Подыскивая на книжных полках, что бы этакое почитать, читатель обыкновенный не преминет открыть книгу и пробежаться глазами по ее первым строчкам, лишь для того чтобы ощутить аромат страниц и понять, придется ли тот «по душе» его носу. Впрочем, не будем умалять заслуги названия: что, как не оно, ввело нос читателя в область его интересов. Зная об этой привычке читателя, с самого начала хочу предупредить его о том, что на последующих страницах он не найдет приключений одиночки-птицелова, на которые как бы намекает название, – захватывающих записок о долгих ночах в плоскодонке под напористым северным ветром, пробирающим до костей через плотный шерстяной свитер, ботфорты и матросскую куртку; как не найдет и триумфальных фейерверков из тысяч огненных свинцовых горошин, разящих бесчисленные стаи диких уток и голубей, чирков, нырков и шилохвостей, и так много зим подряд, покуда истребляемая пернатая братия не падет числом настолько, что герою придется покинуть излюбленную дельту и двинуть куда-нибудь побережьем, или найти за тридевять земель такое место, куда не ступала нога массового убийцы до него. Нет, эта книга не об охотничьих авантюрах, вопреки своему названию, и если бы в наше время существовала мода на витиеватые имена, ей бы куда более подошло название «Приключения души, грубой ли, чуткой ли, среди оперенных шедевров творения». Теперь, во всяком случае, читатель понимает, откуда произрастает название книги, и лучше представляет, что за ним скрыто.

Кажется, автор подводит читателя к тому, что тот держит в руках очередную книгу о птицах. Позвольте же оправдаться.

Англия – страна небольшая, и птиц у нас водится немного: двести или триста видов (в зависимости от того, учитываются ли перелетные), и все они на слуху. Среди всех классов живых существ птицы наиболее заметны, а мы – нация не только наблюдающая, но и пишущая; книги же о птицах пишутся с елизаветинских времен (справедливости ради, первая из них (1544) была даже доелизаветинской), причем в последние сто лет их выпуск набрал и продолжает набирать невиданные обороты, так что сегодня мы имеем около дюжины птичьих новинок ежегодно. А в них всё о тех же нескольких птицах! Многие из нас полагают, что птичья тема набила оскомину. «Что, очередная книга о птицах? – удивляется один мой друг. – У тебя ведь уже было несколько, три или четыре, точно не помню. Я, конечно, в птицах не силен, но не могу поверить, что тебе не хватило всех предыдущих страниц. Я надеялся, ты завязал. Вокруг столько тем: человек, к примеру, который стоит многих малых птиц. Дал ты маху, что и говорить».

Не сомневаюсь, что если бы он разбирался в птицах, ему бы не пришло на ум упрекнуть меня в выборе предмета, ведь, при всей несметности наблюдающих за птицами и пишущих о них, гораздо больше тех, кому невдомек ни птичья жизнь, ни волшебство той радости, которую птицы могут доставить нам.

Первооткрыватели птиц живут среди нас, и пусть истории их открытий всем давно известны, восторг их подлинен. Вот подруга вашего знакомого делится результатом опыта высыпания крошек на подоконник: откуда ни возьмись, возникает и принимается клевать крохотная птичка, причудливая, словно маленькая сказочная фея, нет, не воробей, не малиновка, она никогда раньше таких не видела – яркая, вертлявая, на головке хохолок, вся голубая, а снизу желтая – красавица писаная, и движения какие-то нездешние. Всю жизнь, говорит, прожила в этой стране, а такую птичку вижу впервые. А вдруг это какая-нибудь редкая гостья из-за дальних морей, где птицы ярче и живее?

Или пару лет назад получаю с севера Англии письмо от друга по перу, проводящего отпуск на ферме, мол, как жаль, что тебя нет рядом, как минимум потому, что каждый день его дом посещают с визитом необыкновенные птицы. Он думает, что это какой-то местный вид, который наверняка не встречается у нас на юге, и просто сгорает от любопытства. И раз уж у меня нет возможности приехать, он попробует их описать. Таинственные незнакомцы, числом дюжиной или более, появляются каждое утро после завтрака, когда мой приятель с работниками кормят птиц на лугу. Размером гости с дрозда, клювы желтые, длинные, острые, оперение исчерна-пурпурное с зеленым и до того глянцевое, что на солнце искрится серебром. И все в мелкую белую или кремовую крапинку. Очень красивые птицы, а ведут себя как необычно! Набрасываются на крошки так, что воробьи кидаются врассыпную, дерутся между собой за лакомые кусочки; а когда насытятся, вспархивают на крышу, где вьются между труб, и скачут по черепице, чистя перышки, свистя, щебеча, позвякивая, и что там еще имеется в арсенале странных звуков.

Мой ответ, что это скворцы, сильно огорчил друга: было тяжело признать, что он посчитал за редких неземных созданий банальных скворцов, которые, как он полагал, знакомы ему с самого детства. Позднее он признался, что никогда не видел скворцов вблизи – только на пастбищах, издалека и в стаях, представляя их лишь как что-то невразумительно черное.

Если бы леди, открывшая лазоревку (иначе говоря, синюю синицу), или мой друг, засвидетельствовавший скворцов, продолжили свои птичьи изыскания, им открылась бы сотня других видов, с расцветкой не менее великолепной и повадками не менее оригинальными, а кое у кого – и более.

То же самое можно сказать и об изобилии книг на птичьи темы. Им вовсе не обязательно повторяться. Когда автор делает героями своего романа, научного или художественного, собственных друзей и знакомых, градус их привязанности вполне может снизиться или даже совершенно обвалиться. Конечно, это при условии, если читатель узнает себя в портрете персонажа, что вовсе не обязательно, ведь персонажи, что бы ни говорил мистер Стэнхоуп Форбс[3], не всегда суть продукты «чистого реализма». Но пока читатель смотрит на героя, в котором еще не факт, что признает себя, чувства автора к своему персонажу неизбежно изменяются. Если не стесняться выражений, это похоже на чувства мальчика к поедаемому апельсину. Что взять с высосанной шкурки? Нет, ни на секунду нельзя сомневаться, что в своем намерении выскоблить факты писатель испытывает к подопытным друзьям искреннюю симпатию, и в этом поиске он сродни портретисту. Мотивы его чисты, и перемена чувств здесь иного рода. Написав собственную версию портрета, автор глядит на нее и видит, насколько она лучше, насколько бесконечно интересней, нежели оригинал, и прежняя привязанность неизбежно меняется, в конечном итоге целиком доставаясь этой версии. То ли дело, когда мы любовно пишем портреты наших пернатых друзей. Даже повторяя их из книги в книгу, мы ни капли не рискуем обесценить свои чувства к ним. Наоборот, стоит нам перевести взгляд с портрета на оригинал, мы тут же видим, как жалок – с глаз долой, из сердца вон – плод наших самых искренних усилий. Как я мог не заметить эту игру цвета, эти грациозные движения, этот поворот головки – что общего у них с моей мазней; так, рисую заново! – зачин для очередного провала, очередной мазни, достойной украсить стены разве что чулана.

И вовсе не обязательно быть натуралистом, поэтом или художником, чтобы разглядеть и признать, что лучшее в птицах – всеми нами ощущаемое и нам передающееся чувство свободы и радости. Их бытие – дикое, вольное, счастливое, совершенно нездешнее – сравнимо с миром ангелов и фей, но теплая красная кровь, но пульсирующее, сродни нашему, сердце, но филигранные чувства и острый разум, но столь же богатая палитра эмоций – как много в них от нас. Кровинушка, сестричка, к вящей славе и радости облаченная в перья: твердые, как кремень, легкие, как воздух, прозрачные, как кисея; и крылья, воспаряющие над нашей сухопутностью. Найдется ли на всей земле сердце, не испытавшее этот восторг? Конечно, нет!

Помню, как однажды пришел к члену окружного совета, надеясь пробудить в нем интерес к вопросу охраны птиц в его округе. Он был рекомендован мне как крупнейший деятель совета, благодаря своему состоянию и весу в обществе влияющий на своих соратников столь неотразимо, что от его привлечения на нашу сторону, по сути, зависел успех дела. И действительно, он оказался велик, настоящий гигант. Когда в большой, тускло освещенной комнате, куда меня проводил слуга, зазвучали его шаги, мне подумалось, что вошел слон. Настоящая глыба, неповоротливый и отрешенный, он молча стоял, уставив на меня свои выпуклые безразличные глаза цвета вареного крыжовника, ожидая, что я ему скажу. Я высказался и протянул ему бумаги, с которыми, как я надеялся, он ознакомится. Но он думал о чем-то своем, а когда я закончил, он протянул бумаги обратно. «Извините, – сказал он. – Слишком много просителей. Каждому не угодишь». «Но выслушать вы можете?» – сказал я и повторил всё еще раз. Пробормотав что-то в ответ, он снова взял бумаги и склонил голову, давая понять, что встреча подошла к концу, и я, поблагодарив его за готовность снизойти, отправился по следующему адресу.

Следующим адресом был один увлеченный охотник. Узнав, чей порог я обивал до него, он воскликнул, что это была ошибка и пустая трата времени. «Не перевариваю таких людей, – добавил он. – Всё, что он знает о птицах, – это то, что перед ним на тарелке жареный гусь, которого он способен отличить от жареной индейки». Возможно, знания члена совета о ходе естественной истории действительно исчерпывались этим определением; но даже этот «неперевариваемый человек», несомненно, ощущал отзвуки того общечеловеческого чувства радости, которое всем нам дарят птицы и которое столь возвышает их в наших глазах; ведь, как ни крути, именно его стараниями постановление, пусть и не сразу, было принято.

А вот вам небольшой случай на тему вдохновляющей способности птиц. Пишет мне один друг:

Недавно слышал рассказ мисс Пэджет, как к ним в Коннахт-госпиталь залетел золотоголовый королек. По ее словам – событие месяца. Влетел в открытое окно и, к восторгу пациентов, буквально тут же освоился: садился на пальцы, давал себя кормить. Развлекал их целые сутки, а потом улетел, будто его и не было. Теперь все только и живут, что ожиданием, когда он вернется, – такая это была замечательная отдушина в их монотонной жизни.

И да простит меня мисс Розалинда Пэджет[4], чье имя я использовал, не выспросив на то разрешения, предполагая, что слава прекрасного военного врача гремит о ней беспредельно широко.

Не меньше, чем изяществом крылатых силуэтов, гармонией красок, грациозностью полета, птицы очаровывают нас своим пением. Тем особенным воздушным, дрожащим, всепроникающим средством общения, которое трогает наши души более, нежели все иные звуки, достигая у некоторых пернатых певцов такой выразительной силы, что становится как бы общечеловеческим языком чувств, заставляющим трепетать сердце в любом уголке планеты, независимо от национальности, цвета кожи, характера и жизненных целей.

Здесь мне вспоминается случай из молодости, имевший место в далеком краю с нравами куда грубее наших. Со мной по соседству жил человек, которого я, мягко говоря, не любил. Алчный негодяй и скареда, он занимал должность мелкого сельского судьи и не сомневался, что справедливость, как и любой другой товар, должна покупаться. Как-то на исходе лета этот человек остановился напротив моей двери и позвал прогуляться вдоль реки. Стоял роскошный теплый день, осень лишь вступала в свои права, и, пройдя берегом пару миль до того места, где река разливается на пятьдесят ярдов, мы сели на сухую траву под раскидистой красной ивой. Птицы, заседавшие в кроне, хотя и относились к одному из говорливейших видов, с нашим приближением замолкли. Ветви, какую-то минуту назад полные мелодичного звона, не роняли ни мельчайшего чириканья. Это были трупиалы – социальные птицы, напоминающие наших скворцов, только покрупнее; с блестящим оливково-карим оперением и ярко-желтой грудкой. В просторечии их так и называют: Pecho amarillo, что означает «желтая грудка». Стоило нам устроиться на траве, как вся стая, тридцать или сорок птиц, вспорхнула в воздух, словно из листвы ударил фонтан, а потом так же внезапно рухнула вниз и пронеслась мимо нас над водой, обдав нас волной оглушительных, звонких, торжествующих криков. Непроизвольно и отрывисто издав неловкий странный смешок, мой спутник отдернул свою сухую, острую лисью мордочку, впрочем, слишком поздно, чтобы успеть скрыть неожиданно намокшие глаза, и воскликнул, яростно ударяя на первое слово: «Хреновы пташки – вот уж кто взаправду счастлив!»

Так он их благословлял. Безнадежно побежденный злом, ненавидимый боящимися его бедняками и презираемый равными, этот огрубевший скареда, увидев и услышав веселую птичью компанию, ее внезапный радостный порыв, неожиданно преобразился, и это было как чудо, на одно мгновение отнесшее его в какой-то невообразимо далекий период его жизни, где он – уже не он, но маленький мальчик, способный чувствовать глубоко и прекрасно, способный плакать.

Добавлю, что подлинные слова его «благословения» перевести весьма трудно, ибо никаких «пташек» там не было, но было как бы восхищенное обращение к маленьким землякам. «Чада тысяч отступивших от добродетели матерей» – максимально близкий эквивалент, приходящий мне на ум.

В связке с этим вспоминается известный исторический случай, когда Гарибальди лежал на смертном одре и маленькая птичка (история не донесла до нас ее вида) опустилась на карниз за открытым окном и разразилась жизнерадостным чириканьем. «Quanto é allegro!» – пробормотал умирающий старый солдат. Сколь странным было услышать эти слова – вполне естественные для отходящего англичанина – из его уст! Нашли ли они отклик в сердцах освобожденных им соотечественников, чтящих птиц не за благодатное пение, но за кулинарные качества? Могу только предположить, что Гарибальди, проведя сороковые годы XIX столетия в яростных битвах за свободу Аргентинской Конфедерации, в некотором смысле деитальянизировался, то есть подхватил дружеские чувства к птицам от своих «пиратов и головорезов», как тогда называли его ребят; а если брать шире, от всего аргентинского народа: начиная от диктатора Росаса, этого «южноамериканского Нерона», заканчивая последним нищим гаучо. Так вот, эти головорезы (но попробуйте стать иными в стране, где революции с их жестокостями – часть повседневности, как тогда и было в Аргентине) не трогали и не убивали «пташек Божьих» (я цитирую головорезов), презирая каждого иностранца, кто занимался подобным.

Терпя поражение за поражением от англичанина по фамилии Браун, оказавшегося посноровистее в ремесле войны, Гарибальди в итоге был изгнан из Ла-Платы; но битый «пират» выжил, чтобы позже освободить свою родину и увидеть, как его соотечественники десятками тысяч отплывают туда, где он сражался и был побежден. Любителю птиц здесь остается грустно вздохнуть: в отличие от богатых местных помещиков и английских плантаторов, обеспечивающих на своих землях какую-никакую охрану природы, окаянная орда чужаков стала настоящим бедствием, «обеспечив» наводненную ими страну, как ранее родную Италию.

Бывает так, что звук, когда-то хорошо знакомый, но забытый и вновь услышанный, оживляет сцены и события прошлого так ярко, что, кажется, в этот момент мы их скорее зрим, чем помним. Кстати, похожим умением обладают и запахи. На самом деле, происходит что-то большее, чем простой взгляд в прошлое, – явленная сцена разворачивается как бы на наших глазах, а параллельно идет преображение, возвращение к тому «я» – тому забытому «я», – которое мы уже записали в безвозвратные потери, но вот оно снова наше; и на одно чудесное мгновение мы ощущаем себя теми, кем были когда-то за грядами лет и горизонтов, – полными свежести и отзывчивости, с ясными чувствами, восторженными и широко распахнутыми глазами.

Именно это недавно случилось со мной, когда, идя вдоль широкого проспекта лондонского Вест-Энда, я услышал над головой громкий мажорный птичий крик, а может быть, оклик. Я остановился и замер; поднял глаза – и в клетке, вывешенной из окна второго этажа, увидел птицу. Это был великолепный кардинал – герой стольких моих воспоминаний.

Кардинал – птица семейства вьюрковых, родом из южной части Южной Америки, размером со скворца, но длиннее хвостом и изящнее сложением; оперение голубовато-серое сверху и снежно-белое снизу; голова, шея и высоко вздыбленный хохолок насыщенного ярко-алого цвета.

В первое мгновение – при звуке пения и при виде птицы – мне показалось, что она признала во мне земляка и что ее громкий крик был не чем иным, как радостным приветствием собрата по изгнанию, случайно занесенного на широкую лондонскую улицу. Но дело обстояло куда серьезней – это была моя собственная птица, умершая много-много лет назад, и вот, снова ожившая и узнавшая меня в такой дали от дома, несмотря на всё, что проделало надо мною время. И вот эта птица, этот кардинал, мой первый и сразу собственный, сидит надо мной и, как и я, до мельчайших подробностей вспоминает всю нашу совместную жизнь, освещенную моментом взаимного узнавания.

Мне не было и восьми, когда мать взяла меня в Буэнос-Айрес в один из своих ежегодных наездов. В то гужевое время утомительная поездка занимала целый день; а местные жители, вместо созидания величия страны и ее столицы, как это происходит ныне, делились на Красных и Белых (иногда еще и Голубых) и были заняты тем, что перерезали друг другу горло.

В Буэнос-Айресе мы останавливались у английского миссионера, жившего неподалеку от побережья. Он дружил с моими родителями и каждое лето гостил у нас с семьей, а моя мать уравновешивала эти визиты тем, что проводила в его доме около месяца зимой. Мне, неискушенному, привыкшему к грубому покрою мира, в тот первый визит его дом показался роскошным дворцом. Окна фасада смотрели на широкий мощеный двор, обсаженный апельсиновыми, лимонными деревьями и декоративным кустарником; комнаты были обставлены дорогой мебелью, а по заднему фасаду тянулась длинная терраса или галерея, которая заканчивалась дверью, ведущей в кабинет. Эта-то терраса и сделалась объектом моего самого пристального внимания: вдоль ее стены, на сколько хватало глаз, висели клетки с красивыми птицами, многих из которых я не знал. Были здесь и канарейки, и черноголовый щегол – кого здесь только не было; но мое сердце безнадежно принадлежало кардиналу с его великолепным оперением и громким, мажорным, мелодичным криком, точь-в-точь как тот, что годы спустя пронзит мое сердце на лондонской улице. Петь он не умел, и мне сказали, что весь его талант заключается в таких (ну, может, иногда этаких) воплях и что держат его ради одной красоты. Здесь мы категорически совпадали.

Мы прогостили около шести или семи недель, и каждый день я выходил на террасу и около часа простаивал у клеток с птицами, в первую очередь у клетки с кардиналом с его восхитительным красным хохолком, представляя, как, должно быть, здорово владеть такой птицей. Хотя в такие минуты я не мог сдвинуться с места, я испытывал постоянную неловкость и с опаской поглядывал на закрытую дверь кабинета, за стеклом которой восседал над книгами вечно занятой и серьезный миссионер. Меня бросало в дрожь от одной мысли, что, едва различимый в своем полумраке, он спокойно за мной наблюдал и, что еще хуже, мог в каждую секунду появиться из-за стеклянной двери и застать меня за разглядыванием его птиц. Ничего странного в том не было: я был робким, впечатлительным мальчиком, он же был большим суровым мужчиной с крупным, чисто выбритым бесцветным лицом безо всякого намека на дружелюбность, кроме того, во время его визита к нам шестью или семью месяцами ранее случилось злополучное происшествие. Тогда, взбегая на веранду, я споткнулся, и, падая, ударился головой о дверную ручку. Я лежал и громко плакал от боли, когда надо мной возник этот большой суровый мужчина.

– Что случилось? – жестко спросил он.

– Я стукнулся головой об дверь, и теперь мне больно! – прохныкал я.

– Больно? – переспросил он с угрюмой улыбкой. – Что-то не видно. – И, переступив через меня, прошел на веранду.

Как после этого мне было не дрожать, падая в липкую бездну ужаса от одной мысли, что вот сейчас, внезапно, распахнется дверь, и он застанет меня за моим занятием, пронзит, а может, припечатает взглядом из-под золотой оправы и прошествует мимо без единого слова или тени улыбки. И как, скажите, мне было признать и вместить, что этот ненавистный человек, вселяющий в меня такой ужас, способен любить птиц и быть хозяином этого чудесного кардинала?

Наконец наш долгий визит подошел к концу, и вот меня, отчасти предвкушающего скорое свидание с моими пурпурными желтушечниками, желтогрудыми и малиновогрудыми трупиалами, тиранновыми мухоловками и всей сестрией певчих овсянок с маленькими хохолками; отчасти опечаленного разлукой с кардиналом, ставшим для меня птицей птиц, – везут к далекому дому, затерянному где-то посреди необъятной зеленой равнины. За зимой пришла весна, вернулись ласточки, персиковые деревья вновь оделись цветом; минуло утомительное лето, сухое и жаркое, и настали три благословенных месяца осени – март, апрель и май, когда небеса струят мягкий свет, а деревья – стоит протянуть руку – делятся вкуснейшими персиками.

И снова зима с ее ежегодным наездом в далекий город, но в этот раз мама поехала одна. Для нас, детей, ее возвращение после долгой разлуки всегда было огромным радостным событием, настоящим праздником. Снова ощутить маму рядом, получить от нее игрушки, книги и всяческие изумительные вещицы – мы были на седьмом небе от счастья; но счастье, переполнившее меня в тот год, не измеряется никакими небесами – по сравнению с этим подарком все предыдущие и последующие подарки в моей жизни были ничто. Мама достала что-то большое, закутанное в шаль, и, взяв меня под руку, спросила, помню ли я нашу прошлогоднюю поездку в столицу и как мне нравились птицы в доме миссионера. Так вот, сказала она, наш друг пастор навсегда уехал в свою страну. Его жена – мамина лучшая подруга – женщина и добрая, и кроткая, рассказывая о своей утрате, не могла сдержать слез. Незадолго до отъезда он раздал своих птиц самым близким друзьям. Он мог быть спокоен лишь зная, что все птицы окажутся в руках столь же заботливых и любящих, как и его собственные; и, памятуя мои ежедневные дежурства у клетки с кардиналом, он подумал, что не найдет для птицы более любящих рук, чем мои. В большой клетке был кардинал!

Мой кардинал! Я отказывался верить, даже когда, стянув с клетки шаль, снова увидел прекрасное создание и услышал знакомый громкий крик. Получить птицу мечты в подарок от этого сурового человека, смотревшего на меня, как мне казалось, с леденящей ненавистью – а я-то его уж точно ненавидел, – было поистине чудом из чудес.

