Старый самец ворочался во сне. Он снова и снова переживал сражения, в которых бился в те далёкие дни, когда его зубы были ещё крепкими и острыми. Это теперь они сточились до коричневых пеньков, а тогда внушали страх всему живому.

Он вспоминал, как загрыз большущего лиса, с которым не поделил дождевых червей. Потом была норка, свирепая пришелица из дальних краёв. Она явилась за его детёнышами. Драки с этой тварью он не забудет никогда — да и как тут забыть, с такими-то отметинами на горле от её зубов.

Но задолго до этих сражений, когда он был совсем ещё щенком, к их норе пришли люди с собаками и принялись убивать, убивать… Его спасла мать — вынесла в своей пасти и спрятала в безопасном месте. После она ушла за другими детёнышами и больше не вернулась. Он остался один в целом мире.

Но, как ни удивительно, выжил, еле-еле перебиваясь червями и падалицей. В первую зиму пришлось особенно туго — он мёрз и голодал, но выдержал и остался в живых.

Теперь он — старый вожак семейства. Полный сил, но всё-таки уже не тот, что прежде.

Он лежал у себя в норе и в полусне в который раз вспоминал тех людей и тех собак, когда внезапно все его чувства разом обострились.

В ноздри ударил резкий запах. А потом раздались и звуки. Он почуял, как по подземным ходам разливается страх, и понял, что пробил его час.

Он встряхнулся.

Что ж, значит, старого бойца ждёт ещё одна — последняя — драка.

— Просыпайся, Ники! Просыпайся!

Просыпаться мне не хотелось. Я хотел ещё поспать. А ещё больше хотел просто остаться в тёплой постели. С тех пор как взорвался отопительный котёл, каждое утро превращалось в адскую пытку. За ночь оконные стёкла изнутри покрывала такая толстая изморозь, что на ней можно было написать пальцем своё имя.

— Просыпайся, Ники! Нам пора.

Это, конечно, был Кенни. Мой брат. Его называют недалёким, и он такой и есть. Я знаю, что называть людей недалёкими в наше время считается неприличным, но Кенни это слово подходит как нельзя лучше. У него в голове нет тараканов, как у некоторых.

Он не вычисляет днями напролёт углы треугольников и не придумывает другим всякие гадости. Просто он считает, что все люди такие же добрые, как он сам, и умеет думать не больше одной мысли за раз.

Когда Кенни появлялся на свет, его мозг перенёс кислородное голодание, и от этого он теперь, как говорят взрослые, отстаёт в развитии. Но по-моему, как я уже сказал, просто называть его недалёким лучше, добрее и честнее, чем приплетать всякие «нарушения» и «ограниченности» чего-то там.

Иногда мне хочется быть таким же недалёким и счастливым, как Кенни.

— Ну давай, Ники, — не отставал Кенни.

Я приоткрыл один глаз и посмотрел на окно. На улице было темно как в могиле.

Но лучше бы я этого не делал.

— Ха! — радостно воскликнул Кенни. — Я всё видел. Ты не спишь. Вставай, и пойдём.

— Кенни, отстань, — сказал я. — Ещё жутко рано и чертовски холодно.

Но Кенни не слушал. Он силой вытащил меня из кровати, и я опомнился, только уже натягивая штаны.

— Кенни, ты что вообще устраиваешь? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос не прозвучал сердито. Сердито с Кенни разговаривать нельзя, потому что он от этого расстраивается.

— Идём, — ответил он. — Будет здорово.

— Не дай бог, оно того не стоит, — сказал я, когда мы с Кенни уже прошли половину Мургейт, главной улицы нашего городка. Воздух был такой холодный, что при вдохе ломило зубы, и поэтому приходилось держать рот закрытым и дышать только носом.

Главная улица из Мургейт — так себе. Достопримечательностей на ней раз-два и обчёлся: супермаркет «Спар» и два паба — «Масонский герб», куда ходит мой отец, и «Красный медведь», куда отец не ходит, потому что его туда не пускают. Ну ещё парикмахерская и давно закрытый городской клуб. Вот и всё.

На светофоре мы свернули на Кёрк-лейн, на которой расположены закусочная, где кормят жареной рыбой с картошкой, ещё один паб, «Лесники», и в самом конце — церковь.

Уже немного рассвело, и на фоне неба проступал силуэт церковной башни. Церковь была очень древняя и своим видом всегда наводила на меня жуть, но утром эта жуть была не такой жуткой, как по вечерам. Утром ты как бы понимал, что всякие призраки, вампиры и остальная нечисть уже попрятались обратно по своим могилам, склепам или куда там ещё им положено прятаться при свете дня.

Было бы дело тёмным вечером, мы с Кенни обязательно попугали бы друг друга — УУУУУУУУУУУУУУУУ! — притворяясь привидениями, а сейчас просто прошли мимо церковного кладбища, думая только о том, какая же стоит холодина.

На мне была парка с капюшоном, но и то я дрожал, как наркоша. У Кенни же, который вырядился в красную шапку с помпоном, дурацкий свитшот с Доктором Кто и джинсы, натурально посинели руки.

У меня было неспокойно на душе, и не только из-за самого отстойного на свете свитшота: я должен был заставить брата надеть куртку, но спросонья не сообразил.

Кенни не чувствовал холода, пока окончательно не задубевал, а как задубеет, начинал выть и стонать, и не переставал, пока не приведёшь его домой и не усадишь к газовому камину.

Тем временем мы вышли на проложенный среди полей просёлок, и я начал наконец догадываться, куда мы с Кенни направляемся.

Почти вся местность вокруг нашего городка плоская, как сковородка. Поэтому она сплошь засажена пшеницей и всякими другими полезными растениями типа, не знаю, свёклы. Отец говорит, что раньше между полями были живые изгороди, а на полях жили жаворонки, чибисы и прорва других птиц. Но теперь изгороди срыли, так что остались просто ровные поля, на которых попадаются только жирные голуби да тощие грачи.

Однако в одном месте среди ровных полей образовалось что-то вроде небольшой лощины. Так как тракторам и комбайнам в ней делать нечего, вырубать разросшийся в лощине низкорослый лесок никто не стал. Всего-то метров сто в длину и метров, может быть, десять в ширину, этот лесок был единственным в округе островком более-менее дикой природы. Все называли это место Зарошкой. Но я-то думаю, что у него было и другое, настоящее название, которое уже просто никто не помнил.

Иногда из тёмных глубин Зарошки доносился крик совы, а однажды я слышал, как там долбит ствол дятел. Видеть я его ни разу не видел, а жаль, потому что птиц и зверей я всегда очень любил. У меня даже был специальный блокнот, куда я записывал всех птиц, которых видел, но записей в нём накопилось всего ничего, потому что, как я уже говорил, птиц в наших местах не густо.

Очень жалко, что блокнот не сохранился. Мама подарила мне его незадолго до того, как от нас ушла. Но Кенни исчеркал в нём все страницы, и отец его выбросил.

Как-то мы с Кенни устроили себе в Зарошке логово. Тогда у нас обоих были велики, и мы на них быстро до него добирались. Но мой велик кто-то спёр, а свой Кенни решил усовершенствовать. Он разобрал его на мельчайшие детали, но потом, как в той истории с Шалтаем-Болтаем, так и не смог собрать обратно.

Отец, если б взялся, наверняка бы его починил, но… у него было полно своих проблем.

Без великов нам до Зарошки было далековато, поэтому логово мы забросили. Его на самом деле было ничуть не жалко, потому что, если честно, это была фигня, а не логово — так, несколько толстых веток, уложенных концами на упавшее дерево. К тому же оно кишело уховёртками и какими-то чёрными жуками.

— Мы, что ли, в логово идём? — спросил я.

Может, Кенни решил, что мы должны заново его отстроить?

— Ага… Не-а, — ответил он. Поди догадайся, что это значило.

Но тут до меня донёсся собачий лай. Забавно, что по лаю собаки можно сразу понять, большая она или маленькая. Хотя нет, было бы, наверно, куда забавнее, если бы, скажем, услышал ты писклявое тявканье, и тут — раз! — появился здоровенный бугай ростом с пони. Или раздаётся вдруг басовитый лай — прямо не лай, а львиный рык, — а ты видишь, что лает плюгавая шавка размером с зелёную козявку.

На этот раз лаяла, без сомнения, большая собака. И я знал, какая именно. Потом подала голос другая собака, а чуть погодя ещё одна. И уж тут не нужен был никакой чёртов Шерлок Холмс, чтобы понять, что это за собаки и кто нас поджидает.

Я схватил Кенни за руку и заставил посмотреть мне в глаза.

— Кенни, что это значит? — спросил я. — Быстро отвечай.

Но Кенни вывернулся и вприпрыжку понёсся в сторону Зарошки на собачий лай. Его длинные руки и ноги вихлялись и мотались, как стираное бельё на верёвке в ветреный день.

— Надо быстрее, пока не началось, — крикнул он и, споткнувшись, полетел на землю.

Если бы я успел к Кенни, пока он ещё лежал на земле, я бы схватил его и потащил домой. Но я нагнал его только в Зарошке. Хватать и тащить было поздно.

— Кого я вижу! — воскликнул Джезбо. — Это же Кенни Шизик и Ники Педик.

Их было трое. Вернее, шестеро, если считать вместе с собаками. Рич и Роб Бишопы были близнецами. Длинные рыжие локоны придавали им некоторое сходство с ангелами, но ничего ангельского в них не было и в помине.

Рич был подлым и злобным. Уже в младших классах он поколачивал других ребят и отбирал у них карманные деньги. И в футбол он играл очень грязно. Прямо на глазах учителя мог сбить с ног любого, кто пытался его обвести или даже просто шёл мимо.

Роб подлым и злобным не был. Зато он был психованным. Ходит такой себе мирный и приветливый, а потом что-то у него в башке переклинит, и он становится как бешеный и бросается на первого, кто под руку попадётся. Однажды, например, он покусал одного парня, да так, что того пришлось везти в больницу делать укол от столбняка и, говорят, ещё от бешенства. Робу прописали риталин, но большого толку от этого не было.

Иметь дело с Ричем было в каком-то смысле проще, потому что всегда было понятно, что от него можно ждать. А Роб — он был как петарда, про которую думаешь, что у неё потух фитиль, подходишь заново поджечь, а она — бабах! — и отрывает тебе голову.

Третьим был высокий и очень толстый Джез Боуэн, которого все звали Джезбо. Ему уже исполнилось семнадцать, и поэтому он был у них главным. Две собаки принадлежали ему, а одна — Ричу.

У нас с Кенни собаки не было, потому что отец сказал, что мы не можем её себе позволить.

Собаки Джезбо были похожи на Джезбо, но только немножко не такие толстые. Одна была помесью питбуля с кем-то покрупнее. Скорее всего, с ротвейлером или с какой-нибудь ещё породой со слюнявой пастью и отвисшими брылями. Ненавижу собак, которые, когда кусают тебя, ещё и всего обслюнявливают, потому что это как-то уж совсем унизительно.

Этого пса, помесь питбуля с кем-то ещё, звали Сатана. Кенни как-то ошибся и назвал его Сантой, и вслед за Кенни так иногда стали называть его и другие ребята, но только когда не слышал Джезбо.

Другую свою собаку, суку питбуля, Джезбо назвал Шалавой.

Сатана и Шалава.

Это всё, что вам надо знать про Джезбо.

Собаку Рича и Роба, джек-рассел-терьера, звали Тина. Этой маленькой злобной дряни можно было не опасаться: даже если бы очень постаралась, ни до чьей задницы она бы просто не допрыгнула.

Не сразу, но я всё-таки разобрался, что тут было к чему.

Они все трое с собаками стояли под деревом. В птицах и животных я разбираюсь неплохо, а в деревьях — намного хуже, поэтому про это дерево могу сказать только то, что оно было очень большим и старым. Росло оно на склоне на самом краю Зарошки. Его кривые толстые корни сначала уходили под землю, а потом выпрыгивали наружу, как дельфины из морской волны.

