоя семья, дядя Онисим?

– Далеко. – Онисим небрежно махнул рукой. – Спровадил в Трубчевск и жену и деток, подальше от беды. А чего вы с матерью не уехали из Путивля? Многих здешних бояр и след давно простыл.

– Мы с матушкой тятю ждать будем, – задумчиво проговорила Василиса. – Вдруг он вернётся, а нас нет.

Лёгкий вздох приподнял рубаху на девичьей груди.

Сидевшему совсем рядом Онисиму достаточно было мига, чтобы узреть совершенство этой груди, проступившей при вздохе через расшитую ткань.

– Портки-то с рубахой на тебе чьи? – поинтересовался Онисим.

– Братние, – ответила Василиса. – У меня брат был старший, но он погиб давно уже.

– А-а, – протянул Онисим и слегка придвинулся к девушке.

Они поговорили об общих знакомых. Потом Василиса заявила, что пора бы совершить обход по стене. Она встала, поправляя на себе пояс с мечом.

Онисим с готовностью согласился.

– Ты иди к той башне. – Он ткнул пальцем вдоль стены. – Погляди, не спят ли там сторожа. А я до другой башни дойду, узнаю, кто там караулит.

Они разошлись.

Онисим живо добежал по крытой галерее верхнего заборола до башни, стоявшей на откосе холма. В ней находились старый дед с внуком. Оба что-то строгали маленькими ножичками. В пешей сотне Онисим их не видел, но он знал, что жители ближних к стене домов иногда соглашаются подменить ратников в дозоре по-родственному или за плату. Видимо, и сегодня был такой случай.

Перебросившись со стариком парой ничего не значащих фраз и потрепав по волосам отрока, Онисим удовлетворённый вернулся обратно.

«Старый пень непременно заснёт, а его внучек мне не помеха», – радостно подумал Онисим, предвкушая небольшое развлечение ближе к полуночи.

Покуда не вернулась Василиса, Онисим спустился во внутреннее помещение башни. Там в больших коробах был насыпан песок и камни. В отсеках вдоль стен стояли связки дротиков, висели колчаны, полные стрел, и луки со снятыми тетивами.

Онисима интересовала лежанка, устроенная у стены, обращённой к городу.

Он взбил на лежанке солому и застелил сверху своим плащом. Под этим помещением находилось ещё одно. Но из-за отсутствия бойниц там была кромешная тьма, поэтому воспользоваться ложем, находившимся ниже, Онисиму не хотелось.

Услышав над головой шаги, Онисим хотел было подняться на верхнюю площадку башни. Однако Василиса спустилась к нему сама. Вид у неё был расстроенный.

– Что стряслось, голубушка? – участливо спросил Онисим, видя, как девушка нервными движениями снимает с себя плащ и пояс с мечом.

– Оступилась я, дядя Онисим, – недовольно ответила Василиса, – доски на стене совсем трухлявые. Ногу себе рассадила.

Онисим изобразил сильнейшее беспокойство.

– Ах ты господи! Да как же это? Сядь-ка сюда, милая.

Он усадил Василису на лежанку и принялся ощупывать повреждённое место. Штанина над коленом её правой ноги была разорвана и пропиталась кровью.

– Ничего, – успокаивающе промолвил Онисим, – кость цела, а кровь мы мигом остановим. Ну-ка, снимай портки!

Василиса подчинилась, попросив Онисима отвернуться.

Тот повернулся спиной к девушке, разрывая на ленты чистое полотенце.

Сначала Онисим приник к глубокой ссадине языком, зализывая рану, как собака. При этом его руки, будто невзначай, легли на обнажённые девичьи бёдра. Упругая прохлада нежной юной плоти, такой белокожей, такой соблазнительной, лишила похотливого Онисима остатков благоразумия.

Василиса лежала перед ним, опершись на локти и слегка согнув в колене пораненную ногу. Она ждала, что вот сейчас Онисим перевяжет ей ссадину, но вместо этого он вдруг стал задирать на ней рубаху.

У Василисы вырвался возмущённый возглас. Она попыталась подняться, но не смогла. Девушка была похожа на птицу, угодившую в силок.

Онисим, одержимый похотью, проворно взгромоздился на девушку сверху и уже почти сорвал с неё рубаху, в которой запутались заброшенные за голову девичьи руки. Василиса вскрикнула, почувствовав на своей груди жадные мужские пальцы. В следующий миг она получила сильный удар по рёбрам, перебивший ей дыхание. Корчась от боли и хватая воздух ртом, девушка не обращала внимания на Онисима, который торопливо сбрасывал с себя одежды.

Василисе удалось сорвать с себя рубаху и высвободить руки. И тут она увидела перед собой голого Онисима, с растрёпанной бородёнкой и взлохмаченными волосами, похотливо улыбавшегося.

– Ну чего ты, касаточка? – прозвучал его приглушённый голос с интонацией фальшивой нежности. – Разве ж я обижу тебя! Помилуемся немного, и всё. Гляди-ка, какие телеса у тебя роскошные! Я и не видывал таких прелестей, хотя не вчера родился. До чего ж ты хороша, Василисушка! До чего бела!

Онисим склонился над Василисой, его ладони скользили по девичьей груди, по талии и бёдрам. В полумраке нагое тело девушки, казалось, излучает свет. Василиса замерла, заворожённая этой грубоватой лаской и этими словами. Всё её существо противилось намерению Онисима, и он сам был ей неприятен. И всё же Василиса не сопротивлялась, будто враз лишилась сил.

Проснувшись от того, что кто-то будто бы толкнул его в плечо, Вышеслав приподнялся на ложе и увидел, что Ефросинья не спит, а стоит подле ложа с горящей свечой в руке.

– Твои стоны разбудят всех в тереме, – с лёгким раздражением промолвила Ефросинья.

– Прости, я мешаю тебе спать, – виновато пробормотал Вышеслав, опуская ноги на пол.

Ефросинья сделала несколько шагов по скрипучим половицам и поставила свечу на край стола, на котором стоял шлем Вышеслава. Тонкая сорочица смотрелась на ней слишком узкой из-за большого живота княгини, длинные распущенные волосы окутывали ей плечи, как покрывалом.

– Что с тобой, Вышеслав? Ты ныне не такой, каким был прежде. Я чувствую, тебя что-то мучает. Что ты видишь в своих снах?

Вышеслав вскинул голову.

Ефросинья взирала на него с состраданием. Чувствовалось, что она желает помочь ему, но не знает как. И оттого страдает вдвойне.

– Что мне снится?.. Сеча с погаными снится, мёртвые люди и кони, груды мёртвых тел, – устало произнёс Вышеслав. – Зачем я выжил? Чтобы увидеть, как поганые разорят Путивль, растопчут достояние Игорево? Лучше бы лежать мне в поле половецком со стрелой в груди.

Он со стоном уронил голову на ладони согнутых рук.

– Кто такая Горислава? – спросила Ефросинья. – Ты поминал её во сне.

Вышеслав вздрогнул и ответил, не глядя на Ефросинью:

– Это сестра тысяцкого Бориса. Нет её в живых по моей вине. Погибла Горислава от копья поганского.

– Коль так, почто ты себя винишь? Ты… любил её?

Ревность, прозвучавшая в вопросе Ефросиньи, вдруг разозлила Вышеслава. Он стал одеваться.

– В словах твоих крапива, Фрося. Ты носишь под сердцем моё дитя. Какого ещё залога моей любви тебе нужно? – промолвил Вышеслав, уже почти одевшись. – А вина за происходящее на всех нас, не на поганых, а на нас самих! На мне, на Игоре, на Ярославе и прочих князьях. Распри княжеские отдают Русь степнякам на поруганье! Ибо сказал брат брату: «Это моё, и то моё же». За великим князья гонятся, а сами малое к рукам прибирают. Игорь погнался за великой честью, положив полки в чужой стороне, и тем самым навёл поганых на землю Русскую.

– В том вина Игоря, а не твоя, – тихо сказала Ефросинья.

– И моя тоже, ведь я мог переубедить Игоря не ходить к Лукоморью, но не переубедил, – стоял на своём Вышеслав.

– Куда ты на ночь глядя? – забеспокоилась Ефросинья.

– Караулы обойду, – ответил Вышеслав. – Коль ворвутся поганые среди ночи в Путивль, опять же вина на мне будет.

Вышеслав вышел из ложницы, хлопнув дверью.

Ефросинья опустилась на ложе и разрыдалась.

Поднявшись на стену близ Соборных ворот, Вышеслав чем дальше продвигался по стене, тем больше выходил из себя. В одной из башен стражи угощались бражкой, поэтому оба еле на ногах стояли. В другой башне сидел беззубый дед, не знавший ни пароля, ни отзыва, а внук его тут же спал беспробудным сном. Топая сапогами по скрипучим доскам, Вышеслав добрался до следующей башни, которая и вовсе оказалась пустой.

Вышеслав огляделся и заметил на приступке два шлема.

Значит, стражи здесь всё же были. Где же они сейчас?

Вышеслав спустился внутрь башни, полагая, что дозорные пьянствуют или спят себе преспокойно.

В башне было ещё темнее, чем на верхней площадке. На всякий случай Вышеслав держал руку на рукояти кинжала. Вдруг он расслышал не то всхлип, не то стон.

Вышеслав резко обернулся на звук и негромко спросил:

– Кто здесь? Отзовись!

Теперь уже явственно прозвучали девичьи всхлипы где-то совсем рядом.

Вышеслав отыскал медный масляный светильник и торопливо зажёг его.

Подрагивающий жёлтый огонёк озарил неярким светом старые бревенчатые стены со мхом в пазах, узкие проёмы бойниц, ступени лестницы, ведущей наверх. Посверкивали металлическим блеском острия коротких копий, связки которых стояли вдоль стен. На берестяном коробе с песком лежала небрежно брошенная мужская одежда. Рядом на полу валялись мужские сапоги.

Освещая по кругу просторное помещение, Вышеслав увидел подле люка, ведущего вниз, голого мужчину, лежавшего на боку с торчащим из живота мечом, а на лежанке у противоположной стены – плачущую девушку в изодранной рубахе и с растрёпанной косой. Она сидела, поджав голые ноги, сама не своя от испуга.

– Василиса?! – изумлённо воскликнул Вышеслав. – Что случилось? Лица на тебе нет!

Девушка не отвечала.

Вышеслав перевернул убитого на спину и заглянул ему в лицо. Он сразу узнал Онисима и догадался, что здесь произошло.

Вышеслав поставил светильник на ступеньку лестницы и выдернул меч из мертвеца.

– Твой меч? – Он взглянул на Василису.

Девушка кивнула, утирая слёзы со щёк.

– Онисим хотел надругаться над тобой?

– Хотел и надругался, – дрожащим голосом ответила Василиса. – Я уже вырвалась было, но он настиг меня. А тут меч под рукой оказался… Я наугад ударила, не думала, что насмерть заколю его.

– И правильно сделала, – жёстко вымолвил Вышеслав, – туда ему и дорога! Одним негодяем меньше на белом свете. Одевайся и ступай домой.

Пока Василиса натягивала на себя порты и сапоги, Вышеслав обрядил покойника в его одежду и затёр пятна крови на полу. Заодно почистил меч, умертвивший Онисима.

– А с телом как быть? И со мной что будет? – Василиса опять зарыдала. – Позор-то какой! Меня теперь и замуж никто не возьмёт. Скажут, прогуляла непорочность свою, ещё и любовника убила.

– Не плачь, – строго сказал Вышеслав. – Никто ничего не узнает. Я так устрою, что люди будут думать, будто Онисима ночью половцы убили, забравшись на стену.

– Дай Бог тебе здоровья, Вышеслав Бренкович, – благодарно промолвила Василиса, вытирая слёзы.

Вдвоём они втащили тело Онисима на верхнюю площадку башни и собрались уже уходить, как вдруг ночное небо озарилось пожаром. Загорелась Соборная башня.

– Василиса, беги к тысяцкому, пусть ратников собирает! – приказал девушке Вышеслав.

Василиса стремглав бросилась выполнять приказание воеводы.

Вышеслав бегом устремился по стене к горящей Соборной башне. В голове у него стучала единственная мысль: «Удалась-таки поганым их уловка! Ну, теперь жди штурма!»

Стражники в Соборной башне пытались тушить пламя песком, но прибежавшему на подмогу Вышеславу сразу стало ясно, что главная опасность не огонь, а половцы, которые тёмной массой скопились во рву под стеной. Было слышно, как враги приставляют лестницы к стене, как карабкаются наверх, бряцая оружием и подгоняя друг друга на своём гортанном языке.

На колокольне деревянного собора ударили в набат.

На узких улицах Путивля замелькали факелы, заметались полуодетые люди. Кто-то тащил воду в вёдрах, кто-то на ходу облачался в кольчугу…

Половцы были уже на стене.

Вышеслав сразил одного степняка, столкнул вниз со стены другого. Узость прохода на верхнем забороле давала ему некоторое преимущество. Но он видел, что уже вовсю полыхают верхние перекрытия воротной башни и нужно уходить со стены, иначе огонь отрежет ему путь. Об этом же кричали воеводе стражи из горящей башни. Вышеслав забежал в башню, полную едкого дыма, и стал спускаться вниз по ступеням. Захлопнув у себя над головой крышку люка, Вышеслав услышал, как наверху рухнула горящая балка перекрытия, так что вздрогнуло всё строение.

Оба стража выбежали из горящей башни ещё раньше Вышеслава.

Внизу, у ворот стояли в растерянности немногочисленные ратники и женщины, прибежавшие тушить пожар. Почти все женщины были босые и простоволосые. Увидев Вышеслава, люди кинулись к нему, словно он был их единственный спаситель.

– Женщины, бегите в соборную крепость и детинец, спасайтесь сами и спасайте детей! – крикнул Вышеслав. – Ратники, за мной!

Воевода ещё надеялся, что, покуда горит воротная башня и огонь преграждает путь основному войску половцев, ему с воинами, что были при нём, удастся сбросить степняков со стены. А там подоспеет тысяцкий со своими людьми, и общими усилиями они попытаются задержать врагов в проёме выгоревшей Соборной башни.

Однако степняки не дожидались, когда пламя откроет им путь, и толпами лезли на стену по лестницам, врывались в крепостные башни и по ним проникали в город с разных сторон.

Вышеслав и его воины, не успев взойти на стену, оказались лицом к лицу с врагами в ближайшем от стены переулке.

Завязалась сеча. Вышеслав стал пробиваться к Пятницкому собору. Ратники его погибали один за другим. Вскоре рядом с воеводой осталось всего четверо израненных воинов.

Бревенчатая стена, окружавшая соборный храм с колокольней и пристройками, была прочнее городской стены, так как была возведена сравнительно недавно. Обитые медью ворота были наглухо заперты. На стук никто не отзывался. В бойницах на вершине стены, укрытой двускатной кровлей, не было заметно ни человека, ни движения.

«Где же защитники? – недоумевал Вышеслав. – Кто-то собирается оборонять храм иль нет?»

Вышеслав повёл свой маленький отряд к другим воротам, со стороны кладбища.

На одной из улиц на них прямо из-за угла выскочили несколько степняков. У одного на плече был мешок, набитый каким-то добром, другой тащил за косы девушку в белом платье с оторванным рукавом.

В завязавшейся стычке двое степняков были убиты, остальные бросились наутёк.

В освобождённой девушке Вышеслав узнал Светлану.

– Ты как здесь?

Светлана указала рукой вдоль переулка:

– Дом тут мой. Как в колокола ударили, матушка с младшим братом к храму побежали, а я хотела пожар тушить. Но нехристи меня пленили, рукав вот оторвали.

– С нами будешь, – сказал Вышеслав, подавая девушке лук и колчан со стрелами, снятые с убитого половца. – Нам лучники позарез нужны.

Светлана уверенным движением забросила за спину колчан со стрелами, одну стрелу наложила на тетиву, изготовив лук к стрельбе.

Половцы рассыпались по всему городу, но домов не жгли, обшаривая все закоулки в поисках золота и серебра. Детей и женщин хватали в полон. Стариков безжалостно убивали. Убивали и тех, кто оказывал сопротивление.

Другие ворота Соборной крепости тоже оказались запертыми.

Возле них суетилась большая толпа половцев, сооружая таран из срубленного ясеня. Со стены в них летели стрелы.

– Там, на стене, Василиса, я узнала её! – радостно проговорила Светлана, выглядывая из-за тына, где укрывались в густом малиннике Вышеслав и его ратники.

– Вот и славно, коли так, – отозвался Вышеслав. – Ну, други, будем в детинец пробиваться. С Богом!

Путь к детинцу был длиннее и опаснее, но Вышеслав провёл своих спутников глухими переулками, минуя терема бояр и купцов, где вовсю хозяйничали половцы. Захватив по пути ещё несколько женщин с детьми, Вышеслав добрался наконец до ворот княжеской крепости на вершине холма.

Их заметили со стены и впустили.

В детинце находились почти все дружинники Вышеслава, которые очень обрадовались, увидев своего вожака живым и невредимым. Тут же был тысяцкий Борис с половиной своей пешей сотни.

– Многие ратники к стенам побежали и добраться до детинца уже не смогли, поганые их посекли, – сетовал Борис. – Кого успел собрать, тех привёл сюда. А что ещё мы можем сделать? Город уже не спасти…

– Да, город нам не спасти, – с усталой обречённостью повторил Вышеслав и присел на теремное крыльцо.

С соборной колокольни продолжал звучать набатный звон, возвещая, что Путивль не сдаётся врагам.