Конец той зимы стал временем моего блаженства: я жил ради птицы; а когда вернулось солнце, прибавил и налился светом день, я с возрастающей радостью начал замечать, как мой кардинал осматривается всё с большим энтузиазмом. Для него перемена была поистине огромной и волшебной. Кардинальим промыслом занимаются жители Верхней Ла-Платы: они похищают птенцов из лесных приречных гнезд, воспитывают их дóма и продают птичьим торговцам в Буэнос-Айрес – а значит, моя птица, в общем-то горожанин, впервые попала в мир зеленой листвы и травы, широкого синего неба и яркого солнца. В день, когда мы вывесили клетку за окно веранды, прикрепив ее к виноградной лозе, дул теплый пряный ветер, и сквозь молодую листву винограда просвечивало красное и зеленое солнце. Безумному восторгу кардинала не было предела: он метался по клетке, громкими воплями отвечал диким птицам в саду и время от времени заливался трелью – не теми тремя-четырьмя-шестью звуками, что обычно издают кардиналы, но настоящим песенным потоком, словно парящий в небе жаворонок; и все, кто в этот день слышал его пение, удивлялись и восклицали, что никогда не слышали, чтобы кардиналы так пели. Что касается меня, то, прослушав с тех пор не одну сотню поющих кардиналов, диких ли, в клетках ли, ни у одного из них я не встретил песенки столь продолжительной и страстной.

Так он метался и пел, пока над ним не сомкнулся зеленый шатер разросшихся виноградных листьев, заслонив жаркое солнце и тот яркий внешний мир, который теперь открывался лишь когда ветер отводил легкий полог качающихся лоз, впуская оживляющую пригоршню солнечных зайчиков. Скажи мне тогда кто-нибудь, пускай даже мудрец из мудрецов, что на земле существует птица счастливее моего кардинала, как минимум любая из тех, которым вольно летать куда им вздумается, я бы всё равно не поверил; тем сильнее было мое потрясение, когда я обнаружил, что клетка пуста и кардинал удрал! Как я уже говорил, клетка была большой и просветы между прутьями широкими для какой-нибудь коноплянки или чижа, но для весьма крупного кардинала тюрьма была «в самый раз». К несчастью, один из прутьев расшатался (или его кое-кто расшатал), и после некоторых усилий клювом кардиналу удалось отогнуть его достаточно для того, чтобы прошмыгнуть на волю. Я выскочил на плантацию, и вскоре был оповещен о местонахождении кардинала его громкой позывкой; и, хотя летать он не умел (где ему было научиться?), а только порхал и перепрыгивал с ветки на ветку, в руки он упорно не давался. Мне посоветовали подождать, пока он проголодается и сам придет в клетку. Так я и сделал: вынес клетку, поставил ее под деревьями и отошел на несколько шагов, придерживая открытую дверцу за нитку, – отпустишь нитку, и клетка захлопнется. Завидя свою клетку, кардинал пришел в сильное возбуждение, а вскоре, видимо совсем изголодавшись, он спорхнул на землю и, к моей радости, в два прыжка оказался у дверцы. Но дальше не последовал, и мне стало казаться, что он старается прозреть подвох – если так можно выразиться о состоянии, когда тебя разрывает двумя противодействующими силами одинаковой необоримости. «Там сытая тюрьма, здесь голодная свобода – что выбрать?» Застыв на пороге клетки, он смотрел на зерно, затем отвернулся, взглянул на меня и на деревья, повел вверх-вниз своим блестящим хохолком, взъерошил крылья и хвост, донельзя взбудораженный, мучимый трудным выбором. Наконец, взглянув на искусительное зерно в последний раз, он взлетел, точнее, вспорхнул на ближайшую ветку, затем на другую и так далее, пока не допрыгал до самой верхушки дерева, будто стремясь убежать от искусительной клетки как можно дальше.

Моему разочарованию не было предела, но теперь-то его уж точно надо было как-то ловить: день клонился к ночи, а хитроумием, помогающим диким птицам уберечься от крыс, сов, черных и желтых опоссумов и прочих мелких хищников, уже готовящихся выйти на сцену, мой кардинал был явно обделен. Я погнал его с дерева на дерево и загнал на край плантации, где ему пришлось слететь и, вспархивая, улепетывать по открытому пространству, пока путь его не был прегражден то ли рвом, то ли канавой двенадцати футов глубиной и шириной в полканала в Риджентс-парке. Ну всё, думал я, сейчас ты свалишься в воду, и я тебя оттуда, мокрого, достану! Однако не тут-то было: с секунду передохнув, кардинал взлетел и благополучно приземлился на другом берегу. «Ну, держись!» – воскликнул я и, перемахнув через ров, снова стремглав помчался за ним. За канавой начиналось совершенно плоское, без единого деревца, пространство, поросшее одной травой да гигантским чертополохом, но теперь крылья моего кардинала с каждым взмахом крепли, и, пробежав за ним около мили, я уперся в рощицу чертополоха, в которой он исчез. Рощица укрывала садок (то есть деревню) вискашей – крупных коммунальных грызунов. Как правило, вискаши строят двенадцать-двадцать нор, размещая их устья поблизости друг от друга. В одну из таких дыр и проскользнул мой кардинал. Напрасно я ждал его – домой мне пришлось вернуться ни с чем.

В ту ночь я не смог сомкнуть глаз и уже за час до рассвета был на ногах. Одевшись, я захватил клетку и побежал на поиски моего кардинала, впрочем, без особой надежды: я знал, что в тех местах орудуют лисы – своими глазами видел выводок лисят; и что еще хуже – водятся кровожадные черные ласки местной породы. Но не успел я добежать до норы, где вчера исчез кардинал, как был встречен знакомым громким окликом. И вот он уже прыгал ко мне из-за кустов: с мокрыми, вывалянными в грязи перьями, по пояс обутый в жидкую глину – сложно представить зрелище более жалкое! Теперь-то он был рад меня видеть! Не успел я поставить клетку на землю, как он метнулся к ней, без тени колебаний заскочил внутрь и набросился на зерно.

Всё закончилось как нельзя лучше. Урок, полученный птицей, был из тех, которые не забываются, – теперь ей не то что за прутик потянуть не захочется, но даже и помечтать о какой-то свободе. Так думал я. Я заблуждался. С того дня кардинала как подменили. Теперь, приходя в возбуждение или волнение, он порхал по клетке, громко чирикал, но уже никогда больше не пел: то чувство радости, которое рождало в нем чудесные песни, выветрилось напрочь. Но всякий раз, проскакав по клетке круг или два, он неизменно бросался к тому достославному расшатанному пруту, заделанному слабому звену, – и тянул, и тряс, и тряс. Каково же было мое удивление, когда однажды прут снова оказался отогнутым, а кардинал – в бегах.

Взяв клетку, я снова отправился на поиски. Обнаружить кардинала не составило труда, но на этот раз искусить его не удалось. Окрепшего крылом, ловить его уже было бессмысленно, поэтому я решил дать ему день, чтобы он оголодал, и можно было попробовать заманить в клетку снова… и снова, и снова, и так много дней; и хотя он неизменно появлялся и приветствовал меня своим громким криком, спускаться он отказывался, и после нескольких радостных воплей и взмахов крыльями, так же неизменно исчезал.

Постепенно я смирился с потерей: пускай он вырвался из клетки и уже не принадлежал мне, он всё же жил рядом, на плантации и регулярно попадался на глаза. Нередко – как правило, это случалось в те дни, когда мои мысли не роились вокруг моей утраты (вернее, полуутраты), – блуждая по полям, я набредал на моего кардинала, пасущегося со стайкой пурпурных желтушечников или желтогрудых трупиалов или еще кого-нибудь; и когда при моем приближении птицы взлетали и уносились прочь, он единственный, немного пролетев, выпадал из стаи на ветку чертополоха, чтобы, как мне казалось, кивнуть мне и бросить свой приветственный громкий крик, мол, помню, помню; и полететь догонять остальных.

Этот маленький жест с его стороны смягчал мне боль утраты, как будто теснее привязывая меня к нему и превращая мое детское горе в странного, нового рода радость за чужое счастье.

На этом бы и окончить, но нет… Даже сейчас, с расстояния стольких лет, способных многое изменить и притупить, я с тяжелым сердцем перехожу к последним событиям в истории с кардиналом.

Прошли теплые ясные месяцы, и снова наступила зима – пора холодов, длящаяся у нас с мая по август, когда деревья стоят голые, южный ветер гонит бесконечные дожди и случаются морозные ночи, а то и несколько морозных дней и ночей подряд. Той зимой я тосковал по моему кардиналу и часто думал: где он теперь? Улетел ли он на север вместе с ласточками и прочими перелетными птицами? Верилось с трудом. Но и на плантации – этом маленьком уютном островке деревьев посреди травянистой равнины-моря – его тоже не было; и видимо, я никогда больше не увижу его и не узнаю, что с ним стало.

В один из августовских дней на плантации проводилась традиционная прогонка крыс с участием всех работников – своего рода большая ежегодная весенняя уборка. Излюбленными местами этих не самых приятных зверушек были корни громадного дуба, заросли кустов и деревьев, кучи древесных отходов, амбары с сырыми недублеными шкурами и прочие многочисленные хозяйственные постройки, в общем, целый крысиный город. Гонять их нужно было ранней весной – до того как молодая трава и побеги укроют землю от глаз. Крыс травили специальным дымом с примесью табака и серы, закачивая его в норы. Я стоял рядом с одним из работников, наблюдая, как он очищает нору после выкуривания, как вдруг в одной из куч, отброшенных его лопатой, среди соломы и мусора заметил яркий блеск чего-то алого. Быстро присев, я вытащил из кучи сверкающий красный хохолок. Хохолок моего потерявшегося кардинала! Рядом обнаружились его серое крыло, несколько хвостовых перьев, белые перышки с грудки и даже парочка косточек. Увы! Продрогший, намокший, продуваемый на голой ветке всеми ветрами, он, должно быть, решил поискать убежище на земле, где его схватила, затащила к себе в логово и сожрала какая-то крыса.

Его печальный конец вызвал во мне новую, куда более жестокую волну боли – такой острой, что воспоминание о ней живо до сего дня. Как же я любил его, моего кардинала, мою первую птицу в клетке. И последнюю. Держать птиц в клетке с той поры я не мог – полученный урок слишком глубоко запал мне в душу. Урок этот гласил, что птицам, как и нам, сладка свобода и прекрасен мир вокруг. А когда время притупило первую, самую острую тоску, я даже смог улыбнуться, думая о том, что кардинал всё же отыскал путь на свободу: ведь, в конце концов, он счастливо прожил несколько чудесных месяцев подлинной птичьей жизни, ради которой его соткала и устроила природа и которой он и близко не вкусил бы за все годы своего заточения, как не может ее вкусить никакая птица в клетке. Даже та, чьи громкие и сладкие напевы вот-вот разжалобят сердце доброго тюремщика, и он протянет ей кусочек сахара или веточку крестовника, исполненный уверенности, что жизнь его пленницы сладка и участь – справедлива.

Едва ли во всей Англии найдется место, где можно полнее насладиться дикой природой, морским уединением, дюнами, лесом, зелеными маршами[5] и серыми солонцами, чем в Уэлсе – древнем краснокирпичном городке в графстве Норфолк, в миле с четвертью от моря, за маршем, через который к городку проложена зеленая насыпь. Все блага, перечисленные выше, находятся здесь в радиусе полудневного брожения или фланирования (я не говорю «ходьбы», поскольку мой способ передвижения наполовину состоит из остановок и скамеечек). Этот городок, с его деревенским покоем и ощущением удаленности от мира, – идеально уютное местечко, сразу за которым вас встречает тихий зеленый Норфолк – графство ветвящихся дорог и аллей, старых ферм и рыжих деревушек, которые выглядят почти необитаемыми. Однажды, проходя такой деревушкой и уже почти уверившись в мысли, что в ней не осталось ни единой живой души, я неожиданно набрел взглядом на древнего старика, сморщенного, высохшего и седого. Он стоял в саду за серым забором, и его одежда была такой же пепельно-серой, как лицо и волосы, что делало его почти неразличимым на фоне выцветших, покрытых пятнами лишайника старых штакетин. Иллюстрация общечеловеческого защитного рефлекса – он стоял, недвижно опершись на палку, уставившись на меня белесым тусклым взглядом, словно его бесконечно изумило появление незнакомца в его глуши.

Но куда милее мне безлюдный простор приморской стороны – заросшего марша, раскинувшегося по левую руку до самого Холкхема; в прошлом затопленной соленой равнины, отвоеванной у моря благодаря строительству той самой зеленой насыпи-дамбы, соединившей Уэлс с пляжем. Справа насыпь отрезана эстуарием[6], по которому в высокий прилив до самого городка прошмыгивают небольшие суда, дальше, до самого Блэкени, на многие мили раскатились однообразные серые солонцы. Между ними и морем высится полоса крутобоких дюн, поросших песколюбкой, за дюнами – пляж, за пляжем – море, но только когда прилив; в отлив же путнику открывается лишь необъятное одиночество песчаных гладей и зыбей, на целые мили лишенных признаков всякой жизни, если не считать белой ленточки присевших отдохнуть чаек и парочки мужчин да мальчишек, копающихся в песке в поисках живца, но так далеко, что кажутся, скорее, ворóнами. И только где-то за ленточкой белых чаек, за разбросанными точками человечков, лежит серебристо-серое море, помеченное разве что одним-двумя парусами, почти тающими на горизонте.

Чего еще желать душе? Чем дополнить идиллию покоя? Лесом! Вы не поверите, но здесь есть и лес – полоска соснового бора, вьющаяся несколько миль от уэлской дамбы до Холкхема по обращенным к маршу склонам дюн. Как часто в послеполуденные и вечерние часы, утомленный хождением по дюнам, пескам и маршам, я находил теплый, благодатный приют в его волшебном одиночестве, слушая, как в соснах играет бриз, в едином звуке соединяющий ветер и море.

Я ни за что не поеду в Уэлс «в сезон» с его бесконечными днями и жарким солнцем – в это центробежное для всех живущих «шикарной жизнью» время, когда даже до такого богом забытого уголка долетает пара-тройка бледнолицых горожан с книгами в карманах и фотокамерами да зелеными сачками в руках. Диких гусей «в сезон» здесь не встретишь – в это время они пасутся в сибирских тундрах или на Шпицбергене; и вместо дикого волнующего гама гусиных стай, летящих у вас прямо над головой на море или в глубь острова, вместо хриплого воинственного каркаканья – всепокрывающей вороньей ругани – слышатся лишь голоса жаворонков, коньков, завирушек, крапивников и прочего «пернатого хора», ничем не лучшего, чем в любом другом зеленом уголке.

Мое время – осень и зима, когда во всём королевстве не найти лучшего места для наблюдения за дикими гусями, чьей многочисленности не могут навредить ни ежегодно стекающиеся сюда охотники, ни местные охотники до гусятины, из которых даже самые бедные, как правило, имеют ружьишко. Неистребимость гусиных стай объясняется, возможно, тем, что здесь они находят единственный на своем пути зеленый оазис, где можно передохнуть в относительной безопасности. Я имею в виду тот самый отвоеванный у моря марш или заливной луг, лежащий между уэлской дамбой и Холкхемом, который можно было бы назвать заповедником, если бы не гусиные охоты местного лорда и его гостей. Но поскольку охоты эти случаются всего несколько раз за зиму, сама редкость опасных дней дает гусям основание рассматривать это место как убежище, поэтому ежедневно здесь можно наблюдать огромные стаи в две, три и даже более тысяч пернатых особей.

А как умны эти благородные птицы! Против них – всё двуногое население страны, с утра до ночи целящееся в небо их маршрутов из самых разнообразных укрытий. Бесконечное преследование сделало их самыми чуткими и осторожными среди всех диких птиц. Здесь, где вражьи полчища особенно многочисленны, где постоянно приходится быть начеку во время кормежки и отдыха и лететь как можно выше, чтобы оказаться недосягаемым для подстерегающих их ружей, гуси устремляются к зеленому оазису, где могут часок-другой отдохнуть и подкрепиться, но и тут не зевай: следи за мельчайшими деталями человеческих движений, действий и звуков! Одной стороной гусиный лагерь упирается в дюны и сосновый лес; другой стороной – в приморскую дорогу, по которой ходят люди и ездят машины. Самую кромку занимает железная дорога из Линна в Уэлс. На заливном лугу пасутся лошади, коровы и овцы в сопровождении пастуха с собакой, то и дело возникают люди с ферм, но гуси не обращают на них никакого внимания, равно как и на проносящиеся в нескольких сотнях ярдов пыхающие паром поезда, мощным грохотом раскатывающие влажную поверхность марша. Гуси сделали открытие, что, несмотря на огромный размер, грохот и скорость, те не причинят им никакого вреда.

Осознание того, что я могу с близкого расстояния рассматривать тысячу или две тысячи гусей, навсегда останется одним из самых восхитительных открытий в моей истории наблюдения за птицами в Англии. Я был наслышан об их интеллигентном нраве, но поверить смог, лишь когда убедился лично. Наблюдать за птицами в Уэлсе лучше всего в октябре-ноябре, в те нечастые погожие дни, когда солнце яркое и теплое, ветер тих, а гуси сонные и менее бдительные, чем обыкновенно, особенно если предыдущая ночь выдалась лунной и они славно попаслись на сжатом поле или пастбище. Тогда подобраться к ним можно достаточно близко, чтобы рассмотреть их во всей красе, особенно если у вас есть хороший бинокль, позволяющий разглядеть каждое перышко. Слет крупных птиц, сидящих или стоящих на зеленом ковре, как будто демонстрируя всё разнообразие поз отдыха, – поистине чудесное зрелище. Их оперение, издалека практически черное, вблизи поражает переливами, темный верх состоит из чередования коричневых и серых полос, шея и грудка играют темно-желтым, а лапки и клюв – розовым. Зрелище это особенно чудесное, когда к слету гусей, как это часто бывает, присоединяются многочисленные птицы прочих видов – словно заседает ассамблея пернатых наций. Кого здесь только нет: грачи и ворóны (серые и черные); галки, нередко гостящие целыми сотнями; прибавьте пару сотен чибисов, а еще озерных чаек, скворцов и прилетевших на зиму жаворонков. Всё это множество суетится между отдыхающими гусями в поисках червяков и личинок. На втором месте по вальяжности – чибисы, хотя и они время от времени взлетают и, покружившись в воздухе с минуту, опускаются на землю.

Неподвижно опершись о калитку, рассматривая гусей в бинокль, словно глядя на них с двадцати ярдов, я обнаружил, что, несмотря на всю кажущуюся умиротворенность под теплыми лучами яркого солнца, они по-прежнему остаются дикими птицами – во всякую минуту покой стаи бдят от двух-трех до полудюжины часовых с поднятыми шеями и открытыми глазами; а сама стая периодически приходит в волнение от долетающих с берега чужеродных запахов и тревожных звуков. От любого непривычного шума – сорвется ли на бешеный галоп лошадь, засигналит ли машина, злобно ли закричит, подравшись с соседкой, черная ворона – всё сонное царство разом поднимает головы и спустя пару мгновений так же разом опускает. Или серая цапля, что стояла, подобно недвижной серой колонне, вдруг оторвется от земли, закачается, заплещет крыльями, и по гусиной стае разойдется новая волна тревоги, и снова затухнет, так же быстро, как и прежние волны. Или шум-гам с невидимых высей оповестит о приближении новой стаи гусей, кормившихся где-то вдали от побережья и не избежавших там внимания людей с ружьями. Покружив над безопасным оазисом, они заходят на посадку, но, не приземлившись, снова взлетают, кружат и вновь намереваются сесть, уже выпуская яркие лапки, однако за дюйм до земли передумывают, взмывают вверх и, покружив минуту-две, улетают в морскую даль.

Так это же я – неподвижно стоящий у калитки субъект, рассматривающий через подозрительную штуку их друзей, – я, а не какой-нибудь безобидный пастушок или работник с фермы, я, обнаруженный сверху, стал причиной того, что стая не села к своим. Хуже егеря или охотника, от которых только и жди «добра» в виде пары свинцовых горошин. То, что гуси не садятся, а улетают, сразу настораживает остальных. И куда подевалось сонное царство? Птицы озираются всё с большей тревогой, вся стая поднимается, вытягивает шеи, затем, возбужденно гогоча, сбивается в кучу, мол, что это было, раз парни испугались и улетели, какую такую невидимую на земле опасность разглядели они с высоты? И вдруг, в буре криков и плеске крыльев, вся стая отрывается от земли. Взмыв в небо, гуси забирают к морю и вскоре скрываются из вида, чтобы через полчаса вернуться и снова упасть на зеленый оазис.

Для натуралиста, да и для всякого любителя пернатых, большое скопление крупных птиц, откуда ни посмотри,– поистине волнующее зрелище, особенно в этой стране, где птицы крупных видов веками тщательно пропалывались, пока не оказались на грани исчезновения. Здесь, в Уэлсе, я сделал два умозаключения, украсивших мою радость наблюдателя. Первое касается поразительного интеллекта птиц, проявляемого в смене поведения во время ежедневных налетов в лагерь на заливном лугу, где они отдыхают во всей своей дикой красоте. Наблюдая за пернатыми, я часто прихожу к мысли, что критерием места в природной иерархии, с точки зрения анатома или эволюциониста, служит отнюдь не интеллект. Взять, к примеру, Anatidae, или утиных, по любой научной классификации находящихся ниже попугаев или ворон, но интеллектом равных любому из «высших» семейств. Ведь чему, кроме как интеллекту этих гусей, я обязан возможностью рассматривать их не на песчаной косе под надежной защитой моря, но на этом маленьком островке в самом сердце вражьей территории.

Еще отрадней мне было думать, что не перевелись в Англии крупные землевладельцы, такие как здравствующий и покойный лорды Лестеры, для которых жизнь наших благородных птиц – не только повод заняться истреблением охоты забавы ради. Опекой здесь пользуются не одни гуси. В парке Холкхема приспособились зимовать тысячи уток. Все гнездящиеся здесь виды, начиная от красивейших уток-пеганок, заканчивая малышками красноножками и галстучниками, защищены настолько надежно, насколько возможно обеспечить охрану там, где у каждого есть ружье, и навязчивая мысль заполучить кого-нибудь в кастрюлю. Летом в дюнах гнездятся обыкновенная и малая крачки, и, чтобы оградить их от назойливого внимания туристов и посягательств собирателей яиц, нанимается смотритель. Охрана крачек дала любопытный эффект – два или три года назад рядом с их колонией свили гнезда две пары озерных чаек. Выглядело это так, словно чайки, осмыслив происходящее, рассудили между собой: «Чайкам здесь гнездиться нечего: песок, галька – это крачкам нравится; но каков плюс – иметь под рукой смотрителя, который сторожит кладки от разорения! Устроим-ка гнезда на границе их колонии, авось и наши кладки подпадут под защиту». Эксперимент удался, и уже прошлым летом я насчитал в этом месте не менее шестнадцати пар чаек с птенцами.