В земле между корнями была довольно большая дыра — при желании в неё можно было просунуть голову.

Кенни хлебом не корми, дай залезть головой в какую-нибудь дыру и там застрять.

У Рича и Роба с собой были лопаты. Джезбо зачем-то вооружился молотком. Собаки, дрожа от нетерпения, нарезали круги вокруг хозяев, фыркали и гавкали.

— Джезбо, что здесь происходит? — спросил я, хотя уже и сам догадывался, что они, скорее всего, загнали в нору лису.

— Это барсучья нора, — ответил Джезбо. — Кенни, ты же хочешь поиграть с барсучками?

— Хочу! — воскликнул Кенни. У него на лице сияла широченная улыбка.

Так вот, оказывается, в чём дело. Джезбо послал Кенни за мной, чтобы я поучаствовал в их забаве.

Ну уж нет.

— Вы прекрасно обойдётесь без нас, — сказал я, стараясь не смотреть в лицо Джезбо — у него же этот чёртов молоток.

Джезбо ухмыльнулся так, что его рожа сразу запросила кирпича.

— Кенни, но тебе ведь очень хочется поиграть с барсучками, правда? — сказал он.

— Конечно! Для этого и пришёл. И брата привёл, как ты сказал, чтобы он тоже поиграл.

— Кенни, нам нужно домой, — сказал я и положил руку брату на плечо. — Идём, сделаем себе хлопьев с молоком. По-моему, в буфете осталась пачка «Фростиз».

Кенни шарахнулся от моей руки, как от раскалённого утюга.

— Ты никогда не даёшь мне играть, — заканючил он. — Я домой не пойду. Я не хочу есть. Я не люблю «Фростиз».

— Ты путаешь, «Фростиз» ты любишь, — сказал я как можно спокойнее. — Тебе не нравятся «Уитабикс». И ещё яичница.

— Вы оба останетесь, — по-хозяйски распорядился Джезбо.

— Я — нет, — ответил я. — То, что вы делаете, — плохо. Противозаконно.

Уже в следующий миг я понял, что этого говорить не стоило.

— Про-ти-во-за-кон-но, — передразнили меня Рич и Роб такими специальными козлиными голосами, чтобы показать, какой я жалкий додик, и сами же заржали, довольные своим остроумием.

— Жаль, твой папаша не вспомнил о законе, когда прятал у себя в сарае ворованные дивидишки, — сказал Рич.

Роб хохотнул, а потом они оба посмотрели на Джезбо. Ухмылка жирным слизняком ещё шире расползлась по его физиономии.

Тут надо объяснить про дивиди и почему при упоминании о них все так развеселились.

Мой отец находился под подпиской после того, как полиция нашла у нас в сарае целый склад видеодисков. Мик Боуэн, отец Джезбо, сказал ему, что они пиратские. По его словам, даже если диски обнаружат, предъявить моему отцу смогут только нарушение авторских прав, а за это никого ещё ни разу не посадили. Он предложил отцу двести фунтов за то, чтобы он на время оставил их у себя, и отец согласился. Деваться ему было некуда, потому что Мик Боуэн как бы заправлял всеми делами в нашем городке, и, если ты ему отказывал, это значило, что скоро тебе перебьют окна в доме и, возможно даже, хорошенько наваляют твоим детям.

Но диски оказались не пиратскими, а самой настоящей лицензионкой, украденной со склада в Бирмингеме. Поэтому отец получил обвинение в укрывательстве краденого и перспективу загреметь за решётку. Полицейские обещали, что, сдав тех, кто передал ему видеодиски, отец отделается общественными работами. Но стукачом мой отец никогда не был.

От маминого ухода он так до конца и не оправился, но до этой истории более или менее держался. У нас всегда была еда на столе, со шмотками тоже всё было в порядке. Два года он работал в магазине рыболовных принадлежностей, потом продавал разную хрень типа тряпок для посуды на рынке в Понтефракте. После этого занялся распространением флаеров и прочего рекламного мусора. Какое-то время он даже разносил газеты, но завязал с этим, когда узнал, что из-за этого над нами с Кенни смеются в школе.

После того как отца повязали с дивиди, у него опустились руки. Он целыми днями пялился в ящик, а по вечерам накачивался дешёвым баночным пивом. Ничего особо плохого он при этом не делал. Собственно говоря, он не делал вообще ничего. Как мне кажется, он просто ждал, что будет дальше. Если его посадят, нас с Кенни отдадут в приют. Он, насколько я понимаю, так сильно этого боялся, что старался о таком варианте вообще не думать.

Короче, вот над чем эти трое потешались в Зарошке и вот почему, не считая всего остального, я так ненавидел Джезбо и его отца.

Джезбо подошёл ко мне и обнял за плечи своей тяжёлой рукой. Собаки тоже подошли. В смысле собаки Джезбо. Тина, джек-рассел, тянула поводок, сгорая от нетерпения залезть в нору.

— Я тебя не задерживаю, — сказал Джезбо. — Мы же типа, как говорится, в свободной стране. Но если ты уйдёшь, бедняжка Кенни останется совсем один, без бвашика, и никто его, если что, не пвиквоегп. А барсуки, они бывают такие свирепые…

Мы оба с Кенни понимали, что Джезбо имеет в виду не барсуков.

Я пожал плечами:

— Ладно, остаюсь. И делайте что хотите, но, чур, без меня. Потому что это неправильно.

— Поступай как знаешь, маменькин сынок, — глумливо произнёс Джезбо. — Ой, я совсем забыл. Маменьки-то у тебя, по-моему, и нету?

Рич с Робом рассмеялись, и, как всегда, когда кто-нибудь смеялся, Кенни засмеялся тоже.

Потом Джезбо перестал обращать на меня внимание, и охотники принялись за дело, а я стоял и как дурак молча за ними наблюдал.

Ниже по склону они нашли ещё два выхода из норы и перегородили их сеткой. Причём почти всю основную работу проделал Кенни, остальные всё больше покрикивали на него и командовали, что и как делать.

Закончив, они собрались запускать в нору джек-рассела Тину.

Но я понимал, что они всё делают неправильно. Так охотятся с хорьками на кроликов. Ставят сетки на выходы из кроличьей норы и запускают под землю хорька; обделавшись от страха, кролики пулей вылетают наружу и попадают в сети. Специалистом по барсукам я себя не считал, но точно знал, что они не кролики.

— Они там убьют вашу собаку, — сказал я.

Мне не то чтобы захотелось им помочь — я просто пожалел Тину. Она, конечно, была маленькой злюкой, но не такой конченой тварью, как две другие собаки.

— Закрой рот, — огрызнулся Роб. — А то щас сам в эту вонючую дыру полезешь.

Когда все отсмеялись, Рич запустил Тину в нору. До этого, как я уже говорил, она тянула поводок и рвалась в бой. А сейчас, чуть сунувшись в нору, отрывисто тявкнула, фыркнула и выскочила наружу.

Не такая уж она, значит, и дура.

Роб грязно её обругал, схватил за шкирку и запихал обратно в нору. Тина попыталась вылезти наружу, но Роб упёрся рукой ей в задницу и всё-таки затолкал под землю. Тина исчезла из виду, только из темноты раздавался топот её маленьких лап.

— Порядочек, — сказал Джезбо. Похожая на слизня ухмылка будто приклеилась к его роже. — Быстро давайте к сеткам.

Рич и Роб встали каждый у своего выхода из норы. И у того и у другого в руках был мешок. Я так понимаю, они собирались посадить в мешок барсука, когда тот выскочит из норы и запутается в сетке. Однажды мне попался на дороге сбитый машиной барсук, он был огромный. Мне бы в голову не пришло запихивать его живого в мешок, даже если бы он попался в сеть.

Смех и шутки продолжались до тех пор, пока из норы не донёсся шум. Донёсся он сразу из всех трёх выходов из неё и одновременно прямо из-под земли. Сначала зарычала собака, а потом послышалось шипение, но оно было не похоже на то, как шипят кошки. Скорее такой звук мог издавать дракон или кто-то вроде. Ну то есть кто-то выдуманный, а не настоящий.

Потом, судя по звукам — хрипу, вою и жалобным взвизгам, — завязалась драка.

— Давай, девочка, смелее! — кричал в нору Джезбо.

Это могло даже показаться забавным — что кто-то вот так выкрикивает что-то в темень норы. Но на самом деле ничего забавного в этом не было, потому что под землёй явно творилось страшное.

Ещё страшнее стало, когда шум умолк и повисла тишина, такая глухая, какая бывает только в открытом космосе.

— Дьявол, — ругнулся Джезбо.

Никогда ещё на моей памяти не было так тихо, как после этой драки. Казалось, что всё в мире замерло. Ветер больше не шелестел листьями и травой, надоедливое чириканье воробья и то утихло. Заткнулись даже Сатана с Шалавой.

А потом Джезбо начал грязно ругаться.

Рич с Робом подошли к главному выходу из норы.

— Где наша Тина? — спросил Роб.

— Заткнись, — огрызнулся Джезбо.

Если бы его заткнул кто-то другой, Роб точно бы психанул. Но он, как и все, побаивался Джезбо — побаивался достаточно сильно для того, чтобы сдержаться. Во всяком случае, в этот раз.

— Мы заведём другую собаку, — сказал Рич. — Нормальную. А эта Тина была тупой сукой.

Джезбо с Робом рассмеялись, но, мне кажется, Рич и не думал острить.

— Ладно, давай выкопаем этих барсуков, — сказал Джезбо и ткнул пальцем в Кенни: — Ты. Иди сюда.

— Зачем? — спросил Кенни. Он уже больше не улыбался. Даже до него дошло, что случилось что-то нехорошее.

— Затем, что я так сказал. — Джезбо сунул в руку Кенни лопату. — Начинай отсюда.

Как я уже говорил, основной тоннель проходил вдоль края лощины, так что докопаться до него было нетрудно.

Но землекоп из Кенни был ещё тот. Джезбо скоро устал смотреть, как он неумело ковыряется в земле, отобрал у него лопату и позвал Рича с Робом. Они втроём принялись за работу, а нас с Кенни отправили сторожить перекрытые сетками выходы из норы.

Джезбо работал как сумасшедший. С бешеной силой втыкал в землю лопату, с каждым ударом вскрывая ещё кусок барсучьей норы. Рич с Робом старались не отставать. Рич шуровал второй из имевшихся лопат, а Роб подобрал здоровенный сук и работал им, как ломом. Он долбил землю, а его брат откидывал её лопатой. Очень скоро они таким образом раскопали около трёх метров барсучьего тоннеля.

Наверно, пока они увлеклись работой, мы с Кенни могли бы убежать, но я понимал, что рано или поздно Джезбо нас хватится и догонит.

Останавливало меня не только это.

В глубине души мне хотелось увидеть, чем всё кончится.

В каждом движении Джезбо сквозила какая-то шальная мощь. В него будто бы вселился чёрт. Наблюдать за ним было неприятно и даже жутковато, но оторвать взгляд не получилось бы при всём желании.

Правда, кое-что я всё-таки сделать мог.

Оставив Кенни у одного выхода из норы, я отошёл к другому. Убедился, что никто на меня не смотрит, и незаметно, ногой убрал перекрывавшую его сетку.

Потом встал в стороне и принялся ждать.

Барсуки — это вам не кролики. Просто так в сеть они не ломанутся. Мозгов у них для этого хватает.

Джезбо с приятелями копали вдоль края лощины. Боковых ответвлений у норы не было, так что дело продвигалось быстро. Скоро они доберутся до барсуков и устроят им кровавую баню.

Тут в глубине выхода, возле которого я стоял, мелькнуло что-то чёрное с белым.

Я не понимаю, зачем барсукам этот их чёрно-белый полосатый нос. Маскироваться он им не помогает, наоборот, сразу бросается в глаза. Но, с другой стороны, может, в том-то и фишка: может быть, барсуки — страшно крутые твари, и полоски у них на морде предупреждают встречных, типа, «только тронь — я тебе башку откушу».