Когда совсем рассвело, догорела и обрушилась Соборная воротная башня, названная так потому, что от неё вела улица до Пятницкого собора.

Половецкая конница хлынула в Путивль, растекаясь по улицам.

Поскольку грабить было уже нечего, степняки устремились на штурм княжеского детинца в надежде, что основные богатства находятся там.

Верные своей тактике, половцы засыпали стены и строения детинца горящими стрелами. Одновременно сотни степняков по лестницам взбирались на воротную башню, где не могло поместиться много защитников.

Если ратники на стене успевали гасить огонь, то женщины, собравшиеся в крепости, как ни старались, не могли успеть всюду с водой и песком. Сначала заполыхал сеновал, потом конюшня. Разбежавшиеся по двору лошади только добавляли смятения.

Постепенно пламя перекинулось на княжеский терем. Ветер раздувал огонь с такой быстротой, что все усилия людей преградить путь злой стихии были тщетными. Дружинники сражались на стене и башнях, отталкивая лестницы и сбивая вниз степняков, а в спину им дышало раскалённое зарево пылающего двухъярусного терема.

Вышеслав, не заметив среди служанок, выбегающих на двор, знакомую фигуру беременной Ефросиньи, бросился в горящий терем, закрыв лицо рукавом от сыплющихся с кровли искр.

В задымлённом переходе Вышеслав столкнулся с Евфимией.

– Где Ефросинья? – крикнул он.

Евфимия, не говоря ни слова, схватила Вышеслава за руку и потащила за собой. У них над головой трещала и рушилась горящая кровля.

Толкнув дверь в спальню княгини, Вышеслав увидел Ефросинью, которая лежала совершенно нагая на окровавленной постели. Она корчилась и стонала, широко разведя в стороны свои белые полные бёдра. Из её окровавленного чрева свешивалась пара крошечных ножек.

Вышеслав застыл на месте, поражённый не видом крови, но рождением плода, вздумавшего покинуть материнскую утробу в столь неподходящее время.

Подбежавшая Евфимия принялась тянуть младенца, что-то говоря Ефросинье и поминая силы небесные.

– Чего встал? Помогай! – рявкнула Евфимия, обернувшись на Вышеслава. – Дави ей на живот. Ну! О Господи, сильнее!

Ефросинья закричала от боли. Вышеслав испуганно отдёрнул руки.

Наконец Евфимии удалось вытянуть из материнской утробы младенца, который не подавал признаков жизни. Обрезав пуповину, она завернула новорождённого в свой платок и кивнула Вышеславу на бесчувственную Ефросинью:

– Бери её да бежим отсюда, пока не сгорели заживо!

Вышеслав завернул Ефросинью в окровавленную простыню и подхватил её на руки.

Они бежали, задыхаясь от дыма, по охваченному огнём коридору. У Евфимии вспыхнул подол её длинного платья. Вышеслав почувствовал, что на нём загорелся плащ. Нырнув в сени, они услышали, как у них за спиной обвалился потолок и пуще прежнего загудело яростное пламя.

Выскочивших из самого пекла Евфимию и Вышеслава служанки принялись окатывать водой, заливая горящую на них одежду.

Вышеслав бережно опустил Ефросинью на землю подальше от пожарища и стал приводить её в чувство. Рядом хлопотала над младенцем Евфимия. Если усилия Вышеслава увенчались успехом – Ефросинья открыла глаза, – то все старания Евфимии были напрасны. Ей так и не удалось вдохнуть жизнь в крохотное тельце.

Рассерженная Евфимия принялась ругать служанок:

– Разбежались, паскудницы! Госпожу с родовыми схватками оставили на погибель. У, вороны! Басурманки безмозглые! На вас смерть младенчика, злодейки. На вас! Убирайтесь с глаз моих!

Вышеслав схватил меч и опять побежал на стену, где вовсю шла сеча. Половцы уже одолевали русичей.

Защитники детинца сражались из последних сил, не чувствуя ран.

Когда уже казалось, что наступил миг полного торжества ворвавшихся через разбитые ворота степняков, неожиданно пришло спасение.

В Путивль вступили полки киевского князя.

Теперь наступил черёд половцев сражаться за собственную жизнь. Стремясь вырваться из города, они бросали награбленное, оставляли раненых. Несколько сотен степняков нашли свою смерть в Путивле.

Пал здесь и половецкий военачальник, сын хана Гзы.

Не успели половцы захватить и соборную крепость. Там оборону возглавила боярыня Епифания, вооружив всех священников.

Враг был разбит. Пожары потушены. Павших начали предавать земле.

Встреча Вышеслава со Святославом Всеволодовичем произошла в тот же день в шатре, разбитом на берегу Путивльки.

Неподалеку воины киевского князя складывали рядком на земле убитых степняков, пересчитывали пленных и захваченных половецких лошадей.

До Вышеслава и его собеседника долетали громкие голоса дружинников, возгласы воевод. Русская рать снова, уже в который раз, отразила половецкий набег, выкосив врагов, как траву!

Осознание этого наполняло Вышеслава гордостью, что и он тоже сын этой земли, взрастившей таких стойких ратников. Сидевший перед ним шестидесятилетний Святослав Всеволодович казался Вышеславу олицетворением мудрости и силы духа, тем самым русским князем, к голосу которого прислушиваются, воинственности которого опасаются и ближние и дальние чужеземные государи.

Святослав нисколько не кичился своим успехом, наоборот, сожалел, что не подоспел раньше. В его речи, обращённой к Вышеславу, звучало уважение. Вышеслав сидел перед киевским князем в обгоревшей и окровавленной одежде, в кольчуге, иссечённой вражескими саблями, со следами неимоверной усталости на покрытом сажей лице.

Киевский князь, воздав должное мужеству Вышеслава и его соратников, стал расспрашивать воеводу о причинах гибели Игоревых полков в дальних степях, о том, как удалось спастись самому Вышеславу.

Выслушав скорбный рассказ Вышеслава, старый князь не смог удержаться от слёз:

– О храбрые сыны мои, Игорь и Всеволод! Сердца ваши из крепкого булата скованы и в смелости закалены. Что же сотворили вы, неразумные, моей серебряной седине? Рано начали вы Половецкой земле мечами обиду творить, а себе славы искать. Нечестно кровь поганскую пролили, прочих князей не дождавшись и меня не известив. Вот и пал позор на славу, насилие на свободу обрушилось, то половецкие орды вновь в наши пределы вторглись.

– Ох, тяжко мне, боярин, – утирая слёзы, жаловался Святослав Вышеславу. – Худые времена вернулись. Поганые, ещё недавно мною битые, лелеют месть за Шарукана и Кобяка. Воспевают нехристи время Бусово, звеня русским золотом. Стар я уже, одному мне не совладать с погаными, коих великое множество. Путивль вот отстоял от нехристей, а надо ещё к Рыльску и Севску спешить. Надо и к Новгороду-Северскому вовремя успеть, ибо брат мой Ярослав хоть и обилен воинами, но не смыслён в сече. А ещё Переяславлю помощь нужна и городам по Суле-реке, поскольку и в тех землях простёрлись половцы, точно выводок пардусов.

А главное зло – князья мне не помогают: всяк в стороне отсидеться желает. А иные, как Игорь и Всеволод, готовы в одиночку мужествовать, дабы прошлую славу себе похитить, а будущую поделить.

Поделился Святослав с Вышеславом и своими снами недобрыми:

– Отлились мне слезами те жемчуга из колчанов половецких, горем обернулось то тёмное покрывало и горькое вино. Вот и прошлой ночью во сне вороны граяли. Тебе-то, друже, что в снах видится?

– Сеча всё время снится на Каяле-реке, – признался Вышеслав.

– И немудрено, – качая седой головой в золотом очелье, промолвил Святослав. – С той Каялы-реки скоро разольётся печаль по всей Руси.

В конце беседы спросил киевский князь о боярине Ольстине. Как показал себя в битве с половцами сей муж? Правда ли, что ушёл он из сечи в числе последних, когда всё уже было кончено?

– Как надвинулись на нас орды половецкие, Ольстин только и делал, что о бегстве помышлял, – сказал Вышеслав. – Готов он был и пешие полки бросить, чтобы с конными дружинами поскорее за Северский Донец утечь. Один день Ольстин в сече продержался, а ночью сбежал с гриднями своими. Лучших коней забрал стервец и был таков!

– Так я и думал, – хмуро проговорил Святослав, – а ведь рядится негодяй в барсову шкуру. Твердит, мол, мечом себе путь проложил через полки поганские. Ну, я ему это припомню!

Переяславль был полон смердов, набежавших в город со своими семьями и скотом. Народ из сельской округи искал защиты от половцев у своего князя. На вече горожане ратовали за то, чтобы раздать оружие всем желающим и скопом выступить на поганых, которые рассеялись по всему княжеству.

С таким призывом выборные от вечевого сбора пришли в каменный дворец, построенный знаменитым дедом нынешнего переяславского князя – Владимиром Мономахом.

Молодой князь выслушал посланцев из народа, сидя на троне, под знаменем своего отца с изображением святого Георгия. В свои двадцать восемь лет Владимир Глебович уже вкусил славы от ратных подвигов, но то было под началом Святослава Всеволодовича, а молодому честолюбцу хотелось самому показать всем, на что он способен в сече!

Потому-то в ответ на просьбу о защите от нехристей земель переяславских Владимир Глебович горделиво заверил послов от веча, что он готов немедля заступить в стремя.

– Вооружайтесь, люди добрые, не ровён час, понадобится мне подмога от пешей рати, – сказал князь. – Воеводы мои выдадут оружие всем городским сотням и укажут ратникам их место на городской стене. С Богом, православные! С нами сила крестная!

Ободрённые такими словами, выборные вернулись на вечевую площадь, где уже шла запись в общегородской пеший полк.

В войско вступали не только горожане, но и смерды, коих было очень много в Переяславле. Оружия, привезённого на возах из княжеского арсенала, хватило далеко не всем. Но боевой дух от этого не снизился: люди вооружались, чем могли. Кто-то выстругал тяжёлую дубину и усадил её острыми шипами на конце. Кто-то насадил обычный плотницкий топор на длинную рукоять. Кто-то изготовил рогатину из жерди, с острым ножом вместо наконечника.

Бояре переяславские на ратный порыв черни взирали с неудовольствием. Ещё пуще им не нравилось то, что князь потакает народу, сам вооружает его.

– Не было бы самим лиха опосля такой услуги мужичью, – переговаривались между собой бояре, собранные князем на совет. – Сегодня народ поганых побьёт, а завтра нас!

– Ты это князю скажи, Дедослав Михайлович. Князь к твоим словам иногда прислушивается.

– То-то и оно, что иногда. Ныне не тот случай. Князю нашему вожжа попала под хвост!

– Это что же получается, други? Князь кашу заваривает, а нам расхлёбывать придётся!

– Хороша каша! Князь нашими головами себе путь к славе мостить собирается. Слыхали, объявлен сбор конных дружин!

Ворчание бояр смолкло, когда в просторный зал с белыми стенами и узкими окнами, похожими на бойницы, стремительно вступил молодой князь в кольчуге и с мечом у пояса. За спиной у него колыхался красный плащ, расшитый диковинными птицами: то постаралась его юная жена, дочь черниговского князя.

Князя сопровождали его лучшие мечники, такие же молодые, как и он.

Протопав красными сапогами по каменному полу, Владимир Глебович прошёл мимо трона и остановился перед толпой бояр, стоящих в атласных и парчовых длиннополых свитках, с непокрытыми головами.

– Некогда рассиживаться, господа-бояре, – с ходу начал князь. – Поганые вокруг Переяславля рыщут, пора за мечи браться и седлать коней. Нынче же выступаем! Я собрал вас, чтоб урядиться, на кого из воевод город оставить. Всем уходить нельзя, часть дружины здесь останется.

Бояре молчали.

– Чего насупились, будто на панихиду собрались? – нахмурился Владимир.

– Прости, княже, но в спешке твоей неразумность проглядывает, – промолвил кто-то из знатных мужей.

– Одного переяславского полка против Кончака мало, – прозвучал другой голос.

– Что же вы предлагаете? – спросил Владимир.

Он чувствовал, что заговорившие первыми выражают мнение всех бояр, потому и обращался ко всем знатным мужам.

Вышла заминка. Бояре не успели договориться, кто станет говорить с князем, и теперь лишь подталкивали друг друга локтями. Наконец вперёд вытолкнули Дедослава Михайловича, как наиболее речистого.

– Мало чести, князь, сложить голову в сече неравной, – заговорил боярин Дедослав, – не лучше ли дождаться помощи от Рюрика Ростиславича и от его брата Давыда. Гонцы к ним посланы, чай, не оставят нас в беде.

– И в Чернигов гонец ускакал, – вставил чей-то голос.

– Тесть твой, княже, в стороне не останется, – воодушевлённо продолжил Дедослав Михайлович. – Ярослав Всеволодович тебе как отец родной. К тому же из Чернигова до нас ближе, нежели из Смоленска и Белгорода. Дождёмся полков черниговских и ударим все вместе на поганых!

Бояре поддержали Дедослава Михайловича одобрительными возгласами.

– А ежели тесть мой не подоспеет, ведь поганые и в Посемье бесчинствуют? – заметил Владимир. – Может, Ярослав Всеволодович сам на помощь уповает?

– Тогда надо ждать Рюрика и Давыда, до их земель поганые пока не добрались, – сказал Дедослав Михайлович.

– Народ на вече решил биться с погаными, и я народу оружие дал, а вы мне тут про ожидание толкуете, – сдерживая себя, промолвил Владимир. – Будем за стенами отсиживаться, а поганые тем временем все поля вытопчут, деревни и грады малые пожгут. Ладно бы, силы у нас не было, а то ведь есть сила, бояре!

– Лапотники и сермяжники – это не сила, княже, а сброд! – презрительно бросил кто-то из бояр. – Степняки ещё издали разгонят такое горе-воинство стрелами, а сражаться насмерть опять же нам придётся.

– Дружина наша и сама по себе сильна! – воскликнул Владимир. – Ну же, бояре, чего вы оробели? Били мы поганых прежде и ныне побьём!

– Северские князья вышли против Кончака – и назад никто не воротился, – опять заговорил Дедослав Михайлович. – Игорь Святославич и брат его Всеволод ратоборцы были, каких поискать! И дружины у них были в сечах закалённые! Однако ж разбил их Кончак. И наше войско разобьёт, княже.

При упоминании Игоря на скулах у Владимира заходили желваки, не мог он простить ему разорение Глебова.

– Поделом Игорю и брату его! – резко сказал Владимир. – Это Господь наказал их мечами половецкими. Высоко они хотели вознестись в гордыне своей, да низко пали.

– Нехорошо, княже, молвить такое про братьев своих, в беду попавших, – укоризненно проговорил Дедослав Михайлович. – Отец твой покойный другом был Игорю…

– Ну, довольно, бояре! – повысил голос Владимир. – Недосуг мне долгие речи выслушивать. Кто со мной пойдёт на поганых?

Бояре не отвечали, потупив очи.

Лишь боярин Позвизд осмелился напрямик сказать князю:

– Не обессудь, княже. Но под твой стяг мы не встанем, гиблое это дело. Старшая дружина из Переяславля не выйдет.

– Стыдитесь, боярове! – взмахнул руками, будто чёрными крылами, находившийся тут же священник Порфирий, духовник Владимира. – Перед судом Божьим с вас спросится…

Владимир прервал священника:

– Тихо, отче. – Голос князя был на удивление спокоен. – Далеко моим боярам до Царствия Небесного. Им своя печаль чужой радости дороже. Коль так, я с младшей дружиной на поганых пойду.

Круто повернувшись, Владимир стремительно покинул тронный зал. Следом ушла и его свита.

Народ, толпившийся возле княжеского дворца, с удивлением и непониманием взирал на то, как князь в полном вооружении выезжает верхом на белом коне из ворот детинца, сопровождаемый всего четырьмя сотнями молодших дружинников. Над островерхими шлемами конников колыхался большой княжеский стяг с ликом святого Георгия.

Люди при виде знамени с образом воина-великомученика снимали шапки, осеняя себя крестным знамением.

Вслед княжеской дружине звучали из толпы недоумевающие голоса:

– Слышь, Звяга, а боярская-то конница где?

– Кабы знать да ведать, сосед.

– Неужто князь наш с такой малой дружиной супротив половцев биться собрался?!

– Ох и смел же Владимир Глебович!

– Бояре-то где, разрази их гром?

– Храни Господь князя Владимира, заступника нашего!

Из половецкого стана на берегу реки Трубеж заметили, что из распахнутых ворот Переяславля вышел конный отряд и, выстроившись в боевой порядок, поскакал к речному перевозу, близ которого около полусотни степняков грабили рыбацкую деревушку.

На зелёной равнине красные щиты русичей сверкали как маков цвет.

Половцы в рыбацком селении, заметив опасность, стали спешно садиться на коней.

В половецком стане трубы заиграли тревогу. Оттуда с глухим топотом выносились на рысях и сразу переходили в галоп конные сотни степняков. Быстрая половецкая конница двумя потоками стала охватывать небольшую русскую дружину, одновременно отрезая её от рыбацкой деревушки и от Переяславля, оставшегося в двух верстах за спиной.

Собравшиеся на стенах и башнях переяславцы с беспокойством глядели на клубы пыли, покрывшие равнину. Враги со всех сторон окружили Владимирову дружину. Красные щиты русичей совсем затерялись в круговороте из многих сотен степняков. Всюду мелькают половецкие щиты и знамёна, блестят на солнце кривые сабли.