Эта глава – не что иное, как отступление и продолжение темы главы предыдущей, чей основной мотив, поднятый дикими гусями на восточном побережье, глубоко отзывается в каждом натуралисте и любителе птиц. Я имею в виду тот восторг, с которым мы созерцаем многотысячные скопления птиц, особенно больших и исполненных внешнего благородства. Счастливые воспоминания о подобных зрелищах, которые пребудут с нами до конца наших дней, во многом замутняются мыслью о том, что зрелищам этим больше не повториться.

Пару лет назад мистер Ричард Лидеккер, выдающийся натуралист и палеонтолог, отправился в Буэнос-Айрес с целью перебрать и систематизировать коллекцию третичных окаменелостей в знаменитом музее Ла-Платы. До этого он с истовым рвением прочел моего «Натуралиста в Ла-Плате» и при составлении своей «Королевской естественной истории» обильно цитировал из меня целые куски. Помимо меня, он прочитал Дарвина и еще кое-кого из натуралистов, описавших этот регион, и, кроме окаменелостей, хотел увидеть сотню прочих всячин. Одной из таких всячин была чайя – большая птица со шпорцевыми крыльями, известная своим громким голосом и тем, что ставит зоологов в классификационный тупик: одни ученые из-за внешних сходств относят ее к пастушковым, другие – к гусеобразным[7]; а Гексли и вовсе считал ее родственником археоптерикса. Итак, оседлав коня, мистер Лидеккер, этот доктор Синтакс[8] XX века от биологии, отправился на поиски уникальной птицы и в конце концов в каком-то диком, нетронутом уголке с большого расстояния заметил то ли одну, то ли две особи. Это его не удовлетворило: он хотел наблюдать этих больших птиц так же, как наблюдал их я, проезжая верхом по обширной болотистой равнине – парами, в группах, и стаями от десятков до нескольких сотен, словно отару пасущихся овец, разбредшуюся во все стороны до самого горизонта. Он хотел слышать то, что слышал я, и что на языке гаучо называется «отсчетом часов»: когда в определенные ночные интервалы все птицы как одна разражаются громким пением, могучий гул неисчислимого множества голосов разносится, наподобие звона тысяч и десятков тысяч больших колоколов, и слушателю, захваченному их бурей, кажется, будто земля трясется под ногами.

Литература чистой воды – сказали нашему натуралисту знающие люди на месте – таких скоплений чаий никто никогда не видел и концертов такого масштаба никто никогда не слышал; птица эта – и он сам свидетель тому – весьма редкая, и всегда была редкой.

Уязвленный ученый муж решил по возвращении в Англию задать мне научную взбучку. Лупцовка должна была стать публичной и навеки посрамить «Натуралиста в Ла-Плате». К счастью для моей горемычной репутации, еще до отъезда он провел дополнительные изыскания, полностью подтвердившие мою правоту, что чайя – птица пускай и большая – в прежние времена действительно была многочисленной и в сухой сезон собиралась в огромные стаи, точь-в-точь такие, как описаны у меня; и что за последние примерно четверть века в Пампе ее практически полностью истребили. Во всём этом он признался мне по возвращении – факт откровенности почти необычайной, учитывая ту всем известную любовь, которую мы, натуралисты, подобно первым христианам, питаем друг к другу.

Увы, печальную участь чаий разделили многие благородные виды птиц Южной Аргентины: нанду и большая голубая цапля, фламинго и лесной ибис (американский клювач), большой голубой (свинцовый) ибис заболоченных равнин и чернолицый ибис гор, чьи громкие крики рождают в воображении гигантов, бьющих молотками в железные тарелки; магеллановы гуси и американские аисты, белые (коскороба) и черношейные лебеди. За ними пришла очередь меньших видов: белой американской и других цапель, выпей, больших и малых пастушковых; каравайки и пастушкового журавля, прекрасной златокрылой яканы, кроншнепов и веретенников, и даже куликов и уток, казавшихся бесчисленными. Еще недавно долины рек и болота кишели мириадами птиц, облаками взмывавших в небо, подобно нашим английским скворцам, собирающимся на ночлег. Все они исчезли или стремительно исчезают. Катастрофа началась у меня на глазах, и, покидая край моего детства, я ненавидел эту землю и сгубившую ее итальянскую эмиграцию, мечтая только об одном: стереть из памяти всё то, чему я стал свидетелем, забыть саму страну, где я узнал и полюбил птиц.

Как удивительно, что главными уничтожителями стали именно южные европейцы, латиняне – признанные любители всего прекрасного и уж точно самая религиозная часть человечества! Те, кто, обращаясь к небесам, кланяются символическим образам птиц / Те, для кого птицы являются чуть ли не единственным образом небесных существ, которым они поклоняются. Те, чьи полотна, иллюминированные рукописи и храмы как внутри, так и снаружи, полны изображений человекоподобных ибисов, журавлей, голубей и чаек, олицетворяющих святых, ангелов и третью ипостась Троицы. Все они – от пап с кардиналами и принцев с дворянами до последнего убогого крестьянина – почему-то жаждут убить и слопать всякое пернатое создание, не пощадив благородства журавля или дрофы, не побрезговав ни ласточкой, строящей себе жилище в доме Божьем, ни крохотным крапивником, ни похожим на фею корольком – прототипами тех сакральных символов, пред которыми они с таким благоговением бухаются на колени!

Было бы ошибкой думать, что чудовищным делом истребления птиц заняты одни лишь латиняне; наши братья по расе – благородной, как мы полагаем, расе – в Англии, в Северной Америке, в Африке, в Австралазии занимаются этим с не меньшим рвением. Не будем забывать, что до того как в 1868 году у нас был принят первый Закон об охране птиц, главные места размножения морских пернатых подвергались ежелетнему отпускному нашествию приезжих с ружьями, набивавшихся в корабли и поезда, чьей целью было устроить массовое птичье побоище на скалах и на море. Приезжими из Лондона, Манчестера, Бирмингема и прочих больших городов… ах, если бы только городов: прелесть забавы объединяла людей из самых разных групп, включая тех, кто круглый год охотился на птиц по вересковым пустошам и перелескам (иногда собственным). А так как в июне и в июле тетерева, куропатки и фазаны для убийства еще недостаточно хороши, почему бы между делом не провести пару дней в обществе олуш, крачек, моевок, кайр и всяких прочих гагарок. Подумаешь, что у птиц сезон размножения. Подумаешь, что в результате массового убийства опустеют прибрежные скалы, служившие приютом неисчислимым птичьим стаям еще до всякого человека, когда птицы были единственными Божьими созданиями.

Слава богу, у нескольких наших соотечественников нашлось мужество выступить против этого чудовищного беспредела и провести закон, его пресекший. Так наши морские птицы оказались спасенными и здравствуют поныне, а мы получили заряд мужества, чтобы не останавливаться и попытаться сохранить уже птиц, населяющих сушу.

И продолжаем делать всё возможное, чтобы сохранить птичий мир нашей страны. Удивительно: какая долгая и напряженная борьба, и как мал ее объект! Но последние годы всё отчетливее говорят о неизбежности победного исхода. Теперь на нашей стороне общественное мнение: мы больше не нация брутов, готовых предать разрушению всё прекрасное, если таким образом, разрушая и убивая, мы получим удовольствие или выгоду. Напротив, мы можем подтвердить, что большинство жителей этой страны горит желанием защитить прекрасный дикий мир пернатых. Те же, кто по другую сторону баррикад, могут быть отнесены к трем типам: во-первых, это служащие мамоне варвары, которые проводят время в охоте и только поприветствуют исчезновение большинства видов наших птиц от дрозда и крупнее во имя охраняемых парков с полуручными фазанами; во-вторых, частные коллекционеры – этот подлинный «бич сельской Англии»; в-третьих, батальоны ужасных женщин, настойчиво украшающих головы плюмажами и тушками убиенных птиц. И всё же за сорок с небольшим лет, прошедших с момента первой попытки защитить птиц, в Англии изменилось многое; да и не только в Англии: те земли и континенты, где властвуют представители британской расы, в своем большинстве последовали нашим путем. И не будь американцы столь медлительными, возьмись они за охрану птиц на тридцать лет ранее, можно было бы избежать многих невосполнимых потерь и слез. Что говорить о чайе и тьме других видов благородных пернатых, в мгновение ока исчезнувших в стране, наводненной итальянцами, если в Соединенных Штатах безо всякой попытки реанимации у нас на глазах исчез странствующий голубь – самая многочисленная из птиц обеих Америк. Теперь, под опустевшим небом, свидетельства Одюбона[9] и Фенимора Купера о перелетных стаях, столь масштабных, что в полдень они затмевали солнце, читаются как самые настоящие сказки – небылицы столь же дикие, как скопища чаий в моей Ла-Платской истории или огромные косяки рыб в Тихом океане, описанные Германом Мелвиллом.

Я возвращаюсь к предмету, занимавшему меня в наибольшей степени, когда я садился за эту главу-отступление. К тому особенному восторгу, который мы испытываем, созерцая и слушая птиц, особенно больших, особенно когда их много и они в стаях. Птица уже сама по себе – произведение искусства, в этом отношении превосходящая все прочие формы жизни и потому, как мы уже увидели, возведенная искусством в символы всего наивысшего в духовном мире. И если таков наш восторг от созерцания птицы в единственном числе – каковым он должен быть от созерцания целого птичьего сообщества! Возьмем упомянутого выше дикого серого гуся – крупную элегантную птицу, – когда он, к радости наблюдателя, летит или монументально стоит с поднятой головой посреди широкой плоской равнины или марша. Радость бесконечно возрастает, когда я вижу стаю гусей в одну, две или даже три тысячи птиц, как здесь, на восточном побережье, где я пишу эти строки. Вот гуси возникают вдалеке и летят в мою сторону: поначалу просто черная линия – колеблющаяся, распадающаяся и строящаяся заново; затем облако, набухающее и меняющее форму по мере приближения и вдруг расщепляющееся на сонм больших ширококрылых птиц, то черных на фоне бледного бескрайнего неба, то на солнце сверкающих белым. Но еще до того как их увидеть – я их слышу: сперва далекий слабый гул, нарастающий и меняющийся с каждым взмахом крыльев, – и вот уже великолепный шум из множества пронзительных и глубоких звуков, будто в облаках, создавая оркестровый эффект, играет целый ансамбль струнных и духовых инструментов.

Как объяснить восторг, охватывающий меня при виде этого зрелища, своей силой затмевающий все иные восторги и дарящий мне заряд радости на много дней вперед? Очевидно, что не просто усиленным, удвоенным или во сто крат умноженным удовольствием от созерцания одной птицы. То не просто знакомое старое чувство, возведенное в степень, здесь появляется что-то, выводящее чувство на новый уровень. Представьте милый вашему глазу пейзаж, но вот вы поднялись на гору и осматриваете те же виды с более высокой точки, и вас охватывает совершенно новое чувство – разбежавшийся горизонт высвобождает бескрайность, величие, не ведомое настроенному на земные плоскости взгляду. Вашим органом чувства становится возвышенность. То же самое происходит, когда вы видите и слышите стаи и скопления больших птиц – это внезапное высвобождение дикой жизни в ее самых благородных проявлениях: ликующей свободе, мощи и величии.

Сильней ли, приглушенней ли это чувство звучит в нас везде, где массово гнездятся наши большие птицы, а особенно на побережьях Йоркшира и Нортумберленда, Оркнейских и Шетландских островах, Басс-Роке и на «самом одиноком острове Килда»[10]. Те, кто хоть раз его испытал, ставят его превыше всех прочих восторгов нашего чудесного мира и страстно жаждут его повторения. Именно за ним, а не чтобы изучить или пофотографировать птиц, как многие их них утверждают, они ежегодно съезжаются тысячами в птичьи уголки, а те, кто имеет возможность, отправляются искать становища больших птиц за границей.

Это чувство невозможно выразить словами, оно – драгоценное воспоминание, тайна, навсегда осветившая сердце радостью. Те, кто его не познал – кто не имел возможности его для себя открыть, – не могут его даже представить. Какое чудачество, – думают они, – оставить блага цивилизации ради долгих изнурительных дней в пустынной скуке; сгорать на солнце, кормить москитов, барахтаться в малярийных болотах – и это не ради захватывающей охоты (тогда всё было бы понятно!), но ради птичьего базара или скопища больших птиц в местах гнездования. Но те, кому это чувство известно, легко перенесут подобные и еще худшие тяготы, во имя той восхитительной благости, которой созерцание птиц наполнит их сердца. За ней, а не за стопкой фотографий и пачкой дневников, они и выходят из дома.

Мой путь лежал на запад Англии. На протяжении примерно ста двадцати миль от вокзала Ватерлоо моим единственным спутником по купе был мужчина около шестидесяти лет элегантной внешности. Его грубое обветренное лицо, живой, проницательный взгляд вкупе с одеждой выдавали в нем охотника. Скоро он подтвердил мою догадку, действительно оказавшись охотником (да еще каким!), а поскольку компанейскости ему было не занимать, мы проговорили всю дорогу, и под конец я знал о нем почти всё. Его главными радостями и интересами в жизни были охота и рыбалка: стрелял и удил он с самых ранних лет, как в Англии, так и за ее пределами. Последние десять или двенадцать лет он жил на другом боку планеты, занимая какой-то важный пост в одной из колоний. Но вот незадача: охота, столь любимая его сердцу, была в далекой стране какой-то пресной, не то, что дома, поэтому он брал частые и долгие отпуска ради месяца на вересковых пустошах и перелесках, а также охотничьих и рыбачьих вылазок на континент. Из всех видов охоты самым захватывающим он считал охоту на диких птиц, так что появление в нашей беседе гусей было лишь делом времени.

К тому моменту мои мысли были основательно заняты этой птицей – я как раз вернулся с восточного побережья, из Уэлс-некс-Си, где, если можно так выразиться, жил с дикими гусями плечом к плечу, ежедневно наблюдая их несметные стаи и слушая многогласый трубный крик, производящий поистине колокольный эффект; «как колокол надбитый, дребезжит»[11], как заметил поэт, – но сколь приятны нашему сердцу очарование дикости и свобода, в том колоколе звучащие.

Слушая о его гусиных приключениях, я думал, что, даже будь я охотником, я никогда бы не поднял ружье на дикого гуся: стрелять в эту умную птицу – всё равно что стрелять в человека. Мой спутник не разделял моего чувства, не понимал его. То, что гуси умнее других птиц, делало их лишь более интересной мишенью, которую страсть как приятно перехитрить. Неделька или две с дикими гусями – и прощай оскомина от охоты на полуручных откормленных птиц. Он как раз вернулся с норвежского побережья, где чудесно поохотился. Кстати, у него для меня есть одна история оттуда. Да, дикие гуси действительно относятся к числу самых умных птиц. Друг, у которого он проводил время, владеет архипелагом, точнее, архипелажцем у берегов Норвегии – он еще давно купил его исключительно ради охоты, зная, что дикие гуси непременно отдыхают здесь на пути своих перелетов. Несколько лет назад на одном из островков, который служил гусям точкой сбора и где их по прилету сбивалось несметное множество, один гусь имел неосторожность попасть в стальной лисий капкан. Смотритель рассказывал, что увидел издалека, как всё несметное становище взмыло в воздух и закружилось облаком, страшно крича. Приплыв на место, он обнаружил отчаянно бьющуюся в капкане птицу. Он забрал гуся с собой, на остров покрупнее, где у хозяина, то бишь друга моего рассказчика, была ферма. С того дня дикие гуси не садились на свой излюбленный остров, хотя тот прослужил им местом отдыха много лет. Потерпевшим оказался старый гусак: капканом ему сломало ногу, но усилиями смотрителя повреждение выправили, и гусак с перебинтованной конечностью был помещен в сарай, где в конце концов вполне поправился. Смотритель подрезал ему крылья и подселил к остальным птицам. Случилось так, что незадолго до этой истории сущим бичом для фермы стали лисы, и на ночь птиц запирали в клетках и специально сооруженных домиках, а поскольку днем птицы предпочитали находиться снаружи, изрядную часть вечера смотритель тратил на то, чтобы сбить их в кучу и загнать в места ночлега. По мере того как старый дикий гусак освоился, стало заметно, что он всё больше начинает выказывать свое превосходство. Каждый день с приближением темноты он собственным примером пытался надоумить птиц разойтись по клеткам, а когда собственный пример не помогал, пускал в ход крылья. Желая посмотреть, как далеко это зайдет, смотритель намеренно сбавил обороты и откладывал время прихода, и ровно настолько, насколько его энтузиазм слабел, рос энтузиазм гусака, пока однажды не настал вечер, когда гусак сделал всю работу сам и смотрителю оставалось только обойти клетки и закрыть все двери. Это вошло в рутину, и несколько последующих лет старый гусак был признанным вожаком и властителем всех птиц на ферме.

История мудрого дикого гусака – его готовность приспособиться к абсолютно новому образу жизни и умение оценить обстоятельства: ночную опасность и необходимость кому-нибудь стать во главе разномастного сборища птиц, разучившегося летать и от постоянного надзора потерявшего чувство самосохранения, то, что он взял ситуацию в свои крылья и в конце концов возглавил эту стаю, – может показаться совсем уж удивительной, но в ней нет ничего, что противоречило бы поведению домашних птиц. Истории о старом властном гусаке, который правит птичьим населением целой фермы, иногда тираня его, можно услышать сплошь и рядом. Сам я не раз наблюдал или с чьих-то слов слышал о затяжной чрезвычайно ожесточенной вражде между деспотичным гусаком и каким-нибудь членом пернатого сообщества – индюком, селезнем мускусной утки или фазаном, – не желавшим ходить под деспотом. Но мне было особенно приятно услышать эту норвежскую гусиную историю из уст представителя класса охотников и вдохновенных стрелков по птицам, в чьей среде вообще не принято думать о психологии существ, которых они с таким удовольствием преследуют и уничтожают.

Подобные истории, когда птицы берут на себя лидерство и ответственность за безопасность своих сородичей, я слышал и о других видах. Например, об относящемся к трубачам южноамериканском Psophia leucoptera – необычном, прекрасном создании ростом чуть повыше гуся, чем-то напоминающем страуса, с темной окраской, белыми крыльями и отливающими зеленью и пурпуром головой и шеей. Его голос и поведение также необычны и удивительны: собравшись втроем или вчетвером, трубачи исполняют что-то наподобие ударно-духового концерта, делая па, кланяясь, выбрасывая причудливые жесты и коленца в такт своей музыке. Увы! В наших зоологических садах эти деликатные птицы не привились и погибли – будем надеяться, чтобы затем возродиться к жизни на далекой родине, в каком-нибудь бразильском лесу.

Американский натуралист доктор Расби, лет двадцать назад побывавший в той части Боливии, где трубачей заведено держать в качестве домашних питомцев, утверждает, что испанские поселенцы души в них не чают за дружелюбный нрав и настоящее участие в жизни семьи. Рано утром трубач заходит в комнату к спящему и будит его танцем, кланяясь и припадая к самому полу крыльями и хвостом, до тех пор пока его присутствие не будет замечено и его не окликнут по имени, тогда он перемещается в следующую спальню, где повторяет церемонию и так далее, пока не разбудит весь дом танцевальным «Добрым утром». Затем, когда все встанут, он выберет себе члена семьи, к которому сегодня питает особенную привязанность, и будет ходить за ним целый день. Трубач любит всех обитателей дома, включая забредших незнакомцев, но особенно предан одному или двоим.

Важно понимать, что описанный благородный нрав трубача и все его чудесные повадки не являются следствием общения с людьми, а были перенесены из леса, где они служат средством общения трубача с сородичами и, возможно, с птицами других видов, живущих с трубачами в выгодном соседстве. Во всяком случае, мне приходилось слышать истории о том, как в загородных домах Венесуэлы или Бразилии, где свободно содержались домашние и всяческие дикие птицы, трубач по собственной инициативе становился пернатой нянькой: дежурил у кормушек, стоял на часах, оповещал о приближающейся опасности, загонял на ночлег.

Если мой читатель не из тех, для кого птицы – только способ удовлетворения мужской жажды разрушения или материал для украшения возлюбленной, чья прелестная душа возжелала внешнего выражения в виде прелестной шляпки, – я надеюсь, что он не счел мои истории про мудрого серого гуся на сером севере и прекраснодушного трубача на жарком юге диковинными баснями, потому что история, которую я хочу рассказать ему на десерт, еще диковинней.

То, что самцы определенных видов принимают деятельное участие в насиживании яиц, а также контролируют самок, чтобы те не задерживались и поскорее возвращались к своим наседкиным обязанностям, – в природе обычное дело. Чтобы убедиться, достаточно взглянуть на простого стрижа. Но видел ли кто-нибудь когда-нибудь, чтобы птица, как правило самец, становилась своего рода наставником для определенного количества самочек в отсутствие их партнеров? А ведь именно это однажды мне повезло наблюдать, но спроси я хоть дюжину, хоть полсотни натуралистов, о каком виде пойдет речь, держу пари, они все ошибутся, ибо речь пойдет о птице, которую испанцы любовно называют «горной бабочкой», – о крохотной, как взаправдашний мотылек, хрупкой, почти игрушечной, береговушке.

Ласточки, о которых будет мой рассказ, гнездились в большом заброшенном песчаном карьере возле Йовила. Стоял май – время насиживания яиц. Когда я заглянул в провал карьера, подо мной в погоне за насекомыми (а может, после завтрака, предаваясь играм), нарезáли круги четырнадцать или пятнадцать ласточек. В самой крутой стене карьера темнело около пятидесяти пещерок. Спустя некоторое время я заметил самца, действующего необычным образом: проведя какое-то время в одной пещерке, он быстро перелетал и скрывался в следующей, затем в следующей, затем еще в нескольких, задерживаясь в каждой на пять или шесть секунд – ровно на то время, которое требуется для забега в конец норки и обратно. Наконец, закончив свой инспекционный облет, он сел на хвост одной из ласточек, бесцельно нарезающих круги. Закипела жаркая и отчаянная погоня, окончившаяся тем, что преследуемой ласточке пришлось искать убежища в одной из пещерок. Тогда он переключился на следующую, и снова была погоня, которая окончилась тем же. Последовала третья погоня, за ней – четвертая, и так до тех пор, пока все ласточки (непременно после разгоряченного преследования) не были разогнаны по пещеркам. Оставшись в одиночестве, наш самец совершил несколько воздушных этюдов и, выпорхнув из карьера, помчался прочь, скорее всего, к какому-нибудь ручью или на дальний росистый луг, жужжащий мухами, где он присоединится к остальным самцам.