При встрече с диким животным — в смысле таким, которое не то чтобы очень часто видишь, — у меня всегда перехватывает дыхание. Вот и сейчас я на миг забыл о Джезбо с его приятелями.

Собственно, в этот миг на целом свете для меня существовали только я сам и эта чёрно-белая полосатая мордочка.

Я замер и боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть её обладателя. Мордочка показалась было на свет, но тут же юркнула обратно в темноту.

— Чё, не видать барсуков? — донёсся до меня голос Джезбо.

Я поднял взгляд. Джезбо смотрел на меня в упор. Казалось, он что-то подозревает.

Я пожал плечами:

— Не-а. Может, там вообще пусто.

— Пусто? Ты чё, совсем тупой? Кто ж тогда прикончил Тину? Долбаные червяки-убийцы, что ли?

Рич с Робом залились шакальим смехом — как будто Джезбо говорил не про их собственную собаку, с которой они играли ещё каких-то полчаса назад.

Ответа от меня он не ждал, так что я промолчал. А сам Джезбо, сострив, похоже, сразу про меня забыл. Он спросил Кенни, не заметил ли тот чего. Кенни ответил, что нет, и Джезбо продолжил копать.

Я посмотрел на свой выход из норы. Я боялся, что шум напугал барсука — как бы он не решил до конца прятаться в норе, обрекая этим себя на верную гибель. Потому что Джезбо в конце концов докопается до него и насмерть затравит собаками. Мне этого не хотелось.

Но нет, полосатая морда показалась снова. На этот раз мне в ней почудилось что-то… лишнее. Потом я сообразил, что барсук что-то держит в пасти. Сначала я не понял, что именно, но потом рассмотрел, что это был детёныш!

Барсук с малышом в зубах пулей вылетел из норы. Сразу было видно, что он насмерть перепуган. Он… или правильнее, наверно, будет сказать «она», потому что это, скорее всего, была мама детёныша, — короче, она пробежала в паре метров от меня. Я успел хорошо рассмотреть серый мех у неё на спине.

Барсучиха шмыгнула в густые заросли папоротника и ежевики. А потом у меня на глазах произошло настоящее чудо: за ней по пятам неуклюже просеменил барсучонок, потом ещё один. У неё, общим счётом, было трое младенцев. Или, пожалуй, всё-таки не младенцев. Детёныши были подрощенные, размером со щенка. И все они вслед за матерью скрылись в зарослях.

Спасены, подумал я и широко улыбнулся.

— Чему ты там лыбишься? — раздался голос.

Это был Рич. Он двинулся ко мне с лопатой в руке. Перепачканный с ног до головы, он, судя по его виду, искал, кого бы убить.

Я метнулся к своему выходу из норы, присел на корточки и вернул на место сеть.

— Кажется, я что-то там видел, — сказал я, вглядываясь в черноту подземного хода.

— Он кого-то поймал? — крикнул Джезбо.

— Не-а, — отозвался Рич. — Ему чудится всякое.

Он сунул мне в руки лопату.

— Покопай немножко, — сказал Рич небрежно, но прозвучало это страшнее, чем если бы он на меня наорал. — А я пойду посторожу долбаные норы.

Я пошёл туда, где копали Джезбо и Роб, и с чистой совестью присоединился к ним, уверенный, что все барсуки сбежали. Мне даже нравилось, что я работаю быстрее их. Раскапывать барсучью нору было даже по-своему интересно. Да и напрягаться особо не приходилось.

Хотя я был бы не против. Мне всегда говорили, что я слишком тощий, вот я и подумал, что, махая лопатой, я смогу немного нарастить мышцы.

А потом мне стало не до физкультуры.

Сначала мы нашли Тину, про которую я вообще забыл. Она застряла в норе, практически сложившись пополам. При виде глубоченных ран и окровавленной шкуры я решил, что она мертва. Но нет, собака ещё дышала. Джезбо схватил её за шкирку, вытащил из норы и отбросил в сторону, как какой-нибудь мусор, как пустую банку из-под кока-колы.

Я посмотрел на Рича и Роба. Рич стоял с непроницаемым лицом, но было понятно, что внутри у него происходит борьба. Она закончилась тем, что он решил выкинуть Тину из головы. Её оставили лежать, дрожа и подёргиваясь, на сырой земле.

Всё началось, когда Джезбо с Робом вскрыли ещё пару метров норы.

До сих пор Сатана и Шалава мирно лежали, вылизывали свои задницы и разными другими способами лениво коротали время, но тут вдруг Шалава зарычала и бросилась к норе. Сатана за ней. Они оба сунули головы в раскопанный тоннель — ещё немного, и они бы там застряли.

— Вот это совсем другое дело, — сказал Джезбо. — Теперь не уйдут.

Джезбо с Робом заработали ожесточённее. Рич не захотел оставаться в стороне, подошёл ко мне и отобрал лопату.

Минуту спустя собаки пришли в неистовство.

— Вон он! Я его вижу! — закричал Роб.

Там, куда он показывал, было расширение подземного хода, выстланное сухими листьями и травой. Его почти целиком занимал внушительных размеров барсук. На вид ему было очень много лет — в пересчёте на барсучий возраст лет, наверно, сто.

Не успел я толком рассмотреть барсука, Джезбо ударил его плашмя лопатой по спине. В первый момент барсук немного съёжился, но потом огрызнулся и попытался схватить лопату зубами.

— Уберите собак, — скомандовал Джезбо.

Рич и Роб схватили собак за ошейники.

Чего у близнецов не отнять — трусами они не были. Обезумевшие от ярости собаки, чтобы освободиться, норовили их покусать, но Рич с Робом держали крепко.

Джезбо тем временем обошёл барсука сзади и попытался лопатой выковырять его из расширения тоннеля, которое, как я решил сначала, служило ему логовом.

Но потом мне пришло в голову, что это место было гнездом — или как оно правильно называется? — в котором самка растила своё потомство. И значит, старый барсук охранял её с детёнышами. Или, скорее, прикрывал их бегство.

Если бы логово было цело, старик, которому не грозило бы нападение со спины, справился бы с кем угодно. Да хоть со львом или с тигром. Но Джезбо вытолкал его на открытый, поросший травой пятачок, на котором он был уязвим со всех сторон.

— Спускайте, — велел Джезбо Ричу с Робом.

Сатана и Шалава бросились на барсука.

До сих пор Кенни, по-моему, был уверен, что мы только поиграем с барсуками, и всё. Ну, знаете, погладим их, поласкаем, ну и всякое такое. Когда началась драка, он далеко не сразу понял, что на самом деле происходит. Пару секунд он наблюдал за ней с улыбкой.

— Это собаки так играют с барсуком, да? — спросил Кенни, вытягивая шею, чтобы лучше видеть.

Но скоро даже до его невинного сознания дошло, почему звери так свирепо рычат и так пронзительно визжат от боли.

— Они что, дерутся? Из-за чего они дерутся? Зачем это всё? — испуганно спросил он и, весь в слезах, убежал в Зарошку.

Я должен был попытаться его догнать, но не мог отвести взгляда от схватки.

Барсук сильно подволакивал задние лапы — похоже, у него был повреждён позвоночник.

То ли Джезбо сломал ему спину лопатой, то ли это была старая травма. Возможно, из-за этого-то он и не попытался убежать.

Но сейчас это было не важно. Главное, он плохо двигался. И на него одновременно кидались две здоровенные злобные собаки.

Едва барсук, заваливаясь на непослушные задние лапы, начинал отбиваться от Сатаны, как на него наскакивала Шалава. Как только барсук отвлекался на Шалаву, в атаку бросался Сатана.

Смотреть на это было отвратно, и тут бы мне и уйти.

Но, как ни совестно мне за это было, я знал, что останусь до конца.

Барсука здорово выручало то, что у собак никак не получалось ухватиться зубами за его толстую, грубую шкуру. Когда Шалаве наконец удалось как следует в неё вцепиться, ничем хорошим это не кончилось. В смысле не кончилось ничем хорошим для собаки. Шкура сидела на барсуке свободно, примерно как носок, который тебе велик. Даже когда собака держала его мёртвой хваткой за загривок, он мог вроде как перемещаться внутри собственной шкуры и вертеть головой.

Казалось, барсук только и ждал, чтобы Шалава повисла у него на загривке. Пусть он был старым и медлительным, его челюсти сохранили былую мощь. Он раскрыл пасть — намного шире, чем можно было от него ожидать. На мгновение я увидел его зубы — сточенные, сломанные и почерневшие. Но среди них уцелели два длинных острых клыка, которые он и вонзил Шалаве в горло.

По-моему, я в тот же момент понял, что псине пришёл конец. Было в облике барсука что-то такое, от чего сразу стало ясно: свою жертву он не выпустит ни за что на свете.

Оставался ещё Сатана, но барсук как бы его и не замечал — даже такого закалённого бойца всё равно бы не хватило на двух собак одновременно. В конце концов Сатане удалось прокусить толстую шкуру и пустить противнику кровь. Но как бы свирепо пёс ни терзал барсука, сколько бы ни таскал его из стороны в сторону, барсук не обращал на него внимания.

Он должен был довести до конца одно дело.

Очень трудное.

Мучительно болезненное.

Дело, которое его убьёт.

Но которое ни за что нельзя бросать.

Нельзя ослаблять хватку.

До сих пор Джезбо, Рич и Роб шумно веселились, смеялись и подбадривали собак, как игроков на футболе, типа: «Кончай, его Шалава! Вперёд, сделай его, Сатана!»

Но тут они разом смолкли. Джезбо решил лопатой разжать барсуку челюсти и освободить Шалаву, но это было практически невозможно — три зверя катались по земле, сцепившись в плотный клубок. Он несколько раз тыкал в этот клубок штыком лопаты, но без всякого толка, а один раз сильно заехал в голову Сатане.

Раненая собака выкатилась из схватки.

— Держите его! — велел Джезбо, и Рич с Робом вдвоём вцепились в ошалевшего от боли Сатану.

Барсук тем временем мёртвой хваткой сжимал горло Шалавы; она дико вращала глазами, полными ужаса и боли.

Но я заметил в них и кое-что ещё: они угасали, с каждой секундой становились всё мутнее.

Теперь, когда звери больше уже не катались обезумевшим клубком, у Джезбо появилась возможность получше прицелиться. Он широко замахнулся лопатой и со всей силы ударил.

Не в силах на это смотреть, я отвернулся и поискал взглядом Кенни. Его нигде не было.

Мгновение спустя я услышал дикий вопль. Кричал, по-моему, Рич:

— Ты чё наделал?

Я повернулся и увидел, что произошло.

Джезбо промахнулся и вместо барсука рубанул лопатой по своей собственной собаке. Она и до того была чуть жива, а теперь ей точно пришёл конец.

Джезбо стоял с окровавленной лопатой в руке и смотрел на распростёртое тело Шалавы. Лицо его было бледным и пустым, как раскатанное тесто для пиццы, на которое ещё не положили начинки.

Барсук выпустил из пасти собаку и неподвижно лежал на боку. Похоже, он тоже был при последнем издыхании. Внезапно Джезбо испустил отчаянный крик и принялся кромсать его лопатой.

Тут-то я и пошёл домой. Вернее, побежал, сквозь слёзы едва разбирая дорогу.

Дома я первым делом поднялся к Кенни. У него с детства была привычка, если что-то его расстраивало, прятаться под кроватью. Там он сидел и на этот раз.

— Кенни, вылезай, — сказал я.

— Не хочу. Мне не нравится, что они делали.

— Они нехорошие люди. Ты же никогда больше не будешь с ними играть, правда, Кенни?

— Не буду.

— Если вылезешь, получишь батончик «Марс».

Он всегда ловился на такие штуки. Поймался и сейчас.

— И где батончик? — спросил он, когда вылез из-под кровати.

— Я потом схожу в магазин и куплю.

Кенни понял, что его одурачили. Но быстро забыл обиду и встревоженно спросил:

— Они того барсука убили, да?