Вот в топот копыт вклинился звон мечей и треск ломающихся копий – битва началась.

Чёрно-жёлто-сиреневый стяг Владимира перемещался по равнине из конца в конец, находясь в самой гуще сражения.

Со стен Переяславля было видно, что, несмотря на огромный численный перевес, половцы не могут победить русский отряд, который, подобно барсу, окружённому волками, храбро защищается. Степь покрылась телами убитых. Вокруг метались лошади, оставшиеся без седоков. Уже не одно половецкое знамя упало наземь, а русский стяг продолжает гордо реять над вздыбленным, звенящим сталью клинков морем битвы.

Сеча постепенно смещалась к валам Переяславля. Русская дружина всё больше редела, таяли силы ратников.

Люди на стенах переживали за князя Владимира, белый конь которого был хорошо заметен среди коней степняков. Переяславцев охватило негодование против бояр, не последовавших на битву за своим князем. Наконец толпа в едином порыве решает идти на выручку к своему отважному князю.

Ворота распахиваются, и несколько тысяч горожан бегом устремляются туда, где валятся друг на друга кони и люди; батыры Кончака всё сильнее сжимают кольцо вокруг израненого Владимира и его гридней.

Разметав половцев дубьём и топорами, горожане выручили остатки княжеской дружины.

Владимира внесли во дворец на руках, залитого кровью, чуть живого. Лекари немедленно принялись суетиться вокруг него.

В Переяславле едва смута не началась. Меньшие люди были готовы подняться на бояр, желая отомстить им за раны Владимира.

Если бы не половцы, устремившиеся, как саранча, на штурм Переяславля, дошло бы в городе до междоусобицы. С трудом отстояли переяславцы родной город. Ханы, прознав, что Рюрик с войском на подходе, оставили Переяславль и двинулись на город Римов.

Долго держался Римов. Страдали люди от голода и жажды, но не сходили с городской стены. И когда пошли половцы на приступ всей силой, весь город от мала до велика высыпал на стену. Не выдержала старая бревенчатая стена и обрушилась. Ворвались степняки в пролом – и пошли гулять смерть и пожары по Римову.

Рюрик, узнав, что половцы ушли от Переяславля, сразу повернул полки домой. О других городах по Суле и Трубежу ему и печали не было.

Брат его Давыд и вовсе из Смоленска лишь до Киева дошёл и с дороги назад вернулся, мол, утомились ратники в пути, не могут боя принять. И мало ему горя – далеко смоленские земли, недоступны половцам.

Князь переяславский скончался от ран несколько дней спустя.

Во время отпевания Владимира Глебовича в Богородицкой церкви, где был погребён его отец, по всему Переяславлю плач стоял. Толпы людей пришли проститься со своим князем, не пожалевшим жизни за свою вотчину.

В те дни скорби и страха, ибо половцы были ещё недалече, многие имовитые бояре уехали из Переяславля в Киев и Чернигов, опасаясь народного гнева.

Хан Кончак оказывал пленённому Игорю почёт и уважение.

Половцы, ценившие в мужчинах прежде всего доблесть, были поражены таким проявлением её со стороны Игоревых дружин в неравной сече.

– Ты, князь, хоть и не самый великий властелин на Руси, но, если судить по мужеству, ты среди всех князей – первый, – молвил Кончак Игорю, угощая его в своём шатре сразу после битвы. – Горько мне сознавать, что мы стали врагами, не хотел я этого. И великодушия твоего, князь, я не забыл, когда помог ты мне спастись в холодной степи. Я сам дерзок, но твоему дерзновению, князь, поражаюсь!

Игорь, страдая от раны, не пожелал разговаривать с Кончаком.

Кончак не обиделся и вскоре ушёл, оставив Игоря одного.

Половецкие знахари залечили Игорю раненую руку. Для него был поставлен отдельный шатёр в самом центре половецкого стана. От Игоря ни днём ни ночью не отходили двадцать стражей. Игорю прислуживали его конюший Тороп и бывший оруженосец Ян, тоже попавшие в плен.

В этом же стане находился сын Игоря, но половцы не позволили Владимиру жить вместе с отцом. Игорь мог встречаться с сыном только днём и в присутствии ханских соглядатаев.

В знак особой милости Кончак, отправляясь в набег на Переяславль, подарил Игорю свою любимую наложницу Агунду. Впрочем, Игорь понимал, что красавица-аланка находится при нём не только для любовных утех, но и как недремлющее ханское око.

Начальником над приставленными к Игорю стражами был Узур, побратим князя. Ему Игорь мог передавать свои просьбы, которые Узур, глубоко уважавший Игоря, неизменно выполнял.

Не желая исповедоваться здешним православным священникам из пленных греков и крещёных половцев, Игорь пожелал, чтобы ему привезли священника с Руси.

Узур уважил и эту просьбу Игоря. Люди Узура добрались до Посемья, где хозяйничали половецкие орды, и выкупили у воинов хана Гзы дьякона Константина, захваченного в одном из монастырей.

На первой же исповеди набожный сверх всякой меры дьякон принялся укорять Игоря, не стесняясь смелости выражений.

– Презрел ты Господа, княже, и заповеди Его, – густым басом молвил Константин коленопреклонённому Игорю, – в сороме жил и несправедливости творил. За это ныне, будто червь презренный, влачишь жизнь рабскую. То плата тебе за грехи твои и за жизни христиан, погубленные твоим безмерным честолюбием. Молись денно и нощно! Замаливай грехи свои тяжкие! Проси Господа о прощении!

Плечистый дьякон своим голосом, подобным иерихонской трубе, и пронзительным взглядом тёмных глаз внушал степнякам неизменную робость, где бы он ни появлялся, а ходил он всюду свободно. Зато пленные христиане, живущие в кочевье, мужчины и женщины, с великой радостью ходили на проповеди в юрту с крестом на войлочной кровле, где жил Константин. Приходили сюда и крещёные половцы, но несмело, и часто они не решались заходить внутрь, слыша вылетающий из низких дверей громоподобный глас дьякона, читающий молитву.

Пленённые ратники из Игорева войска вызывали у рабов-христиан восхищение за их смелость, а также сострадание за их раны. И только Игорь из-за неприязни к нему дьякона Константина пользовался нелюбовью со стороны рабов-русичей. Игоря это очень задевало. Разве он меньше других рисковал в сече? Разве показал себя трусом?

Как-то раз Игорь заговорил об этом с дьяконом, но тот опять начал своё:

– Вижу, князь, гордыня из тебя так и прёт! Гнетёт тебя людская неприязнь. Надеешься за храбростью своей грехи спрятать? Мнишь себя страдальцем! Ты свои страдания получил, от Бога отступив. Ладно бы, себя одного на мучения обрёк, а то ведь тыщи людей в степи положил и другие тыщи ныне на Руси страдают под половецкими саблями. Не видать тебе Царствия Небесного, не вымолив прощения у Господа!

Игорь пожалел, что выпросил себе такого духовника.

Однажды Узур устроил Игорю встречу со Всеволодом, которого взяли в плен воины хана Тайдулы. Всеволод теперь жил в становище Тайдулы за рекой Тор.

Братья долго тискали друг друга в объятиях, радуясь встрече.

– Я думал, что тебя и в живых нет, – молвил Игорь, не пряча слёз радости. – Как же ты уцелел, брат?

– Заарканили меня поганые и поволокли по степи, долго волокли, – рассказывал Всеволод. – Я потерял меч и шлем. Потом навалились нехристи скопом и повязали. Племянник наш тоже тут недалече, в становище хана Елдечука. И многие рыльские дружинники с ним.

Долго поговорить братьям не довелось: этому воспротивились стражи, приставленные ко Всеволоду Тайдулой и содержавшие его в большей строгости, нежели люди Кончака – Игоря.

Проезжая как-то раз через стан верхом на коне по пути на соколиную охоту, Игорь услышал краем уха обрывок разговора двух пленных воинов из своего войска:

– Гляди, князя нашего поганые как дорогого гостя содержат, а мы, горемычные, в колодках сидим!

– Хотели разжиться рабынями половецкими, но сами в рабстве оказались! – невесело усмехнулся другой невольник.

В начале осени дошёл до половецких кочевий слух о неудаче Кончака под Переяславлем, о поражении Гзы и прочих ханов в Посемье от полков киевского князя.

Поздним вечером Узур пожаловал в шатёр к Игорю.

Агунда стелила пленнику постель, сверкая обнажённой грудью в разрезе коротенькой безрукавки. Нагота её просвечивала и сквозь тонкое шёлковое покрывало, обёрнутое вокруг бёдер. Распущенные по плечам чёрные волосы рабыни блестели в свете масляных светильников.

– Оставь нас, Агунда, – властно сказал Узур.

Рабыня повиновалась, но, уходя, демонстративно набросила на себя не свой халат, а плащ Игоря, тем самым намекая, что непременно сюда вернётся. В больших, чуть удлинённых к вискам, карих глазах Агунды не было робости перед Узуром. Наоборот, в её смелом взгляде можно было прочесть некое одолжение, какое она ему оказывает.

Игорь в простой посконной рубахе лениво листал Евангелие, но тотчас отложил его, едва в шатре появился его побратим.

– С чем пожаловал, друже? – спросил Игорь по-половецки.

– С плохими вестями, князь, – ответил Узур, усаживаясь на ковре, по-восточному поджав ноги. – Разбили ханов в Посемье твои соплеменники. Гза сына потерял, Копти – брата.

– Это вести добрые для меня, – усмехнулся Игорь. – Посемье – это ведь моя вотчина.

– Вотчина твоя там, княже, а ты здесь, в плену, – заметил Узур. – Вернутся ханы, на тебя гнев свой обратят. Кончак далеко и не сможет защитить тебя.

– А ты, Узур?

– И я не смогу.

– Что же делать?

– Бежать тебе надо, князь.

– А сын мой?

– Сын твой здесь останется. Я прослежу, чтобы гнев ханов его не коснулся.

– Без сына я не побегу!

– Не могу я Владимиру побег устроить, – развёл руками Узур. – Стража его мне не подвластна.

– Как же ты его спасёшь, случись что?

– Я знаю как. Верь мне, князь.

Игорь тяжело вздохнул:

– Постыдно это как-то – бежать в одиночку, когда соратники мои в колодках сидят.

– Вот, ты и постараешься людей своих из плена выкупить. А иначе кто им поможет? Кто поможет твоим брату и племяннику?

Игорь задумался.

– Спасайся, князь! – настаивал Узур. – Другой такой возможности не будет. Забирай слуг своих и беги! Коней и провожатого я дам.

– Тревожно мне за сына, побратим, – признался Игорь. – Что я жене скажу, она же души в нём не чает!

– Чтобы ты не тревожился, князь, я своего сына, твоего крестника, с тобой на Русь отпущу, – сказал Узур. – Коль случится беда с твоим сыном, тогда можешь убить моего.

Такое благородство растрогало Игоря до слёз. Он обнял Узура и дал согласие на побег.

Туманным утром, когда ещё не пробудились птицы, а настороженная тишина полна влажной прохлады, Вышеслав по привычке поднялся на крепостную стену Путивля, чтобы проверить караулы. Хотя половецкие орды откатились в степи, но, кто знает, может, ханы вернутся, выждав, когда из Посемья уйдут полки киевского князя.

Хромоногий Бермята, дремавший на вершине башни, при виде воеводы суетливо вскочил, опершись на короткое копьё.

– Тихо? – обратился к нему Вышеслав.

– Тишина, – ответил Бермята и шмыгнул носом.

– Зябко-то как! – поёжился Вышеслав.

– Так жнивень на исходе, – промолвил страж. – Ночами туманы стоят. И росы обильные под утро.

Вышеславу хотелось подольше поболтать с Бермятой просто так, ни о чём. Но, повинуясь чувству долга, он зашагал дальше по стене.

Миновав ещё несколько башен, Вышеслав вдруг увидел на забороле близ строящейся воротной башни одинокую женскую фигуру в длинной, подбитой мехом душегрее из голубого, расшитого золотыми нитками аксамита. Голову женщины венчала голубого же цвета тафья[96] с околышком из горностая, надетая поверх белого убруса.

Что-то знакомое показалось Вышеславу в этом женском силуэте.

Скрипнула доска у него под ногой. Женщина повернула голову. Это была Ефросинья.

– Фрося? Почто ты здесь в такую рань? – воскликнул Вышеслав, подходя к княгине.

Он подумал, что княгиня пришла на стену, чтобы встретиться с ним. С той поры, как сгорел княжеский терем, они жили врозь. Ефросинья обитала в монастырских покоях у матушки игуменьи, а Вышеслав поселился в доме у тысяцкого Бориса.

Однако Ефросинья не выказала радости, увидев Вышеслава. Она даже не позволила ему поцеловать себя, хотя за последние несколько дней им не довелось увидеться ни разу.

Такая холодность княгини насторожила Вышеслава.

– Всё ли ладно у тебя, Фрося?

– Суди сам: муж и сын сгинули, терем мой сгорел, рождённый от тебя младенец умер… – скорбным голосом перечислила княгиня. – В теле моём немочь, в душе пустота.

– Горлица моя, – ласково проговорил Вышеслав и хотел обнять Ефросинью за плечи.

Но она отстранилась.

– Не нужно этого, Вышеслав. Любовь наша вместе с тем младенчиком в землю зарыта.

– Что ты такое молвишь, Фрося?!

– Как видно, через грех счастья не приобресть, – печально усмехнулась княгиня.

Вышеслав подавленно молчал. Ефросинья стояла рядом с ним, но она была другая, чужая…

– На тебе вины нет, Вышеслав, – вновь заговорила Ефросинья, – не казни себя. Просто судьбой нам суждено порознь быть. Вкусила я сладости на ложе с тобой, только обернулась мне та сладость горем горьким. От людей мы, может, и утаили бы грех свой, но Господь всё видит и наказует за прелюбодеяние. Одного сына я уже потеряла, не хочу другого потерять. Ты говорил, что Игоря поганые пленили. Может, и Владимир ту же участь влачит?

– Может, – чуть слышно отозвался Вышеслав.

Они вновь умолкли, глядя на тучи, затянувшие горизонт на востоке. Из-за туч пробивались светлые потоки солнечных лучей, озаряя широкие дали холмистой лесостепи. В низине у реки клубился туман. Прохладный ветер веял прямо в лицо, принеся запах влажной листвы, смешанный с запахом гари.

– Быть бы мне кукушкой, полетела бы я ветру вслед над полем Половецким, – задумчиво промолвила Ефросинья, – отыскала бы в кочевьях поганских супруга и сыночка милого. Коль живы они, рядом бы оставалась в какой-нибудь роще, а нет… – Ефросинья чуть слышно вздохнула. – Улетела бы в дальние дали куда-нибудь за реку Дунай, за горы Угорские. И осталась бы там навсегда.

После краткой паузы Вышеслав произнёс, сам не зная зачем:

– Во время сечи у реки Каялы ветер стрелы наши в сторону сносил, а половецкие стрелы так и нёс тучами на Игоревы полки.

– А я ведь и раньше на эту стену поднималась, когда Игорь только в поход выступил, – призналась Ефросинья, заглянув в глаза Вышеславу. – Молилась здесь, чтоб поход ваш удачным был. Чтоб во время битвы солнце глаза вам не слепило, не томил вас зной и ветер дул вам в спину. Молилась я, как язычница, Яриле и Стрибогу[97].

Ефросинья вдруг сама прислонила голову к плечу Вышеслава.

Так и стояли эти двое на забороле недостроенной стены из свежеоструганных брёвен, объятые одним чувством печали, в котором было больше покаяния, чем сожаления.

Наблюдая, как смерды разгребают огромное пепелище на месте княжеского терема, Вышеслав одновременно беседовал с мастеровыми, приехавшими из Чернигова по повелению Святослава Всеволодовича возводить в Путивле новые княжеские хоромы. Святослав даже заплатил строителям вперёд из своей мошны.

Работы продвигались медленно, так как рабочих рук не хватало. Недавно завершилась жатва, а надо ещё засеять озимые да и смердам самим успеть до зимы заново отстроиться; в иных деревнях все избы сожжены половцами, в иных – половина.

Внезапно на двор, заваленный чёрными обугленными брёвнами, въехал всадник в малиновой шапке и красном плаще. Своим ярким одеянием он сразу привлёк внимание Вышеслава, а когда наездник спешился и приблизился к нему, то воевода и вовсе от изумления открыл рот.

– Ян, ты ли это? – воскликнул Вышеслав. – Да откель же ты, родной, взялся?

– Бежал из плена, Вышеслав Бренкович, – широко улыбаясь, ответил юноша.

– Да ну?!

– Ей-богу! И князь со мной.

– Что?! – Вышеслав боялся поверить своим ушам. – Игорь тоже бежал?

– Тоже, – кивнул Ян. – И Тороп бежал, конюх княжеский. Помнишь его?

– Где же теперь Игорь? – Вышеслав нетерпеливо схватил Яна за рукав.

– В Новгороде-Северском, – ответил тот. – Князь послал меня за супругой своей и за тобой, воевода. Омеля Оверьяныч рассказал князю, что ты жив-здоров. Так что собирайся в путь!

Сборы Вышеслава были недолги. Своего у него было лишь сапоги и оружие. С одеждой добротной Вышеславу Епифания помогла, приодела из мужниного платья. Коня тысяцкий Борис дал.

Недолго собиралась и Ефросинья.