Я постоял еще какое-то время, внимательно следя за маленькими черными норками на оранжевом обрыве, но из них никто не вылетал и даже не выглядывал; те, кто был в отлете, тоже не возвращались.

Заведено ли у этого вида ласточек в период насиживания оставлять дежурного самца на время, когда остальные улетают на обед, а самочки должны сидеть на яйцах, точно так же, как у других птиц принято выставлять часовых во время кормления и сна? На разгон самочек по кладкам вполне можно посмотреть как на развитие подобного инстинкта или привычки у стрижей: возможно, социальное поведение береговушек – усовершенствованный вариант этого инстинкта, а их сообщества – более сплоченные, чем у большинства видов птиц. В любом случае, организацию птичьей жизни нам еще предстоит изучить.

Для любителей наблюдать за животными нет ничего удивительного в том, что птица с властной натурой может утвердить свое лидерство и доминировать над сородичами; хотя у социальных птиц это случается реже, чем у млекопитающих, и гораздо менее заметно. Что касается примеров выше, то они, на мой взгляд, совершенно иного рода и отличаются мотивом и самим духом. Птицы в этих историях брали на себя лидерство во имя общественного блага, и, как мне видится, не выделяясь среди сородичей особым умом или силой, они явно острее чувствовали опасность и были в большей мере наделены бдительностью и тем духом взаимопомощи, без которого невозможно представить сообщества диких животных. В основе вечернего пастушества гусака и действий трубача, загоняющего птиц в клетки, несомненно лежит то же, что и в действиях стрижа, понукающего самку лететь в гнездо, или наблюдаемого мной самца береговушки, преследующего самочек своей колонии, чтобы загнать их в норки. Не столь выраженно, это можно увидеть в любой стае птиц: в идеальной дисциплине полета, в том, как они абсолютно синхронно, как кажется нашему глазу, вспархивают в воздух и летят в едином направлении, то дружно приземляясь подкрепиться, то уносясь на какие-то новые далекие пастбища, то садясь на деревья и кусты, чтобы отдохнуть или попеть, – и во всём этом их словно ведет единый разум. Но стая – не машина, она состоит из многих птичьих разумов, и среди них находится один, более быстрый, снабженный чуть большей остротою чувств, который и подает сигнал; его тончайший звук, едва заметное движение – слышимые, видимые и понимаемые всей стаей – находят мгновенный и синхронный отклик. Распознавание и реакция происходят столь быстро и слаженно, что заметить остроглазого пернатого лидера крайне сложно. Любителям наблюдать за дикой природой известна и другая форма проявления этого духа взаимопомощи – когда животные сами выставляют стражей или часовых, в то время как вся стая пасется или спит. Некоторые млекопитающие действуют просто поразительно, например, обитающие на Патагонских равнинах гуанако, один из которых несет дежурство на холме или любом другом возвышении, пока его сородичи внизу ощипывают травку и кустики. У некоторых птиц дух бдительности развит настолько, что пернатый часовой или сигнальщик не удовлетворяется, предупредив лишь своих собратьев по виду, – ему нужно, чтобы все кто ни есть в перьях в радиусе его крика, спаслись от опасности. Охотники рассказывали мне, как кроншнеп яростно налетал на замешкавшуюся утку, понукая ту бежать следом за всеми остальными.

Тема эта неисчерпаема: думаю, у каждого охотника, да и у любого, читающего эту главу, кто хоть сколько-нибудь близко наблюдал за повадками птиц, нашлась бы для нее своя история о птичьем духе взаимопомощи – однако пора двигаться дальше. Но я не сойду с места, пока не поделюсь с читателем удивительным примером того, как одна птица, точнее, несколько птиц, подчинили себе целую стаю не ради чего-то важного, как это было выше, а из чисто спортивного интереса, или забавы ради. Случай, о котором пойдет речь, я наблюдал много лет назад и кратко изложил в «Птицах Аргентины», но поскольку работа эта малоизвестная и достать ее трудно, я рад возможности рассказать о нем более подробно и полно на этих страницах.

Речь пойдет о птице рода Vanellus, хохолком, окраской и силуэтом вполне себе чибисе наших лугов и вересковых пустошей, но на треть крупнее, с розовым клювом, малиновыми глазами, алыми шпорцами крыльев и ярко-красными ногами[12]. Вся эта «алая сила»[13] придает птице выражение вызывающей дерзости, так что наш родной чибис смотрится бледной жалкой копией аргентинского собрата, который к тому же вдвое громче, наглее и задиристее. Среди повадок, которые у него вполне чибисовые, стóит отдельно выделить страсть к игре, коей он предается как в воздухе, так и на земле. Во втором варианте, известном у местных как «танец» и практикуемом в разное время суток на протяжении всего года, участвует трио птиц. Чибисы настолько без ума от своей игры, что даже в брачный сезон, разбившись на пары и разлетевшись по равнине, они часто оставляют своего партнера дома и летят в гости к соседней паре. Те же, вместо того чтобы поднять разгневанный крик и яростно выдворить пришельца, как сделали бы любые нормальные птицы, встречают его с преогромной радостью: выбегают к нему навстречу и становятся за ним, уже неподвижно застывшим, формируя шеренгу. Затем, распушив перья, под громкий, ритмичный, барабанный бит, издаваемый парой и не менее громкий одиночный размеренный бит направляющего, трио начинает быстро маршировать, ступая в такт музыке. Стоп, марш окончен! Остановившись, направляющий, как правило, поднимает и расправляет крылья, по-прежнему издавая громкие звуки, в то время как двое позади, не разбивая шеренги, под увядающий барабанный бит слегка разводят крылья, сдувают перья и опускают шеи, до тех пор пока кончики их клювов не коснутся земли. Это означает, что представление окончено и можно начинать сначала. Если же гость спешит, он возвращается к своему партнеру – пришла их очередь ждать кого-нибудь в гости.

Как-то в разгар сухого лета, когда брачный сезон был уже далеко позади, проезжая мимо лагуны или озерца – источника питья для птиц на много миль вокруг, – я заметил у воды стаю из примерно сотни чибисов. Птицы тихо стояли у воды – было видно, что они напились и искупались, и теперь вместе сохнут, чистят перышки и отдыхают перед тем как разлететься по пастбищам. Моим вниманием сразу же завладела непоседливая парочка, чье необычное поведение резко контрастировало со всеобщими тишиной и покоем. Стоит отметить, что чибисы не стояли тесно – у каждой птицы был как минимум фут личного пространства, и неутомимая парочка расхаживала как раз в свободных промежутках, издавая громкие повелительные крики и явно пребывая в каком-то загадочном возбуждении. Я никогда раньше не видел ничего подобного и объяснить поведения птиц не мог. Но вот показался новенький, и всё прояснилось. Вместо того чтобы опуститься у кромки воды, прилетевший чибис приземлился в тридцати футах от берега, в двух или трех ярдах от ближайших соседей и величаво застыл в позе недвижного ожидания. Тогда озабоченная парочка, не унимая крика, помчалась к нему, выстроилась позади и по сигналу, выдерживая все принятые в их «танце» (который, скорее, марш) позы и жесты, под барабанный бит вся троица рысью устремилась к лагуне. Окончив по колено в воде, направляющий жадно напился, присел, ополоснул перья – всё вместе заняло не больше полуминуты. Видно, что он с удовольствием купался бы еще, но загнавшая его в воду настойчивая парочка на берегу продолжает издавать громкие требовательные крики. Он вышел из воды, стал во главе шеренги и под громкий барабанный бит отправился к остальным сохнущим. Оставив направляющего отдыхать, парочка сдула перья, сменила мотив и вновь принялась маршировать среди сородичей, пока на горизонте не появился новый чибис и вся церемония не повторилась сначала.

Безусловно, эти представления затеваются исключительно ради игры, и просто удивительно, как органично они вплетаются в канву серьезной жизненной необходимости, собравшей чибисов вместе. Стоит жаркий день, ужасно хочется пить, но каждая из прилетающих одна за другой птиц мгновенно включается в игру и вдохновенно отрабатывает свою роль. Хотя я полагал, что знаю о чибисах почти всё, в тот момент я был поражен этой совершенной новой, доселе не виданной мной манерой игры. Впрочем, не чибисами едиными: у многих птиц в той или иной форме мы можем всегда и повсюду наблюдать подобные, пусть и не такие яркие, манеры поведения и социального быта – все эти маленькие дрязги понарошку, гонки и перегонки, вызванные, несомненно, тем же духом игривости; все эти склоки, грозные нахохливания и перебранки, и даже маленькие розыгрыши, когда, например, одна птица, с «самыми дружескими намерениями» присев возле другой, исподтишка следит за ней, примериваясь выхватить кусок из клюва; а вот другая делает вид, что нашла что-то ценное, и поднимает шум-гам, чтобы надуть товарку; а кое-кто заходит в надувательствах еще дальше, например, приносит в клюве щепку и притворяется, что клюет ее с необычайным наслаждением. Эти, а также сотни других маленьких трюков весьма распространены среди птиц и составляют неотъемлемую часть добывания пищи и многих других рутинных дел.

Необычность представления аргентинских чибисов состоит в той удивительной форме, в которой практически всегда протекает их забава, – в по-военному отточенных движениях, барабанном бите, приказывающих криках и в той невероятной педантичности, с которой всё это исполняется. Та парочка напоминала малых детей, возомнивших себя могучими героями – хозяевами мира. Они были распорядителями озерных вод, с чьего милостивого соизволения всякий жаждущий новоприбывший допускался испить и окунуться – но лишь после исполнения надлежащих церемоний, между прочим, немало урезающих длительность сеанса утоления жажды и купания.

Одно из моих излюбленнейших мест в норфолкском Уэлсе – сосновый лес, милю или две бегущий склоном дюн от уэлской насыпи до самого Холкхема: черная полоска, обрамляющая желто-серые дюны и море с одной стороны и широкое зеленое зеркало марша – с другой. В зимнее время лес дает приют ворóнам со всего местного побережья, и я подстраиваю свои визиты так, чтобы оказаться здесь вечером. Сюда же слетаются на отдых грачи и галки, и вместе получается большой конгресс семейства врановых. Как правило, я выхожу на прогулку по насыпи где-то в три, чтобы застать диких гусей, как раз в это время летящих со своих пастбищ в сторону моря, но вот беда, чересчур высоко для поджидающих их бедолаг с ружьями. Бедолаги эти иногда так отчаиваются, что готовы подстрелить всё что угодно летающее, даже серую ворону. И не забавы ради – уйти с полной обоймой им не позволяет гордость; один такой бедолага уверял меня, что если потушить ворону с какой-нибудь птицей – чибисом, например, или травником, кроншнепом или чайкой, или кто там еще отыщется в кладовой, – с голода получится очень даже ничего.

Затем я иду к морю, по дороге встречая последних возвращающихся засветло рыбаков и тружеников отмелей – мужчин и совсем мальчиков в больших сапогах и тяжелой мокрой одежде, навьюченных вилами и лопатами, корзинами с наживкой и моллюсками. Устало волоча ноги, они проходят мимо, передоверяя мир темноте и мне.

В один из таких вечеров я стоял на гребне дюны, глядя в морскую даль – был отлив, и плоское песчаное дно обнажилось до самого темнеющего горизонта, – когда возле меня возникла старушка. Было совершенно ясно, что на столь дальнюю прогулку ее вывел большой жесткошерстный терьер, бежавший рядом. Преодолев гребень, они вместе спустились к пляжу. От глади песка пес пришел в такой восторг, что принялся нарезать вокруг хозяйки широкие круги, заливаясь бешеным радостным лаем. Это был необычный лай – над песчаной поверхностью он повторялся и стократно множился. Впервые в жизни я слышал подобного рода эхо. Возможно, окажись я внизу, рядом с ними, никакого эха бы не было, но вышло так, что я стоял сверху. Я слушал его и не мог разгадать его природу. Это эхо не было похоже на привычное дословное повторение звуков, которые возвращаются, отразившись от стен, лесов или скал. Слабое и рассеянное, оно, казалось, состоит из сталкивающихся и разбегающихся по широкой равнине голосов, возникающих то здесь, то там и распадающихся на таинственные шепоты, – словно задорный лай живого пса разбудил призраков отмелей и сотни погибших собачьих душ, и они восстали из земли, бессильные противостоять его заразительному примеру и «памяти о былых счастливых днях», и теперь надрываются призрачным лаем и невидимо носятся над песками.

Главной же целью моих прогулок были ворóньи сборы на ночлег, продолжавшиеся примерно с четырех до шести вечера, пока окончательно не темнело. Ворóны прибывали небольшими группами от двух-трех до тридцати-сорока товарок. За время моих наблюдений место ночлега два или три раза менялось, причем последний переезд мне посчастливилось наблюдать воочию и даже обнаружить его причину. Закат, птицы спокойно сидят по деревьям, как вдруг какой-то вороний сектор взрывается громким озлобленным карканьем, однозначностью смысла напоминающим бури негодования и протеста, так часто возникающие у нас в Палате Общин, когда сидящую вместе партию или группу лиц в своем выступлении намеренно уязвляет какой-нибудь почетный член. Карканье затухает, чтобы некоторое время спустя разразиться уже в новом месте, допустим, в пятидесяти ядрах справа. В другом месте ворóны взлетают, громко негодуя, кружат минуту или две и снова рассаживаются по деревьям.

Сначала я подумал, что здесь замешан хищник, представляющий угрозу для птиц, например лиса, что всякий раз, завидев ее движение между деревьями, вороны поднимают тревогу; но за час наблюдений ни лисы, ни кого-нибудь подобного не обнаружил.

На третий вечер тревога птиц заметно возросла и усилилась, и в какой-то момент стала просто невыносимой. Вспышки карканья разорвали целые акры леса, и вот уже весь несметный конгресс парил в небе. Покружив пятнадцать или двадцать минут, вороны снова опустились, рассевшись по самым верхушкам сосен. Я наблюдал их с гребня дюны, стоя на одном с ними уровне. Странное это было зрелище – на черных гребнях сотни черных неподвижно застывших птиц на фоне бледного закатного неба, которое делало их еще черней. Какое-то время спустя, когда я уже стоял на зеленой полянке в самом сердце их места ночлега, с его края прямо на меня покатилась новая волна тревоги, срывая птиц в небо. И вдруг я увидел возмутительницу спокойствия, потусторонне белую на фоне черных стволов, которые она, огибала, скользя. Сипуха! Через несколько секунд всё несметное воронье сообщество с громким шумом взмыло в воздух, не в силах выносить этого таинственного, скользящего белого птицеобразного существа. Покружив минуту или две и набрав высоту, вороны стали исчезать в густеющей темноте неба. Их новый лагерь я обнаружил в том же лесу в полумиле от старого. Все последующие дни они прилетали ночевать сюда.

Согласитесь, неожиданное поведение для «Иллариона мудрых слуг»[14] – птиц, которых мало кто знает как существ нервических и подверженных беспочвенным тревогам; впрочем, уже несколько вечеров спустя мне посчастливилось стать свидетелем сцены даже более интригующей. На сей раз главным действующим лицом выступит фазан – птица, которой только ленивый полевой натуралист не помянет изнеженности, видя в фазаньем пестовании катастрофу для нашего птичьего разнообразия. Но стоит лишь посмотреть поверх невеселых ассоциаций, как мы убедимся, что эта залетная в наших лесах птица обладает не только ослепительной внешностью, но и тем, что гораздо ценнее блестящих перышек, а именно высоким птичьим достоинством и умом.

Как-то ноябрьским вечером я вышел из леса к поросшей осокой и пожухлым тростником канаве, отмыкавшей панораму обширного зеленого марша. Днем этот укромный уголок был излюбленным пастбищем фазанов, в изобилии водившихся в лесу. Я застал их за окончанием болотно-лугового застолья: они уже перемещались в лес, резвясь и порхая между стволами, шумно рассаживаясь на ночлег по деревьям, кудахча и кукарекая. Вскорости воцарилась тишина, но не успел я пожелать птицам спокойной ночи, как, водя биноклем по плоской зеленой глади, обнаружил ярдах в двухстах самца фазана – весь нахохленный и какой-то удрученный, он стоял между канавой и проволочной сеткой, вдоль которой кое-где росла ежевика. На вид он был совсем плох: то ли от засевшей в нем шальной свинцовой дробинки, то ли от гложущей его болезни. За те двадцать или двадцать пять минут, что я не сводил с него глаз, он ни разу не пошевелился. Но вот над моей головой всплеснули крылья, и из леса в сторону марша пролетел черный дрозд. Поймав его в бинокль, я проследил его путь. Дрозд приземлился на ближайший к фазану куст. Фазан вскинул голову, дрозд слетел к фазану, и обе птицы немедля принялись за поиски еды, каждая по-своему: фазан мерил дерн плавными шагами, одновременно поклевывая; дрозд семенил быстрыми короткими перебежками – вправо, влево, чаще вперед, а иногда назад. Внезапный близкий крик серой вороны, летящей в лес, напугал дрозда. Вспорхнув на куст, он на минуту замер. Фазан, хотя и ни капли не испугавшись, тотчас перестал есть и остановился, терпеливо ожидая друга. Дрозд слетел, и они снова принялись за обед. Вот фазан обнаружил что-то особенно вкусное и, забросив старую тактику, несколько минут вдохновенно и горячо стучал клювом в одном месте; а вот перебежки дрозда увенчались поимкой и изъятием из земли червяка, какое-то время дрозд колдовал над ним, и вот уже две птицы снова вместе.

За всё это время я не заметил на марше ни одной другой лесной птицы, даже певчих дроздов, которые ужинают последними, – все они уже спали; и невозможно было не поверить в дружбу этих двоих, условившихся встретиться и потрапезничать в конкретном месте; и значит, подсмотренная мной безжизненная поза брошенного сородичами страдальца означала лишь ожидание маленького черного товарища, без которого и ужин не в радость.

Уже смеркалось, когда дрозд наконец-таки полетел в лес. Проводив товарища взглядом, фазан незамедлительно зашагал в том же направлении, затем перешел на бег, взлетел и скрылся в соснах.

Наблюдаемые мной эпизоды птичьей дружбы, если этим словом можно описать желание двух птиц проводить время вместе, – встречаются не так редко, хотя смотрители, которым я об этом рассказываю, «о таком не слышали». Что совсем неудивительно, учитывая влияние ружья в руке на особенности восприятия. Впрочем, смотритель, которому я рассказал об увиденном, хотя и недоверчиво качал головой, в ответ поведал мне о галстучнике и травнике, за год до этого водивших компанию на протяжении двух или трех месяцев. Слепым надо было быть, – сказал он, – чтоб не заметить, как они дружили: повсюду таскались вместе, даже когда нужно было кормиться на берегу со своими. Компанейские отношения между птицами разных видов бросаются в глаза, поэтому логично предположить, что гораздо чаще они носят внутривидовой характер и что внутри общительного и социального вида пернатые холостяки, как правило, дружат с кем-то из своей стаи.

Дружба двух птиц, которую я наблюдал в Уэлсе, напомнила мне об истории фазана, дружившего с людьми, – единственном известном мне случае, когда фазана держали в качестве домашнего питомца. Об этом мне поведал мой, увы, покойный друг мистер Каннинг Гейки, в прошлом доктор из Борнмута, автор духовных книг. Фазан принадлежал местной леди и прожил у нее, как утверждал мой рассказчик (хотя он мог ошибаться), девятнадцать лет. Помимо красоты отличительной чертой нашего героя был его характер, а точнее, та привязанность, которую он питал к своим людям, и та отвага, с которой он их защищал. От его рыцарственности иногда становилось просто неудобно. Особенную любовь он питал к своей госпоже, которую часто сопровождал во время прогулок в качестве самопровозглашенного телохранителя. Он не доверял незнакомцам и охранял свою госпожу, даже когда та была дома – как только незваный гость ступал на порог, он смело выдвигался навстречу и в весьма доходчивых угрожающих жестах требовал немедленно покинуть помещение. В случае неподчинения мгновенно следовала атака со шквалом ударов шпорами по ногам незваного гостя.

Кто-то надменный сказал, что было бы неверно или даже оскорбительно использовать высокое слово «дружба» для обозначения банального предпочтения или периодического совместного времяпрепровождения, которые мы порой наблюдаем у низших животных, поскольку, – продолжил наш мудрец, – будучи низшими, они не способны возвыситься до того союза умов и сердец, чем является дружба у людей. Однако по какой высоте прикажете провести границу такого союза? Кто решится утверждать, что прямоходящее двуногое – человекообразное млекопитающее с Огненной Земли, Андаманских островов или джунглей Арувими – способно на чувство более возвышенное, чем слоны, собаки, морские котики, приматы, да и вообще все позвоночные: звери, птицы, рептилии и рыбы? Стало быть, и между благородными нами и нашими бедными родственниками – включая тех, кто носит чешую и перья, – никакой пропасти нет. Пусть неохотно и не без толики горечи, постепенно нам пришлось признать, что даже наши лучшие и высочайшие добродетели в зародыше проявляются и в низших существах. Это единение, это чувство предпочтения и привязанности между особями одного или разных видов, которое еще ребенком я впервые заметил у лошадей, как и игра, не имеют ничего общего ни с удовлетворением физических потребностей, ни с заботой о самосохранении или продолжении рода. Здесь мы сталкиваемся с проявлением какого-то более высокого уровня сознания – со свидетельством того, что жизнь низших животных не ограничивается одной лишь борьбой за существование; что подобно нам, хотя и в меньшей мере, они способны подняться над этой борьбой, уйти от нее. Стало быть, именно дружба является высшим проявлением сознания животного. В отличие от игры, которая, проистекая исключительно из физического благополучия и универсальных для всех разумных существ инстинктивных импульсов, пускай не прямо, преследует определенные для животных цели, дружба не преследует никаких целей. Она есть чистое внимание к чертам характера тебе подобных, а еще – волевой жест выбора из множества тебе подобных того одного, с кем ты ощущаешь себя наиболее комфортно. Важно и то, что дружба не рождается неизбежно и автоматически – в ответ на чувства кого-то другого: чувство должно быть собственное – высказанное, выраженное и преподнесенное. И, вероятно, отверженное, поскольку тот, кому чувство преподнесли, делает свой выбор. В результате мы наблюдаем порой безнадежную одностороннюю дружбу, напоминающую ситуацию человека, безответно кем-то увлеченного, – он счастлив уже тем, что его терпят, и может таскаться за объектом привязанности днями, неделями и месяцами. Когда же попытки дружить пресекаются, дальнейшая настойчивость может довести объект обхаживания до белого каления и заставить его пустить в ход зубы, рога, копыта и прочий инвентарь, каким природа вооружила своих чад.