Я кивнул. А потом рассказал, как помог спастись маме-барсучихе и её детёнышам. Кенни засмеялся и захлопал в ладоши.

— Я потерял шапку, — сказал он. — Красную, которую мама подарила. Она, наверно, лежит где-то там, в лесу.

— Я её тебе попозже принесу. Когда пойду в магазин за твоим «Марсом».

В итоге часа два спустя я снова оказался в Зарошке. Шапку Кенни я нашёл почти сразу — на фоне зелёного и бурого красное здорово бросается в глаза. После этого я пошёл к раскопанной барсучьей норе. Старый барсук лежал на прежнем месте.

Мёртвым он казался даже более крупным, чем когда был жив. В длину — как две мои расставленные в стороны руки. Я подумал, что оставить его валяться вот так будет нехорошо. Дотрагиваться до барсука руками я побоялся — вдруг у него блохи или какие-то ещё паразиты, — поэтому я стал ногами пихать его к раскопанному логову. Это было непросто, к тому же я подумал, что это как-то неправильно — пинать беспомощное тело зверя. В конце концов я столкнул барсука в логово и присыпал раскиданной вокруг землёй.

Могила получилась никудышная, но всё лучше, чем ничего. Я хотел было прочитать молитву, но решил, что это глупо. Тогда я просто сказал «прости меня», ведь я же всё-таки тоже поучаствовал в его убийстве.

Шалавы нигде не было видно. Джезбо, наверно, унёс её с собой. Зато я нашёл Тину. Она лежала там же, где её оставили. Я сначала подумал, что Тина тоже мертва, как Шалава и барсук. Но она выжила. Маленькая злобная бестия лежала кроткая, как ягнёнок, и смотрела на меня. Я про себя выругал Рича с Робом за то, что они так просто бросили свою собачку умирать одну.

Я взял её на руки и легонько погладил.

— Хорошая, хорошая.

Она лизнула мне пальцы. Тогда я решил, что отдам её Кенни. Если Рич с Робом потребуют собаку обратно, я скажу, что после того, как они бросили её умирать, у них не осталось на неё никаких прав. Если они продолжат приставать, придётся с ними подраться.

Вместо того чтобы сразу возвращаться домой, я, сам не знаю почему, пошёл проверить выходы из норы, которые мы перегородили сетками. В той, из которой спаслась самка с детёнышами, мне почудилось какое-то шевеление. Присмотревшись, я увидел серую спинку и решил, что это кролик. Но потом показалась полосатая мордочка.

Это был детёныш барсука.

Значит, их было не трое, а четверо. Этот, четвёртый, отстал и попался в сеть. Видать, всё это время он старался из неё выпутаться и теперь совсем выбился из сил.

Положив Тину на землю, я принялся извлекать барсучонка из сети. Я боялся, что он меня укусит, но зверёк полностью доверился мне и не пытался сопротивляться — то ли потому, что совсем изнемог, то ли потому, что пока ещё не научился ненавидеть людей.

Наконец я освободил детёныша и взял его в руки. Он был размером с морскую свинку, которая жила у нас в школе, когда я учился в младших классах. Как же её звали? Снаффи?

Да, точно, Снаффи.

Я огляделся по сторонам: может быть, его мать где-то рядом? Она наверняка уже приходила за ним.

Куртка была мне очень велика. Её отдал отец, и она была похожа на те штуки, в которые заворачиваются бездомные, чтобы поспать. Я положил барсучонка в карман, взял на руки Тину и пошёл домой.

Ворованные дивиди в нашем сарае больше не хранились, но и без них в нём было полно всякого хлама. Отец хранил тут сгоревшую газонокосилку, банки с высохшей краской, несколько картонных коробок с проводами от давным-давно выброшенных электрических приборов, сломанную лопату, здоровенный разбитый цветочный горшок и неработающий радиоприёмник.

Я положил Тину в картонную коробку, барсучонка — в другую и пошёл звать Кенни.

Отец сидел на кухне, пил что-то из кружки с отбитым краем и читал газету — наверняка где-то подобранную. Ему было пора побриться. Или уже начать отращивать нормальную бороду. Одно из двух.

Он поднял на меня взгляд:

— Ты где был?

— Гулял.

— Что-то рановато. Ничего не напортачил?

— Не, всё в порядке. Где Кенни?

Отец кивнул в сторону гостиной. Когда я туда вошёл, Кенни смотрел по телевизору мультики и весь так и сиял от счастья. Было у него такое замечательное качество. Какой бы ужас с ним ни приключился, через десять минут он запросто обо всём забывал и радовался тому, что оказывалось у него перед глазами.

— Кенни, пошли, — сказал я.

— Куда? Ты купил мне «Марс»?

Чёрт. Этот «Марс» совершенно вылетел у меня из головы.

— У меня есть кое-что получше, — сказал я. — Но сначала ты мне поможешь.

Я поставил Кенни у двери сарая, чтобы он принимал хлам, который я оттуда вытаскивал. Потом мы вместе отнесли его в мусорный контейнер у строящегося дома 54. В субботу рабочих на стройке не было, и мешать нам никто не стал.

Только после этого я позвал Кенни в сарай и показал ему Тину. При виде его она помахала своим тощим хвостом.

— Это Тина? — изумлённо спросил Кенни. — Я думал, что она умерла. Нам придётся вернуть её Ричу?

— Нет, — ответил я. — У них больше нет прав на эту собаку. Я её спас и теперь отдаю тебе, чтобы ты о ней заботился.

Кенни вскрикнул от радости, но я велел ему не шуметь. Он буквально дрожал от восторга.

— У меня тут ещё кое-что есть, — сказал я.

Когда я показал ему коробку с барсучонком, Кенни чуть не задохнулся от счастья.

— Ааааааааа! Он наш? Мы можем его у себя оставить? Как его зовут?

Я вспомнил про школьную морскую свинку.

— Снаффи, — ответил я. — Но он — наш большой секрет. Если Джезбо узнает про барсука, он его обязательно убьёт.

— Отец, наверно, не позволит нам его оставить, — сказал Кенни и в кои-то веки попал в самую точку.

— Давай сделаем так, чтобы он про него не узнал, — сказал я.

— А про Тину можно я ему расскажу? — спросил Кенни. — Он говорил, что у него когда-то был щенок. Но он убежал за фургоном молочника и больше не вернулся. Тину он мне оставить разрешит. Она же не то что Снаффи.

Я задумался. Прятать Тину до бесконечности всё равно не получится. К тому же её надо было подлечить, а отец всегда знал, что делать с нашими детскими ссадинами и ушибами. Занозы он вынимал так, что было совсем не больно. «Посмотри-ка в окно», — говорил он; ты едва успевал посмотреть, а занозы уже как не бывало.

— Ага, — сказал я. — Отцу про неё рассказать можно. Или давай прямо сейчас ему её покажем. Но запомни: про Снаффи — ни слова. Если отец спросит, отвечай, что Тина подралась с другой собакой.

Радостный Кенни схватил коробку с Тиной и отнёс отцу, который по-прежнему сидел с газетой на кухне. На самом деле он её не читал, а просто пялился на то место, на котором она открылась.

— Что там у тебя, приятель? — спросил отец, когда Кенни поставил коробку перед ним на стол.

— Моя новая собака, — отвечал Кенни. — Её зовут Тина. Её покусал Санта.

Отец посмотрел на Кенни так, что я решил, что он сейчас улыбнётся, чего он не делал уже очень давно. Но он перевёл взгляд на собаку, а там улыбаться было нечему.

— Я нашёл её в Зарошке, — сказал я.

— Что, девочка, попала в переделку? — проговорил отец. — Давай посмотрим, чем можно тебе помочь.

Он вытащил Тину из коробки, положил её на газету и попросил меня принести из ванной антисептик. Но Кенни меня опередил. Он побежал в ванную и притащил практически всё, что можно было оттуда притащить, в том числе зубную пасту и шампунь.

Но флакончик антисептика среди его добычи тоже был. Купили его, скорее всего, ещё при маме. К счастью, такие штуки расходуются не быстро.

Отец налил в тазик тёплой воды из чайника и плеснул в неё антисептика.

— Тащите рулон туалетной бумаги, — распорядился он.

С этим заданием Кенни справился на «отлично».

Через полчаса Тина выглядела уже гораздо лучше. Она по-прежнему еле держалась на ногах, но раны её были начисто промыты, и глаза немного ожили.

— Её, конечно, надо бы в ветклинику — швы наложить, — сказал отец. — Но…

Договаривать не было нужды. Мы и так знали, что на ветеринаров денег у нас нет.

— Пап, мы о ней позаботимся, — сказал Кенни.

Отец кивнул. Пока он промывал Тинины раны, вопрос о том, можно ли нам оставить её себе, решился сам собой.

— Да уж постарайтесь, — сказал отец.

Я посмотрел на настенные часы. Это было глупо, потому что они остановились уже года два назад. Там и надо-то было только заменить батарейку, но ничего такого у нас дома отродясь никто не делал. Часы на духовке работали. Было, оказывается, всего одиннадцать утра. Даже не верилось, что столько всего успело случиться, а на дворе всё ещё утро.

— Я пойду, — сказал отец.

Пока отец занимался раненой собакой, он выглядел и держал себя совсем по-другому — как в прежние времена. Но сейчас опять стал обычным собой. Плечи у него сразу поникли, как будто он тащил в руках тяжёлые сумки из магазина.

— Накорми Кенни, — сказал он не оборачиваясь. — И чаю налей.

— А чем кормить? — спросил я.

— Чем хочешь. Тостами с фасолью, например. — Он хлопнул за собой дверью, которая, ударив о притолоку, снова приоткрылась.

Остаток дня сложился неплохо. Первым делом нам были нужны деньги на собачий корм. Я вытащил всё, что у меня было припрятано в ящике с носками, а Кенни опустошил свою свинью-копилку. У нас набралось семь фунтов.

— Сиди тут и следи за Тиной, — распорядился я и отправился в «Спар», где купил две банки дешёвых собачьих консервов.

Когда я вернулся, дома никого не было. Я в панике побежал в сарай, гадая, что меня там ждёт. Вернее, я примерно догадывался, что увижу в сарае, но не имел ни малейшего понятия, что из этого всего выйдет.

Кенни встретил меня счастливой улыбкой от уха до уха.

— Снаффи и Тина теперь друзья.

Он положил Тину в коробку к барсучонку. Не знаю, то ли потому, что Рич совсем недавно утопил её щенков, то ли просто потому, что у неё не было сил вылезти, но Тина свернулась клубком вокруг Снаффи. Барсучонок положил голову ей на бок и смотрел на меня своими чёрными глазками.

— Как ты думаешь, они поженятся? — спросил Кенни.

— Нет, — улыбнулся я. — Тина ему скорее в матери годится. А вообще — с ума сойти! Они же, по идее, должны друг друга ненавидеть. Как они себя повели, когда ты положил в коробку собаку?

— Ну, Тина сначала забилась в угол, как будто жутко испугалась. Но Снаффи подошёл к ней, по-своему, по-барсучьи поздоровался, и они сразу стали лучшими друзьями.

Я обнял брата за плечи.

— И мы с тобой — лучшие друзья, — сказал я.

— Отстань, — смущённо засмеялся он. — Ты мой второй лучший друг после Самита. Самит умеет изображать пулемёт и может прорыгать весь алфавит с самого начала до самого конца.

— Я тоже могу, — сказал я, но дошёл только до буквы джи, поперхнулся и рассмеялся.

После этого я сходил обратно на кухню, открыл собачий корм, выложил его на два блюдца и с ними вернулся в сарай. Вытащив Тину из коробки, я положил её на пол рядом с одним блюдцем, а другое поставил в коробку барсука. Кенни следил за мной не мигая, как будто смотрел любимый мультик.

Тина мигом проглотила весь корм и посмотрела на меня, требуя добавки. Барсук поел не спеша и половину оставил на блюдце; я отдал недоеденное Тине. Потом барсук пописал и покакал прямо в коробке. Кенни это дико развеселило — он долго хохотал и радостно повторял: «Барсук — кака, барсук — кака».