В тот же день выступили в путь. Оказалось, что Игорь кроме гонца прислал в Путивль лёгкий возок для Ефросиньи.

В городке Глухове остановились на ночёвку. Здесь стояла сотня киевских дружинников по распоряжению Святослава Всеволодовича на случай нового вторжения степняков. От сотника Вышеслав узнал, что киевский князь оставил сильные отряды воинов также в Рыльске и Курске.

Такая забота Святослава Всеволодовича об Игоревой вотчине невольно тронула за сердце Вышеслава и Ефросинью.

Был вечер, когда возок Ефросиньи и сопровождавшие его всадники добрались наконец до Новгорода-Северского. Княжеский замок на горе был облит розовато-красным отблеском далёкого заката и казался чертогом некоего сказочного чародея.

Вышеслав нетерпеливо погнал коня вперёд по извилистым узким улицам, расположенным на склоне обширного холма. Редкие прохожие жались к заборам, шарахаясь от всадника, нещадно погонявшего своего скакуна.

Вот и ворота крепости, тёмные, будто зев пещеры.

Стража в воротах наклонила копья.

– Куда прёшь? – раздался окрик.

– Из Путивля! Грамота князю Игорю! – выкрикнул Вышеслав и пронёсся в детинец, расталкивая стражу.

На теремном дворе к Вышеславу подбежали челядинцы принять коня. Обступили ещё какие-то люди, среди которых Вышеслав узнал богатыря Омелю.

– Тебя и не узнать, друже! – воскликнул Вышеслав, тормоша Омелю за плечи. – Вырядился, как истый боярин!

– Так я теперь гридничий как-никак! – ухмыльнулся Омеля. – Князь мне даже невесту прочит из именитой семьи. Не одному тебе боярствовать!

Впрочем, в зазнайстве Омели было больше шутливости, чем спеси.

Подбежавшие стражи указали Омеле на Вышеслава:

– Вот ломится напропалую! Молвит, что из Путивля, ко князю.

– Знаю, – с важностью кивнул Омеля. – Князь давно его поджидает. – Он подтолкнул Вышеслава к теремному крыльцу. – Иди же! Игорь тебя ждёт не дождётся!

В теремных покоях всё так же стоял запах хлебного кваса, свечного воска и старинных ковров, висевших на стенах. Царил тот же полумрак в это время суток. Вышеславу показалось, что он не был здесь целую вечность и столько же времени не видел Игоря. Каким он стал, пройдя через поражение?

Молоденький княжеский отрок проводил Вышеслава до дверей, за которыми находился князь.

Вышеслав вошёл в светлицу с бьющимся сердцем.

У окна, склонившись над книгой, сидел на скамье человек, который сразу поднял голову, едва Вышеслав переступил порог. Черты его юного лица и одеяние выдавали в нём половца. Вышеслав не мог вспомнить, где он видел это лицо, эти знакомые глаза.

Из-за печи вышел Игорь и, раскрыв объятия, шагнул к Вышеславу.

– Друг мой! Вот мы и свиделись!

Вышеслав ничего не мог вымолвить от волнения. Не сдерживая слёз, он бросился к Игорю.

После объятий и поцелуев друзья присели к столу, на котором лежали книги.

Лучи вечернего солнца, пробиваясь сквозь разноцветные стёкла окон, придавали всем предметам в комнате необычную окраску. Это необычайно соответствовало приподнятому настроению Игоря и Вышеслава.

– А это крестник мой, сын Узура. – Игорь кивнул на юного половца. – Узнаёшь его?

– С трудом! – улыбнулся Вышеслав.

– Ещё бы! – засмеялся Игорь. – Сколько лет-то минуло с последней вашей встречи. Лавру теперь двадцать один год. Каков молодец стал, а!

Польщённый Лавр смущённо улыбнулся и вновь склонился над книгой. Обученный русской и греческой грамоте, он соскучился в кочевье по книгам.

– Думаешь, кто бежать мне помог? – подмигнул Игорь Вышеславу. – Лавр и Узур. Не Господу, но им двоим я своим спасением обязан.

Игорь стал рассказывать другу, как он и его спутники одиннадцать дней пробирались через степи на Русь. Где им приходилось ночевать, чем питаться…

В дверь неожиданно постучали. Затем тот же розовощёкий отрок, что провожал Вышеслава, сообщил князю о приезде княгини.

– Веди же! Веди её, Ярополк! – Игорь вскочил. – Да не сюда, а в её покои. Служанок разыщи, пусть ухаживают за госпожой. Я позже подойду.

Отрок с поклоном удалился.

Вышеслав начал было рассказывать Игорю, как ему удалось спастись, но князь прервал его:

– Всё знаю, друг мой. И как вы через реку плыли, как в камышах хоронились, как ловили половецких лошадей и добирались до рубежей наших. Обо всём ведаю.

– От Омели? – спросил Вышеслав.

– От него, – кивнул Игорь.

– Кабы не Омеля, не быть бы мне живу, – тихо произнёс Вышеслав.

– Я уже отблагодарил его за это, – улыбнулся Игорь. – И ещё отблагодарю!

Когда Игорь, наконец, вошёл к Ефросинье, та была не одна. С княгиней находилась половчанка Алёна, неизменная воспитательница младших княжичей. При виде Игоря Алёна поспешила удалиться.

Супруги остались одни.

Слова, приготовленные Игорем для жены, пронесённые им через плен и бегство, вдруг застряли у него в горле, когда он увидел слёзы на глазах Ефросиньи. Эти слёзы чудесным образом преобразили и без того прекрасные светло-карие очи, засверкавшие ярким блеском; преобразилось и лицо княгини, все линии которого в этот миг показались Игорю совершенством женской красоты. И даже бледность Ефросиньи добавляла ей очарования, контрастируя с её тёмными густыми бровями и алыми губами, которые она никогда не кривила, даже если сердилась или плакала.

Игорь вдруг осознал, что Ефросинья перестрадала за это время не меньше, чем он, но ей было гораздо труднее пережить свалившиеся на неё несчастья, поскольку в её крепком и дородном теле тем не менее обитает очень нежная и ранимая душа. Игорю стало безмерно жаль супругу и одновременно стыдно, ибо и он отчасти был виновником её душевных страданий.

В этой долгой молчаливой паузе, когда у одного вот-вот были готовы брызнуть слёзы из глаз, а другая уже сидела вся в слезах, далёкое прошлое, когда они были счастливы друг с другом, вновь вернулось к ним в этот осенний вечер.

Игорю тяжело было сознавать, что его неудавшаяся честолюбивая попытка достичь Лукоморья в конечном итоге завершилась не только гибелью его полков, но и разорением половцами его вотчины. Если бы не двоюродные братья Святослав с Ярославом, то урон от половецкого нашествия был бы ещё более велик. Эти же братья упрекали Игоря, приехавшего в Чернигов, тем, что он захотел пройти по стопам Мономаха, а в результате пострадали русские земли.

Святослав Всеволодович больше всего сетовал на то, что из-за Игоря провалился задуманный им с размахом поход русских князей к Дону.

– Мы с Рюриком неплохо примучили поганых своими победами на Орели и у Хорола, – молвил Святослав, – а через твоё поражение, Игорь, ханы опять духом воспряли и на Русь коней поворотили.

– Поворотили, но убрались, несолоно хлебавши, – хмуро отмолвился Игорь, которому было неприятно выслушивать такие упрёки.

– Несолоно хлебавши, говоришь! – вскинулся Ярослав. – А ты знаешь, что друг твой Кончак Римов пожёг! В сече с Кончаком Владимир Глебович изранен был, отчего и скончался. Дочь моя теперь вдовствует, в восемнадцать-то лет!

– Я говорил тебе в своё время, чтобы ты не выдавал Милославу за Владимира Глебовича, – огрызнулся Игорь.

Игоря злило ещё и то, что Ярослав в присутствии Святослава всячески старается показать, что хоть он и посылал Ольстина с ковуями в поход с Игорем, однако сам не был с ним заодно.

– Так может, по твоему коварству орды половецкие вышли на моё войско? – разгневался Игорь, потеряв терпение. – Может, твоему предательству обязан я тем, что был разбит? Отвечай!

– Не моё коварство вини, а свою глупость, – рассердился Ярослав. – Тебе Ольстин советовал пешие полки бросить и уходить с конными дружинами, но ты его не послушал, полез в апостолы! Злата и узорчья награбил да в топях всё утопил, дурень! Ни себе, ни нам.

Святослав вступился за Игоря, сказав, что он поступил по-христиански, не бросив чёрных людей в беде.

– А что проку с этого? – презрительно вымолвил Ярослав. – Спас, что ли, Игорь тех пешцев? Всё едино: кто погиб, кто в плену. Венок Игорю за это от Бога и поклон от всех вдов и сирот!

Ярослав, кривляясь, отвесил Игорю низкий поклон.

Игорь с трудом удержался, чтобы не врезать кулаком по раскрасневшейся от вина физиономии Ярослава.

Не так разговаривал с Игорем боярин Ольстин, встретившись с ним во дворце Ярослава. Хитрец изобразил бурную радость по поводу бегства Игоря из плена и тут же сообщил князю, что его арабский скакун находится у него в целости и сохранности.

– Можешь забрать его хоть сейчас, княже, – льстиво улыбаясь, проговорил Ольстин. И шёпотом добавил: – Вместе с конём, князь, готов дать тебе тысячу гривен серебра, дабы ты не держал зла на мена.

– Две тысячи, – сказал Игорь и, вынув нож, отрезал у боярина клок бороды. – А то я злопамятный! – с недоброй улыбкой обронил он.

– Как скажешь, князь, – пролепетал Ольстин. – Как скажешь.

Игорю было противно брать деньги у Ольстина, но ему нужно было собирать выкуп за сына, брата и племянника, которые оставались у половцев в плену. Надо было выручать воевод и дружинников, угодивших в рабство к степнякам. Поэтому Игорь попросил также серебра и у своих двоюродных братьев.

Святослав дал Игорю тысячу гривен, не торгуясь и ни о чём не спрашивая. Ярослав расщедрился лишь на четыреста гривен, заявив, мол, сам в долгах, как в шелках. Но Игорь и этим деньгам был рад. В казне у него было пусто: всё потратил, войско к Лукоморью снаряжая.

Из Чернигова Игорь заехал в Трубчевск, справиться о здоровье Ольги Глебовны, недавно разродившейся. С Игорем был Вышеслав, несколько слуг и дружинников.

– А я уж подумала, что ты приехал известить меня о смерти Всеволода, – улыбаясь сквозь слёзы, молвила Игорю Ольга. – Стало быть, жив мой суженый. Хвала Господу, что уберёг его в сече!

Игорь, пряча глаза, завел речь о деньгах.

Ольга с готовностью высыпала из шкатулки золотые украшения, сняла с себя колты и ожерелья. Вызвала огнищанина и повелела ему выдать Игорю всё серебро, имеющееся в наличии.

Вскоре тяжёлый кожаный кошель с гривнами лежал на столе.

Показывая Игорю новорождённую дочь, Ольга как бы между прочим поинтересовалась, как прошли роды у Ефросиньи. Игорь, знавший обо всём со слов жены, но не догадывавшийся, чей был ребёнок, ответил с печалью в голосе, мол, младенчик родился мёртвым.

Находившийся тут же Вышеслав слегка смутился, заметив, как пристально посмотрела на него Ольга, едва Игорь отвернулся. Он смутился ещё больше, когда Ольга, улучив момент, пожала ему руку, прошептав:

– Сочувствую тебе и Фросе!

За ужином Ольга оставила Игоря и Вышеслава одних, удалившись к беспокойной дочурке. Детский плач долетал смутными звуками из опочивальни и до трапезной.

– Что, хороша жёнка у моего брата? – подмигнул Игорь Вышеславу. – Вижу, в какое смущение она тебя ввела. В самом соку молодица! После родов-то как расцвела! Ей бы сейчас к мужу под крыло…

Игорь тяжело вздохнул и опрокинул в рот кубок хмельного мёда.

Вышеслав тоже потянулся к чаше, желая, чтобы хмель избавил его от скованности. Однако от выпитого Вышеслава сразу потянуло в сон, и он провалился в забытьё прямо в трапезной на скамье.

Рано утром Вышеслава разбудил Игорь. Князь торопился в путь.

Ольга огорчилась, узнав, что Игорь уезжает так скоро. Она выскочила из терема на зябкую утреннюю прохладу, чтобы проститься с ним.

Игорь с удовольствием троекратно расцеловался с прелестной сношенницей и сунул сапог в стремя.

Воспользовавшись моментом, Ольга подскочила к Вышеславу, уже перебросившему поводья через шею коня, и, что-то сунув ему в руку, быстро шепнула:

– Это от меня Фросе!

Вышеслав машинально стиснул кулак, чувствуя в нём сложенный в несколько раз лоскуток бересты.

Затем Ольга неторопливо поцеловала Вышеслава в щеку и спокойным голосом пожелала ему доброго пути, зная, что Игорь с седла глядит на них.

Едва выехали из ворот Трубчевска, как с осеннего низкого неба стал накрапывать мелкий дождь. Кони шли по дороге, понуро опустив морды. Ветер срывал с деревьев жёлтые и красные листья, трепал плащи всадников.

Вышеслав хмуро молчал, кутаясь в плащ. Не слышно было разговоров и в княжеской свите.

Игорь же был весел, несмотря на плохую погоду.

– Эх, хорошо на воле! – потягиваясь, молвил он. – Гляди веселей, Вышеслав! Скоро вызволим из неволи Всеволода, Владимира и ещё многих наших, благо деньги теперь есть.

Однако весёлости у Игоря поубавилось, когда он приехал в Рыльск.

Агафья встретила его неласково.

– С чем пожаловал, воитель? – спросила она, демонстративно не приглашая Игоря присесть на стул. – Вижу, отпустили тебя поганые. Так ведь ты Кончаку и кум и сват!

– Бежал я из плена, – нахмурившись, сказал Игорь.

– Что же сына моего не прихватил? Иль обременяться не захотел?

– Не мог Святослав со мной бежать, мы с ним в разных кочевьях находились, – ответил Игорь, без приглашения садясь на лавку.

Вошедший вместе с ним Вышеслав остался стоять у двери.

– Ну, княже, давай рассказывай про удальство своё, – язвительно продолжила Агафья, садясь напротив гостя. – Небось зубами верёвки-то рвал, из полона сбегая, а? Поведай, скольких стражей задушил. Как гнались за тобой нехристи, а ты их всех одолел голыми руками, как богатырь былинный! Чего хмуришься? Не так, что ли, всё было?

– Угомонись, Агафья, – сурово произнёс Игорь.

– А, так ты успокаивать меня приехал! – притворно-жалобным голосом промолвила Агафья, при этом у неё на глазах набухли слёзы. – Сына моего в плену бросил, дружину его погубил вместе с воеводой Бренком и заявился, как Христос Спаситель!

– Агафья… – Игорь хотел взять её за руку.

Но княгиня отстранилась:

– Не прикасайся! Гадок ты мне!

– Я же к тебе с чистой душой, Агафья!

– Вон к вдовам рыльским с чистой душой своей ступай! – ледяным голосом проговорила Агафья и указала на городские крыши, видневшиеся из окон светлицы. – Это им ты обещал злато и половецких невольниц, забирая у них сыновей, мужей и братьев. Из рыльских ратников лишь семеро назад воротились, а уходило в поход больше шестисот!

Агафья замолчала: её душили слёзы.

Молчал и Игорь, опустив голову: слова Агафьи жгли ему сердце!

– Заночевать позволишь, а на рассвете я уеду? – несмело спросил Игорь.

– Ночуйте, места хватит, – не глядя на Игоря, отозвалась Агафья.

Устраивая себе постель в небольшой светёлке на два окна, Игорь попросил Вышеслава:

– Потолкуй с Агафьей. К тебе она вроде более милостива. Скажи, что серебро нужно для выкупа её сына из плена. Пусть даст, сколь может. Ну а не может, скажи, что я всё равно верну ей Святослава.

Когда челядинка пришла звать гостей к обеду, Игорь махнул рукой Вышеславу:

– Ты ступай, а я спать лягу. Нехорошо что-то мне.

Вышеслав понял, что Игорю стыдно показаться Агафье на глаза. Он не стал его уговаривать и отправился трапезничать один.

За столом Агафья ничего не ела, лишь печально вздыхала и украдкой вытирала слёзы краем платка.

Вышеславу кусок не лез в горло, как будто он присутствовал на тризне.

Неожиданно Агафья произнесла, с нежностью глядя на Вышеслава:

– До чего же ты на отца своего похож, боярин. Глаза те же и чело…

Вышеслав перестал жевать, не зная, что ответить.

– Где могилка-то его? – тихо спросила Агафья.

– Не ведаю, – глухо ответил Вышеслав.

– Засеял Игорь Святославич поле половецкое русскими костьми, и горя ему мало! – сверкнула очами Агафья.

– Игорь тоже скорбит по ратникам и воеводам своим, – промолвил Вышеслав.

– Что-то по нему не видно, – проворчала Агафья, наливая себе вина. – Не исхудал, не отощал. Рожа как вишнёвым соком налита!

Вышеслав всё пытался заговорить о деньгах, и никак у него это не получалось.

Агафья сама помогла ему, спросив:

– Страдалец-то наш собирается людей своих из полона вызволять?