Все описанные выше образцы поведения можно сплошь и рядом наблюдать среди домашних животных у нас в Англии, хотя, вероятно, реже, чем в скотоводческих странах, где животные содержатся не в стойлах, на всём готовом, а частично предоставлены сами себе. Я уже упомянул о том, что первый в жизни пример дружбы между животными мне показали лошади. Поскольку в те времена Англия еще не была порезана заборами, все наши лошади, пятнадцать или двадцать штук, пользуясь предоставленной им свободой, сбегали вместе, как правило, на свое излюбленное пастбище примерно в миле от дома. Когда требовалась свежая лошадь или лошади, за ними посылали человека. Понятно, что маленький мальчик, который спал и видел себя в седле, таскался за табунком как хвост и вскоре хорошо знал его маленькие тайны. Многие лошади в табунке ходили парочками и были неразлучны. Когда кого-то из парочки запрягали поработать на часок или на денек, он, едва освободившись, галопом бросался на поиски своих и оповещал о возвращении громким ржанием. Его приятель ржал в ответ и рысью выбегал навстречу. Поравнявшись, они несколько секунд терлись носами, что в лошадином мире означает поцелуй или выражение привязанности. Затем, уже шагом, шли к остальным и принимались бок о бок щипать травку.

О птицах – я не забыл, что наша книга о них, – мы поговорим чуть позже; сейчас же мне хочется особо остановиться на привязанности в животном мире в целом, которая по природе аналогична нашей человеческой дружбе и в которой мы гораздо легче не отказываем млекопитающим на том лишь основании, что они кормят детенышей грудью и вместо перьев носят шерсть. Мы же сами, как полагают эволюционисты, в далеком прошлом тоже были весьма шерстистыми, просто со временем, подобно многим животным, потеряли часть волосяного покрова. Плюс расхожее мнение о сильной привязанности, которую животные способны испытывать к человеку вообще и к хозяину в частности, думая о которой, мы сразу же вспоминаем собаку – этого общепризнанного «друга человека». Но утверждать собачье верховенство в вопросе привязанности животных было бы чудовищной несправедливостью по отношению к другим видам.

Один мой знакомый держит в качестве питомца макензийского равнинного волка[15] – представителя крупнейшего, наиболее физически развитого и, вероятно, самого свирепого подвида этих ужасных зверюг. Однако хозяин утверждает, что его волк предан ему не хуже любой собаки и что он доверяет своему питомцу так же, как доверял бы самому умному, преданному и воспитанному псу. Хотя и с трудом помещаясь, волку позволяется лежать у ног на каминном коврике, и если в гостиной играют дети, им не возбраняется сидеть на нем, ворочать, таскать за уши и даже теребить могучую пасть, обнажая оскал. Бесспорно, волк – ближайший родственник собаки, но что вы скажете о лисах – родственниках не столь близких, хотя тоже не седьмой воде на киселе. Лисий уклад совершенно инаков, и, учитывая этот уклад, повадки и независимый ум, заподозрить лис в способности дружить с двуногими хозяевами не так-то просто. Позвольте мне поведать вам историю лиса по имени Питер, за подлинность которой я ручаюсь, пусть и не имею права называть имени хозяйки и ее точного адреса.

Питер с хозяйкой живут в шропширской деревне и так сильно привязаны друг к другу, что с трудом переносят любую разлуку. Выходя на прогулку или чтобы сделать звонок, леди всегда берет с собой лиса, словно Мэри – барашка, и лишь смеется над теми, кто говорит ей, что лисы, с их непредсказуемым характером и острыми зубами, – весьма опасные питомцы, известные к тому же некоторыми необоримыми слабостями, например, слабостью к кое-кому в перьях. Питер, заверяет она, никогда не делал и не сделает ничего недозволенного, и вообще, за всю историю человечества не было питомцев со столь кротким нравом и преданным сердцем.

Когда, прожив у нее год, Питер исчез, это стало для нее огромным горем. Тщетно друзья утешали ее, что этого следовало ожидать и что рано или поздно всесильная природа должна была взять свое.

Прошло несколько дней, и вдруг мучительное воспоминание о Питере сжало ее сердце; тогда она впервые подумала: а почему бы и нет? Если лис не погиб, думала она, то где ему быть, как не в лесу примерно в миле от деревни. Нужно пойти туда и попробовать поискать. Солнце уже садилось, когда она добралась до леса. Забредя в самую чащу, она остановилась и изо всех сил громко и пронзительно позвала: «Питер – Пии-тер – Пиии-тер!» И замерла в ожидании. Вдалеке что-то зашуршало, она посмотрела в ту сторону и увидела, как к ней со всех ног мчится ее Питер, воздушным потоком взвихривая над собой опавшие листья. Но ожидаемых объятий – она уже раскрыла руки, чтобы сжать в охапку свою милую пропажу, – не последовало: вне себя от радости, лис только и мог, что бешено кружить вокруг нее. Вдруг, бросившись прямо к ней, он ее перепрыгнул – перелетел через голову, и во второй раз, и в третий. Звучит фантастично, но леди божится, что лис и впрямь проделал этот трюк наряду с прочими бурными проявлениями радости по поводу отыскавшейся хозяйки, от которых она буквально остолбенела. Когда порция первых восторгов была излита, они отправились домой – леди и лис. Лис трусил сбоку, периодически пускаясь в свежие объяснения в восторге и преданности.

Полагаю, что дружба у птиц менее заметна, чем у млекопитающих, просто потому, что организация их жизни приоткрыта нам в гораздо меньшей степени; иначе говоря, потому что им даны крылья, чтобы летать, и мозг, работающий в полном соответствии с воздушным образом жизни – быстрее, гибче, предприимчивей, раскованней. Между тем, многие птицы ведут парный образ жизни, особенно это касается общительных видов, и есть веские основания считать, что связь между мужской и женской пернатыми особями в своей глубинной сущности – та же самая связь, которая соединяет дружескими узами пару лошадей или коз, коров или лам, или любых других представителей как домашних, так и диких видов. И хотя птицами правит иное естество, когда мотив продолжения рода доигран и исчерпан, мама с папой становятся простыми друзьями-приятелями. Есть и другая трудность: поди отыщи парочку друзей в стае, состоящей из легких, ничем не ограниченных существ, которым, в отличие от млекопитающих, разлететься и слететься – проще простого. Наш глаз изумленно замечает лишь дружбу между двумя совершенно непохожими видами, как в случае с фазаном и черным дроздом из предыдущей главы, или если галстучник подружится с травником. В Южной Америке мне довелось наблюдать дружбу между желтоногим улитом и дутышем, которые не расставались даже тогда, когда кто-то из них оказывался среди своих.

Случаи, когда птицы привязываются к людям, достаточно распространены. И в самом деле, всякий, кто потрудится порыться в памяти, соберет целую подборку таких историй. Одну из них, о фазане и леди, я рассказал вам в предыдущей главе, еще несколько у меня было заготовлено для этой, но ввиду многочисленности тем и разнообразия приключений, которые нам предстоит обозреть в этой книге, им, увы, придется потесниться. За исключением одной, особенной. Речь в ней пойдет о галке, которую, раненой, год назад подобрал мальчик из деревни Тилшед с холмов южного Уилшира. За несколько дней птица поправилась, чувствовала себя прекрасно и могла спокойно улетать, но не улетала. Причиной, по которой она оставалась, было не хорошее отношение к ней, как можно было подумать, а то, что галка воспылала обожанием; не к мальчику, которой вы́ходил ее и кормил, как можно было подумать, но к крохе, жившему по соседству! Это было совершенно точно: птица, вольная лететь на все четыре стороны, крепко обосновалась в доме своего маленького друга-избранника. Она не желала отпускать его ни на шаг, и когда утром дети шли в школу, следовала за ними, залетала в класс и устраивалась на жердочке, где просиживала до конца занятий. Но уроки были слишком долгими для ее выдержки, о чем галка порой заявляла громким протестующим «кай!». Класс дружно хихикал, птицу выдворяли из школы, и дверь перед ее клювом захлопывалась. Тогда галка взлетала на школьную крышу и там ждала окончания уроков, когда сможет спорхнуть на плечо маленькому другу и они вместе пойдут домой. Так же неизменно галка сопровождала своего друга и на утренние воскресные службы, но и в храме ей не удавалось сдержать громкого, ломающего тишину «кай!», так что прихожане улыбались и воздевали очи к потолку. Даже для такого любителя птиц, как мой приятель викарий, это было слишком. В итоге на время школьных занятий и часов службы галку решено было ловить и сажать в клетку.

Среди историй, которым, увы, придется потесниться, отыщется еще три или четыре галочьих. Нет сомнений, что некоторые виды птиц обладают большей способностью к привязанности. Среди птиц, которых принято держать в клетках, особенно преданным характером выделяются снегири – известны случаи, когда после смерти хозяйки снегирь умирал от горя. К таковым птицам, несмотря на скверный характер и злодейские серые глазенки, относится и Галка, возможно, носящая человеческое имя как раз благодаря множеству вполне человеческих черт; и вполне заслуживающая звания Друга человека.

Надеюсь, что историей о мальчике и галке я смог опровергнуть расхожее мнение, что любовь такого рода, как правило, питается одной корыстью.

А вот еще один случай, пожалуй, даже более примечательный. Мой друг, британско-аргентинский подданный, проживающий в Буэнос-Айресе, однажды на охоте ранил самочку чирка – урожденную Querquedula flavirostris. Вид раненой птицы, чувство живой плоти в руках, изящество и красота оперения, горящие испугом глаза и дико бьющееся сердце разжалобили моего друга настолько, что его рука не поднялась на убийство. Положив птицу в сумку, он принес ее домой, как мог перебинтовал сломанное крыло и выпустил в свой огромный двор, где стал поить и кормить. Вскорости рана зажила, но снова научиться летать птица так и не смогла и попыток к бегству не предпринимала. И удивительное дело: несмотря на то что самку чирка выхаживали и лелеяли всем домом, ее любовь была всецело отдана руке, ее подстрелившей. К остальным она была просто равнодушна, хотя именно они присматривали и заботились о ней с утра до позднего вечера, пока сердечный друг пропадал в городе на работе. Потершись за завтраком о его ноги, она провожала его через весь двор до самой калитки, и когда он скрывался из виду, возвращалась на свое место, и день ее был тих и безмятежен, будто его и не было на свете. Но каждый вечер, около четырех, она выходила к открытой калитке и ждала его возвращения, а если он опаздывал, пускай даже на час, весь этот час сидела на пороге, изумляя прохожих, и клюв ее, подобно стрелке компаса, указывал в сторону города. Завидя его, она исполнялась радостью и со всей прыти бросалась к его ногам, кланяясь, взмахивая крыльями, издавая кряканье и какие-то смешные звуки, на птичьем языке обозначающие счастье. Как и подобает ее виду, она была говорливой и впечатлительной. Следующей ступенькой счастья для нее было выспросить разрешения устроиться у его ног, пока он будет сидеть на стуле, отдыхая или читая газету. Вернее будет сказать, устроиться на его ногах.

Вышло так, что несколько лет назад я поведал историю самки чирка на страницах одного ежемесячника. Я был уверен, что это необычный случай и что опыт моего друга из Буэнос-Айреса уникален – я не мог вообразить, что в целом мире найдется второй человек, обретший любимого и преданного друга в чирке, которого сам же подстрелил с намерением съесть. Но вскоре я получил письмо из Южного Кенсингтона. Его автор писал, что прочел мою статью с великим изумлением, словно я взял случай из Южной Африки и перенес его в Южную Америку, слегка изменив детали. Во время путешествия по Капской провинции этот джентльмен, мой корреспондент, остановился в поместье у друга. Тот рассказал ему, как однажды на охоте ранил чирка и, подняв раненую птицу, испытал столь острый приступ сострадания, что принес ее домой, перебинтовал крыло и положил себе отпустить ее на волю, если птица снова станет летать. Скоро, точно так же, как и в моей истории, чирок привязался к нему и начал трусить за ним по всему поместью, словно маленькая собачка. Но пришел период размножения, а вместе с ним тот день, когда, полностью оправившись, птица улетела на болота; и наш герой думать не думал, что когда-нибудь встретит вновь или, тем более, узнает своего маленького крякающего друга. Но как-то во время охоты от пролетающей на солидном расстоянии стайки чирков отделилась птица, стремительно понеслась к нему и спикировала прямо в ноги. Его потеряшка! Кажется, чирок был рад встрече не меньше бывшего хозяина. Несколько минут прошло в обоюдных излияниях восторга и ласк, после чего чирок поднялся в небо и полетел догонять своих. Встречи повторялись и после – чирок неизменно определял с расстояния своего бывшего хозяина и друга и летел прямо к нему, но так же неизменно улетал к своим.

Легко вообразить, что герои обеих историй, как южноафриканец, так и южноамериканец, теперь с гораздо меньшим энтузиазмом ходят на чирковую охоту и уж наверняка откажутся от жареного чирка.

Дружбу между птицами одного вида, исключая постсупружеское партнерство, сложно, практически невозможно заметить со стороны, и причины этому названы выше. А если бы было не так, то, вполне возможно, парочек неразлучных друзей в стайке зимующих зябликов отыскалось бы не меньше, чем в каком-нибудь полудиком стаде лошадей или коров.

Вместе с тем, сразу же приходит на ум, что какие-то действия, ошибочно принимаемые нами за дружбу, могут иметь под собой совершенно иную природу. В подтверждение позвольте привести несколько эпизодов.

Заморские герои первого из них – обитающие в Пампе длиннохвостые луговые трупиалы – как и подобает трупиаловым, птицы социальные. После того как у них завершается период размножения, они объединяются в огромные стаи и кочуют по обширным равнинам. Стая постоянно движется, и ее широкий фронт алеет от множества грудок и клювов, обращенных в сторону движения; птицы из хвоста непрерывно перелетают в авангард и опускаются в гущу сородичей или немного впереди. Наблюдать за этим прекрасным зрелищем я мог вечно. Как-то сидя верхом и наблюдая за кормящейся и неспешно перелетающей стаей, чуть поодаль я заметил птицу, неподвижно сидящую на земле, и еще двух по обе стороны от нее. Последние уже закончили копаться в земле и между корнями травы и, очевидно, хотели присоединиться к своей братии, но первая птица их удерживала. С моим приближением вся троица взлетела и перепорхнула на некоторое расстояние, и тогда я заметил, что у птицы, которая отказывалась лететь, сломана нога. Вероятно, это случилось не так давно, и она еще не успела приспособиться к изменившемуся миру, в котором была обречена искать пищу исключительно на земле. Я поскакал за ними и обнаружил, что всякий раз, когда «красная армия» останавливалась на привал, хромая птица садилась чуть поодаль, а с нею рядом – двое нетерпеливых, но верных друзей. Они ни разу не взлетели первыми, всегда ждали, в полете вели больного друга крылом к крылу и, настигнув стаю, ныряли в гущу сородичей все втроем.

Второй эпизод имел место в Пензансе, о нем мне поведала местная леди, представительница одного из самых древних и известных родов. Эта леди, большая любительница пернатых, как-то зимой, по своему обыкновению, подкармливая птиц у себя на лужайке, заметила, что два дрозда, певчий и черный, каждый раз подлетают к пище вместе. Затем черный берет кусочек пищи в клюв и направляет его в открытый рот певчего. При более близком рассмотрении певчий дрозд оказался бесклювым, вернее, его клюв был практически до основания срезан чем-то стальным, вероятно, смертельной птицеловкой, с помощью которой корнуэльские дети ловят и убивают маленьких птиц. Иными словами, птица не могла себя прокормить.

О еще одном эпизоде с бесклювой птицей и ее другом мне рассказал мистер Э. Селли – садовник и краевед из Сидмута. У его отца была сорока, которую тот держал в большой деревянной клетке с проволочной дверью, куда охотно залетали поживиться маленькие птицы. Среди них была малиновка, потерявшая клюв в стальной ловушке. С ней-то обитательница клетки и подружилась, хотя в природе сороки не дают маленьким птицам житья и ни о какой дружбе говорить не приходится. Так как малиновка не могла расклевывать, а способна была лишь подбирать мелкие крошки, сорока измельчала на жердочке кусочек хлеба, для того чтобы та смогла покормиться. «Рассказать кому – не поверят», – подытожил мистер Селли. Поверят – те, кто знает птиц.

О следующем эпизоде я узнал совсем недавно от моего друга, бывшего тому свидетелем. К жаворонку, жившему в клетке, подвешенной на фасаде дома, повадились летать воробьи. Было замечено, что они цепляются за прутья и клюют из кормушки. Дабы пресечь разграбление, кормушку переместили в заднюю часть клетки, так что воробьям теперь было до нее не добраться. Однако налеты продолжились как ни в чем не бывало. Более тщательное расследование показало, что воробьев прикармливает сам жаворонок, но не из клюва в клюв – он переносит зерна из кормушки в доступную воробьям область клетки, где кладет их на пол.

Отдаю себе отчет, что описанные случаи кормления восходят не к дружбе, но к общему для всех социальных видов инстинкту взаимопомощи. Наиболее ярко он проявляется у крупных млекопитающих – буренок, хрюшек, пекари, оленей, слонов и многих других. Даже индивидуалист кот может покормить товарища-кота. Что касается птиц, то у них, по-видимому, инстинкт взаимопомощи прорастает из родительского инстинкта обеспечить птенцов пищей и защитой. Случается, что на зов голодного птенца, потерявшего родителей, откликается посторонняя птица, причем это может быть представительница другого вида. Также замечено, что у многих видов насиживающая самка, которую кормит самец, может подражать голодному писку и жестам птенцов. То же и с криком о помощи: если взрослая птица попадает в ловушку или ломает крыло – она имитирует писк испуганного птенца, мгновенно отзывающийся в ее сородичах и скликающий на выручку.

В других случаях животные водят компанию, потому что, будучи социальными видами, просто не переносят одиночества. Для некоторых из них одиночество столь ужасно, что они готовы беззаветно ходить за любым живым существом, к которому, несмотря на разницу в привычках или размере, смогут навязаться в знакомые. Мне вспоминается случай такого рода, имевший место много лет назад. Его героями были пони, предоставленный пастись сам себе, и куропатка, по-видимому, единственная в окрестности. Они были неразлучны: куропатка следовала за пони, пока тот щипал травку, и умиротворенно сидела у его ног, пока тот отдыхал. Без сомнения, это знакомство привносило краски в серые палитры их одиночеств.

Напоследок хочу рассказать еще более удивительную историю – грустную повесть о том, как одинокий лебедь искал друзей; и поскольку история эта принадлежит к действительно «невероятным», я рад, что имею право назвать имена ее свидетелей. Итак, место действия – поместье Малый Челсфорд близ одноименного городка; имена свидетелей – леди Пенифазер и мисс Гиннесс, ее подруга и соседка; декорации – искусственное озеро приличной длины недалеко от усадьбы, нанизанное на ручей, который начинается за пределами поместья и утекает за его пределы. Ручей и озеро изобилуют форелью. Три или четыре года назад у пары лебедей, которую держат на озере, появился птенец. Когда спустя несколько месяцев лебеденок повзрослел, родители стали его травить. Однако одиночество было невыносимым, и молодой лебедь по сто раз на дню подплывал к родителям и по сто раз на дню был жестоко изгоняем. Наконец настал день, когда его заклевали так, что он опустил крылья и перебрался жить на дальний конец озера. По совпадению, в это самое время мисс Гиннесс задумала нарисовать серию озерных акварелей. Ее визиты стали для лебедя настоящим праздником – он стремительно плыл навстречу, выходил из воды, трусил за ней по пятам, и когда она наконец садилась рисовать, устраивался рядом, блаженствуя до конца пленэра. Так продолжалось пять или шесть недель, пока серия не была окончена и мисс Гиннесс не уехала. Для пернатого бедняги настали дни кручины и одиночества, пока к озеру не прислали рабочего на обрезку кустов, с которым лебедь тотчас подружился. Каждое утро он спешил к нему навстречу и проводил с ним целый день. Но обрезка кустов не длится вечно, и в одно утро рабочий не появился. Лебедь вновь закручинился. Хозяйке поместья было больно на него смотреть – так радовался он ее появлению у озера и так горевал, когда она уходила. Но вдруг в поведении птицы что-то изменилось: куда подевалось воплощенное ожидание, что стало с лебедем, высматривавшим гостей и готовым мчаться из воды при первых звуках хозяйкиных шагов? Казалось, что теперь лебедь вполне счастлив покачиваться на пруду наедине с самим собой, неподвижно сидя на воде или понемногу подгребая против течения, чтобы часами оставаться в одной и той же точке. Новое поведение лебедя всех озадачило, однако, поскольку птичье горе начало уже понемногу передаваться и людям, все вздохнули с облегчением, предположив, что бедняга смирился с одиночеством. Но не тут-то было – прогремевшее вскоре открытие пролило свет на подлинную причину изменившегося поведения лебедя: он больше не одинок, у него появился неразлучный друг – большая форель! Было установлено, что рыба постоянно держится немного сбоку от лебедя на небольшой глубине, а их слаженные перемещения и стоянки напоминают действия единого организма. Первооткрыватель сего союза не мог поверить своим глазам, но вскорости все убедились, что эта удивительная дружба – не обман зрения и что два таких разных существа действительно заодно.