— Выведи Тину на травку, — сказал я. — Ей тоже наверняка нужно в туалет.

Картонных коробок в сарае было полно, поэтому я выбросил испачканную и взял новую, но на этот раз нарвал в неё газет.

В дверях сарая появился Кенни.

— Тина пописала. А какать она не хочет.

— Хорошо, Кенни, — сказал я.

Тина была ещё совсем слабенькой, что неудивительно после случившегося утром. Я хотел было сказать Кенни, что её надо отвести домой, но потом, сам не знаю почему, взял и положил её в коробку к Снаффи. Они снова улеглись клубочком, как будто делали так всю свою жизнь, и почти сразу уснули.

Мы оставили их мирно сопеть и пошли в дом.

Чтобы сделать Кенни тосты с фасолью, мне пришлось сначала срезать с хлеба голубую плесень, про которую я где-то читал, что она не вредная.

Когда Кенни поел, я отправил его играть домой к Самиту. У Самита были отличные родители, а сам Самит был года на два младше Кенни, так что играть у них получалось хорошо.

А я тем временем отправился в библиотеку. Раньше она работала каждый день с утра до вечера, и я любил уходить туда, когда родители ссорились. И вообще было приятно, что есть такие места, куда пускают забесплатно.

У библиотекарши, как и положено библиотекаршам, были пышно начёсанные волосы, а на шее висели на цепочке очки. Ко мне она относилась очень хорошо. Заметив, что я люблю книжки про космос и пришельцев, она иногда что-нибудь такое мне советовала, но чаще предлагала самому поискать на полках. Как её зовут, я не знаю и поэтому называю просто библиотекаршей. У неё на груди есть маленькая табличка с именем и фамилией, но они написаны слишком мелко, а пялиться на её грудь мне не хочется, чтобы она чего такого обо мне не подумала.

Из-за сокращения финансирования библиотека стала работать гораздо реже. Но в субботу она была открыта до двух, так что я успевал.

Сначала я полазил по толстым справочникам и энциклопедиям, но про барсуков в них ничего толком не было. Ну то есть там была понаписана куча всего про их скелет и ещё про разное в том же роде, но ни слова о том, как за ними ухаживать. Тогда я подошёл к библиотекарше и спросил, есть ли у них книги про барсуков.

— Вот, например… — проговорила она, посмотрев в компьютере каталог.

Книга так и называлась — «Барсук», и в ней про барсуков было абсолютно всё. Так как домой эта книга не выдавалась, я сел с нею за большой деревянный стол. За час я прочёл её от корки до корки и почувствовал себя специалистом международного уровня. Я узнал, что они едят (червей), где живут, какие звуки издают, сколько у них особей в одной семье и ещё прорву ценных сведений. Но как за ними ухаживать, мне по-прежнему было непонятно.

Одна штука особенно прочно засела мне в голову. В книге было написано, что чаще всего встречаются большие, разветвлённые норы с десятками тоннелей и выходов, в которых живёт много барсуков разного возраста.

Но бывают ещё и так называемые времянки с одним главным тоннелем. Семейная пара барсуков может на время селиться в такой времянке, а потом возвращаться в большую нору.

Выходит, что нора, которую разрушил Джезбо, была, скорее всего, такой времянкой, а значит, где-то поблизости должна была располагаться большая, основная нора. Хорошо бы найти её, подумал я, и отнести туда Снаффи.

Можно ли так сделать? Примет ли мать детёныша после того, как я касался его и оставил на нём свой человеческий запах? Об этом в книге ничего не говорилось.

— Ну что, узнал, что хотел? — спросила библиотекарша, когда я поставил книгу обратно на полку.

— Типа да. Но не всё.

— Это тебе для домашнего задания нужно?

Я кивнул. Врать библиотекарше было неприятно, но не мог же я проболтаться о том, что у меня дома есть барсук. Да и враньё кивком — это даже как бы и не совсем враньё, потому что ведь никакой неправды я ей не сказал.

— А ты попробуй посмотри в сети, — предложила она. — Наверняка найдёшь там то, чего в книжке не нашёл.

Вот не ожидал, что библиотекарша посоветует искать информацию в интернете. Я привык, что она вечно твердит, что интернет — сплошная помойка и что настоящие знания — в книгах. К тому же два дохлых библиотечных компьютера обычно были глухо заняты персонажами, которые искали работу или пытались продать свой хлам на ибэе. Но на этот раз компьютеры были свободны. Я сел за один из них и начал искать информацию про барсуков.

Мне попались два хороших сайта, почитав которые, я наконец узнал, чем кормить барсучонка, — оказалось, что ему подойдёт собачий корм, а для молока он уже слишком большой. Но того главного, что мне хотелось узнать, не было и на этих сайтах. Но зато на одном из них был указан контактный телефон. Я записал его на бумажке, поблагодарил библиотекаршу и побежал домой.

Дома я первым делом проведал Тину и барсучонка. При виде того, как барсучонок вылизывал Тинины раны, у меня возникло смутное непривычное чувство. Последние пару лет всю свою отзывчивость, на какую был способен, я приберегал для Кенни. Во всём остальном я научился проявлять твёрдость. В том смысле, что обходился без всяких лишних чувств, без всяких лишних мыслей и лишний раз ничего не принимал близко к сердцу. Таким чёрствым, как Джезбо, Рич или Роб, мне, конечно, было не стать. Но я к этому и не стремился. Тем не менее довольно долго я воли чувствам не давал. И вдруг, глядя на двух крошечных существ в занюханной картонной коробке, я почувствовал… что-то такое.

Тут я вспомнил, что не дал им попить, пошёл на кухню и налил миску воды. Когда я поставил воду в коробку, звери дружно её выхлебали. Тогда я налил им ещё и пошёл звонить.

— Лига защиты барсуков. Здравствуйте.

Голос у моего собеседника был далеко не самый дружелюбный. И такой, что можно было подумать, будто звонки его порядком достали. От этого я сразу забыл всё, что собирался ему сказать.

— Ээээ, здравствуйте.

— Я могу вам чем-то помочь?

Это он произнёс ещё более раздражённо. Наверно, потому что звонил ребёнок.

— Угу. У меня тут, это самое, есть барсук.

— Живой?

— Ну да. А зачем бы мне мёртвый барсук?

— Он ранен?

— Нет. Это детёныш. Но не совсем малыш. Ну то есть…

— Ты же наверняка знаешь, что изымать барсуков из естественной среды обитания запрещено законом?

— Я его не изымал. Я его нашёл. Он остался один, мать его бросила.

— Откуда ты знаешь, что бросила? Самки, если их побеспокоить, иногда на время оставляют детёнышей, а потом к ним возвращаются. Там поблизости была нора?

Его раздражение как рукой сняло.

— Как бы да, но скорее нет.

С этим защитником барсуков я разговаривал совсем как Кенни.

— Что ты имеешь в виду?

— Что там рядом была нора, но она… кхм… жить в ней барсуки больше не могли.

Я прямо физически ощущал, как у него зашевелились мозги. Скорее всего, он понял, что там у нас произошло. Ну то есть не всё-всё понял, но главное — это точно. Что мы раскопали барсучью нору и затравили барсуков собаками.

— Где ты находишься, сынок? Можешь точно назвать место?

Теперь в его голосе послышалась угроза.

— Я просто хотел спросить, и всё.

— Ты же сам понимаешь, что я могу отследить твой звонок. Могу вычислить твоё местонахождение. И тогда у тебя будут большие неприятности.

Это было ошибкой с его стороны. Ему не стоило мне угрожать. И уж тем более блефовать.

— Вы всего лишь сраная Лига защиты барсуков, а ни фига не ФБР, — сказал я. — И выследить меня вы не можете. Я хотел задать вам один простой вопрос. Хотел спасти барсука. Поможете вы мне это сделать или нет?

Человек на том конце сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

— Что ты хотел узнать?

— Я его нашёл около… разрушенной норы. Но это была маленькая нора, простая, забыл, как такая называется…

— Времянка?

— Точно, времянка. Из одного тоннеля. Я думаю, где-то поблизости должна быть основная нора.

— Да, вполне возможно.

— А скажите, если я найду основную нору, тамошние барсуки детёныша обратно к себе примут?

Защитник барсуков ответил не сразу. Но даже по его молчанию я понял, что он больше не сердился и не раздражался, а думал о том, как мне правильнее поступить.

— Чаще всего детёнышей обратно принимают, — наконец сказал он. — Чем скорее ты отнесёшь его в нору, тем лучше. Или, может, ты скажешь, где находишься? Тогда наши волонтёры, их у нас много по всей стране, всё сделают сами. Даже если в отношении барсуков предпринимались какие-то противозаконные действия, в которых ты не принимал участия, неприятности тебе не грозят.

Я подумал про то, как мы с Кенни помогали раскапывать нору. Про то, что, в случае чего, расскажут Джезбо, Рич и Роб. И понял, что если не главными виновниками, то соучастниками мы точно окажемся.

А ещё подумал о том, что несколько последних лет выдались у нас с Кенни довольно тяжёлыми. Ничего хорошего с нами за эти годы не случалось. Но и за нами, по правде говоря, особо хороших поступков не числилось. А с этим барсучонком у нас появился шанс чуточку изменить мир к лучшему. Добавить в него доброты — как сахару в чай.

— Спасибо, мистер, — сказал я. — Пошлю вам открытку.

Вышло не слишком остроумно, но с остроумием у меня всегда было так себе.

Я уже собрался закончить разговор, когда человек на том конце провода сказал:

— Меня зовут Стив. А тебя как?

— Ники, — ответил я не задумываясь. А потом подумал и понял, что всё правильно сделал, потому что на свете несколько миллионов мальчишек, которых зовут Ники, и я запросто мог оказаться любым из них.

Я положил трубку.

Было уже пять часов, и я еле держался на ногах — оно и понятно, ведь встал я ни свет ни заря. Поэтому я пошёл в гостиную и растянулся на диване. Телик в гостиной работал без звука с утра до вечера. Это нравилось Кенни. Если телик был выключен, он начинал нервничать.

Я буквально на секунду закрыл глаза. Снова их открыв, я сразу понял, что прошла не секунда, а гораздо больше времени и что за это время что-то стряслось.

Я стремглав бросился к сараю. Его дверь была открыта. Изнутри доносились голоса.

— Это барсук, — говорил один голос. — Его зовут Снаффи. Он мой. Гладить его нельзя, потому что он схватит тебя зубами за руку и больше ни за что не отпустит. Тогда тебя на скорой помощи отвезут в больницу, и там доктор отрежет от тебя Снаффи.

— Кенни, — сказал я с порога, — ты же обещал не рассказывать Самиту.

Они оба обернулись. Самит держал на руках Тину. За толстыми стёклами очков его глаза были большущими, как тарелки.

— Ничего такого не было! — воскликнул Кенни.

Я не понял, что он хотел сказать: что он таких обещаний не давал или что ничего Самиту не рассказал. Я любил Кенни, но чего-чего, а врал он часто.

— Я больше никому не скажу, — пообещал Самит.

Он крепко прижимал к себе Тину, как будто ждал взбучки и надеялся, что при виде собаки я смилостивлюсь.

— Если кому-нибудь расскажешь про барсука, Джезбо тоже про него узнает, придёт и убьёт его, — сказал я и постарался, чтобы мои слова прозвучали как можно более грозно.

На Самита мой тон подействовал, но только потому, что ему было всего восемь. В девять лет он на такое бы уже не купился.

Самит с Кенни потупили глаза.

— Хорошо, — сказали они понуро.

— Можете их покормить, — смягчился я.

— Хорошо! — снова сказали они, но уже совсем другими голосами.

Отец вернулся домой поздно. Кенни спал. Животные были закрыты в сарае.

Как ни странно, он был совсем трезвым. И очень усталым на вид.

— Пап, ты где был? — спросил я.

— Искал работу, сынок.

Найти работу он не пытался уже очень давно.

— И как?