Вышеслав торопливо закивал головой:

– Конечно, Агафья Ростиславна! Игорь всюду гривны собирает и злато, какое есть. Много уже насобирал. Были мы с ним и в Чернигове, и в Трубчевске…

– У меня тоже возьмите, – сказала Агафья, поднимаясь из-за стола. – Казну свою вам отдаю и то, что люди принесли. Все хотят верить, что их ладо ненаглядный в сече уцелел и в полон угодил. Веры-то на всех хватит, но хватит ли злата-серебра для выкупа всех полонённых?

Агафья всхлипнула и покинула трапезную.

Посланьице Ольги Глебовны Вышеслав передал Ефросинье, прибыв в Новгород-Северский из Рыльска. Он хранил эту берестяную записку в рукоятке кинжала, где было потайное отверстие для яда. Вышеслав снял этот кинжал с убитого половецкого военачальника после освобождения Путивля войском киевского князя.

Вышеслав и не подозревал, что этот жалкий клочок бересты попадёт случайно к Игорю, который прочтёт написанное на ней. Не могла этого предвидеть и Ефросинья.

Вместо того чтобы уничтожить записку, Ефросинья спрятала её в свой нательный амулет, подаренный ей Ольгой же.

Амулет из червлёного серебра с изумрудом можно было открывать и закрывать, как две половинки пустого ореха. Ольга хранила в нём греческие благовония. Вместе с благовониями она и подарила амулет Ефросинье на Рождество. Благовония давно закончились, и Ефросинья положила внутрь амулета берестяное послание Ольги, поскольку относилась к ней с большой привязанностью и дорожила любыми знаками её внимания к себе.

Однажды – это было в начале зимы – Ефросинья забыла амулет в бане, куда она ходила в тот раз с Алёной. Игорь, парившийся после жены, обнаружил амулет и прочитал записку.

Весь день Игорь не показывал вида, что амулет у него.

Лишь когда Ефросинья занялась его усиленными поисками, Игорь позвал супругу в светёлку, примыкавшую к их ложнице. Там он достал амулет, вынул злосчастную бересту и вслух прочитал написанное на ней:

– «Любимая Фрося! Остаюсь в печали, узнав о твоей беде. Виделась с твоим Вышеславом. Как я завидую тебе, милая! У него поистине ангельское лицо. Не то, что у моего Всеволода. Поздравь меня с дочкой! Вечно твоя Ольга».

Игорь учинил жене допрос тем ядовитым голосом, каким обычно он разговаривал с проворовавшимися тиунами и мошенниками, взятыми на торжище с поличным.

– Какое трогательное послание, Фрося. От него так и веет извечной женской скрытностью и привычкой – старой, как сей мир! – покрывать греховные увлечения своих близких подруг. Ответь же мне, любимая жена, почто Ольга пишет, что завидует тебе? И почто она называет Вышеслава «твоим»?

Игорь глядел супруге прямо в лицо, стоя перед ней с запиской в руке.

Ефросинья накинула себе на шею цепочку с амулетом и смело подняла глаза на мужа. В ней не чувствовалось ни малейшего волнения.

– Мне говорить правду или искать оправдания для Ольги? – спокойно спросила она.

– Не нужно этих философских мудростей! – рассердился Игорь. – Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, дражайшая супруга. Молви правду!

– Правда в том, свет мой, что жена и муж – одно и то же, – пожав плечами, сказала Ефросинья. – Так, Ольга часто называет Всеволодовых гридней своими. И я, бывало, называла своими твоих младших дружинников – ведь они и мне служат. Разве не так?

– Так, – согласился Игорь. – Но на чём основана зависть Ольги? И почто она восторгается «ангельским лицом» Вышеслава?

– Разве Вышеслав не красив? – В голосе Ефросиньи прозвучало недоумение от того, что ей приходится объяснять мужу очевидные вещи. – Вышеслав всегда нравился Ольге больше, чем собственный муж. Неудивительно, что она упоминает его «ангельское лицо». Сколько раз я встречалась с Ольгой наедине, столько раз она заводила со мной разговор о Вышеславе. Извини, милый, я посвящаю тебя в женские тайны.

– И всё-таки Ольга завидует тебе, Фрося! – наступал на жену Игорь. – Вот что настораживает. Лучше расскажи всё сама, моя радость. Коль я сам до всего дознаюсь, тебе не поздоровится и Вышеславу тоже.

– Всё же ясно, Игорь. Я вижу Вышеслава чаще, чем Ольга, поэтому она и завидует мне. – Ефросинья небрежно пожала плечами.

Игорю хотелось верить Ефросинье. И впрямь, всё очевидно! Но где-то в глубине его подозрительной натуры затаился червь сомнения, который не давал Игорю покоя. Игорь знал, сколь умна его жена. Он всегда ценил её умение убеждать. К тому же Игорь прекрасно знал, насколько близки по складу характера и образу мыслей Вышеслав и Ефросинья.

«А ведь между ними давным-давно могло завязаться нечто большее, чем просто дружеская приязнь, – мелькнуло в голове у Игоря. – Я увлекался разными женщинами и попросту мог не замечать, как они тянутся друг к другу. Тянутся, как две виноградные лозы! И ведь они много раз оставались наедине. А в Путивле они долгое время жили под одной крышей!»

Игорь хотел было учинить такой же допрос Вышеславу, но передумал.

Вышеслав не менее умён, конечно же, он выпутается из любого затруднения, не зря же ему преподавали в монастыре риторику и философские выкладки хитроумных греков. Ещё более бессмысленно пытаться допрашивать Ольгу, которая души не чает в Ефросинье и с радостью возьмёт любой её грех на себя.

Ефросинья понимала, что творится в душе у Игоря, ибо достаточно хорошо узнала его за годы супружества. Она хоть и видела, что убедила мужа логикой своих рассуждений, однако чувствовала непрочность этого убеждения в Игоревой душе, видела печать внутренних терзаний у него на лице. Это означало только одно: Игорь постарается, рано или поздно, найти доказательства неверности супруги. А это неизбежно приведёт Игоря в Путивль…

Сознавая, что ей легче доказать свою мнимую безгрешность здесь, в Новгороде-Северском, Ефросинья решила действовать сама. Она понимала, что Игорь желает поскорее разрешить свои мучительные подозрения, и решила подыграть ему в этом.

– Меня оскорбляет твоё недоверие, Игорь, – как-то вечером сказала княгиня строгим голосом. – И это теперь, когда между нами возобновилась привязанность, как в наши юные годы. Если это предлог, чтобы разрушить наши отношения, то так и скажи. Я не стану досаждать тебе своим присутствием! – Голос Ефросиньи дрогнул.

Она хотела выйти из комнаты, но Игорь преградил ей путь.

– Фрося, после всего пережитого я будто заново открыл тебя. Никакие другие женщины больше не влекут меня. Ты для меня всё, понимаешь? Я никогда не сомневался в твоей целомудренности и благопристойности, всегда гордился, что у меня такая жена. И вот, когда я боготворю тебя, как Богородицу, в руки мне попадает эта проклятая береста!

– Ты всё же не веришь мне… – Ефросинья грустно покачала головой.

– Не знаю. – Игорь отвёл взгляд, затем прижал ладонь к сердцу. – Гложет какое-то сомнение вот здесь, а как развеять его – ума не приложу!

– Я знаю, как его развеять, – сказала Ефросинья.

Игорь взглянул на неё с удивлением.

– И как же, Фрося?

– Если допустить, что Вышеслав греховодничал со мной, значит, надо подтолкнуть его к моему ложу, – не сводя с Игоря глаз, промолвила Ефросинья. – Вышеслав не растеряется при виде моей наготы и совершит то, что проделывал уже не раз. А ты, мой милый, наблюдая скрытно со стороны, сразу поймёшь по нашим словам и жестам, грешили мы раньше с Вышеславом иль сошлись в постели впервые.

Игорь молчал, размышляя.

Его поразило то, с каким спокойствием Ефросинья предлагает ему стать зрителем столь необычного действа!

«Она или сильно изменилась, или лгунья, каких свет не видывал!» – подумал Игорь.

Он мысленно искал возможный подвох в столь смелом предложении Ефросиньи, но не находил. Если Ефросинья заманит ничего не подозревающего Вышеслава в свои покои и как ни в чём не бывало предложит ему лечь с нею на ложе, то Вышеслав непременно должен будет выдать себя с головой. Он либо наотрез откажется, либо…

Второе «либо» подтолкнуло Игоря согласиться с необычным предложением Ефросиньи.

Однако Игорь сразу обговорил все условия проведения всего этого, дабы у Ефросиньи не было ни малейшей возможности предупредить Вышеслава о готовящейся проверке. Никаких записок, ни устных посланий через слуг. Отрок Ярополк проведёт Вышеслава к Ефросинье, когда стемнеет, причём не к ней в спальню, а туда, где Игорю будет удобнее спрятаться.

– Всё будет так, как ты пожелаешь, свет мой, – сказала Ефросинья. – Я даже согласна встретить Вышеслава теми словами, какими ты велишь мне. Что мне говорить, когда он придёт ко мне? Иль сразу раздеваться, не произнеся ни слова?

Игорь был смущён и озадачен.

Его подозрения только усилились: Ефросинья что-то задумала, но что? Не расставляет ли она сети ему самому?

Поразмыслив, Игорь велел жене встретить Вышеслава простоволосой и с обнажёнными руками, быть с ним ласковой и делать непристойные намёки, ссылаясь на то, что муж находится в отлучке.

Ефросинья согласно кивала головой.

Эта затея нравилась Игорю всё меньше, но он решил идти до конца. К тому же ему стало интересно посмотреть, как Ефросинья будет соблазнять его лучшего друга. И чем Вышеслав ответит на её заигрывания.

…В тот день Вышеслава не было в городе. Он с десятком гридней сопровождал по санному пути торговый караван, направлявшийся из Новгорода-Северского в Чернигов. Проводив торговых гостей до владений черниговского князя, Вышеслав и его отряд вернулись обратно в Новгород-Северский.

Вышеслав был удивлён тем, что княжеский отрок Ярополк вдруг пришёл к нему и сообщил, что княгиня желает его видеть. Была ночь.

Полагая, что это неспроста, Вышеслав последовал за отроком, освещавшим путь светильником в тёмных переходах терема. Они пришли на женскую половину.

Ярополк постучал в дверь и удалился, молчаливый и загадочный.

Вышеслав вступил в просторную светлицу. Здесь горели три светильника, наполненные конопляным маслом. Тяжёлые потолочные балки, подпёртые толстыми дубовыми столбами, небольшие, закрытые занавесками окна и мрак, скопившийся в дальних углах, придавали помещению мрачноватый вид. Это был покой для гостей.

«Зачем Фрося позвала меня сюда?» – недоумевал Вышеслав.

Он с порога поприветствовал княгиню, как приветствовал её всегда.

После той памятной встречи на стене Путивля между бывшими возлюбленными установились обычные дружеские отношения, в которых не было и намёка на малейшее ухаживание, даже когда они оставались одни. Их любовные отношения были погребены вместе с мёртвым младенцем – так они решили оба.

Ефросинья сидела у стола за раскрытой книгой, но она сразу встала, увидев Вышеслава. С милой улыбкой она ответила на его приветствие и поманила к себе.

– Почто Игорь столь внезапно уехал в Ольжичи? – спросил Вышеслав, подойдя к княгине.

– Уехал, и ладно, – промолвила Ефросинья с той же милой улыбкой, кладя свои обнажённые полные руки Вышеславу на плечи.

При этом лёгкое тонкое покрывало соскользнуло с её головы, открыв взору Вышеслава ореол пышных тёмно-русых слегка вьющихся волос. Эти густые мягкие волосы всегда восхищали Вышеслава. Он уже хотел, как когда-то, прижаться к ним губами и вдохнуть их тёплый, ни с чем не сравнимый аромат.

Но в этот миг Ефросинья проговорила с лёгкой укоризной:

– Как ты невнимателен ко мне, Вышеслав.

И она выразительно повела очами на свою левую руку, покоившуюся на его плече.

Ефросинья была одета в тонкое длинное греческое одеяние без рукавов, открывавшее ей также шею.

Быстрый взгляд Вышеслава узрел на молочно-белой женской руке с внутренней стороны плеча надпись чёрной тушью по-гречески. Хотя буквы были слегка смазаны, Вышеслав без труда разобрал написанное.

«Осторожно! Мы не одни!» – гласила надпись.

Взгляд Вышеслава встретился с такими близкими очами Ефросиньи. У него в глазах был вопрос: «Игорь здесь? Наблюдает за нами?» Женский молчаливый взор немедленно дал ответ: «Да, здесь!»

– Смелее, Вышеслав! – чуть громче проговорила Ефросинья. – Игорь далеко, это такая удача. Никто нам не помешает…

Теперь Вышеслав знал, как себя вести.

Он отстранил руки Ефросиньи и отступил назад, пробормотав:

– Странно мне слышать такое из твоих уст, княгиня. Не узнаю я тебя!

– Вот как? – Ефросинья склонила голову набок, обняв себя за плечи.

В её позе была смесь разочарования и стыдливости.

– По-твоему, Вышеслав, со мной приятно лишь латинские книги переводить? Ни для чего другого я не годна? – в голосе Ефросиньи прозвучали нотки уязвлённого самолюбия. – Стало быть, как женщина, я тебе неприятна?

– Княгиня, позволь мне удалиться, – произнёс Вышеслав, прижав руку к груди. – Время позднее…

– Постой! Куда тебе спешить? – властно сказала Ефросинья. – Иль тебя кто-то дожидается на ложе?

– Не пристало мне любоваться тем, что князю моему принадлежит, – отступая к двери, вымолвил Вышеслав.

– Князь ничего не узнает, глупец! – Ефросинья сделала шаг вслед за Вышеславом. – Не уходи! Я велю тебе остаться!

Но Вышеслав удалился, притворив за собой дверь, так чтобы она не стукнула громко.

Ефросинья опустилась на стул, уронив руки на колени.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем Игорь выбрался из своего укрытия за печью. Он остановился перед Ефросиньей, стряхивая с себя пыль и паутину.

Ефросинья взглянула на мужа снизу вверх и виновато промолвила:

– Удерживать Вышеслава силой ты мне не велел. Я не желанна ему, увы!

Игорь с довольной улыбкой погладил супругу по волосам.

Он был рад, что не разочаровался в Вышеславе. Его вдруг осенило: Ефросинья могла оказывать Вышеславу знаки внимания и тешить себя надеждами на взаимность. Скорее всего, так и было, покуда Игорь развлекался с другими женщинами. Только Вышеслав не поддался искушению. Своими сокровенными мечтами Ефросинья наверняка делилась с Ольгой, называя Вышеслава «своим» возлюбленным.

Всё это вихрем пронеслось в голове Игоря, принеся ему успокоение.

– Ты была неподражаема, Фрося! – целуя жену, сказал Игорь. – На месте Вышеслава я, пожалуй, не устоял бы.

– Имей в виду, голубь мой, коль ты опять потянешься к Алёне, я займусь Вышеславом всерьёз, – пригрозила Ефросинья. – И добьюсь своего!

– Не выйдет, милая, – засмеялся Игорь. – Вышеслав поедет обратно в Путивль воеводой. Люди тамошние просят меня об этом.

За Вышеслава действительно просили и бояре путивльские, и простые горожане. Запомнился людям Вышеслав своей храбростью и справедливостью.

Игорь отправил друга в Путивль.

Терем княжеский в Путивле был ещё не достроен, поэтому Вышеслава с радостью принял в своём доме Борис Ясновитич.

Дел предстояло много. На первом месте был сбор денег и драгоценностей для выкупа из плена половецкого ратников путивльских. Этим занимался тысяцкий Борис, которого Игорь утвердил на это место. Помимо прочего на заботах у молодого тысяцкого было обучение войска, людей в котором, как и прежде, было немного.

– Коль по весне поганые опять навалятся, не ведаю, как и отбиваться будем, – честно признался Вышеславу Борис.

– В Глухове и Рыльске киевляне стоят, они помогут, – ободряюще сказал Вышеслав. – Опять же, Игорь в дружину к себе набирает людей охочих. Думаю, к весне будет у него войско.

Встретился Вышеслав и с боярыней Епифанией.

Та стала жаловаться ему на своё несчастье:

– Дочка у меня забеременела и не сказывает от кого, таится. Я так подозреваю, наверно, какой-то степняк обрюхатил Василису мою прошлым летом. От нехристей немало женщин пострадало тогда. Служанка моя Оксинья и не молода уже, но и на неё позарился какой-то чёрт кривоногий! Предупреждала я её, что в погребке не отсидеться, в монастырь бежать надо, так она упёрлась, глупая. Падчерицу золовки моей поганые впятером обесчестили, а отроковице всего-то четырнадцать годков. Заикается теперь, бедняжка.

Вышеслав, внимая боярыне, сочувственно кивал головой.

– Поговори хоть ты с Василисой, боярин, – попросила Епифания Вышеслава. – Она частенько тебя вспоминает.

Вышеслав не стал откладывать встречу с Василисой, судьба которой была ему небезразлична.

По февральскому липкому снегу вдвоём с Епифанией отправился Вышеслав извилистой тропинкой вдоль оврага, выйдя из дома тысяцкого.

В голых ветвях яблонь и лип перекликались шумные галки. Солнце светило уже по-весеннему, под его жаркими лучами оседали сугробы.

Вышеслав и Епифания не спеша шли по улице.

Встречные люди узнавали воеводу: женщины кланялись ему, мужчины снимали шапки.

Вышеслав загляделся на тесовые чешуйчатые маковки и сверкающие позолотой кресты большого Вознесенского собора. Выше крестов были только голубые небеса и, хлопающая крыльями, стая сизых голубей, взлетевшая с колокольни. Он замедлил шаг и перекрестился, обнажив голову.