Как объяснить такой союз? Мотивы лебедя понятны: изведенный кручиной и всеми отверженный, как мы убедились выше, в поисках дружеского участия он готов был привязаться к любому живому существу на земле и в воде, и единственным доступным живым существом оказалась рыба. Но что насчет форели? Могу лишь предположить, что рыба имела от этого союза какую-то выгоду: вероятно, пасясь у берега, лебедь стряхивал в воду мелких насекомых и, сам того не ведая, снабжал свою компаньонку обедом, тем самым ассоциируясь в форельем (позволим себе это слово) сознании с едой. Вообще-то биологи отказывают несчастной форели в наличии сознания, потому что, видите ли, в ее головном мозге нет коры, но мы отклоняемся от темы. Еще одно предположение: лебедь мог прикасаться или поглаживать клювом спину своего диковинного друга – так у лебедей принято проявлять нежность, и форели нравились эти прикосновения. Кто сказал, что рыба не может испытывать наслаждения от ласковых прикосновений, подобно всем, кто носит кожу или чешую? Сколько «черствых черноземных червяков»[16] и черствых жаб (хотя жаб – поменьше) побывало в моих руках – и всякий раз, когда в ход шли ласковые поглаживания по спине, их черствость улетучивалась, уступая место неге.

Осталось досказать историю. Из Лондона в поместье приехал погостить заядлый рыболов. Проснувшись ни свет ни заря, он отправился на озеро, надеясь словить на завтрак парочку форелей. Вернувшись около восьми и обнаружив, что хозяйка уже встала и ходит внизу, он гордо предстал перед ней с великолепной рыбиной. Вы гляньте, какая огромная! Но эта особенная рыба навсегда останется в его памяти по совершенно иной причине. Едва он подсек форель, как случилось нечто невообразимое. Один из лебедей, плававших в озере, пустился за подсеченной рыбой, выскочил на берег и, преодолев расстояние в два прыжка, налетел на него, подобно яростному смерчу. Знала бы она, каких трудов ему стоило отбить эту форель! «Что вы наделали! – воскликнула леди. – Вы убили друга несчастного лебедя!»

Казалось, все невзгоды прошлого померкли перед этой новой бедой – на нашего пернатого героя было решительно невозможно смотреть; и тогда, прознав, что их знакомые в другом конце Англии хотят завести лебедя, мои сердобольные друзья отправили птицу к ним.

Едва ли существует необходимость подстраховывать научным именем британскую птицу, которую называют священной. Конечно, это не ибис, а современную Англию невозможно спутать с Древним Египтом, Индией, Самоа или какой-нибудь краесветной варварской землей, где к некоторым существам принято относиться с религиозным почтением. Мы говорим об обыкновенном фазане как о священной птице с единственной целью – выставить на осуждение фанатизм тех, кто всецело посвящает себя делу сохранения фазана во имя охоты на него.

Конечно, пуля – самый благородный способ убийства фазана и таковым останется, во всяком случае, это благородней, чем сворачивать птице шею, даже если предположить полностью домашнее прошлое этих частично одомашненных птиц, а я ни капли не сомневаюсь, что таковым оно и было во времена римлян, с которыми фазаны появились на нашем архипелаге. Исхожу из того, что эта азиатская птица, которая за два тысячелетия так и не стала в полном смысле коренным видом и, как утверждают орнитологи, ничего общего с птицами Англии не имеет, не могла быть типичным и многочисленным жителем лесов в условиях, которые существовали в римские времена. Между тем, анализ содержимого зольных ям и ям с костями, раскопанных в Силчестере, показывает, что в тогдашнем рейтинге потребляемых пернатых фазаны уступали только домашней птице, являясь важной частью рациона. В бескрайнем дубовом лесу с, вероятно, редким населением, чем были тогда окрестности Силчестера, – и поныне сохранился его небольшой массив, который я люблю, – список врагов фазана не ограничивался лисой, горностаем и ястребом-перепелятником. В те времена еще водились волки и камышовые коты, куницы и горностаи, а в небе свой хищный дозор несли орлы и коршуны, канюки и тетеревятники, чеглоки, сапсаны и луни, не говоря о видах, доживших до наших дней, но не в пример более многочисленных. А еще вороньи – количество найденных в Силчестере костей ворона намекает на то, что этот самый крупный и наиболее опасный представитель семейства врановых охранялся и был частично одомашнен, широко встречаясь в Каллеве и ее окрестностях (вполне возможно, что и в других римских поселениях). Можно предположить, что время от времени парочка фазанов сбегала в лес, а также, что люди сами порой выпускали птиц, в надежде что те приспособятся, и самые выносливые действительно приспосабливались и давали потомство, вероятно, дожившее до наших дней. Но факт остается фактом: во все века, прошедшие с окончания римского владычества, фазан в английском лесу был редкостью. Ею он и остался там, где предоставлен сам себе, даже сегодня, когда большая часть его естественных врагов вымерла. К несчастью для Англии, среди ее землевладельцев в последние годы разразилась мода на фазанов, граничащая с помешательством и требующая искусственно увеличивать их численность, так что поместье, ранее разводившее для охоты от дюжины до двух десятков фазанов в год, теперь должно разводить тысячу. Эти новые нормы предусматривают ликвидацию всей природной живности, которая, как предполагается, в той или иной форме или степени может нанести вред охраняемому виду. Что еще хуже – для охраны лесов был призван человек с ружьем, капканом и ядом. Представляете, что это значит – человек, отвечающий за неиссякаемое поголовье дичи, круглый год денно и нощно таскающий ружье и вольный стрелять в кого ему вздумается! Кто проследит за ним в его вотчине – не взбредет ли ему в голову пострелять в охраняемые виды? Предоставленная ему свобода и постоянное ощущение охотничьей стали в руке выработали в нем постоянное желание в кого-нибудь стрелять. Убийство стало для него развлечением, которым он безостановочно занимается безо всякой причины и повода, бесконечно расширяя список жертв и добавляя в него новые виды, когда заканчиваются старые. «Знаю не хуже вашего, – говорит мне один смотритель, – что козодои безвредны; сказки, что они заглатывают фазаньи яйца, как думает много кто из наших. И стреляю я в них из одного удовольствия». Стоит ли удивляться, что в строго охраняемых фазаньих местах ястребы, включая охотников на мышей, кротов, ос и мелких птиц; а также совы и все вороньи, за исключением грачей, на счет которых лендлорды испытывают особый сантимент; а вслед за ними козодои и дятлы и вообще все птицы размером от зяблика и выше – причислены к «паразитам». Случай, когда смотритель перестрелял у себя на участке всех соловьев за то, что они своим пением мешали фазанам спать, звучит как небылица. Но это быль, причем быль, не единожды зафиксированная.

А вот вам случай, произошедший у меня на глазах в одном из южных графств и касающийся старогнездовий цапель на землях большого поместья, по поводу которого несколькими годами ранее велась тяжба. В последний раз, когда я приехал посмотреть на гнездовья в брачный период, поместье встретило меня пустыми и молчаливыми шапками гнезд на деревьях возле господского дома. Мне объяснили, что главный смотритель убедил лорда, только вступившего во владение поместьем, что цапель нужно перестрелять, потому что их крики пугают фазанов. Птиц били в гнездах, едва те приступили к размножению; и толку, что допустивший это лорд слыл человеком гуманным и просвещенным и, как мне говорили, хвастался, мол, за всю жизнь не убил ни одной птицы! А допустил он это лишь потому, что хотел сохранить поголовье фазанов к октябрю, когда к нему на охоту съедутся друзья, и полагал, что смотрителю виднее.

И снова Южная Англия, и снова большое поместье большого лорда. Весь долгий июньский день из лесов до меня доносились звуки пальбы, не смолкавшей с восьми утра до последних лучей солнца. Было чувство, что окрестные леса наводнила целая армия – никогда в жизни, даже в октябре, в сезон, я не слышал, чтобы стреляли так густо. На мои расспросы о том, что происходит, работники поместья уклончиво отвечали, что смотритель избавляет леса от каких-то паразитов. Подробней говорить они отказывались, но в конце концов нашелся человек, который мне всё разъяснил. Оказалось, что главный смотритель решил избавить леса от нежелательных, по его мнению, птиц, для чего собрал отряд в два или три десятка человек, состоящий из мужчин с ружьями и пареньков с крюками на длинных шестах, которыми удобно подцеплять гнезда. Они срывали все без разбору птичьи жилища, которые встречали на своем пути, а их хозяев – вяхирей, дятлов, поползней, черных дроздов, певчих дроздов, дроздов-деряб – безжалостно убивали. «Достали», пояснил смотритель, эти крылатые шайки в моем лесу, которые только и умеют, что объедать фазанов. Пикантность истории в том, что в тот самый июньский день, когда шла эта чудовищная резня, владелец поместья и его сын, выдающийся член Палаты Общин, оба большие птицелюбы, где-то в Лондоне рассказывали своим друзьям о том, что в их владения прилетела на гнездовье пара необыкновенных птиц, принадлежавших к давно исчезнувшему в Южной Англии виду. Какая досада было услышать от смотрителя несколько дней спустя, что пара необыкновенных птиц таинственным образом исчезла!

Еще один случай, и снова в поместье в одном из южных графств. На сей раз карт-бланш на отстрел получил джентльмен, особо заинтересованный в сохранении редких птиц, в первую очередь ястребов. Получив у хозяина поместья разрешение ходить где мне вздумается, я хорошо изучил местность и познакомился со всеми смотрителями, наивно (о глупец!) полагая, что они не отважатся нарушать инструкции своего господина. Я сообщил им о паре чеглоков, гнездящихся в группе деревьев на краю сада, и умолял быть осторожными и не перепутать их с ястребами-перепелятниками. В тот же день я рассказал им о паре луговых луней, которых не единожды замечали на лесном болотце в миле от парка. Три дня понаблюдав за ними, я пришел к выводу, что у них в этом месте гнездо. Вдобавок я поведал им о семье больших пестрых дятлов, свивших гнездо в лесу. Смотрители торжественно пообещали мне не спускать глаз с хищных птиц, и, о да, они не спускали! – чеглоки и луни испарились в течение нескольких следующих дней. Но насчет дятлов – насчет дятлов-то они ничего не обещали; так что когда хозяйка попросила помощника смотрителя раздобыть ей красивых птичек – ей захотелось поставить их за стекло, – перст смотрителя указал на ту самую пару дятлов.

На вопрос, докладывал ли я владельцу или арендатору поместья обо всём случившемся, я отвечу отрицательно, и вот почему: такое доносительство вызывает лишь бурю хозяйского гнева в адрес смотрителей и всех сопричастных. Через час буря утихает, и всё идет своим чередом. Я ни разу не слышал об уволенном смотрителе, кроме той истории, когда смотритель, пользуясь служебным положением, из-под полы приторговывал дичью и яйцами. В прочих отношениях руки у смотрителя развязаны, а если нет, он находит способ, как их себе развязать; и больше всего на свете он не любит, когда к нему лезут с советами или, не дай бог, инструкциями, кого он должен охранять. Прикажи ему охранять сову или пустельгу, он тут же решит их перестрелять; а отыщись чудак, который объявит, что хотел бы взять под охрану всё живое, он мигом свистнет банду своих мелких приспешников и бездельников, вместе с которыми устроит генеральную чистку лесной живности, вроде той, что я наблюдал в истории выше. Нет, говорить с владельцами поместий о смотрительском беспределе – пустая трата времени. И разве не их помешательство на тучных стадах дичи, точнее, одной экзотической лесной птичке, которую известный охотник и натуралист горько и язвительно окрестил «священной», – разве не оно ответственно за появление системы с целым классом наемных работников, чьими стараниями поддерживаются условия для этой выродившейся охоты. Определение не мое: я дал слово мистеру А. Стюарту-Уортли, лучшему из известных мне специалистов по данному вопросу, охотнику и автору книги про фазанов, где он мрачно констатирует, что фазанья охота, в том виде, в котором она сегодня повсеместно существует в Англии, – ничего общего с охотой не имеет.

Неожиданным побочным эффектом чрезмерной опеки над заморским видом и последующей неуклонной деградации наших лесных угодий стала нелюбовь, которой воспылали к фазану многие любители природы. Хотя и совершенно бессмысленное, это чувство легко объяснимое – то, что холит и лелеет наш враг или мучитель, неизбежно получает долю нашей ненависти. За себя скажу, что мне противен один даже вид полуручных фазанов из заповедников, этих мерзейших созданий – единственных птиц, которым я страстно желаю исчезнуть с лица нашей земли.

Вместе с тем, встречая фазанов там, где они водятся в относительно диком виде, на равных конкурируя со всеми прочими живыми существами, я испытываю острейшее зрительное наслаждение, особенно в октябре и ноябре, когда меняющийся цвет листвы разом превращает привычный мир в подобие зачарованного царства. Каждый год мы ждем этих перемен и знаем, что они у порога, но всякий раз смотрим как впервые, застыв перед чудесным преображением – великолепием стройных буковых лесов на вершинах и склонах холмов; бесчисленными островками дубов на бескрайней равнине Вельда; торжеством вязов, берез и кленов, и древнего узловатого можжевельника, сплошь перевитого пестрым ежевичником и плющом с малахитовыми, салатовыми и серебристо-серыми, как борода старца, листьями. В таких декорациях фазан уже не кажется пришельцем из какой-то яркой страны, по ошибке забредшим в наши леса и разительно не похожим на прочих куриных с их скромной защитной окраской. Здесь он на своем месте. Самое кричащее тропическое оперение не покажется избыточным в пору, когда солнечные лучи до полупрозрачности растапливают истонченные сухие кроны, сверкающие, подобно цветным витражам; а внизу лесную полянку, на которой сидит фазан, устилает ковер из золотисто-желтых, огненно-красных, медных и ярко рдеющих листьев. В эту пору фазан с природой заодно, он часть этого роскошного карнавала, под стать нарядившийся герой, непринужденно плывущий струящейся походкой или застывший во внимании – с натопыренными ушками, подобранной ногой и вытянутой блестящей шеей. Сколько перьев было затуплено в тщетных попытках написать его словесный портрет, что, возможно, удалось одному лишь Рёскину в абзаце, обобщающем окраску всего фазаньего племени.

Оперение их [это уже Рёскин] преимущественно светло-коричневых оттенков, в аккуратную крапинку, которая им идет, у самых красивых видов переходящую в пестроту, напоминающую византийскую напольную мозаику с уходом в тирский пурпур и лазурь, отраженную в глазах смотрящих.

Увы! Как часто испарялся мой восторг, когда, обозрев фазана во всей славе его цветового великолепия после ежегодной линьки на фоне пылающего октябрьского леса, я воздевал взгляд к далеким горизонтам и голубому куполу, видневшимся сквозь истонченную листву. Как любому человеку, хоть раз побывавшему в краях, не знавших ужасов бесконечной истребительной войны против благородных пернатых, в пейзаже мне не хватало большой парящей птицы – орла, или грифа, канюка, или коршуна, или луня, что без видимых усилий парит на распластанных крыльях или всё бóльшими кругами взмывает в зенит, – этого единственного в живой природе инструмента для расширения перспективы, так, что наблюдателю кажется, будто его самого чудесным образом вознесли на огромную высоту, в то время как голубой купол поднимается в какие-то совершенно непостижимые выси. Парящая точка открывает глазу и уму бесконечность и великолепие зримого мира. Без него голубое небо всегда плоско.

И сегодня, с тоской глядя в безжизненные небеса, откуда исчезли большие парящие птицы, мы не вправе забывать эту цену за наше помешательство на искусственном разведении фазанов.

Первое ноября на восточном побережье выдалось чудесным. Выходя из дома, я ожидал увидеть серые тучи, гонимые кусачим ветром, и плоское безжизненное пространство, застеленное влажным одеялом тумана, но вместо этого день встретил меня ясным, без единой хмуринки, небом, ярким солнцем и восхитительно теплым, едва колеблющимся воздухом. Лучшей погоды для прогулки по серым плоским солонцам, лежащим между Уэлсом-некст-Си и Стиффки, ноябрь выдумать не мог; а что до несоответствия их облика летнему, то оно с лихвой компенсировалось обаянием безлюдности. В то утро все солонцы принадлежали мне одному, не было даже звуков человеческого присутствия, кроме едва уловимых переливов церковного звона, мелодично скользящих по широким маршам. Даже птиц почти не было. Разве что серая или черная ворона проскользит иногда, зловеще каркая, да с ручья или пруда вспорхнет потревоженный мной галстучник и улетит с печальным диким криком. Пели только жаворонки, их много было в небе, но пели они свою зимнюю песенку – попурри из грубых гортанных звуков, не имеющих ничего общего с их чистой, пронзительной, зовущей летней песней; да и взлетали они нехотя – вспорхнут на сорок пятьдесят ярдов и опустятся вниз.

Со стороны моря горизонт закрывала невысокая гряда дюн, поросших жесткой серо-зеленой травой. Взойдя на нее, я посмотрел вдаль – был низкий прилив, и до самого моря, обозначенного кромкой белой пены, за которой поблескивала вода, на милю простиралась полоса желто-коричневого песка. В этом месте на одной из дюн сохранились руины старого форта береговой охраны, разрушенного морем. Дойдя до них, я расположился на отдых на куче валежника у стены одного из полуразрушенных зданий. Внезапно – прошло две или три минуты – из травы у моих ног выпорхнула какая-то птица и села на ветке валежника всего в трех или четырех ярдах от меня. Белобровик! Усталый путник с севера, он, конечно, прилетел сюда ночью и теперь оправлялся от чудовищной усталости, чтобы продолжить свой перелет – уже вглубь острова. Должно быть, он действительно устал, раз куковал в этом месте один в такую чудесную погоду, когда буквально в нескольких взмахах крыльев за соленым серым маршем лежала зеленая полоска леса, хорошо различимая в синей дымке. Ведь белобровик – социальная птица, и отстать от своих он мог только в том случае, если крылья совсем перестали его держать. К тому же он боится человека, особенно сразу после прилета на незнакомый берег; и вот эта удивительно робкая птица, совершенно одна, сидит в трех или четырех ярдах от меня! По тому, как он подозрительно косится глазом и вздрагивает хвостом и крыльями, было видно, что мое присутствие доставляло ему немалое беспокойство. Раз или два он широко раскрыл клюв, подавая тревожный сигнал – звук, напоминающий долгий, дерущий крик старого доброго дерябы. Но вскоре его беспокойство улеглось, сигналы прекратились, и он притих, продолжая каждые четыре или пять секунд высвистывать тихие мелодичные трели.

Что касается меня, то я был несказанно рад этой встрече, ведь если бы меня попросили выбрать пернатого визави в этом тихом уединенном месте – одного среди всех видов наших обычных зимних гостей,– думаю, что назвал бы белобровика. Есть несколько причин, которые делают его особенно привлекательным в моих глазах. На мой вкус, из всех дроздов он самый очаровательный: как телосложением, так и расцветкой. Мне дорого всё дроздовое семейство, и, возможно, кем-то из них я восхищаюсь даже больше: взять того же рябинника – голубую трещотку зимы; или дерябу – зычного ветряного петушка, поющего в мокрые и ненастные февральские погоды; или моего любимца черного дрозда – крупную и черную как смоль птицу с золотистым клювом и переливчатым голосом; но сердце мое принадлежит белобровику. Он словно обдает меня лесом и свежестью – думаю, это отчасти потому, что белобровика не принято держать в клетках, и значит, его образ избавлен от унизительных картин и ассоциаций. Он великолепный певец, недаром Линней назвал его «шведским соловьем», но вполную силу и на всю широту своего репертуара он поет только дома, летом, на далеком севере, а посему наши «птицелюбы», или, согласно их новому самоопределению, авикультуристы,– этот мерзейший вид филистеров, способный полюбить птицу лишь за ужасными прутьями гнуснейшего из человеческих изобретений,– не жалуют этого дрозда. Видя белобровика, слыша его голос или просто вспоминая о нем, я мысленно переношусь в благостные картины сельской зимы с ее перелесками да кустарниками с гудящими в них большими стаями этих птиц. Подобно коноплянкам и скворцам, белобровики любят устраивать что-то наподобие концертов, грандиозных музыкальных мистерий или церемониальных танцев в духе корробори[17], во время которых участники дружно чирикают и щебечут на все лады, пока сумерки не позовут их ночевать под полог вечной зелени, на фоне светлого закатного неба кажущейся черной. Видятся мне и другие картины. Порою нежное и мелодичное чириканье белобровика ярко освещает в памяти образы птиц с похожими голосами – дорогих спутников моего детства и юности. Я говорю о магеллановых дроздах, а также о длиннохвостых луговых трупиалах – социальных пернатых с лугов Пампы и Патагонии. В чужие далекие зимы эти птицы темного цвета с алой грудкой и мелодичными голосами заполняли в моем сердце место белобровика в сердцах моих английских ровесников.

И вот он сидит на одной со мной куче валежника, чуть ли не на расстоянии вытянутой руки, нежно и тихо роняет ноты, и в его высвистывании мне слышатся вопросительные интонации, будто он спрашивает меня: «Кто ты такой? Почему рассматриваешь меня с таким любопытством? Что задумал?» В каком-то смысле это был монолог, который я попытался передать ниже человеческим языком: «Что же со мной такое? Из-за какой хвори я не могу полететь за всеми? Как высоко – выше некуда! – солнце, как близко – крылом подать! – зеленая страна! Две минуты над плоским морским болотом – и здравствуй лес и чащи, и зеленые поляны с их влажным застольем. Но лететь боязно. Тссс! Вон черная ворона! Шныряет, вездесущая, по болоту вдоль ручьев, ищет мелких крабов и падаль, оставшихся после прилива. Заметит, как плохо я лечу над самой землей (а я так слаб, что по-другому не смогу), поймет, что я больной отсталыш, бросится в погоню, сердце обомрет, и мне конец. День и ночь минули, с тех пор как я покинул далекую родную землю, где счастливо жил с подругой и детками, где у нас было гнездо в березках и добрые соседи, с которыми мы отправились в это путешествие на юг. Вчера, когда смеркалось, мы были высоко над морем, дул слабый встречный ветер, и воздух, несмотря на высоту, казался необыкновенно тяжелым. Внезапно небо сделалось черным от налетевших туч, и нас враз промочил сильный ливень. Дождь кончился, чернота ушла, и мы увидели, что за время дождя сильно опустились и летим над самым морем – спокойным морем, и небо такое же спокойное, усыпанное бриллиантами звезд, словно в морозную ночь. Звезды отражались под нами, и казалось, что мы летим между двух звездных небес – сверху и снизу. Со страхом глядя в это нижнее небо – неспокойное, мерцающее, черное – я вдруг понял, до чего устал. Стая поднялась выше и еще выше, я попытался взлететь за ней. Время от времени ведущие криками подбадривали отстающих, то тут, то там звучали крики в ответ, но не мои: с того времени как пришла темнота и нас причесало дождем, я как онемел. Порой я пытался раскрыть клюв и крикнуть, но ничего не выходило, порой глаза закрывались прямо на лету, за ними складывались крылья, все чувства отключались и через мгновение я спохватывался, понимая, что падаю, и отчаянно бил крыльями, изо всех сил стараясь пробиться вверх, к остальным. Но что это: внезапное тепло, чувство близкой земли и надежная чернота вместо подвижной, мерцающей воды под нами. В одно мгновение, как камни, мы попадали в высокую прибрежную траву. Какое блаженство – сложить наконец крылья, почувствовать лапками твердую землю, ощутить всего себя под надежной защитой густых стеблей, закрыть уставшие глаза и ничего не чувствовать!