Он пожал плечами:

— Да никак. С таким же успехом я мог бы искать работу на Северном полюсе.

Несмотря на усталый вид, в отце чувствовалась какая-то перемена. Он выглядел пусть и не счастливым, но всё-таки чуточку менее грустным, чем обычно. И эти его слова про Северный полюс — они даже были похожи на шутку. А я и не помнил, когда он последний раз пытался пошутить.

Мне стало любопытно, в чём дело, но я так и не придумал, какими словами его об этом спросить. Поэтому я налил нам по кружке чаю и стал ждать, пока он сам заговорит.

— Я был в городе, — начал отец, но тут же умолк, чтобы подуть на слишком горячий чай.

Я со своим чаем сидел за кухонным столом напротив него. Столешница была вся в царапинах и пятнах. В одном месте Кенни вилкой выцарапал «Кени».

— Я зашёл в «Старбакс», — продолжил отец. — У меня был купон на бесплатный кофе, я его вырвал из газеты. И встретил там одну знакомую, я её знаю ещё со школы. Ну что вытаращился? Да, знаешь ли, я тоже ходил в школу. Эта знакомая — она медсестра. Сейчас работает в Сикрофтской больнице. Мы разговорились, и она сказала, что в её отделение требуются санитары.

— Санитары? А что они делают?

— Вроде как помогают медсёстрам. Меняют повязки, подтирают задницы, кормят пациентов и всё такое. Она говорит, что я окончил больше классов, чем большинство тех, кто там уже работает санитарами. Говорит, что, если она замолвит слово, меня должны взять.

— А ты ей рассказал… ну, про свои проблемы с законом?

Отец кивнул.

— Она сказала, что всё будет в порядке, если я не сяду. Если отделаюсь исправительными работами.

Я понимал, что отец пытается сказать мне что-то ещё. Что-то кроме того, что у него появилась подруга. Или может появиться подруга. И даже, вероятно, работа. Но в тот раз он мне этого не сказал — во всяком случае, словами. Мы с ним молча сидели и допивали чай. Все знают, каким напряжённым и тягостным бывает молчание.

Так вот это был совсем другой случай.

На следующее утро меня разбудили две вещи.

В окно било солнце. Карниз с занавеской отломался тыщу лет назад, и я не знал, как его починить. В пасмурную и дождливую погоду, то есть большую часть времени, это мне не мешало, но, если светило солнце, оно лупило мне прямо в глаза.

Одновременно со светом меня разбудил шум. Он напоминал, с одной стороны, шум волн в морской раковине, а с другой — утренний гомон птиц. Но море и птицы явно были тут ни при чём.

Я встал и в одних пижамных штанах вышел на улицу.

В дверях сарая — как пена в бутылке колы, если её как следует встряхнуть, — клубилась толпа малышни.

В другой ситуации они бы хорошенько огребли. Но в этот раз у меня не поднялась рука, потому что верховодил всем этим сборищем Кенни. Он был среди них как король или даже скорее как бог с живым амулетом в руках.

Да, этот недоумок держал перед собой маленького барсука, которого по очереди гладили столпившиеся вокруг дети. Будто специально для того, чтобы было интереснее, барсук покусывал за пальцы всех, кто до него дотрагивался. Малышня визжала от страха и радости.

— Ты что, Кенни, совсем охренел? — крикнул я. — Что это ты тут устроил?

Но Кенни меня не слушал. Или даже просто не слышал. Вокруг него сгрудилось человек, наверное, пятнадцать. Они заполнили сарай, как конфеты — подарочную рождественскую жестянку.

— А ну тихо!!! — проорал я.

Наступила почти полная тишина. Я протиснулся сквозь толпу. Это было похоже на то, как заходишь в море в Бридлингтоне и волны бьют тебя по ляжкам.

Самит держал в руках свинью-копилку Кенни. Тина опиралась передними лапами на край своей коробки, чтобы лучше всё видеть. При этом, несмотря на кровавую коросту на многочисленных ранах, выглядела она неплохо.

На моих глазах очередной парнишка опустил в копилку десять пенсов и попытался погладить барсучонка.

— Кенни, прекращай это, — сказал я.

— Почему? — удивился Кенни. — Копилка скоро совсем наполнится. Можно будет купить картошки фри и ещё чего-нибудь. Я Самиту тоже обещал купить картошки фри за то, что он подержит копилку.

— Кенни, ты хоть чуть-чуть представляешь себе, что значит «тайна»? — спросил я. — Откуда эти все узнали про барсука?

— Ники, это как бы я виноват, — робко проговорил Самит. — Я сказал своему брату, а он потом всем разболтал.

— К тебе, Самит, у меня никаких претензий, — сказал я. — Потому что я не тебя, а Кенни просил никому про него не рассказывать. Это такая вещь, про которую, если сказать кому-то одному, скоро узнают все. Особенно в городке вроде нашего. А если полиция выяснит…

— Если полиция выяснит что?

Упоминание о полиции волшебным образом подействовало на малышню: когда её разметало, как листья бурей, в дверях сарая осталась только худощавая фигура моего отца.

Увидев в руках у Кенни барсука, отец охнул.

Не то чтобы он прямо так и сказал «ох». Нет, он сложил губы, как будто для того, чтобы сказать «ох», но при этом не издал ни звука. Первые слова, которые он произнёс, были «Твою ж мать!».

Кенни посмотрел на отца, потом на барсука, потом на меня. И спрятал барсука за спину.

— У меня ничего нет, — заявил он. — Скажи, Самит.

Самит растерянно огляделся по сторонам. Отец подсказал ему выход из положения.

— Самит, ступай домой, — вполне доброжелательно предложил он.

Теперь, когда все посторонние ушли, в сарае остались только я, отец, Кенни и барсук. И ещё Тина, глазевшая на нас из коробки.

— Откуда это? — спросил отец.

— Не знаю, — ответил Кенни.

Он снова держал барсука перед собой, потому что ему надоело прятать его за спиной. Барсук, похоже, не возражал.

Я решил, что правильнее всего будет сказать правду. Поэтому я рассказал отцу про Джезбо с Ричем и Робом и про гибель старого барсука.

Когда я произнёс имя Джезбо, отец вздрогнул и напрягся, как будто кто-то дёрнул его за волосы на затылке. Но при этом он ничего не сказал и молча дослушал мой рассказ. Кенни тем временем надоело держать барсука, и он положил его в коробку к Тине.

Когда я закончил, отец сказал:

— Оставить его нельзя. Таков закон. Если полицейские узнают, что я держу в неволе дикое животное, меня обвинят в нарушении условий подписки. Ты знаешь, что это значит.

— Знаю, — сказал я. — Но у меня есть план.

Я думал, отец спросит, что это за план, но он вместо этого сказал:

— У тебя времени до выходных. И ни дня больше.

В школе я всегда держался особняком. Были пара ребят, с которыми я тусил на переменах, но это и всё. Ещё я играл со всеми в футбол. Когда делились на команды, меня никогда не выбирали ни первым, ни последним — играл я средне, не настолько хорошо или плохо, чтобы кого-то волновало, в какой команде я окажусь.

Но бо́льшую часть времени я проводил в одиночестве: сидел на скамейке с книжкой или просто гулял, стараясь не нарваться на неприятности.

Мне нравилось, когда шёл дождь, потому что в такие дни я мог проводить перемены в библиотеке. Если прийти пораньше, можно было даже попасть за компьютер.

День, о котором идёт речь, был дождливым. Это было хорошо, потому что мне надо было кое-что сделать.

Из книжки про барсуков я узнал, что где-то в радиусе двух миль от времянки в Зарошке должна находиться основная нора. И я приблизительно знал, какое место мне нужно искать. В книжке было написано, что барсуки почти всегда селятся на краю леса, поближе к возделанным полям. Они любят, чтобы у них была возможность и добывать червей с жуками в лесу, и кормиться тем, что растёт на полях: кукурузой, морковкой и прочей съедобной растительностью.

На библиотечном компьютере я сразу же запустил карты Гугл, ввёл почтовый индекс нашего городка и принялся изучать его окрестности. Подходящее место нашлось очень скоро.

Даже режим карты позволил мне по-новому взглянуть на наши места.

Как я уже говорил, до сих пор я был уверен, что поблизости от городка нет ничего, кроме полей. Но я ошибался, хоть и жил тут с самого рождения. Глядя на карту, я узнал много нового для себя. Например, то, что вокруг полно речек и, что было для меня особенно важно, лесов.

Некоторые леса были довольно большие. Но располагались они в нескольких милях от основных проезжих дорог. Какие-то я наверняка видел мельком со второго этажа автобуса, но из такой дали было не понять, что это лес.

Вид со спутника был ещё интереснее. Увеличивая карту, можно было рассмотреть всё вплоть до отдельных деревьев.

Место, в котором живу, я всегда считал унылой дырой. Но сверху, со всеми этими полями и деревьями, оно выглядело очень даже симпатично.

До конца перемены я успел всё, что хотел. Всего в миле от Зарошки нашёлся небольшой лесок.

На картах у него даже было название: Перекопанный лес.

Кроме барсуков перекопать его было некому.

После школы я попросил отца помочь мне починить велосипед Кенни. Отец, сидя за кухонным столом, заполнял какие-то бумаги. Я не помнил, когда в последний раз заставал его за чем-то подобным, и решил, что это как-то связано с делом о краденых дисках.

— Он тебе будет маловат, — отозвался отец.

— Я знаю, пап. Но другого у меня нет, а велик мне нужен…

— Для твоего плана?

Я кивнул.

Отец вздохнул и отложил ручку.

— Схожу за инструментами.

Даже новым велосипед Кенни был полный отстой. Не горный, не гоночный, не какой-то ещё специальный — это был просто детский велик, рассчитанный на ребёнка лет девяти или около того. Сейчас он превратился в полную рухлядь: коричневая краска сходила струпьями, повсюду грязная перхоть ржавчины. Оба колеса были спущены. Одно мы быстро накачали, у второго оказалась проколотой камера. Отец её заклеил и надел камеру и покрышку обратно на обод. Потом он отремонтировал тормоза и взялся за переключатель скоростей.

— Его не починить, — сказал он. — Но я могу зафиксировать вторую передачу — всё лучше, чем ничего.

Отец провозился целый час, и в итоге я получил дрянной, беспонтовый велик. Но это был дрянной, беспонтовый велик, на котором можно было ездить.

Работа была в полном разгаре, когда из школы вернулся Кенни. Вместо того чтобы пристать к нам со своей обычной надоедливой болтовнёй, он заворожённо наблюдал за тем, что делал отец. Как мне кажется, на его памяти отец ничем похожим не занимался.

— Я могу на нём покататься? — спросил он, когда отец закончил.

— Сначала я должен его испытать, — сказал я, вскочил в седло и умчался, не дав Кенни и рта раскрыть.

Чтобы попасть в Перекопанный лес, надо было проехать по просёлку мимо Зарошки. По ровной дороге и под горку велик шёл нормально, но даже небольшой подъём он превращал в пытку. Я молился, чтобы никто меня не увидел, потому что выглядел я на нём наверняка чрезвычайно глупо.

За Зарошкой снова пошли поля, на некоторых из них паслись овцы. Потом надо было проехать по тоннелю под железной дорогой. Так далеко мы никогда не догуливали — дорога сюда и обратно получалась бы уж слишком длинной.

Я не стал распечатывать карту, потому что это стоило двадцать пенсов, но запомнил я её очень хорошо. Перед самым тоннелем дорога была такая разбитая, что я не смог по ней ехать, слез с велика и повёл его за руль. После тоннеля я поднялся на небольшой пригорок и увидел перед собой Перекопанный лес.

На карте он выглядел крошечным, но на самом деле оказался вполне себе настоящим лесом. Непонятно, как так вышло, что мы о нём не знали?

Я сразу понял, что он слишком велик, чтобы исследовать его за один вечер. Уже начинало темнеть. Хорошо хоть, я знал, что искать — большие отверстия и провалы на склонах и в корнях деревьев.