Терем Епифании находился на соседней улице.

Василиса стояла на крылечке в наброшенной на плечи шубейке. Увидев, с кем идёт её мать, девушка опрометью кинулась в дом.

– Застеснялась, – усмехнулась Епифания.

В присутствии матери Василиса была неразговорчива с гостем, но, когда Епифания оставила их одних, её отчаяние прорвалось наружу.

– Жалею, что сама себя не убила, когда прикончила насильника своего, – молвила девушка. – Тогда робость помешала, теперь из-за дитяти не могу на это решиться. – Василиса указала на свой живот. – Матушка твердит: грех, грех… Подружки то же самое говорят, а сами шепчутся за моей спиной. Им ведь ведомо, что, когда половцы ворвались в Путивль, я вместе с матушкой за монастырской стеной укрывалась. Догадываются, что не от поганого я понесла. А как скажешь правду? Да и не поверят люди.

Василиса опустила голову, но не заплакала. Видимо, все слёзы уже выплакала.

– Уехать бы мне отсюда, – тихо добавила она, – да матушка не отпускает.

Вышеслав молчал, не зная, чем утешить девушку.

Ему вдруг захотелось круто изменить к лучшему жизнь этой миловидной большеглазой боярышни, да и свою жизнь тоже. Довольно ему с чужими жёнами путаться, пора бы свою заиметь.

– Василиса, а ты говори впредь, что моего ребёнка носишь под сердцем. Я ведь не просто так сюда заявился. Я свататься к тебе пришёл.

Изумлённые девичьи очи так и вскинулись на Вышеслава.

– Мне хоть и тридцать четыре года, но я ещё могу с иным двадцатилетним парубком побороться, – сказал Вышеслав и подмигнул Василисе. – Пойдёшь за меня?

– Внешне тебе и не дашь столько лет, боярин, – пробормотала Василиса, борясь со смущением.

Вышеслав, не носивший ни усов, ни бороды, и впрямь выглядел молодо.

– Матушка твоя против не будет? – спросил Вышеслав.

Василиса не успела ответить. В светлицу вошла Епифания, неся на блюде свежеиспечённые пироги.

– А вот и угощение приспело! – весело промолвила Епифания. Затем добавила, глянув на дочь: – Чего это Василиса так раскраснелась? Чем ты её распотешил, Вышеслав Бренкович?

– Да вот хочу взять в жёны твою дочь, Епифания Глебовна, – серьёзным голосом сказал Вышеслав. – Заодно хочу повиниться, матушка-боярыня, ибо от меня забеременела дочь твоя. Не по злому умыслу соблазнил я Василису, но по воле случая, будучи не в силах побороть искушение при виде красоты её.

Епифания чуть не выронила блюдо с пирогами.

– Ну, знаешь, боярин! – грозно промолвила она, с маху опустив блюдо на стол, так что пироги рассыпались по скатерти. – От тебя не ожидала я такого!

Василиса вскочила со стула с пунцовым лицом.

– Не верь ему, матушка! – вскричала она. – Ни при чём тут Вышеслав Бренкович! Богом клянусь, ни при чём!

– Ступай к себе! – огрызнулась Епифания на дочь. – Заступница нашлась!

Василиса не подчинилась:

– Никуда я не пойду! Без меня вы разругаетесь только.

– Ах, так! – Епифания с недобрым прищуром взглянула на дочь. – Тогда признавайся, кто отец твоего ребёнка?

– Мёртв он, этого тебе довольно? – сердито ответила Василиса.

– Не довольно! Я хочу людям прямо в глаза смотреть. Кто он? Половчин иль из наших?

– Не терзай её, Епифания Глебовна, – вступился за Василису Вышеслав. – Не от половца забеременела Василиса, но из-за половецкой напасти. Пусть люди думают, что от меня понесла дочь твоя. Ответь, согласна ли ты, чтобы дочь твоя вступила супругой в мой дом?

Епифания поправила повой на голове и раздражённо обронила:

– У тебя и дома-то нет!

– Будет. И не дом, а хоромы!

– У неё руки просишь, у неё и спрашивай. – Епифания кивнула на дочь. – Она у меня сама себе хозяйка!

– Василиса-краса, жду твоего слова, – глянул на девушку Вышеслав. – Пойдёшь за меня?

– Пойду, – прозвучал тихий ответ.

В первый день весны в Вознесенском соборе происходило венчание путивльского воеводы и дочери боярыни Епифании.

Вышеслав не пожелал ждать разрешения Василисы от бремени.

«Пускай умолкнут злые языки при виде моей суженой под венцом, – сказал он. – Пусть все увидят, что ребёнок, который должен вскоре родиться, мне желанен».

Василиса, немного растерянная от свалившегося на неё счастья, сидела за свадебным столом с гордо поднятой головой. Теперь ей нечего стыдиться и опускать глаза. Вот он, отец её ребёнка, рядом сидит. И пусть весь Путивль об этом знает!

Свадебное торжество происходило в тереме Епифании.

Боярыня сидела среди многочисленных гостей и украдкой любовалась дочерью. Красавица она у неё, хоть и без украшений! Все женщины на пиршестве были без серебряных колтов и подвесок, без золотых колец и ожерелий. Ныне и на праздниках люди не забывают о тех, кто томится в плену половецком.

Трудно было отвести взор и от жениха, в благородных чертах которого и особенно во взоре было что-то схожее с ликом иконописных апостолов. Епифания замечала завистливые взгляды молодых женщин, бросаемые на Вышеслава, и в душе радовалась за дочь.

«Благодарю тебя, Господь Вседержитель, что дал нам такого жениха! – думала Епифания. – Хвала тебе, Спаситель, что не допустил охула над дочерью моей, что соблюл справедливость там, где её действительно недоставало!»

На свадьбу к Вышеславу приехали Игорь с Ефросиньей.

Князю по чести предоставили первому произнести заздравную речь для молодых.

– Труден путь человеков по жизни, где рядом соседствуют и хорошее и плохое. Часто невзгодам нет конца, а радости недолги и призрачны, – молвил Игорь, встав из-за стола. – И на этом пути, длинном ли, коротком ли, важно чувствовать рядом тепло другой руки, биение другого сердца. Видеть сияние любимых глаз. Слышать голос любимого человека, который всегда остудит ваш гнев и поддержит в горести. Будьте же счастливы, Вышеслав и Василиса! Живите в радости!

Игорь поднял чашу с хмельным мёдом.

– Живите в радости! – хором подхватили гости.

По весне Игорь отправил верных людей в кочевье Кончака, желая через Узура уговориться с ханами о выкупе пленных русичей.

Условия ханов были таковы. За пленных князей требовалась сумма в тысячу гривен за каждого. Воеводы оценивались в двести гривен каждый, дружинники – в пятьдесят гривен. За простого ратника нужно было заплатить тридцать гривен.

Игорь, выслушав своих посланцев, схватился за голову.

– Мне не собрать таких денег и за всю жизнь! Коль выкуплю брата, сына и племянника и всех воевод, то серебра останется на половину пленённых дружинников, и всё. А ведь люди несут деньги, часто последние, в надежде, что будут вызволены из неволи именно их близкие и друзья, это всё те, кто в большинстве своём были в пеших полках. Таких в плену почти четыре тысячи!

Послы огорчили Игоря ещё и тем, сообщив, что Кончак пока не собирается выдавать ему сына.

– Узур шепнул нам украдкой, что Кончак опутывает Владимира своей младшей дочерью, которая, по слухам, на диво красива, – сказал глава посольства.

– Токмо этого мне не хватало, – проворчал Игорь.

Теперь, когда не было рядом Вышеслава и многие думные бояре пребывали в плену, Игорь стал всё чаще советоваться с супругой.

Ефросинья не увидела в желании Кончака породниться с Игорем ничего дурного.

– Кончак тебя уважает, – заметила княгиня мужу, – лишь этим можно объяснить его намерение выдать свою дочь за нашего сына. Кончак, видимо, надеется сохранить с тобой дружеские отношения через это родство. Иметь друга среди половецких ханов – выгода немалая, Игорь. К тому же, я мыслю, Кончак не станет требовать выкуп за Владимира и отпустит своего зятя домой бесплатно.

В начале лета из Новгорода-Северского отправилось в степи новое посольство, теперь уже с деньгами и подарками для половецких ханов.

В ожидании своих людей из половецких кочевий Игорь иной раз грозился, меряя нервными шагами просторную гридницу:

– Мне бы токмо вызволить из плена брата, сына и племянника да дружинников своих, я бы отплатил поганым за свой позор! Сговорил бы к походу на Дон Рюрика и Святослава. Отнял бы с бою всех прочих пленников, а знатных половцев в полон нахватал бы. Вот тогда и поторговались бы с ханами!

Ефросинья укоряла мужа:

– Только-только вдовы оплакали павших в твоём злосчастном походе к Лукоморью, а ты уже новый поход замышляешь! Где ратников возьмёшь? Они из земли не растут, как колосья, их жёны русские рожают. Покуда подрастут дети тех воинов, что из Степи не вернулись, годы пройдут.

Игорь мрачно отмалчивался.

Наконец долгожданное посольство вернулось в Новгород-Северский.

То был радостный день для Игоря и Ефросиньи, для многих других русских людей.

Широкий теремной двор заполнила толпа пёстро разодетых юношей и бородатых солидных мужей. В этой толпе Игорь увидел брата Всеволода и бросился обнимать его.

– Вижу, приодели тебя половцы, – с улыбкой молвил Игорь, похлопывая Всеволода по широким плечам. – Кафтан на тебе половецкий, и порты, и пояс, шапка токмо русская!

– Поистрепалась моя одёжка в плену, вот нехристи и сжалились надо мной, – усмехнулся Всеволод. – Да они многих наших приодели, чтоб те не в лохмотьях домой возвращались.

Племянника Святослава Игорь узнал не сразу в половецком-то платье. Зато Агафья сына живо распознала и со слезами на глазах прижала его к себе.

Святослав Ольгович выглядел ещё более возмужавшим. В нём явственно проступала некая природная мужественность, коей в полной мере обладал его покойный отец.

– Сын-то у тебя, Агафья, как возмужал! – подмигнул Игорь Агафье. – Пора молодцу невесту подыскивать. У меня имеется девица на примете.

– Не суетись, князь, – властно сказала Агафья, – невесту мы и сами присмотрим. Чай, не слепые!

В Агафье по-прежнему жила неприязнь к Игорю.

Вокруг обнимались и целовались боярыни и боярышни со своими мужьями, отцами и братьями, разлука с которыми длилась целый год. Это был год, наполненный тоской и отчаянием. Больше двухсот дружинников возвратились домой из половецкого плена. В их числе был и тысяцкий Рагуил, и княжеский спальничий Ядрей, и другие воеводы.

Игорь суетился в этой шумной толчее, отыскивая сына, спрашивая о нём всех и каждого. Наконец ему сказали, что Владимир остался у половцев: не отпустил его Кончак.

– Не доверяет! Не доверяет мне Кончак! – злился Игорь наедине с Ефросиньей. – Чувствует, старый волк, что месть я ему готовлю. Сыном моим прикрывается!

Ефросинья молча стояла у окна, по которому барабанил дождь: лето ныне выдалось слякотное.

– А может, не заладилось что-то у Кончака? – вслух размышлял Игорь. – Может, отвергает напрочь Владимир его дочь? Как думаешь, жена?

Ефросинья повернулась к Игорю, зябко кутаясь в тёплый вязаный платок, подняла на него заплаканные глаза и промолвила печально:

– Какая радостная уехала Агафья с сыном к себе в Рыльск. С такой же радостью отправилась в Трубчевск Ольга вместе со Всеволодом. И жена Рагуила не нарадуется на мужа своего. Немало женщин ушли сегодня с нашего двора, держа за руку своих ненаглядных… А ты заметил, как много горожанок ушли отсюда ни с чем? Они тоже плакали, но их слёзы были слезами горя, а не радости. Наш сын, Игорь, пусть по-прежнему в плену, зато жив.

Игорь подавил раздражённый вздох. Порой чувствительность Ефросиньи была ему как нож в сердце!

Каждый день в тереме Игоря задавались пиры, на которые приглашались вернувшиеся из неволи бояре и их сыновья. Мужские разговоры, сдобренные хмельным питьём, часто теряли чувство меры в пылу спора или при обсуждении очередного похода в Степь и резали женский слух грубыми высказываниями или неприкрытой бранью.

Поэтому Ефросинья и Ольга, устав от мужского общества, часто уединялись вдвоём, чтобы поговорить о наболевшем.

Ольга отвезла мужа в Трубчевск, а сама тотчас же снова приехала в Новгород-Северский, привезя Игорю кошель с серебром и драгоценностями – пожертвованиями местных торговцев на выкуп из плена Игоревых ратников.

– Послушать Всеволода, так он неплохо жил в плену, – заметила как-то Ефросинья.

– А разве ханы страдают, угодив в плен к русичам? – пожала плечами Ольга. – Тем более что иные из ханов доводятся родственниками русским князьям.

– Вот и моему Владимиру Кончак свою дочь в жёны прочит, – с грустной задумчивостью промолвила Ефросинья. – Хоть бы одним глазком взглянуть, какая она – Кончакова дочка?

– Чай, не уродливее наших русских невест, – улыбнулась Ольга. И, посерьёзнев, спросила: – У тебя с Вышеславом-то как?

Ефросинья печально вздохнула.

– Всё кончилось, Олюшка. Вышеслав недавно женился, боярскую дочь за себя взял. Была я на свадьбе у него, видела его суженую. Молода, пригожа, не чета мне. Зовут Василисой.

– Ну и не страдай! – Ольга обняла подругу за плечи. – Всё едино к тому шло. Я вижу, Игорь к тебе переменился. С чего бы это?

– Другим он из плена воротился, – ответила Ефросинья, – переболел душой.

– Правду молвят, нет худа без добра, – заметила Ольга.

– Они вон опять поход замышляют, – кивнула Ефросинья в сторону двери, из-за которой доносились громкие голоса пирующих. – Стало быть, закончится это добро новым худом.

– Теперь-то Игорь и Всеволод не отважатся одни в Степь идти, – сказала Ольга. – Хватили лиха…

Спустя несколько дней Игорь отправился в Киев.

– Унижаться еду, – сказал он на прощанье Ефросинье, – выклянчивать у Святослава злато-серебро. У него-то сундуки полны богатств, не то что у меня.

Из Киева Игорь вернулся обозлённый.

– Отсыпал мне гривен князь киевский от щедрот своих. Однако и нравоучениями не обделил! – жаловался Игорь жене. – А тут ещё приехали к нему на праздник Рождества Иоанна Предтечи оба Ростиславича, Рюрик и Давыд. Те тоже попрекали меня гордыней и неразумием, как будто сами святоши! Я, видишь ли, замыслы ихние порушил, внёс раскол в ихнее единство. Мол, на мне смерть Владимира Глебовича, разорение погаными Римова и прочих градов. Каково, а?

Ефросинья успокаивала мужа:

– Полно кручиниться, свет мой. Слова, сказанные тебе князьями сгоряча, давно отзвучали, пусть умолкнут они и в памяти твоей. Будь глух к упрёкам, ведь ты благим делом занят, вызволяешь из неволи своих ратников. Тебе, а не Рюрику и Давыду будут благодарны подданные твои, Игорь. Пусть тебе пришлось поклониться лишний раз, где-то смолчать пришлось, где-то очи опустить. Через унижения эти ты же возвысишься в будущем, возвратив из плена воинов своих. Тем дороже будут для тебя твои соратники, через столькие труды тобою домой возвращённые.

Растроганный Игорь прижал к себе Ефросинью.

– Что мне богатства Святослава, когда ты у меня – чистое золото, Фрося!

Очередное посольство в Степь возглавил боярин Рагуил.

Игорь полагал, что тысяцкий, сам побывавший в плену, сумеет лучше договориться со знатными половцами, среди которых, по его признанию, у него появилось немало друзей.

Игорь не ошибся.

Рагуил надолго задержался в половецких кочевьях, зато вернул на отчую землю Всеволодовых курян, многих ратников рыльских, новгородских, путивльских… Разошлись бывшие пленники по своим городам и весям. Ожила вотчина Игорева. Вновь зазвучали весёлые песни над Сеймом и Десной, прибавилось труженников на полях и сенокосах. Куда бы ни поехал Игорь по делам ли, на охоту ли, всюду люди встречали его с радостью, благодарили за хлопоты о невольниках русских.

Эти благодарные лица, мужские и женские, часто стояли у князя перед глазами; слова, сказанные ему от чистого сердца, звучали у него в ушах. В такие минуты Игорь бывал необычайно задумчив, почти отрешён…

Однажды захотелось Игорю посмотреть, как поживает его старинный друг. Князь сел на коня и в сопровождении двух гридней приехал в Путивль.

Вышеслав встретил Игоря радушно. Первым делом показал ему отстроенный заново княжеский терем.

Осматривая помещения терема, сверкавшие прозрачным богемским стеклом в небольших окнах, прохаживаясь по пахнущим стружками полам, поднимаясь по витым ступеням на второй ярус огромного здания, Игорь не скрывал восхищения от всего увиденного.

– Славно потрудились киевские плотники, – с улыбкой молвил Игорь. – Буду в Киеве, непременно поблагодарю Святослава Всеволодовича. Вот вернётся из плена мой Владимир, будет жить здесь. Посажу его князем в Путивле!