Утром меня разбудили крики наших – трубили сбор, чтобы лететь за болото, в зеленую страну; но ни взлететь, ни даже крикнуть в ответ я не мог. Я снова закрыл глаза и забылся. Когда опять проснулся, солнце стояло высоко. Вокруг не было ни души, все покинули меня, даже моя подруга; но откуда им было знать, что я здесь, под пологом травы. Должно быть, они решили, что раз я не отзываюсь, значит, отбился от стаи еще вчера, когда навалились тучи и дождь прижал нас к морю и когда, по-видимому, многие из стаи, выбившись из сил, попадали и утонули. Ясно, что им нельзя было оставаться на этом голом открытом месте, где вода солона и почти нет корма. Я пробовал раздобыть хоть что-нибудь в корнях травы, когда появился этот человек, и мне пришлось вспорхнуть туда, где я сейчас сижу. Если бы не эта непонятная слабость, я бы мигом улетел от него в великом страхе, ведь мы боимся людей. Мы боимся их даже больше, чем ястребов или черных ворон. Но от этой слабости мне не взлететь, а страх прошел, потому что хотя он и не сводит с меня глаз, но уже ясно, что не имеет дурного умысла».

Закончив эту сумбурную беседу с самим собой, краткий обзор его последних передряг и текущего состояния, он снова попробовал крылья, но вынужден был сесть на ветку в двадцати ярдах от прежнего места, на которой и замер, видимо, надолго, втянув голову и приподняв клюв так, чтобы держать под контролем ярких бусинок всё широкое небо. Теперь ему не составит труда окликнуть пролетающую над ним стайку белобровиков, и, если они услышат его слабые позывные, они, вероятно, спустятся к нему пощебетать и скрасить его одиночество. Так же легко он заметит приближающуюся ворону – рыскающую страшидлу, грозу всех слабых и немощных, и у него будет предостаточно времени, чтобы спрятаться в высокой траве.

На этом я простился с ним и пошел вдоль берега. Каково же было мое удивление, когда, через час или два воротившись сюда по широкой песчаной полосе отлива, вместо одного белобровика я обнаружил двоих! С моим приближением один из них дал отчаянного стрекача и приземлился через восемьдесят или сто ярдов; другой остался, и когда я подошел ближе, только встревоженно засуетился на ветке, взмахивая крыльями и хвостом и подавая позывки, но вскоре, оправившись от испуга, продолжил, как и прежде, что-то тоненько высвистывать. Эти нежные мелодичные высвистывания – воспоминания об ушедших днях в далекой стране – были исполнены грусти, будто белобровик жаловался на свою покинутость. И всё же подруга не бросила его: осталась с ним, а может, сначала полетела со всеми, но потом вернулась искать его на место последнего привала.

Раз уж мы снова встретились, я решил выжать из второго свидания максимум. Впервые мне предоставилась возможность рассмотреть белобровика вблизи, да еще из такого выгодного положения, и, глядя на него, я всё больше понимал, как блекнут перед реальностью мои прежние представления. Он сидел в пяти футах над землей, и на фоне бледного, но прозрачного, как кристалл, неба в мягких солнечных лучах, я отчетливо видел бусинки его глаз и все мельчайшие оттенки платья. Верх его был оливково-коричневым, как у певчего дрозда, но кремовая дуга над большим черным глазом напрочь перечеркивала их сходство; кремово-белый в темную крапинку низ был коричнево-кожаного оттенка с переходом в яркий каштаново-красный на боках. О лучшем ракурсе нельзя было мечтать: доведись мне держать на руке мертвую птицу с остекленевшими глазами, каким бы великолепием цветов ни играло ее платье – оно было бы лишь платьем мертвой птицы. Ну и что, – скажет кто-то, – красота цветов и форм ведь никуда не делась. Да, не делась, но она мертвая, и то, что лежит передо мной на ладони, – лишь оболочка, снятый наряд когда-то живого разумного духа. И золотисто-красное оперение головки, вспыхивающее в солнечных лучах, когда я верчу мертвую птицу, рождает во мне лишь невыразимую грусть и никак не вяжется с красотой, венчающей птицу живую. При этом мне вовсе не горестно думать о том, что эти беспечные дети неба расстаются с жизнью; что их теплая, трепещущая плоть, столь красиво облаченная в перья, обречена на растерзание и пожирание; что они неминуемо гибнут от голода и холода, когда мороз сжимает землю железной хваткой; что, выбившись из сил в борьбе со снегом, метелью и жестоким встречным ветром, они падают посреди безбрежного моря или совсем чуть-чуть не долетев до берега. Мне правда не горестно думать ни о естественном завершении жизни – пускай в расцвете сил, пускай мучительном, пускай в нашем понимании трагичном, – ни о смерти вообще; напротив, я хочу наслаждаться каждым вдохом на этом чудесном пиру земной жизни, куда я тоже приглашен. Лишь одно наполняет мое сердце горечью и гневом: мысль о нас как о создателях и практиках необъятного диапазона форм угнетения и жестокости в отношении этих самых милых из всех наших спутников, венчающих и славящих живую природу; в том числе худшей из всех форм: лишения свободы – наисладчайшего из благ, без которого жизнь – не жизнь.

Пусть мартовская зелень и смотрится бледной тенью перед грядущим через полмесяца зеленым буйством, в этот вечер, в двух неделях от первого дня весны, проходив долгий день проселочными дорогами Норфолка, я был счастливейшим из смертных. Так благотворно воздействует на меня трава с ее зеленым цветом, так необходимы они мне для поддержания жизненной энергии, что, лишившись их, я тотчас начинаю чахнуть, тускнеть и в конце концов падаю духом, как заключенный или больной.

Современный орнитолог – представитель многочисленного племени с существенными внутриплеменными различиями в том, что касается вкусов, привычек, амбиций и, главное, толщины бумажников. Кое-кто из нас может позволить себе роскошь провести всю жизнь в погоне за пернатыми редкостями: исчезающими видами, эндемиками, либо же скрытными и осторожными птицами, которых увидеть – уже праздник. Стратегия прекрасна, спору нет, вот только мало у кого имеется возможность брать отпуск длиною в год, колесить по белу свету, проводить целые месяцы в поисках и изучении повадок какой-нибудь птички в ее естественной сосновой среде в Росимурчусе либо под аналогичным «густым пологом тени»[20] у скалистых стен берега Коннемары, на болотистых верещатниках или маршах Оркнеев или Шетландов, или на уже помянутом «самом одиноком острове Килда». Такой образ жизни требует молодости (во всяком случае, физической выносливости) и достаточного количества денег, чтобы долгое время не работать (хотя некоторые умудряются существовать, снабжая трофеями своих многочисленных друзей – перекупщиков и коллекционеров). Учитывая редкость подобного стечения обстоятельств, мы получаем небольшой кружок вечнопраздного кочевья, которое при близком рассмотрении своей болезненной страстностью оказывается сродни любителям охоты на лис, гольфа, рыбалки, крикета, автогонок и прочим кружкам по интересам на свежем воздухе.

Ваша воля называть этих людей спортсменами, орнитологами или попросту любителями птиц, а я всегда завидовал их восхитительной свободе и мечтал оказаться в их счастливой шкуре. Они напоминают мне любителя антропологии, чей интерес к науке сводится к переездам из страны в страну и рассматриванию мелькающего перед ним калейдоскопа рас да к вылазкам в медвежьи уголки, жители которых, благодаря столетиям изолированности, сохранили внешние и моральные черты своих прародителей. Вот бы и мне так с птицами,– всю жизнь думал я,– умчать вслед за падучею звездой[21], путешествовать и познавать, покуда не стану притчей во языцех – вечным бродягой с неутолимым сердцем. Увы, я не мог себе этого позволить. Перед необремененными я всегда был обыкновенным земноногим человеком, тогда как они – облегченные телом и умом, освоившие воздух – были птицами, гоняющимися за птицами.

Но и в моем положении есть кое-какие плюсы. Те самые ограничения, которые сковывают нас, в определенном свете предстают даже преимуществами. Редкая удача свидания с птицей, о которой так давно мечтал, сличение ее с нарисованным в уме портретом и портретами ее ближайших родственников и, на десерт, включение реального портрета в галерею птиц, развешанную в моем сознании, – в мой храм, в мою главную любовь, – дарят мне чувство радости, вероятно, куда более острое, чем может испытать человек, ничем не скованный. В моем маленьком триумфе я подобен бедному книголюбу, которому иногда, каким-то чудом, удается заполучить вожделенный томик. Листать его, читать его, боже, какое счастье, и что об этом счастье может знать богач с его многотомной библиотекой? Конечно, бедный книголюб мечтает об ином порядке вещей: ему хочется больше досуга и денег для книжной охоты; ему не помешает наследство от какого-нибудь помершего дядюшки, которое развяжет ему руки на книжном рынке, и тогда он купит такое, о чем раньше не мог и мечтать. Подобно ему, и я год за годом мечтаю о дальних путешествиях за горы и моря, чтобы наконец-то повстречать диковинные виды в их природной среде обитания. Так мечтал я и прошлой зимой (зачем я это говорю, если мечтаю всегда?), но пришло лето, а вместе с ним и традиционный конец моим мечтаниям – путешествие за горы и моря было отложено до следующего лета, вместо этого я отправился за реки и холмы в Пик-Дистрикт, чтобы провести несколько недель гнездового периода с полдюжиной видов птиц, достаточно банальных для большинства орнитологов, но всё же не встречающихся, по крайней мере вместе, ближе к Лондону, нежели Дербиширские холмы.

Акс-Эдж, поднимающийся на восемнадцать сотен футов над уровнем моря, который я избрал в качестве базы, не был самым высоким в округе холмом (тот же Киндер Стаут почти на двести футов выше), однако идеально подходил для скромного любителя пеших и велосипедных прогулок по горизонтальным поверхностям. Здесь я обнаружил всех, кого мне было нужно – тетерева, кроншнепа, золотистую ржанку, бекаса, перевозчика, белозобого дрозда и оляпку – то самое уникальное сочетание птиц, характерное для региона. Сам Бакстон – неуютный городок, загнанный в дыру посреди невозможно уродливых меловых выработок, задыхающийся от колючей белой пыли и бесконечно терзаемый автомашинами. К счастью, быстро пройдя карбонатные мытарства, я поселился в бедном каменном домишке в лощине или, лучше сказать, устье долины, прилегающей к Акс-Эджу – ближайшему холму, возвышенная часть которого занята обширной вересковой пустошью и представляет собой плоскую поверхность, расчлененную овражистыми долинами или теснинами с крутыми скалистыми склонами и бегущими по дну ручьями – будущими реками Уай, Дав, Дейн и Гойт. С одной стороны холма открывается вид на Бакстон и лежащую за ним волнистую известняковую страну – плешивую уродливую землю, сплошь перелатанную белым. От этой прокаженной, покрытой коростой земли тянет немедленно отвернуться, и, когда отвернешься, глаз с облегчением обнаруживает широкую плоскую поверхность Акс-Эджа и нежится на ее песчанике (никакого известняка!), на первый взгляд грубом и безжизненном, а приглядишься – покрытом густым ковром из вереска, черничника и жестких болотных трав, служащих домом для птиц.

Людей на высокой пустоши мало, но они есть, хотя их жилищ не увидишь, пока не подойдешь к краю долины и не глянешь вниз: да вон же они – маленькие каменные фермы, напоминающие деревенские домики, лепятся по склону, с зелеными лепестками полей в оправе каменных стен. Во всей Англии вы не сыщете ферм более печальных и менее напоминающих человеческое жилище – виновато в этом практически полное отсутствие деревьев, особенно фруктовых, которых здесь нет и в помине (равно и тени, которую они дают); а также то, что местные не держат огородов. Со стороны Лика я насчитал двадцать шесть ферм (по всему холму, надо полагать, их соберется двести или триста), но ни у одной из них я не обнаружил ни картофельной, ни капустной грядки, ни клумбы с цветами. Зато при каждой ферме имеются делянки, обнесенные каменными стенами, на которых пасутся две-три коровы и, если лето позволяет, на зиму заготавливается немного сена. Часть коровьего рациона, состоящая из корнеплодов, здесь напрочь отсутствует. Овцы (они есть не у всех) пасутся на пустоши сверху. Здешние овцы длиннорунны и рогаты, с черными пятнистыми мордами и вечно испачканной черным, из-за привычки лежать в торфяных ямах, шерстью. Они не знают отар и загонов и живут на пустоши группками от двух-трех до полудюжины. Вся жизнь местных фермеров зависит от их худосочных недоедающих коров – из коровьего молока получают масло, а обезжиренные остатки скармливают свиньям, которых держат не больше двух. Гостями на их столе бывают лишь бекон, пахта да хлеб, который они пекут сами либо покупают; овощи и фрукты для них – непозволительная роскошь. Откуда ни посмотри, такое существование кажется жалким, но местные жители вполне довольны своей судьбой и привязаны к своим грубо сбитым домам и убогому имуществу не меньше, чем крестьяне в любой другой части страны; разве что иногда поносят землевладельца и приказчика, за то что те не отдают им землю. Иногда, удивленный этим безразличием, я пускался в расспросы: отчего бы им не попробовать посадить хотя бы грядку картошки или капусты в каком-нибудь укромном закутке, на что мне было сказано, что нечего и пробовать, мол, всё равно майские и июньские заморозки побьют; в другом же месте – что владельцы предупредили: не дай боже, взроете дерн! Тогда я спрашивал, почему бы им не наломать папоротника (вон его сколько растет!) на подстилки коровам, раз уж у них нет сена? Мне отвечали, что кое-кто ломает, но вообще у них так не заведено, да и зачем нужны подстилки, если коровам и так хорошо?!

Бедные коровы, но, возможно, они правы, и домашние животные, как и их хозяева, за много поколений сроднились с этой бесплодной землей, привыкли к ее холодным зимам на жестком каменном полу, научились обходиться минимальным количеством самого низкопробного корма и в каком-то смысле даже процветать, давая молоко.

Но что касается хозяев, их состояние «всем довольны» не подкрепляется какими-либо следами счастья или живости. У них тусклые, бесцветные лица, а внешними чертами и умом они уступают жителям не только всех окрестных районов, но и, пожалуй, всей Англии, что Северной, что Южной. На детей, как и полагается, смотреть приятней, чем на взрослых, – в них горит огонь, естественный для их поры жизни, освещая изнутри их чумазые личики, среди которых с трудом отыщется хотя бы несколько симпатичных. Как же вышло, что люди холмов стали столь непохожими на своих соседей; откуда эти озабоченность только своими делами и полное безразличие к миру вокруг, превращающие их в ментальных изолятов, словно каких-нибудь богом забытых островитян. Как тягостно мне было заговаривать с их юношами и молодыми людьми, от которых, согласно их возрасту, ожидаешь душевных порывов и рвения, если они хотя бы немного заложены природой, а встречаешь даже не серьезность – торжественность, словно их только что скопом обратили в методизм и теперь им нельзя ни улыбнуться, ни обронить фривольное или пустое слово, ибо невидимый клерк (уши торчком, за одним из них – карандаш наготове) тотчас его подберет и обратит против них. В них не было и следа того пламени, той жизненной энергии, той страсти к музыке, спорту, выпивке, дракам, вообще ко всему хорошему или плохому – всего того, чем славятся их ближайшие соседи ланкастерцы. Что это – почва, высота, скупой климат, тяжелые жизненные условия – что? Но ведь есть и другие места, где жизнь столь же непроста, но чьи жители не выцвели умом, не растеряли энергии и не погасили внутреннего огня. Но хватит, проблемы людей оставим исследователям людей, мое дело – птичье.

Тем более, что стоял конец мая, и на безжизненной угрюмой пустоши или, лучше сказать, в моем новом доме стали безошибочно угадываться первые признаки настоящей весны. Морозы, туманы и холодные ветры теряли хватку, между ненастьями стали появляться просветы, и вот наступил славный погожий день – первый по-настоящему теплый день с августа прошлого лета, как гордо заверили меня местные. Весело зазеленели маленькие поля в каменных оправах, во влажных овражках и у ручьев загорелись желтые огоньки цветущей калужницы. Но самые заметные прикосновения весны к высокой зимноликой пустоши достались черничнику, повсюду растущему среди вереска плотными подушками. Покрывшая его первая зелень была точь-в-точь как проклюнувшиеся листочки дуба,

Этот мир нетронутой природы был домом для множества птиц, ведь по-настоящему я приехал в гости к ним, и что мне было до каких-то там двуногих.

Завтрак в Бакстоне свел меня за одним столиком с человеком, к которому я сразу же проникся величайшей симпатией – таковым был эффект его строгих черт, атлетического сложения и фантастической бороды. Оказалось, что он служит викарием в соседнем приходе, а значит, много ходит пешком, обладает тонким умом и открытым сердцем – какая находка! – несомненно, он разбирается в птицах и расскажет всё, что мне необходимо. Слово за слово, тропинка нашего разговора вывела на нужную тему. Птицы? – сказал он, – вообще-то он в них не очень разбирается, но с недавних пор у него в приходе завелись какие-то здоровенные вороны – громадные и черные, и ему любопытно узнать, кто они. Хотя бы одна всегда трется на виду. Может быть, это грачи, а может, черные вороны, но он не уверен. Но большущие и чернющие – это как пить дать.

Сколькими разочарованиями чревато такое обращение к местным с птичьими расспросами; наивно забывать о том, что орнитология всегда была слабым местом краеведения, – в деревне гораздо легче найти философа или поэта, нежели натуралиста. Тем не менее мне несказанно повезло, и именно такую редкость я встретил в лице бакстонского лавочника мистера Майки Солта, всю жизнь изучающего птиц своего округа. Правда, его изучения никогда не заходили дальше наблюдений и разговоров, которые, в отличие от записей, он вел весьма охотно. Книг по орнитологии он также не читал. Для него наблюдение за птицами было своего рода разновидностью гольфа, только более благородной: также дающей повод для выпячивания, но без необходимости сквернословить, мухлевать и из приятного собеседника превращаться в невыносимого зануду.

Это он посоветовал мне остановиться на Акс-Эдже, где обитают все интересующие меня пернатые и где после первой вылазки на пустошь у меня сложилось впечатление, что местная птичья фауна на пять шестых состоит либо из кукушек, либо из луговых коньков. Для кукушек с пустоши любимым местом посиделок и утренних встреч служило несколько кособоких от ветра буков, каким-то чудом закрепившихся возле приютившей меня каменной хижины с низко нахлобученной крышей. Начиная с полчетвертого утра громкое и настойчивое «ку-ку» множества кукушек стучалось в мой сон с ветвей и крыши, будто они собирались специально, чтобы меня разбудить. И целый день, мельтеша крыльями, они сновали туда-сюда над пустошью, медленно и бесцельно, словно вычихавшиеся ястребы. И то и дело за пролетающей кукушкой взлетал и ненадолго увязывался луговой конек, казалось, просто в качестве эскорта – во всяком случае, без той злобы, которые питают к кукушкам многие мелкие птицы, вплоть до миниатюрного чекана, известного кукушконенавистника. На самом деле то был эскорт любви. Ведь луговой конек – крылатая вариация на тему человека, обыкновенно женского пола, которого мы за слишком доброе сердце называем «дурехой», той самой, вскормившей сыночка-мордоворота, ненасытного проглота, ни разу не подумавшего, что его мать, может быть, голодает, и который, когда ему вздумалось, сорвался и полетел в мир, ни разу не обернулся на материнское гнездо, где тоскует и ждет свое дитятко несчастная покинутая дуреха. Такова верность лугового конька: и год, и два спустя мать помнит своего большого ненасытного сына, которого она высидела своим маленьким тельцем и вскормила, и который давным-давно улетел бог весть куда. Она видит его в каждой пролетающей кукушке и устремляется за ним, чтобы рассказать, как она его любит и гордится тем, каким он стал большим, какой громкий у него голос и какие красивые перья.

И кто, зная всё это, видя, как она пробирается между травы и вереска на розовых точеных ножках, как смотрит в ответ большими черными глазами, полными робкого любопытства, как, подобно тонкому колокольчику, поднятому на крыло, взмывает над вересковой пустошью выше и выше, а затем, рассыпая звон, медленно опускается на землю, кто, скажите, не полюбит лугового конька – эту маленькую пернатую дуреху?

Рассказывая о брачных привычках, дружбе и крайне односторонних отношениях между этими двумя видами, мистер Солт уверил меня, что за все пятьдесят пять лет его наблюдений за птицами он находил кукушечьи яйца исключительно в гнездах луговых коньков. Не видел он, и чтобы кукушонка воспитывал кто-нибудь из видов, которых принято называть в качестве возможных приемных родителей: пеночка, трясогузка, мухоловка, малиновка, горихвостка, завирушка или крапивник. Более того, общаясь по этому поводу с некоторыми из местных, он также нашел подтверждение своим данным. Его вывод: луговой конек – единственная простофиля, которая дает обдурить себя кукушке, а книги врут. Книги, конечно, не врут, но я допускаю, что конкретно для этого края его наблюдения верны. В таком случае, это может объясняться тем, что на длительной временной дистанции паразитизм большинства кукушек на луговых коньках вытеснил инстинкты паразитизма на завирушках, трясогузках и прочих, хотя время от времени кукушечьи яйца, несомненно, попадают и в гнезда оных.