От поля лес был отгорожен колючей проволокой. Пролезая через ограду, верхнюю проволоку я придерживал рукой, но всё равно умудрился порвать худи.

Времени у меня оставалось в обрез, поэтому я сосредоточился на том месте, где вошёл в лес. В лесу было красиво. Деревья были выше, толще и… не знаю, как бы лучше сказать… величественнее… да, величественнее тех, что росли в Зарошке. И всё здесь казалось древним, как будто этот лес рос на этом месте всегда.

Я выломал палку и с её помощью, как первопроходцы мачете, прокладывал себе путь в густом подлеске. В зарослях я обнаружил кроличий помёт, несколько птичьих гнёзд, старую детскую коляску, выброшенную кем-то лет сто назад. Ещё мне попались старое кострище и маленькая норка в земле, мышиная или крысиная. А возможно, это была просто так норка, ничейная.

Кроме того, я нашёл длинную рукоятку топора, сломанную у того места, где на неё крепилось лезвие. Мне понравилось, что она такая гладкая и тяжёлая, и захотелось взять её с собой. Но ехать с ней на велике было бы страшно неудобно. Поэтому я воткнул её в землю рядом с одним из столбиков, на которых держалась колючая проволока, чтобы как-нибудь на днях забрать.

Короче говоря, я нашёл в лесу кучу всего, но барсучьей норы не обнаружил. Но это ничего. У меня была ещё целая неделя в запасе.

На следующий день, во вторник, я сразу после школы помчался в Перекопанный лес и целых два часа провёл в поисках норы. Искал я рядом с тем местом, которое исследовал накануне, тоже неподалёку от опушки.

И ничего. Ну то есть ничего, кроме крапивных ожогов и рук, исцарапанных шипастыми ветками ежевики.

Когда я вернулся домой, Кенни, Самит и пара детишек помладше играли в сарае с Тиной и барсуком.

Тина выглядела намного лучше, почти как до той злополучной охоты. Но только та, прежняя Тина мигом бы оттяпала полфизиономии всякому, кто попробовал её поцеловать, как сейчас её целовал Кенни.

Среда оказалась как две капли воды похожей на вторник.

Я начинал беспокоиться. 8 своих поисках я исходил из того, что большая нора должна быть где-то недалеко от опушки. А если это не так? Вдруг она в глубине леса? Это значит, что я потрачу на поиски много недель и, возможно, так ничего и не найду. Но найти я был обязан. Только я мог найти нору и вернуть Снаффи матери.

До сих пор я не рассказывал Кенни про Перекопанный лес. Не видел смысла вкладывать ему в голову вещи, которые он наверняка растеряет. При этом неизвестно, кто эти потерянные вещи может подобрать.

Но теперь я решил, что он мне нужен.

Поэтому в четверг я велел Кенни одолжить у Самита велосипед, и мы отправились на поиски вместе.

Поездка неожиданно получилась смешной, потому что Кенни захотел ехать только на своём велике. Мне пришлось сесть на велик Самита, а он был ещё меньше того, который отремонтировал отец. Со стороны нас с Кенни, должно быть, принимали за клоунов.

Но в то же время ехать так было здорово! Мы с ним уже давно не гоняли вместе, и я успел забыть, насколько это здорово, каким свободным ты себя при этом чувствуешь. Всё плохое из моей головы — неприятные воспоминания, огорчения и боль — унесло прочь встречным ветром и смехом Кенни.

В лесу Кенни, палкой прокладывая нам дорогу через заросли крапивы, воображал, что бьётся с полчищами демонов, орков и уж не знаю кого ещё.

Пока Кенни выполнял чёрную работу, я решил напрячь голову и попытаться думать как барсук. В книжке было написано, что барсуки селятся только на сухих местах, поэтому я исключил все места, где было сыро. Это сильно сократило район поисков, потому что через лес протекал мутный ручеёк и вдоль него тянулась довольно широкая полоса влажной земли. Кроме того, я стал обращать внимание на всё, что было похоже на вынутый грунт — так называют землю, которую барсуки выбрасывают на поверхность при рытье нор.

Мы рыскали по лесу целый час, но ничего не нашли. Кенни поиски к этому времени надоели, и он занялся лазаньем по деревьям. Лазать он умел неплохо. Но ещё лучше умел падать, поэтому я решил, что пора заканчивать и возвращаться домой. У нас оставался в запасе ещё один день, а тащить на себе Кенни со сломанной ногой мне совсем не хотелось.

— Кенни, спускайся, — крикнул я. — Продолжим завтра.

Он сидел на большом старом дереве с растрескавшейся корой и узловатыми ветвями, которые начинались близко от земли — поэтому-то Кенни на него и полез. Даже я понял, судя по листьям, что это дерево — дуб.

— Мне отсюда всё-всё видно, — прокричал Кенни в ответ. — Я вижу церковь и вижу кафе с картошкой фри. Мы купим картошки фри?

— Да, Кенни, купим, — сказал я. — Но для этого тебе надо слезть с этого чёртова дерева. Давай живо вниз.

Пока Кенни спускался, я заметил лежавшую на земле под дубом траву.

Сухую траву на земле.

Я тут же вспомнил, как читал в книжке, что барсуки часто меняют подстилку в своих норах. Так они избавляются от блох и от всякой прочей заразы.

Все мои чувства невероятно напряглись. Я внимательно осмотрелся, выискивая взглядом то, что могло оказаться входом в нору. И пожалуйста: в корнях дуба чернел лаз. Было совершенно непонятно, как я его не заметил раньше.

Кенни приземлился рядом со мной и перекувырнулся вперёд. Он однажды увидел по телику, как этот трюк проделывает десантник или кто-то вроде, и с тех пор спрыгивал с деревьев только так.

— Кенни, я её нашёл, — сказал я.

— Так и знал, что ты найдёшь, — отозвался он. — Ты всё можешь.

Я не понял, что именно имел в виду Кенни, но от его слов у меня потеплело на душе.

— Тут где-то должны быть ещё входы, — сказал я. — Давай поищем.

Довольно быстро мы нашли ещё два входа в нору: один совсем рядом, другой чуть в стороне, под другим деревом.

— Дело сделано, — сказал я Кенни по пути к месту, где мы оставили свои велики. — В субботу утром мы отвезём Снаффи его маме.

— Она обрадуется, — сказал Кенни.

Взглянув на него, я ожидал увидеть фирменную широкую улыбку, но лицо у него было грустным.

«Наверно, ему жалко расставаться с барсуком», — подумал я.

В пятницу после полдника у нас с отцом состоялся разговор, пока Кенни, Самит и Тина в последний раз перед расставанием играли с барсуком. Я просил их этого не делать, потому что ему надо было готовиться к возвращению в барсучью семью. Но они всё равно играли, а у меня не хватило духу им это запрещать.

Как всегда при важном разговоре, отец налил себе кружку чая. В последние дни он вообще пил много чая и гораздо меньше, чем обычно, дешёвого пива. Я даже подумал, что у нас так плохо с деньгами, что отцу на него просто не хватает.

— Ты знаешь, Николас, — сказал отец, — что мне, возможно, придётся… вас оставить.

— Хочешь сказать, сесть за решётку? Да, я это знаю.

— Без меня вас с Кенни отправят в приют.

Я кивнул.

— Короче, — продолжил отец, — я решил, что этого нельзя допустить.

— От тебя же тут ничего не зависит.

— Нет, зависит. Я могу сделать одну вещь.

Я мгновенно понял, что он имеет в виду: отец собрался сдать полиции отца Джезбо, Мика Боуэна.

— Пап, не надо, — сказал я. — Мик тебя убьёт.

— Не убьёт. Его посадят.

— А что будет, когда он выйдет?

Отец пожал плечами.

— Знаешь, мы с Миком дружили, давно, ещё пацанами. Тогда мы оба думали, что станем шахтёрами, как и наши отцы. Но потом шахта закрылась, и до нас никому не стало дела. Тогда он пошёл своей дорогой, а я пошёл своей. Он никогда не был… этим… злым человеком. Не то что его сынок… Я просто хочу сказать, что сделаю всё, что смогу, чтобы наша семья не разлучалась.

Я совсем растерялся. Наверно, надо было обнять отца или сделать что-нибудь в том же роде, но у нас в семье было как-то не принято обниматься.

— Что твоя медсестра? — спросил я, нарушив неловкое молчание.

Отец смущённо усмехнулся.

— Вечером мы, может быть, увидимся в пабе. Ну то есть она сказала, что будет там. И я сказал, что тоже, наверно, приду.

— Рубашку погладил? Чистые штаны приготовил? — спросил я.

Тут отец рассмеялся по-настоящему.

— В тот день, когда я спрошу у тебя совета, что мне сделать, чтобы классно выглядеть, можешь смело списывать меня в утиль, — сказал он.

Потом он перестал смеяться и внимательно посмотрел на мою одежду. Все вещи были или малы, потому что я из них вырос, или велики, потому что достались мне от него и я до них ещё не дорос.

— Да, на новую одёжку нам никогда не хватало, — сказал он. — Но скоро, сынок, всё у всех нас будет по-другому.

— Отлично, пап, — сказал я и пошёл к Кенни и Самиту, чтобы ещё сильнее не смутить отца своими слезами.

— Ники, просыпайся скорей!

Было не слишком рано — солнце уже взошло, — но всё ещё холодно, и мне очень хотелось поваляться в постели.

— Отстань, Кенни, — сказал я. — Отнесём Снаффи в лес попозже. Бешеной срочности нет.

— Есть бешеная срочность, — сказал Кенни, продолжая тормошить меня за плечо. — Его нет, Ники. И Тины тоже нет. Они их забрали. Джезбо…

Я мигом вскочил. Натянул джинсы, футболку и вылетел на улицу.

Дверь сарая была сорвана с петель. При том что срывать её было просто глупо. Она не запиралась на замок. Разве что изредка заедала. Сделать это мог только Джезбо.

— Позови отца, — велел я Кенни. — Скажи, пусть едет в лес за Зарошкой. Он называется Перекопанный лес, может быть, отец знает. И пусть поспешит.

— Что ты собираешься делать?

Но я уже вскочил на велик Кенни и вовсю крутил педали.

Не могу сказать, как я догадался, где их искать, но я знал это наверняка. Бросив велик на просёлке, я вдоль железной дороги побежал к лесу. В нужное место я пришёл бы и с закрытыми глазами. Но сейчас я полагался не на память. У меня был ориентир.

Собачий лай.

Я не стал тратить времени на то, чтобы пролезать под колючей проволокой. Я перелетел её с разбегу, как бегун с препятствиями на Олимпийских играх.

Я надеялся, что они не сумеют найти нору, но с собаками это, наверно, было не трудно.

Джезбо, Рич и Роб стояли у провала под корнями большого дуба. При них был Сатана, который выглядел свирепее, чем раньше, лаял и брызгал слюной, как монстр из компьютерной игры. Тут же вертелась Тина. Заметив меня, она кинулась было навстречу, но Рич, державший её на тугом поводке, резко потянул его на себя.

Снаффи лежал на земле у входа в нору. В его заднюю ногу глубоко впивалась проволочная петля. Другой конец проволоки был привязан к вбитому в землю колышку от палатки.

Если Джезбо и удивился моему появлению, то виду не подал.

— А вот и педик, который крадёт собак.

— Я собаку не крал, — яростно выкрикнул я. — Ты бросил её умирать.

— Зато теперь, — сказал Рич, — она в полном порядке. Ты отлично нам её выходил. Молодец. А то пришлось бы тебе морду начистить.

Роб засмеялся. Джезбо пристально смотрел на меня.

Я не удержался и спросил, откуда они узнали про это место.

— Откуда узнали? — усмехнулся Джезбо. — Придурок с педиком гоняют куда-то на детских велосипедах… Думаешь, никто этого не заметил?

— Отдайте моего барсука, — сказал я.

Я изо всех сил старался выдержать взгляд Джезбо, от которого у меня переворачивалось всё нутро.