– А я куда же? – спросил Вышеслав.

– А ты будешь при сыне моём воеводой, – сказал Игорь.

Статная, румяная Василиса поднесла князю кубок с вином.

Игорь осушил кубок и, по русскому обычаю, расцеловался с Василисой. Затем пожелал увидеть её дочь.

Василиса сама вынесла новорождённую, завёрнутую в пелёнки.

Игорь глянул на крошечное личико, объятое крепким сном, и радостно улыбнулся.

– Как нарёк-то? – спросил он Вышеслава.

– Гориславой, – чуть помедлив, ответил тот.

Миновал ещё без малого год, прежде чем сын Игоря наконец-то воротился на Русь. Вернулся Владимир не один, а с юной женой и новорождённым сыном.

Желая сделать Игорю приятное, хан Кончак отпустил без выкупа всех Игоревых ратников, какие ещё у него оставались, всего около трёхсот человек. Вместе с Владимиром прибыл в Новгород-Северский Игорев побратим Узур.

– Вот, князь, возвращаю тебе сына, живого и невредимого, – сказал Узур встречавшему его Игорю. – Как видишь, я сдержал своё обещание. А как поживает мой сын?

– Об этом ты спросишь у него сам, – с улыбкой проговорил Игорь, отходя в сторону.

У него за спиной стоял Лавр, одетый во всё русское.

– Овлур! – радостно воскликнул Узур, произнеся это христианское имя на привычный половецкий манер.

Отец и сын обнялись.

Игорь же устремился к Владимиру, который своим одеянием более походил на половецкого бека. Он долго тискал в объятиях окрепшие сыновние плечи, дивясь тому, что сын вдруг стал выше его ростом.

– Погодь, отец. Не задуши меня!

Владимир с трудом вырвался из отцовских объятий и подвёл к Игорю невысокую золотоволосую девушку, одетую в синие шёлковые шаровары, удобные для верховой езды, и красный, украшенный витыми узорами безрукавный кожух. Золотые мониста поблёскивали у неё на груди, длинный ряд золотых подвесок охватывал девичье чело.

Дочь степей взглянула на князя своими большими, чуть раскосыми, как у рыси, очами, затем смущённо прикрыла их длинными изогнутыми ресницами. Стоя рядом с Владимиром, юная половчанка едва достигала ему до плеча.

– Отец, это моя жена, – сказал Владимир. – Её зовут Айдуз.

– Бабочка, стало быть, – произнёс Игорь без радости в голосе. Именно так переводилось с половецкого это имя. – Повыше ростом у Кончака дочерей, как видно, не нашлось. Иль ты сам выбрал эту малышку, сын мой?

– О чём ты говоришь, отец! – с оттенком возмущения промолвил Владимир. – При чём здесь рост? Я люблю её.

– «Люблю!» – передразнил Игорь, оттащив сына в сторону. – Ты совсем спятил, Владимир! Эта половчанка нарожает тебе не князей, а князьков! В нашем роду малорослых сроду не бывало!

– Айдуз уже родила мне сына, – упрямо промолвил Владимир, – она жена мне.

– Вас христианским обрядом венчали? – спросил Игорь.

– Нет, мы повенчаны, как принято у половцев, над родовым костром. Но разве это так важно, отец?

– В таком случае, сын мой, Айдуз никакая тебе не жена, а наложница, – обрадовался Игорь. – Она, поди, и не крещёная?

– Эта беда поправимая, – сказал Владимир, – наши священники окрестят её. Потом мы обвенчаемся в храме, чтобы люди считали нас законными супругами. Да и ты тоже.

– Слушай, Владимир, – Игорь схватил сына за рукав кафтана и притянул к себе, – лучше оставь эту половчанку, не наживёшь ты с ней счастья! Я тебе русскую княжну подыщу, рослую да пригожую. Довольно половцев в нашем роду! Сыт я ими по горло!

– Нет, отец, я не оставлю Айдуз. – Владимир тряхнул кудрями. – Она была для меня единственной отрадой в плену.

– Вот именно, в плену, – сердито прошипел Игорь, – но теперь-то ты на воле. Отправим Айдуз обратно к отцу, и все дела!

– Так негоже, отец, – нахмурился Владимир. – Это будет позором для Айдуз. К тому же и я не смогу жить без неё. Пойми это!

Игорь начал терять терпение.

Но тут появилась Ефросинья, которая сразу всё поняла. Ласково обняв и поцеловав сына, княгиня затем приблизилась к ханской дочери, подле которой толпились служанки, ограждая её от шумной толчеи. Одна из толстых нянек держала на руках младенца, завёрнутого в яркое покрывало.

– Здравствуй, дочь моя! – сказала Ефросинья по-половецки и расцеловала нежные девичьи щёки. – Идём в терем, я покажу тебе твои покои.

Женская половина княжеских хором наполнилась гортанными голосами половчанок, не знавших ни слова по-русски. Исключение составляла Айдуз, которая неплохо выучилась русскому языку, общаясь с Владимиром.

Русская челядь изумлённо таращилась на целый половецкий табор, собравшийся в тереме. Шёлковые и шерстяные одеяния половчанок ярких цветов, восточные украшения на них, куча необычных вещей, извлечённых из дорожных тюков, – всё это притягивало любопытные взгляды.

Чтобы челядинцы не досаждали своим любопытством гостям из Степи, Ефросинья с помощью гридней выгнала всех на мужскую половину терема.

– Одолели черти святое место, – ворчал Игорь.

Видя, как старательно Ефросинья ухаживает за Айдуз и восхищается рождённым ею сыном, Игорь в первый же вечер недовольно выговаривал жене в опочивальне:

– Владимир язычницу в дом привёл, а ты и рада! Кончак заарканил нас дочерью своей, а ты аркан этот ещё туже у меня на шее затягиваешь.

– Я рада, что сын наш наконец-то вернулся, – промолвила Ефросинья, расплетая косу. – Как он возмужал! Как окреп! Как здраво стал мыслить! По-твоему, Кончакова дочка ему не пара, а по-моему – они подходят друг другу. Не в росте же Айдуз, в конце концов, дело, а в том, что люба она Владимиру. И он люб ей.

– Как у тебя всё просто: «люб», «люба»… – негодовал Игорь, шлёпая босыми ногами по полу опочивальни. Он был раздражён и не мог усидеть на месте. – А того не понимаешь, Фрося, что Кончак с коварным умыслом дочку моему сыну подсунул. Через это родство Кончак желает меня к себе привязать и заодно с другими князьями поссорить.

– Как будто Айдуз может служить препятствием тебе в очередном походе на половцев, – усмехнулась Ефросинья и тряхнула головой, разметав по спине пышную гриву тёмно-русых волос. – Признайся, Игорь, тебя больше беспокоит не родство с Кончаком, а то, что Владимир теперь вряд ли согласится воевать с донскими половцами.

– Я хочу, чтобы в моих потомках не было половецкой крови, – резко сказал Игорь.

– Это невозможно уже потому, что в тебе самом течёт половецкая кровь, ведь твоя мать была наполовину половчанка, – сказала Ефросинья, приготовляя постель. – Значит, во всех твоих сыновьях, Игорь, имеется толика половецкой крови, которая неизбежно окажется и в твоих внуках.

– Я готов мириться с присутствием Айдуз, но не как жены Владимира, а как его наложницы, – стоял на своём Игорь. – Воздействуй на него, Фрося, прошу тебя. Твоё материнское слово в этом деле весомее моего, отцовского.

– Не стану я этого делать, – спокойно произнесла Ефросинья, устраиваясь на постели. – Я не враг своему сыну.

– А я, стало быть, враг?! – вскинулся Игорь, хлопнув себя по бокам. – Мне, значит, безразлична его судьба?! Я просто смотрю дальше твоего, Фрося. В неизбежном грядущем противостоянии Руси со Степью Владимир окажется не у дел. Наши князья и на него ополчиться могут, как на Кончакова зятя. Вот о чём моя тревога.

– Я надеюсь, мой милый, к тому времени ты войдёшь в большую силу и не дашь в обиду Владимира, – отозвалась с ложа Ефросинья. – Ты гораздо моложе и Рюрика, и Святослава Всеволодовича, и брата его Ярослава. Не вечно же им возглавлять Приднепровскую Русь! Придёт и твой черёд добиваться высокого стола, в этом тебе могут помочь твой брат Всеволод и племянник Святослав Ольгович.

Игорь, снимавший нагар со свечей, изумлённо обернулся на жену. Таких суждений он прежде не слыхал от неё.

Ефросинья лежала в постели, голова её опиралась на высоко взбитые подушки в обрамлении волнистых тёмных волос, белые пухлые руки её покоились поверх одеяла. Белизна этих полных плеч, гибкой шеи, открытого чела в сочетании со змеившимися вдоль щёк тёмно-русыми локонами подействовали на Игоря завораживающе. Он не мог оторвать взор от Ефросиньи.

Она же продолжила ровным, чуть приглушённым голосом, глядя на мужа:

– Доколе ты намерен сидеть в Новгороде-Северском и стеречь степное порубежье, свет мой? Доколе будешь лавировать между Киевом и Черниговом?

– Что мне Чернигов и Киев? – небрежно бросил Игорь. – Я сам по себе!

– Ты сам по себе, это верно, – заметила Ефросинья, – но между Киевом и Черниговом.

С этими словами Ефросинья стянула с плеч тонкую сорочицу и указала пальцем на маленькую родинку меж своих роскошных грудей с выпуклыми розоватыми сосками.

– Что, ежели твои двоюродные братья устанут от твоей излишней самостоятельности и лишат тебя её, навалившись с двух сторон! – Говоря это, Ефросинья слегка разминала пальцами белые полушария своих грудей, затем одним резким движением соединила их вместе как раз над родинкой.

– Вот тогда, голубь мой, ты возблагодаришь Бога, что имеешь в родственниках хана Кончака, – после краткой паузы добавила Ефросинья.

По лицу Игоря было видно, что сказанное женой произвело на него определённое впечатление. Действительно, события могут повернуться по-всякому! Может, и впрямь Игорю когда-нибудь понадобится Кончак с его быстрой конницей. Во всяком случае, над этим следует подумать, но только не сейчас.

Прелести Ефросиньи пробудили в Игоре иные мысли и желания. Загасив свечи, князь устремился к супруге с юношеской прытью.

Несколько дней спустя в Михайловской церкви состоялось венчание Владимира и дочери Кончака, получившей при крещении христианское имя Анастасия. Своего сына Владимир назвал в честь отца Игорем.

Был год 1187-й.

Осенью того же года Вышеслав встретился с Ефросиньей, которая приехала к нему в Путивль.

Сюда вот-вот должен был перебраться на княжение Владимир, и, по словам Ефросиньи, ей захотелось самой осмотреть новый княжеский двор в Путивле.

Однако Вышеслав чувствовал, что та, которую он некогда сильно любил, чего-то недоговаривает и цель её приезда иная. Сначала Вышеслав подумал, что Ефросинья обеспокоена тем, как бы вернувшийся из половецкого плена огнищанин Радим и его разговорчивая супруга не сболтнули чего лишнего Владимиру и его юной жене.

Но беспокойство Ефросиньи было совсем о другом.

– Игорь покой потерял, всё мечется, суетится без толку, – пожаловалась Ефросинья Вышеславу как-то вечером. – Святослав Всеволодович с Ростиславичами замышляют поход на половцев до самого моря Тмутараканского, а Игоря, видишь ли, с собой не зовут. Собирались князья в Чернигове, рядили, кого в Переяславле посадить на княжение, за Игорем опять не послали. Вот супруг мой и считает себя изгоем эдаким. Мол, не могут ему простить князья того злосчастного похода к Лукоморью.

Вышеслав понимающе покивал головой.

– Из кочевий половецких недавно купец булгарский в Новгород-Северский пожаловал, рассказывал, что немало там ещё Игоревых ратников горе мыкают, – продолжила Ефросинья. – От сказанного тем купцом у Игоря теперь заноза в сердце, говорит: «Не успокоюсь, пока всех своих воинов из неволи не вызволю». Вот, посылает меня в Галич к отцу моему. Велит напомнить Ярославу Осмомыслу, как в своё время он примирил его с мятежным сыном. Игорь теперь желает, чтобы отец мой отплатил ему благодеянием, отсыпал злата-серебра на выкуп пленников русских.

– Ярослав Осмомысл богатый властелин, ему тридцать городов подати платят, – сказал Вышеслав, в душе одобряя намерение Игоря.

– Сколь богат, столь и скуп, – проворчала Ефросинья, – мне ли не знать отца своего.

– Ужели дочери своей откажет в просьбе князь Ярослав? – удивился Вышеслав.

– Может, и не откажет, но и на большую щедрость отцовскую я не рассчитываю, – откровенно призналась Ефросинья.

– Когда же тебе в путь, Фрося? – спросил Вышеслав.

– Скоро, – тихо ответила княгиня, – совсем скоро.

Они сидели одни в просторной светлице, в которой царил таинственный полумрак. За окнами, обращёнными на запад, догорали последние отблески заката. Их окружала обстановка, пронизанная новизной. Скамьи, стол, стулья – лишь недавно были сработаны мастерами-древоделами. Потолочные балки, половицы и створы дверей дышали прочностью, светились свежеотёсанной древесиной, пахли сосновой смолой и берёзовыми стружками. В этот новенький, чистый и светлый терем совсем скоро должна была въехать молодая княжеская чета.

Вышеслав и Ефросинья подумали одновременно об одном и том же, глаза их встретились, и в них промелькнули ведомые только им двоим мысли и чувства, связанные с днями, проведёнными в том старом тереме, сожжённом половцами. Они не произнесли ни слова, не протянули друг другу рук, но и без этого было ясно, что о пережитом они будут хранить самые светлые воспоминания. Именно это они прочитали в глазах друг друга. Осознание этого наполнило их сердца тихой радостью, ибо ничто не могло затушевать у них в памяти картин былого греховного счастья.

– Вышеслав, я приехала просить тебя о помощи, – негромко промолвила Ефросинья, нарушив долгую паузу. – Только ты можешь помочь Игорю, а значит, и мне.

– Я готов помочь, Фрося, но как? – растерянно произнёс Вышеслав. – Я же не князь и не вхож на высокие княжеские собрания. И гривны, полагаю, Игорю ныне нужнее моих советов.

– Помнишь, ты как-то составлял летопись Игорева княжения, – напомнила Ефросинья. – Так вот, я хочу попросить тебя, Вышеслав, написать историю войн русских князей с половцами, начав с Владимира Мономаха и закончив походом Игоря к Лукоморью. Таким образом, Игорев поход будет казаться всем прочитавшим эту историю смелой попыткой повторить успех Мономаха. Заодно следует упрекнуть князей, соседей Игоря, в нежелании поддержать его, ведь отчасти так и было. Ярослав Всеволодович собирался выступить вместе с Игорем, но не выступил. Так кто больше виноват в неудаче Игоря?

– Боюсь, такой вопрос, коль прозвучит слишком громко, наделает много шума, – заметил Вышеслав.

– Пусть, – твёрдо сказала Ефросинья. – Чем больше шума, тем лучше.

– Игорь-то знает о твоём замысле? – поинтересовался Вышеслав.

– Не знает, – ответила Ефросинья. – И ты ничего не говори ему до поры. Для Игоря тот поход к Лукоморью – тяжкая рана в душе. Уверена, Игорь будет против того, чтобы писать о нём летопись для потомков.

– Та битва на Каяле-реке и мне по ночам снится, – задумчиво проговорил Вышеслав. – Хотя стыдиться за то поражение нельзя ни Игорю, ни Всеволоду, ибо оба они покрыли себя тогда небывалым мужеством. Могли бежать, но не побежали. А сечу проиграли потому, что против них собралась вся Степь половецкая!

– Вот об этом и напиши, Вышеслав, – промолвила Ефросинья, вся подавшись вперёд. – Многие попрекают Игоря корыстолюбием, мол, погнался за добром половецким, но эти люди забывают, что ради спасения войска Игорь захваченными сокровищами гати мостил на болотах. Ты же это сам видел, Вышеслав. И как Игорь в сече стоял, знаешь. Так пусть и потомки узнают о доблести дружин Игоревых!

– Слава Мономаха всё едино затмит доблесть Игоревых полков, – покачал головой Вышеслав. – Тут надо что-то иное измыслить. Не о сражениях с половцами писать, коих было великое множество, но что напасть половецкая приходит на Русь через княжеские междоусобицы. Писать о временах нынешних, но не забывать и минувших, дабы в сравнении читатель мог постичь суть происходящего. Понять корень всех бед.

– Прекрасно, Вышеслав! – восхитилась Ефросинья. – Я знаю, у тебя получится. Мысль твоя крылата, и зришь ты глубоко. Дерзай же! Мечом земли покоряют, а словом – сердца!

На другой день Ефросинья уехала в Новгород-Северский.

Для Вышеслава начались дни, заполненные долгими размышлениями, томительными исканиями слов и форм, чтобы полнее и доходчивее передать смысл будущего творения. Было ясно, что это будет не летопись войн с половцами и не пространное описание Игорева похода. Вышеслав задумал своё творение, как обращение ко всем русским князьям, своим современникам. Вот только какими словами начать это обращение? И как увязать центральную мысль произведения, заключённую в сетовании автора на княжеские усобицы нынешнего времени, с неудачным походом Игоря к Лукоморью?

С приездом в Путивль Владимира и его жены Вышеслав перебрался в терем боярыни Епифании. Он хотел было выстроить себе дом близ княжеского терема в детинце, но Епифания отговорила его. Уже не было никаких сомнений в том, что супруг Епифании сложил голову в сече с половцами, об этом поведали вернувшиеся из плена ратники-путивляне.

– Что я буду делать одна в таких хоромах, со служанками в прятки играть? – сказала Епифания зятю. – Переселяйтесь с Василисой ко мне, места всем хватит. И мне веселее будет, и вам хлопот меньше – дом не надо строить.

Озабоченность Вышеслава передалась и его жене.

Поздними вечерами Василиса, не дождавшись супруга в ложнице, спускалась с верхнего яруса теремных покоев на нижний этаж. Там, в большой горнице, за широким столом при свете масляного светильника сидел Вышеслав, склонившись над листами грубой бумаги с писалом в руке. Рядом стояла глиняная плошка с чёрной тушью.

Василиса неслышными шагами приближалась, держа горящую свечу так, чтобы случайно не загасить её своим дыханием, и осторожно садилась рядом с мужем на скамью.

Она понимала, что Вышеслав занят не простым делом, но выполняет просьбу княгини Ефросиньи.

Иногда Вышеслав брал исписанный лист и вдохновенным голосом читал жене те строки произведения, которыми был доволен. После прочтения Вышеслав неизменно целовал Василису в уста и шутливо похвалялся: «Ну, чем я хуже Бояна?» Или: «А вот Боян такого бы не домыслил!»

Василиса как-то поинтересовалась у мужа, кто такой этот Боян и чем он знаменит.

«Был такой знаменитый песнетворец в Чернигове ещё во времена прадедов наших, – пояснил жене Вышеслав. – Прославлял Боян князей черниговских, предков нашего князя Игоря. Поначалу, говорят, был Боян дружинником, но в одном из сражений зрения лишился. Тогда он оставил меч и взялся за гусли. Вот так».

Чаще, однако, Вышеслав бывал недоволен написанным и рвал на клочки листы бумаги с перечёркнутым текстом. Этими клочками потом служанка Оксинья растапливала печь.

Видела и Епифания, что с её зятем творится что-то. То Вышеслав отвечает на её вопросы невпопад, то сидит молча, уставясь в одну точку, и беззвучно губами шевелит. А то вдруг может вскочить во время обеда из-за стола и бежит, чтобы записать какую-то мысль, внезапно его посетившую.

Василиса объясняла матери:

– Вышеслав поэму сочиняет о походе князя Игоря.

– Разве поэмы так сочиняют? – удивлялась Епифания. – Сел бы как-нибудь вечерком – ну или днём, если вечера ему мало! – да и написал бы всё от начала до конца. Зачем суетиться? Вот уже больше месяца муж твой живёт как полоумный!

– Вышеслав хочет самого Бояна в сочинительстве превзойти, – горделиво сказала Василиса.

И она поведала матери всё, что узнала от мужа о песнетворце Бояне.

– Вышеслав – воин, где ему сочинительством заниматься! – проворчала Епифания. – Не в свои сани он садится, видит Бог.

Тем не менее в лицо зятю Епифания такого не говорила, поскольку глубоко его уважала и была готова терпеть любые его чудачества. Тем более что Вышеслав не сам за поэму взялся, но выполняя волю Игоревой супруги.

Как-то глубокой ночью, в канун праздника Введения Пресвятой Богородицы, Вышеслав разбудил жену, спавшую крепким сном, и при пламени свечи прочитал ей заключительную часть своего творения. Василиса спросонья соображала с трудом, поэтому не смогла должным образом оценить высокий слог поэмы. Глядя в сияющие глаза Вышеслава, она лишь пробормотала, что очень рада окончанию столь многотрудного труда, и, упав головой на подушку, опять провалилась в сон.

Вышеслав же не мог спать. Расхаживая по теремным покоям, он всюду зажигал свечи и то начинал приплясывать, то негромко напевал. Под мышкой у него был свёрнутый в трубку пергамент с его поэмой. Время от времени Вышеслав прикладывал пергамент к щеке или бережно подбрасывал в воздух, как маленького ребёнка. Ему хотелось разбудить весь дом, весь город, поделиться своей радостью со всеми!

Отчасти это ему удалось.

В тёмном проёме дверей появилась, как призрак, Епифания в белых, ниспадающих до пят одеждах, с неприбранными волосами. В её больших глазах было изумление и лёгкий испуг.

– Вышеслав, милый, что с тобой? – участливо спросила боярыня.

Вышеслав перестал приплясывать и радостно воззрился на тёщу.

– Вот! – Он, торжествуя, вытянул вперёд руку, держа на ладони свёрнутый пергамент.

При этом лицо Вышеслава было озарено таким восторгом, словно у него на ладони лежал осколок солнца.

– Дописал, наконец? – догадалась Епифания. – Ну-ка, почитай мне своё творение!

Она прошествовала мимо Вышеслава и села на стул поближе к тёплой печи.

Вышеслав не заставил себя уговаривать. Он сел напротив и развернул пергамент.

Епифанию вдруг стал разбирать смех при взгляде на Вышеслава, босого, в исподних портах и рубахе. Да и она вышла к нему в ночной сорочице и накинутом на плечи покрывале.

«Небось кто глянет на нас со стороны, подумает – спятили оба!» – усмехнулась про себя Епифания.

Вышеслав, соблюдая звуковой ряд, размеренным голосом начал читать. И Епифании стало не до смеха, так захватило её с первых же строк проникновенное звучание поэмы.

Шуршит пергамент в руках чтеца, а перед мысленным взором боярыни возникают живые образы дружинников, уходивших с Игорем в далёкий степной поход. И среди них – образ её мужа, боярина Громобоя.

Не поворотил коней Игорь, несмотря на плохое предзнаменование, к Дону войско ведёт, по пути грабит вежи половецкие. С ним сын его Владимир, племянник Святослав Ольгович и брат Всеволод. Радуются князья своей победе и не ведают, что на них уже надвигаются орды половецкие…

Сурово бросает фразы Вышеслав, дойдя до описания битвы на Каяле-реке. Мало было русичей против такого множества врагов, но не отступили они, крепко стояли в сече: и князья, и бояре, и чёрный люд.

Затаив дыхание, внимает Епифания Вышеславу, ведь в той кровавой битве и её муж погиб.

И случилось невероятное! Не выдержали нервы у стойкой Епифании, брызнули вдруг слёзы у неё из глаз. Уронила боярыня голову на свои ладони, не в силах сдержать рыданий.

Вышеслав прервал чтение.

Обняв Епифанию за вздрагивающие плечи, он проводил её до опочивальни и уложил в постель.

Сам хотел уйти, но Епифания схватила его за руку, промолвив:

– Со дна печали взяты слова твои, Вышеслав. Слезами написаны из-под скорбного пера. Не думала я, что в тебе столь дивный дар!

«Вот какова сила слова! – восхищённо думал Вышеслав, упиваясь первым успехом, наедине с самим собой. – Сила моего “Слова о полку Игореве”! Фрося непременно оценит это!»

В Рождественский сочельник Игорь принимал в своём тереме гостей.

К нему, как обычно, приехал брат Всеволод с супругой. Прибыли из Рыльска Агафья с сыном Святославом. Неожиданно пожаловал из Чернигова Ярослав Всеволодович со своим любимцем, боярином Ольстином. Был среди гостей посол от Всеволода Большое Гнездо, из-за которого, собственно, и объявился у Игоря черниговский князь. Ярослав сгорал от любопытства: «Зачем это понадобился Игорь суздальскому властелину?»

Как раз к сочельнику возвратилась из Галича Ефросинья, привезя долгожданные деньги, целый сундук серебра! Расщедрился-таки Ярослав Осмомысл!

Были и другие гости. И среди них незаметный, но наиболее желанный Игорю – Вышеслав со своей красавицей Василисой.

В сочельник главное блюдо на столе – сочиво из пшеницы, масла, мёда, приправленное сушёными ягодами или размолотыми орехами: кто на что горазд. Выставлялись и скоромные кушанья, благо закончился долгий Рождественский пост.

В этот торжественный день задумал Вышеслав приподнести Игорю свой подарок.

Когда отзвучали заздравные речи и наскучили пирующим грубые проделки и припевки скоморохов, Вышеслав громко обратился к Игорю:

– Дозволь, князь, иным песенным ладом слух твой потешить.

Игорь кивнул милостиво.

По знаку Вышеслава челядинцы ввели в гридницу белобородого гусляра, сутулого и костлявого. Бережно поддерживал он перекинутые на широком ремне гусли. Усадили его отдельно на скамье, поднесли пенного хмельного мёду в позолоченном турьем роге. Осушил рог гусляр, утёрся ладонью, заблестели его живые ясные глаза под косматыми бровями.

Пробежал он узловатыми пальцами по струнам, вдохнул полной грудью, и будто наполнился обширный покой густым его баском:

Все находившиеся в зале разом примолкли, даже слуги стали передвигаться между столами тише и незаметней.

Игорь хотел было отпить вина из чаши, но так и не донёс её чеканный край до рта, замер в настороженном изумлении.

То же самое выражение было на лице Всеволода, вдруг забывшего про окорок в своей руке. Владимир и Святослав Ольгович, сидевшие рядом, переглянулись. Замолкла Агафья, о чём-то беседовавшая с Ефросиньей. Весёлое лицо Ольги враз стало серьёзным.

Василиса незаметно сделала Вышеславу ободряющий кивок.

А белобородый гусляр продолжал:

В царившем настороженном молчании многих знатных мужей, княгинь и боярынь было что-то таинственное, словно этот немолодой гусляр околдовал своим исполнением такое множество людей, взиравших на него как на ангела, сошедшего с небес. Ему внимали с таким сосредоточенным видом, будто слова его являлись вещанием свыше.

И звучали гусли, лилась тревожная песнь:

Игорь опустил голову, хмуря брови. Слова гусляра падали ему в самое сердце! Он будто заново переживал те прошедшие события! Гусляр же вещал напевными словами:

Застыла половчанка, жена Владимира, боясь слово пропустить. И Лавр, сын Узура, так и оставшийся у Игоря, тоже замер.

А голос гусляра звенит высоко и напряжённо:

Боярин Ольстин был поражён и растерян. Похолодело у него в груди. А вдруг и про него в песне сказано, как трусливо бежал он из битвы, войско своё бросив! Украдкой огляделся Ольстин: не заметил ли кто его волнение?

Вот, уже и о битве поёт гусляр:

Отлегло у Ольстина от сердца, нет о нём в песне ни слова.

Зато беспокойно забегали глаза у Ярослава Всеволодовича, напряглись у него скулы.

Не забыл о нём в своей песне гусляр:

Насторожился и суздальский посол, когда гусляр упомянул его могучего властелина:

Не обошёл молчанием скорбный певец и галицкого князя, отца Ефросиньи:

Влажно заблестели большие печальные очи Ефросиньи, взволновалась её грудь под вызолоченной бебрянью княжеского платья.

О ней ведёт сказ седовласый гусляр:

Не удержалась от жалобного всхлипа Агафья. Ольга смахнула со щеки слезу своим изящным пальчиком. В очах Василисы застыло страдальческое выражение, так тронули её слова песни!

Игорь в эти мгновения взирал не на гусляра, а на Ефросинью.

Вышеслав успел заметить, какими глазами Игорь глядел на жену! Так смотрят лишь на самого дорогого и близкого человека!

Вот гусляр-сказитель сменил тональность своего голоса, переходя от скорби к радости:

Сын Узура невольно встрепенулся, услышав и о себе в песне. Подивился он, как удивительно точно переданы в её ритмичном слоге подробности Игорева побега.

Последние слова песни были весомы и торжественны:

Когда смолкли гусельные струны, Игорь обратился к гусляру:

– Кто ты и откуда, друг мой?

– Родом я из Путивля, – ответил гусляр. – Кличут меня Перегудом.

– Сам измыслил песнь эту?

– Нет, княже. Песнь народом сложена, а мне её пересказал один монах-книжник.

Игорь поднялся из-за стола.

– Не думал я, что обо мне в народе песнь сложат, да ещё столь дивную! Прими от меня в знак благодарности, старче.

Игорь поманил к себе огнищанина и что-то шепнул ему на ухо. Огнищанин удалился, но вскоре вернулся со связкой собольих шкурок.

Гусляр изумлёнными глазами глядел на это богатство, брошенное к его ногам.

– А это тебе от меня, старинушка! – воскликнул Всеволод, срывая с шеи золотую гривну.

– Возьми дар и от меня, добрый человек, – сказал Владимир, снимая с пальца золотой перстень.

– И от меня! – вскочил со стула Святослав Ольгович с плащом в руке.

Не остались в стороне и женщины. Ефросинья подарила гусляру серебряную чашу. Агафья – серебряный образок. Ольга – золотую цепочку. Даже половчанка Анастасия оторвала от своих монист две золотые монеты.

Бояре Игоревы тоже расщедрились: слуги так и несли гусляру от них плащи, шапки, перстни и гривны…

Суздальский посол пожелал узнать, не согласится ли гусляр отправиться вместе с ним ко двору князя Всеволода Большое Гнездо.

– Мой князь охоч до песенных творений, – сказал посол.

Перегуд ещё размышлял, пребывая в растерянности от обилия столь дорогих подарков, когда Игорь уже ответил за него:

– Конечно, он поедет с тобой, боярин. А дружинники мои вас проводят до земель суздальских.

Седовласому Перегуду ничего не оставалось, как согласно покивать головой.

После пира Игорь уединился с Вышеславом в горенке, где у него хранились книги. Князь был в приподнятом настроении, но вместе с тем и чем-то озабочен.

– Где ты разыскал гусляра этого, Вышеслав?

– Он сам ко мне пришёл. – Вышеслав старался не смотреть в глаза Игорю.

– Вот что, друже, нужно записать эту песнь. И сделать три, нет, пять списков с неё!

– Уже сделано, княже.

– Хвалю за расторопность! Одну грамоту в Киев отправим к Святославу Всеволодовичу. Теперь-то он по-иному со мной разговаривать станет! – Игорь горделиво усмехнулся. – Другую грамоту к тестю моему отошлём в Галич, пусть знает, каков у него зять! Третью надо бы доставить к Рюрику Ростиславичу. Четвёртую – в Полоцк, к Брячиславу Васильковичу и брату его Всеславу. О них ведь тоже в «Слове» упомянуто. Пятую грамоту себе оставлю для детей и внуков своих.

Игорь опустился на стул и добавил с тревогой в голосе:

– Только бы гусляр наш не помер, часом, в дороге. Не молод он уже, и Суздаль от Новгорода-Северского далече.

– На его место другой песенник сыщется, – промолвил Вышеслав. – Здесь важнее жизнь песни, коль полюбится она людям, будет у неё век долог, а нет – позабудут её через несколько лет.

– Сыскать бы песнетворца этого, озолотил бы его, – сказал Игорь и взглянул на друга. – Ты искать не пробовал?

– Пытался, – ответил Вышеслав, – но без толку. В Путивле его нет.

– Ничего, – с воодушевлением произнёс Игорь. – Бог даст, сыщем! Через умение этого словописца труды наши ратные на вершину славы вознесены. С той вершины по всей Руси её сияние распространится, как слово Божие. На многие века!

Перемена, произошедшая в Игоре, сразу бросилась в глаза Ефросинье. Она прекрасно понимала, что причина тому не деньги её отца, а песнетворное сказание, исполненное столь вдохновенно старым гусляром. Недаром говорят: одолень-трава телесные недуги лечит, а похвала – раны души.

Ефросинья видела, с каким почётом провожал Игорь в дальний путь, в Залесскую Русь, суздальского посла и белобородого гусляра вместе с ним. Суздальский посол, видя, как печётся о старике-гусляре Игорь, усадил того в свой крытый возок, а гусли в тёплый плащ завернул, как живое существо. Немало подарков вёз посол своему князю, но самым ценным даром, без сомнения, было «Слово о полку Игореве».

Прощаясь с Вышеславом, отъезжавшим вместе с Владимиром в Путивль, Ефросинья успела шепнуть ему слова благодарности и запечатлеть на его устах горячий поцелуй. При этом слёзы катились у неё из глаз, и княгиня с трудом удержалась, чтобы не упасть на грудь Вышеславу. Чувства, глубоко таимые Ефросиньей, вдруг вырвались наружу.

Уже дома Василиса спросила у мужа, почему он не признался князю, кто есть истинный творец «Слова».

– Не корысти ради создавал я эту песнь, – ответил Вышеслав, сразу уловивший, что супруга недовольна тем, что он остался в тени. – Мне почестей и так хватает. Важно, что от «Слова» любовью народной веет. А стоит мне признаться во всеуслышание, что моё это творение, и тогда повеет от него лестью княжеского приближённого. Не хочу я этого.

Василиса не спускала с мужа внимательных глаз, удивляясь тому, что всё ещё до конца не распознала единственного и любимого мужчину, не постигла его возвышенной души.

«И впрямь, разве в почестях счастье?» – подумала она.

Вышеслав, словно прочитав её мысли, подсел к жене и обнял за плечи.

В горнице тепло, гудит в печи пламя.

Над головой поскрипывают половицы – это Епифания расхаживает в своих покоях.

Вышеслав отодвинул печную заслонку, чтобы подбросить поленьев, но вдруг задумался, глядя на огонь. В его пляшущих языках ему привиделось русское войско, идущее степью. Реют знамёна, покачиваются в сёдлах дружинники, колышется частокол копий пеших полков… Впереди Игорь и другие князья. Идут полки на землю Половецкую за землю Русскую.