— Дохлым — на здоровье, забирай, — сказал Джезбо. — И его самого, и его мамочку, и его папочку, и всю родню. Они убили мою Шалаву и за это сейчас все сдохнут.

— И как же вы собираетесь до них добраться? — спросил я.

Тут у меня в голове что-то щёлкнуло, и мне стало смешно.

— Вы что, совсем больные? — сказал я. — Собираетесь выманить барсуков на детёныша? Думаете, они выйдут в лес, где воняет вами и надрываются ваши собаки?

— Почему нет? — сказал Роб. — Унюхают его и выйдут. Мы подождём. А когда выйдут, мы их прикончим.

Как бы уверенно ни говорил Роб, в лице у него было заметно сомнение. Поэтому слово взял Джезбо.

— Нам без разницы, выйдут, не выйдут, — усмехнулся он. — Если не выйдут, позабавимся с малышом. А потом выроем остальных, пусть на это хоть целый день понадобится.

— Не выроете, — сказал я и сжал кулаки.

Джезбо с приятелями громко рассмеялись.

Отсмеявшись, Джезбо в упор посмотрел на меня. И мне вдруг показалось, что передо мной не парень чуть старше меня. А кто-то более взрослый, страшный и совершенно озверевший.

— Ты, педик, круто попал, — проговорил он. — Глянь вокруг. Здесь близко никого нет. Мы можем сделать с тобой что угодно. И никто никогда не узнает. Можем убить тебя. Порезать на куски. Скормить собакам.

Я понял, что он не шутит.

И бросился бежать.

Сначала у меня за спиной раздался смех. Не то Рич, не то Роб крикнул мне вслед: «Зассал!»

«Беги, педик, беги!» — подхватил другой.

Но потом Джезбо скомандовал:

— За ним! Ловите!

Они решили, что я побежал, потому что испугался. Они были правы. Я испугался. Но убегать от них я и не думал.

Я подбежал к месту, где оставил сломанную рукоятку топора. Роб отставал от меня всего на несколько шагов. Он, наверно, подумал, что я остановился, чтобы перелезть через изгородь. Но я остановился совсем для другого. Одним движением выдернув рукоятку из земли, я развернулся и врезал Робу по ногам чуть ниже колен. Рукоятка была гладкая, тяжёлая и твёрдая как сталь. Роб пошатнулся и грохнулся на землю.

Я успел пробежать десять метров обратно к дубу, прежде чем Джезбо с Ричем сообразили, в чём дело. Они обалдело смотрели на меня, когда я выскочил из-за деревьев и встал между ними и привязанным у входа в нору барсуком.

Тина, каким-то образом высвободившись из ошейника, подбежала ко мне и всем своим видом выражала готовность не дать меня в обиду.

Немного спустя к дубу с багровым от злости лицом приковылял Роб.

Теперь против меня снова были трое. Сатана рвался у Джезбо с поводка.

— Ещё шаг, и вышибу мозги, — сказал я, взмахнув рукояткой топора.

Это было славное оружие. С ним я чувствовал себя кем-то вроде рыцаря Круглого стола. Но при этом мне было страшно. Со всеми тремя я бы не справился. Да что с тремя — я бы и с одним не разделался. Но я не собирался ни с кем разделываться. Всё, что мне было нужно, — это выиграть время.

Я думал, что кто-то один из них — Рич, Роб или Джезбо — бросится на меня, и рассчитывал, прежде чем меня повалят на землю, пару раз хорошенько врезать противнику рукояткой топора. Но тут я заметил, что никто из троих не смотрит на меня. Все они неотрывно следили глазами за деревягой у меня в руках. Они трусы, понял я, и это на несколько мгновений внушило мне надежду.

А потом Джезбо спустил с поводка Сатану. Я едва успел выставить перед собой рукоятку, чтобы собачьи челюсти сомкнулись на ней, а не на моём лице.

Но веса Сатаны я не выдержал, потерял равновесие и упал на спину. Тина с тявканьем наскакивала на него с боков, однако огромный пёс не обращал на неё внимания. С мордой вплотную к моему лицу, он обдавал меня смрадом тухлого мяса и крови. Я выдавил из себя что-то нечленораздельное — не то вой, не то стон. Джезбо, Рич и Роб ответили истеричным гиеньим хохотом.

Закрыв глаза, я с ужасом готовился к тому, что собачьи зубы начнут рвать мне щёки, нос и рот.

Внезапно придавливавшая меня к земле тяжесть собаки куда-то исчезла. Я открыл глаза и увидел отца. Он за ошейник одной рукой поднял Сатану в воздух. Пса, который весил как я или даже больше, отец держал на весу, как младенца. Не выпуская его, он подошёл к Джезбо и отобрал у него поводок. Джезбо остолбенел, раскрыв рот. Отец прицепил поводок к ошейнику Сатаны, а затем привязал его к дереву.

Пёс скулил и весь дрожал, отчасти от страха перед моим отцом, отчасти от того, что едва не задохнулся.

Отец подошёл ко мне и помог встать. Потом посмотрел на Джезбо с приятелями. Лицо у него при этом было — чистая сталь. Голос — скрежет стали по стали.

— Вы натравили на моего сына собаку, — сказал он. — Вы собирались убить барсуков. Будь вы взрослыми, я бы сам вас за это проучил. Но вы всего лишь мальчишки, и вы влипли по самые свои тощие шеи.

— Заткнись, голодранец, — сказал Джезбо, к которому наконец вернулся дар речи. — Ты просто нищий неудачник. Ты сделаешь всё, что прикажет мой отец. Как тогда, когда пригрел у себя в сарае ворованные диски. Ты был таким тупым, что поверил, что они не ворованные. А теперь трусишь заложить его, потому что знаешь, что он с тобой сделает. А ещё…

Но никакого «ещё» не последовало, потому что в этот момент из кустов, пыхтя и отдуваясь, возник громадный толстяк. У него за спиной маячила гораздо более стройная фигура.

— Очень интересно, — проговорил толстяк. — Это подтверждает имеющиеся у нас сведения.

— Снаффи! Тина! Вы целы! Я пришёл вас спасти!

Толстяк был единственным в городке полицейским. Его звали Джим Шепард, но все называли его Шепом. Никто у нас не помнил, чтобы пьяница и лентяй Шеп раскрыл хоть одно преступление. Но в лес он явился.

Вторым был, разумеется, Кенни. Он бросился к нам, не зная, кого первым обнять. Тина сама прыгнула ему на руки и этим разрешила проблему выбора.

Я вопросительно посмотрел на отца:

— Но как?

— Когда Кенни рассказал, что случилось, я сразу пошёл в участок. Шеп нас сюда подвёз. Прости, что появились так поздно.

— Пап, всё в порядке. Главное, что благодаря Кенни вы здесь. — Я положил руку на плечи Кенни, а отец обнял нас обоих.

Десять минут спустя на опушке Перекопанного леса не осталось никого, кроме нас — меня, отца, Кенни и Тины. Остальных, таких же напуганных и притихших, как Сатана, увёл Шеп.

Отец снял проволоку с ноги маленького барсука. Он вывернул голову, чтобы полизать пораненное проволокой место.

— Снаффи смотрит на нас, — сказал Кенни. — Он хочет сказать «до свиданья».

Так на самом деле оно и выглядело. Затем маленький барсук засеменил к норе. Я не уверен, но, по-моему, я видел, как в норе его встретила другая мордочка в чёрную и белую полоску.

Прошло полгода, заканчивалось лето. Всю прошлую неделю стояла страшная жара, но сейчас в пять утра было холодновато, и я даже пожалел, что не надел свитера. Мы затаились на корточках в нескольких метрах от барсучьей норы в Перекопанном лесу. Мы — это я, Кенни и отец.

А ещё подруга отца, Дженни.

Дженни оказалась симпатичной. У неё здорово получалось успокаивать Кенни, когда он расстраивался. Как медсестра она, разумеется, бывала очень полезна, когда Кенни что-нибудь себе ранил, падая с дерева или откуда-нибудь ещё, что случалось с ним достаточно часто. А кроме того, она подарила мне Плейстейшн 3, которую по дешёвке купила на ибэе.

Отца в итоге признали виновным в укрывательстве краденого и назначили ему пятьдесят часов общественных работ. Он собирался дать показания на Мика Боуэна, но у полиции и без того было на него много разного, так что отцовские показания не понадобились. Боуэн прислал отцу эсэмэску: «Без обид».

За барсуков и за то, что они натравили на меня собаку, Джезбо, Рича и Роба тоже приговорили к общественным работам. Они недобро смотрели на меня, когда мы сталкивались на улицах городка, а Джезбо ещё и проводил себе пальцем по горлу, типа обещал меня зарезать. Но я знал, что это фигня и что сам он трус.

Отец всё-таки устроился в больницу санитаром. Платили гроши, но работа ему нравилась.

Это он придумал навестить барсуков. Я сказал, что при нас они из норы не выйдут, но об отцовской идее узнал Кенни, и значит, не идти уже было нельзя. Меня удивило, что Дженни захотела пойти с нами, но она вообще умела удивлять.

Может быть, я просто отвык от женщины в доме. Теперь нам всем предстояло к ней привыкнуть. И даже не к одной особе женского пола, а сразу к двум. Я имею в виду Тину, настоящим хозяином которой стал Кенни. По-моему, он любил эту собаку сильнее, чем меня и отца, а собака в ответ обожала его.

Отец рассыпал у входа в нору горсть собачьего корма, но прошло уже полчаса, а барсуки всё не показывались.

Я уже хотел предложить заканчивать, как вдруг почувствовал, что Кенни напрягся и крепко сжал мою руку.

— Снаффи! — прошептал он.

И действительно, в сумраке подземного хода мелькнули знакомые чёрно-белые полоски.

Из норы показался нос, настороженно втянул воздух и снова скрылся в темноте: страх перед собакой оказался сильнее, чем соблазн отведать собачьей еды. Мы перевели дыхание — несколько секунд, на которые показался барсучий нос, никто из нас не дышал — и уже были готовы уходить.

Но тут зверёк всё-таки выскочил из норы. Он подошёл к нам, ткнулся носом в морду Тины. Она замахала хвостом и подпрыгнула в воздух. Две чудесные минуты собака и барсук самозабвенно катались в опавших листьях. Потом всё кончилось. Снаффи взял в зубы собачий сухарик и исчез в норе, а мы вышли из леса и полями пошли домой.

Исключительно важно, чтобы подростки узнавали себя в книгах — в персонажах, которые выглядят и разговаривают как они сами.

Может, я уже немного устарел и похожу на покойника, но полагаю, что эти четыре повести служат идее, что книги пишутся для всех. Один из ключевых моментов в моей писательской биографии произошёл, когда неуспевающие ученики средней школы Корпус Кристи в Лидсе с огромным трудом пытались одолеть книгу Барри Хайнса «Пустельга для отрока». Вы наверняка знаете эту манеру некоторых детей читать так, словно каждое Слово. Совершенно. Изолированно. От. Предыдущих. И. Последующих…

И вот у одного парня по имени Дэвид Тордофф внезапно получилось уловить ритм текста и начать читать его не голосом робота или ломающегося «профессионального чтеца», а своим собственным голосом — настоящим голосом подростка из Лидса.

Потом он остановился и сказал учительнице, указывая на класс: «Мисс, это же мы! Это мы!» Он был полон удивления и радости от осознания того, что детям вроде него разрешили быть персонажами книг.

В этой книге и других книгах цикла мне хотелось выжать всё, что только может дать литература: увлечь и развлечь, напугать и встревожить, снова увлечь, но ещё больше мне бы хотелось, чтобы текст раскрыл свои объятия для любого подростка из Лидса или с острова Кэнви, из Рочдейла или Блэкберна, Мотеруэлла или Ньюпорта и сказал им: «Да, это вы!»[1]

Фрагмент речи Энтони Макгоэуна после присуждения Медали Карнеги за повесть «Жаворонок», заключительную книгу цикла о братьях Ники и Кенни. Пер с англ. Полины Болотовой.