Из всего разнообразия кратких вокализаций, издаваемых птицами вересковых пустошей и прочих пустынных мест, я несомненно бы выбрал воздушный колокольчик конька, если бы не существовало трелей лугового чекана. Мало кто может их распознать, а они звучат по всей стране с апреля по июль повсюду, где селится чекан. Главная проблема – соотнести конкретный звук с конкретной птицей. Луговой чекан – очень робкий певец с неприметной окраской и, как правило, умолкает с приближением человека. Вот так и получается, что люди, слыша вдалеке волшебные трели, понятия не имеют, чьи они; но если вдруг с пустоши или выгона, луга или полянки, заросшей дроком и ежевичником, вас окропит чеканная переливчатая песня – бесцветная росинка, дождинка в кристальном ливне птичьего хора, однако единственная, способная преломить лучи и засиять волшебной радугой, – можете не сомневаться, что это луговой чекан. Едва уловимый, далекий звук, но столь чистый и сладостный, исполненный такой нежности, что невольно замираешь и, не дыша, ждешь его повторения, а не дождавшись, думаешь: неужели померещилось?

Но еще более характерной акустической чертой высоких верещатников является звучащий поверх тонких колокольчиков голос кроншнепа – не тот, когда он с великолепной удалью свистит или истошно кричит, пугая суеверных; а тот не в пример более мягкий, тихий, разнообразный репертуар брачного периода, с помощью которого кроншнепы общаются друг с другом, строя гнезда, насиживая яйца и воспитывая птенцов. Самая симпатичная из фраз кроншнепа – протяжная трель, негромкая, но четко различимая за четверть и более мили, напоминающая мне звонкую весеннюю позывку крапчатого тинаму, занимающего на равнинах Аргентины нишу нашей куропатки, – мелодичный шепот, поднимающийся в воздух, висящий в нем несколько мгновений и опадающий в безмолвие; таинственный звук, словно говорит сама земля, а если не она, то какое-то туманное существо, невидимо парящее над пустошью, наполовину дух, наполовину птица. Признаюсь, невидимая версия кроншнепа, поющая свои негромкие песенки, мне нравится куда больше издерганной вопящей птицы периода поисков места для гнезда. Но есть у него и одно интересное воплощение: когда вы движетесь в его сторону, он, не дав вам дойти триста или четыреста ярдов, поднимается и стремительно летит к вам навстречу, серебристо-белый в ярких солнечных лучах, неестественно огромный за счет игры света и движения – осколок старого мира, пощаженный филистимлянами и варварами. Но волшебный обман зрения живет лишь несколько мгновений. На всех Холмах вы не найдете птицы размером крупнее кроншнепа, дикой утки или той самой здоровущей вороны из рассказа священника – ни канюка, ни луня, ни вóрона. Никого, кто бы своим величавым парением гармонично дополнил пейзаж этих диких вершин.

Но какая пропасть лежит между искусной филармонией вересковой пустоши, помимо трелей кроншнепа и тихого колокольчика конька, вмещающей пение незаслуженно забытых мной золотистой ржанки и белозобого дрозда, воздушное блеяние бекаса, причитание чибиса, тонкий пронзительный свист перевозчика (или, как его называют местные, водяного крикуна),– между всеми ними и самцом шотландской куропатки. От него не дождешься пения, но какая в нем заключена сила! Здесь, на высоких пустошах, он согласно своему обыкновению восседает либо стоит на каменном валу, не спуская глаз со своих жен, соперников и в целом контролируя весь мир. Вот он – осанистый, недвижный, с гордо поднятой головой – стоит на достойном себя пьедестале из кучи неотесанного темного песчаника. И сам он, словно статуя, изваянная из неподатливого темно-красного камня: песчаника, железняка или гранита, а еще лучше, из винного цвета серпентинита с прожилками, в черную крапинку – удивительно прочного камня с изысканным блеском. Под стать этому камню и голос, и характер этой птицы, несгибаемой и храброй, как на амурном, так и на бранном поле. Даже в конце мая, когда многие их курочки уже насиживают яйца (за свои дневные вылазки я встречал до дюжины таких гнезд), самцы проводят время в бесконечных ухаживаниях и драках, причем драки эти – совсем не то, что постановочные шоу турухтанов, маленьких пернатых симпатяг-бретеров, и прочих им подобных забияк, когда соперники стараются причинить друг другу как можно меньше вреда. Самец шотландской куропатки не зря выглядит изваянным из камня – именно камнем врезается он в соперника, и, не знаю, целы ли после этого кости, но блестящих перьев взлетает несметное облако. Впрочем, в ухаживаниях эта каменноликая птица бывает неожиданно грациозной. Я говорю о приеме, когда влекомый страстью самец куропатки неожиданно взмывает в небо и (если ветер благоволит его порыву), легко набрав высоту, пикирует вниз, при этом исполняя свой любовный танец, как это делают вяхири и самцы горлицы. Что до его вокальных практик – в них нет красоты или изящества – только одна мощь. Душа уходит в пятки, и тело замирает, когда он вдруг раскалывается грохотом и треском: «ррр-раб-э-даб-даб», которые, пожалуй, можно уподобить истерическому смеху, словно это торчащая из вереска глыба песчаника внезапно разразилась хохотом. Затем песня приобретает чуть более человеческий облик, будто ворон долго прочищает горло, чтобы после рассы́паться: «а-ха! тыгдыг, тыгдыг, тыг, тыг, куак-куак, куик-куик», что, пожалуй, и имеется в виду[23].

Но довольно слушать лязг и треск самца шотландской куропатки – я должен вернуться к певчим птицам более изящным и вывести на сцену белозобого дрозда: как ни странно, до этого визита мне не случалось ни видеть его самого, ни слышать его песенок гнездового периода. Есть определенное время и определенные редкие дни, когда нас всецело, до забвения всех прочих, захватывают определенные птицы. Такое состояние знакомо всем любителям возвышенного, будь то в природе или искусстве, музыке или поэзии. Вот так и у нашего брата натуралиста (выводя частное из целого) существуют дни канюка, дни ворона, дни дикого гуся и, конечно, дни, отданные тому или иному выдающемуся певцу: черноголовой славке, черному дрозду, коноплянке, каменке или соловью. И даже когда такие дни заканчиваются и определенное настроение подходит к концу, оно не совсем подходит к концу, и мы можем повторить вслед за поэтом, которому открылись более неземные голоса, чем птичьи:

Тем паче, что целью конкретно этого моего приезда был именно белозобый дрозд, потеснив в моем сознании золотистую ржанку и всех прочих. Я хотел узнать его поближе и предвкушал мой день белозобика и соответствующее ему белозобиковое настроение.

В горных районах, на север от Холмов, белозобый дрозд встречается часто, тогда как в остальной Англии он малоизвестен, в лучшем случае, его, подобно дербнику, хохлатой синице или плавунчику, знают лишь по имени. Между тем уже сама встреча с ним – своего рода упражнение в удивлении. Тогда как типичной реакцией на встречу с новым видом у любителей птиц является пароксизм удовольствия, того, кто впервые увидел белозобого дрозда ждет чувство иного рода, которое мы можем охарактеризовать как неверие своим глазам, граничащее с возмущением. С одной стороны, незнакомец перед нами – очевидный черный дрозд: от черной (до чего пригожей!) окраски до оранжевого клюва оттенка дубленой кожи, и всё в нем дроздовое: хохот, повадки, манера двигаться; с другой стороны, какой же это черный дрозд, мы же ясно видим, что это не наш черный дрозд, старый добрый дрозд наших лесов, парков и садов. Всё оттого, что мы настолько привыкли к уникальности черного, или, как его в XVII столетии называли наши предки, «садового», дрозда – к его разительной непохожести на прочих пернатых в силуэте, окраске, особенностях полета, манере двигаться, голосе, – что не допускаем даже мысли о возможности существования иного черного дрозда. Не оспаривая его принадлежности к своему семейству, мы полагаем его настолько же усовершенствованной версией своих оливково-коричневых в крапинку родственников, насколько грациозная красавица горная трясогузка является улучшенной версией желтогрудого конька, от которого она происходит. Мы, конечно, слыхали, что где-то за морями существуют другие черные дрозды, но это так странно и так далеко, что наш мозг отказывается верить и тотчас об этом забывает. Вид белозобого дрозда снимает покров с наших заблуждений.

Описанный эффект предназначался не мне – я встречал белозобого дрозда во время путешествий по стране и раньше; на Холмы же я приехал послушать его пение, доселе мной не слышанное. Счастье не заставило себя долго ждать. В первый же поход на Акс-Эдж, на старой заброшенной дороге, глубоко размытой и вымощенной незакрепленными камнями, будто дно пересохшего горного потока, я услышал незнакомый птичий голос и, пробежавшись взглядом по обочине, увидел белозобого дрозда, сидевшего на каменном гребне в двадцати ярдах от меня и раз в полминуты высвистывающего свою короткую песенку.

Я внимал ему четверть часа, пока он не улетел, а я не продолжил свой путь, пригубливая радость от нового опыта и не переставая удивляться тому, что эту простую мелодию, которую может напеть или описать словами маленький ребенок, так что вы потом без труда ее узнаете, – что эту мелодию до сих пор не описали в книгах по орнитологии. Не верим, – скажете вы, – учитывая, сколько книг о птицах у нас уже вышло. Тогда прошу, возьмите с полки любую из них и попытайтесь найти в ней какое-либо авторское описание песенки белозобого дрозда. Кое-кто из натуралистов сравнивает ее с пением черного дрозда или дерябы. Оба сравнения неверны: песенка белозобого дрозда состоит исключительно из коротких фраз, как у зябликов или пеночек-теньковок; причем все белозобики поют одинаково, тогда как дерябы и черные дрозды в своих песенках изменяют фразы, и вы не найдете двух одинаково поющих птиц. Различается и само понятие звука. Пение белозобика иногда называют трелями или песенкой из трелей, чем оно, конечно, не является. Как заметил мистер Уорд Фаулер, слово «трель» (warble) по отношению к птичьему пению может быть использовано единственно в мильтоновском смысле:

«В этом смысле, – продолжает Фаулер, – слово „трель“ означает разновидность пения, отличающуюся мягкостью, протяжностью и плавными переходами между звуками». Блестящее определение: именно так поют черноголовые славки, пеночки-веснички и многие другие из наших малых певчих птиц, за что их и прозвали славковыми (warblers).

Как только не пытаются охарактеризовать пение белозобого дрозда: оно и сумбурное, и дикое, и монотонное, и надрывное, и мягкое, и звонкое, но всё это не то; и даже если отыщется какое-то универсальное слово, его будет недостаточно, ведь главное в песне белозобика – ее форма. Его песня – тройное, иногда четверное высвистывание, повторяющееся через короткие промежутки времени двадцать или тридцать раз подряд. Чтобы побыть в роли белозобого дрозда, читателю достаточно взять слово из разряда «вира» или «Фира» и максимально громко, быстро и музыкально (в меру способностей читателя) высвистеть его три или четыре раза подряд – ручаюсь, что всякий в радиусе слышимости примет ваши упражнения за песню белозобика. Единственное, что им будет не хватать, так это яркого, мелодичного звона. Пение белозобого дрозда прекрасно само по себе, однако его очарование немыслимо без сопутствующих декораций – скалистых ущелий и горных склонов, суровых и безлюдных.

Обойдя весь холм и заглянув в каждое ущелье, я насчитал сорок или пятьдесят пар гнездящихся белозобых дроздов, но не уловил даже малейшего различия в их пении. Как и все певчие птицы, при приближении человека, или обнаружив, что его рассматривают, белозобый дрозд понижает голос; беззаботная же его песня разносится далеко, и отчетливо слышна на другом склоне долины даже в четверть мили шириной – вызвонченная расстоянием, еще более прекрасная.

В мае, когда белозобики еще только начинают насиживать яйца, черные дрозды уже вовсю воспитывают птенцов. Как-то, в десяти минутах ходьбы от дома, высмотрев на склоне долины между камней одного такого отпрыска, я словил его – полюбоваться минутку-другую и посмотреть, что будут делать родители. Они набросились на меня, словно воплощенная ярость, кружили в двух или трех ярдах, отчаянно крича и негодуя на двуногого похитителя; а вскорости, услышав шум, к ним на подмогу прилетела пара белозобых дроздов. Так у меня появилась прекрасная возможность сравнить два вида встречающихся в Британии черных дроздов: две пары – двух самцов и двух самок, пылающих одинаковым негодованием. Действуя так, словно они были одного вида, четыре птицы рассекали воздух чуть ли не у моего носа, в то время как я сидел на камне, протягивая им зажатого в руке играющего великолепными красками юного дрозда.

На вид белозобый дрозд уступает черному размерами и, даже находясь вот так рядом, кажется меньше, хотя на самом деле вполне сопоставим. Всё дело в черном цвете, в который окрашен его знаменитый кузен. Будучи самым заметным в природе, черный цвет визуально крупнит, особенно если объект находится в движении. Белозобый же дрозд, из-за белых кончиков перьев, при определенном освещении имеет более выцветший вид. Самка светлее самца, и в зависимости от освещения ее цвет для наблюдателя варьируется от оливково-черного и коричневого до зеленовато-бронзового.

Я отпустил птенца, и четверо демонстрантов тотчас улетели прочь. На следующий день я обнаружил гнездо белозобых дроздов, спрятанное в подушке черничника на уступе скалы на склоне долины. В гнезде было четыре яйца. Когда самка садилась на яйца, самец принимался петь. Так было на протяжении всего дня, но всё же любимым его временем был поздний вечер, когда, устроившись на камне в ста ярдах от подруги, он начинал высвистывать свою песенку где-то раз в полминуты, и пел так до самой темноты. Из всех певчих птиц белозобый дрозд замолкает последним и поет даже в самые зябкие вечера и под дождем.

Хозяевам гнезда мои ежедневные визиты, мягко говоря, не нравились. Но кто их просил вить такое красивое гнездо так близко от моего стана? К тому же мне было интересно исследовать весь набор криков и прочих звуков, издаваемых ими при моем приближении. Самец всякий раз вспархивал и отлетал на некоторое расстояние, громко стрекоча и щелкая, вперемежку с недовольными восклицаниями, тогда как самка, взвинченная в большей степени, выдвигалась прямо на меня, непрерывно крича и щелкая. Но стоило мне отойти, как их негодование мгновенно улетучивалось: самец принимался высвистывать свое обычное «вира-вира», а самочка прочищала горло чем-то собственного сочинения, что напоминало первые пробы голоса юного дрозда, – попурри из разнообразных гортанных звуков и писков, перемежающихся чириканьем разной степени мелодичности.

Но самым удивительным показалось мне то, что всякий раз при моем приближении белозобые дрозды издавали два раздельных звука, которые не входят в лексикон черных дроздов, являясь частью языка дроздов настоящих (turdus). Первый их них – гортанный крик дрозда-дерябы – протяжный, дрожащий и истошный; второй – тихая, распевная, плачущая нота певчего дрозда, когда его гнезду или птенцам угрожает опасность, выведенная на такую высоту, что не каждое ухо услышит. Можно только предположить, что умение издавать различные звуки, выражающие беспокойство или гнев, унаследовано настоящими и белозобыми дроздами, тогда как черный дрозд его утерял. И хотя кто-то утверждает, что при приближении человека черный дрозд может всхлипывать, наподобие малиновки, сам я этого никогда не слышал.

Как здорово было бы услышать и сравнить все звуки, издаваемые всеми, что существуют на земле, дроздовыми: от пятнистых земляных дроздов (Geocichla), от которых, как предполагается, произошли все остальные, до настоящих (Turdus) и черных дроздов (Merula). Говоря об эволюции птиц, орнитологи не рассматривают или практически не рассматривают признак языка, а ведь именно он мог бы помочь найти верный ответ на вопрос: являются черные дрозды боковой ветвью дроздов типичных или напрямую произошли от земляных? Полжизни можно посвятить одному лишь изучению языка черных дроздов, и это будут приятнейшие полжизни. Чернодроздовое племя расселено по всей планете в количестве около семидесяти видов и развитием голосовых органов превосходит всех прочих птиц. Можно ли представить себе более захватывающую жизненную цель для путешествующего англичанина, который жаждет объехать весь мир и любит птиц, но особо привечает сердцем родного «садового» дрозда? Я читаю письмо миссионера из Самоа, в котором он пишет, что ни одно живое существо не дает ему на далеких островах такое ощущение дома, как черный дрозд – самоанский дрозд, Merula Samoensis. Читаю в другом письме, на этот раз с Цейлона, о том, как местный дрозд переносит его автора в английскую весну. Читаю из Сомалиленда, как путешественник, услышав тамошнего дрозда, с умилением вспомнил о далеком доме. Я привел лишь три камушка из всемирного ожерелья чувств, вызываемых черными дроздами в Сибири, на Кубе и в лесах Амазонии, в Андах и Гималаях, в Бирме и Японии, на Формозе и Филиппинах, на Новой Гвинее, Борнео, Яве, Фиджи, Новых Гебридах, Луизиадах и других островах и странах, которых не счесть.

Восторженные слушатели птиц с удивлением обнаруживают, что мир отчасти состоит из людей, равнодушных к объекту их страсти, которых раздражают сами наши разговоры о красоте и очаровании пения птиц, а кто-то из них даже полагает, что мы их дурачим. Возможно, такое безразличие во многом вытекает из городского образа жизни с его невыносимо шумной атмосферой дребезга, притупляющей слух, а также является результатом постоянной привычки слушать громкую инструментальную музыку. Мы – цивилизация шума, и чем шумнее мы становимся, тем хуже нам слышны те изящные инструменты, которые созданы для тишины: они теряют свое древнее очарование и в конце концов уходят в утиль. В гонке громогласных инструментов за валовым выходом шума основным фаворитом является пианино, и чем больше грома из него извлекается, тем восторженней звучат аплодисменты.

В этом, как и во многом другом, кроется обратная сторона нашего развития; и если даже в музыке, производимой человеком, самые нежные, самые деликатные инструменты больше не радуют, а иногда и раздражают нас своим немощным звуком – как можем мы надеяться получить удовольствие от лучших образцов пения птиц: тончайших, едва различимых напевов, производимых трясогузками и коньками, каменками и чеканами, серогрудыми крапивниками и пеночками-весничками, коноплянками и тростниковыми камышовками. Всё, что мы умеем сказать об этих мелодиях, так это поставить их в один ряд с чем-то успокаивающим: журчащим лепетом горного ручья по выстланному галькой ложу, шепотом ветра в листве, шумом дождя.

Второй причиной безразличия к пению птиц является то, что во многих душах оно попросту ничем не откликается.

Когда обстоятельства былого счастья, да и сам его факт, уже позабыты, что-то всё же остается: смутное, радостно щекочущее чувство, которое могут пробудить в нас пейзаж, увиденный предмет, услышанная мелодия, брошенная кем-то фраза, явление или звуки природы, когда-то с нашим счастьем переплетенные. Именно этот ореол, этот отраженный свет и является тем, что заставляет нашу душу откликнуться. И когда человек говорит, что находит невыразимое очарование и красоту в каком-либо пейзаже или звуке, он не догадывается, что его чувство прекрасного возбуждено не внутренними качествами оных и что струны его удовольствия практически полностью состоят из нитей, тянущихся из его былого счастья. Поистине «мы то лишь получаем, что даем»[26].

Известный вариант очарования, из тех, которые могут вызвать в нас природный объект или звук, показан Гилбертом Уайтом на примере насекомого. «Стрекот полевых сверчков, – пишет он, – несмотря на свою резкость и пронзительность, у многих слушателей чудесным образом возбуждает восторг, словно подгоняет на вокзал их сознания целый состав впечатлений о лете: изумрудных, пасторальных, радостных». Откуда взяться этому «составу впечатлений», этому переплетенному с голосами птиц смутному ощущению счастья у того, чья жизнь, по крайней мере, ее ранняя, самая счастливая и восприимчивая часть, прошла вдали от пасторальных пейзажей. Такого человека звук может порадовать своим качеством, но не оставить отклика.

Но на других, особенно на тех, кто родился за городом и с раннего детства полюбил природу, даже чей-то мельком услышанный щебет может произвести магический эффект, как это было со мной в Харрогейте два или три лета назад.

Пару слов о самом городке: глядя на его ухоженные улицы и количество съезжающихся на них ухоженных людей, я вынужден признать, что любители городского отдыха что-то в нем находят; но одновременно это город-пьяница, и в этом плане он мне ужасно неприятен; и совсем уж не в своей тарелке я очутился, когда обнаружил вокруг себя несметные толпы болезных – пилигримов, со всех концов земли притащившихся к пруду, в котором они тщетно надеялись смыть свои недуги. На полное исцеление рассчитывали, вероятно, не все, поскольку среди них в большом числе наблюдались откормленные джентльмены средних лет и старше, с тяжелыми красными лицами (у некоторых – в винных пятнах). Глядя на мир водянистыми глазами, они едва тянули ноги, ковыляя и морщась от боли, одни – при помощи двух палок, другие – на костылях; были и те, которые приросли к стульям для купания. Я пришел к заключению, что этих жрецов мамоны низринули подагра и ревматизм.

В толпе из смеси страдальцев и светских лиц, совершенно одинокий, подавленный и лишенный своего привычного круга, я мог легко впасть в уныние, если бы не одна пернатая малютка, точнее, если бы не ее тончайший голосок. Каждый день, проводя часок-другой в садовом бювете за безногим бокалом магнезии, я неизменно ловил один и тот же летящий по воздуху звук, изящный и легчайший: тонкую жалостливую ноту, принадлежащую одной и той же пеночке-весничке, которая обосновалась здесь до отлета на юг. Речь не о песенке: на период линьки спрятавшись в густой кустарник, малютка не отваживалась петь, но лишь издавала свою короткую, горестную, еле слышную позывку.

В определенные часы павильон с источником наводнялся людьми, и пока взрослые пили воду, сидели компаниями, смеясь, болтая и заигрывая, или ходили по дорожкам, их дети шумно резвились на зеленых лужайках или пускали кораблики по убегающей воде. По мере приближения обеденного времени человеческие массы дрейфовали в сторону еды, и сады затихали и пустели. Пичуга была верна своему кусту, и даже в той его части, где ветви росли наиболее густо, ее можно было разглядеть. Время от времени в просветах плотной и густой листвы я замечал ее слабый промельк, но уже мгновение спустя порхающий призрак исчезал. И даже в половодье многолюдия, когда разговоры и смех звучали предельно громко, сквозь них через определенные промежутки времени пробивался ее слабый, разреженный, горестный голосок. Сосредоточившись на нем и внемля ему, порой ловя взглядом промельки крохотного неутомимого существа в густой зеленой листве совсем рядом со мной, я каждый раз ощущал, как в моих мыслях происходит любопытная перемена. Уходило раздражение, исчезало чувство дисгармонии; павильон, киоски, чавкающие гравием дорожки, отвратительные клумбы, лежачие больные и просто лежебоки, сама искусственность этой сцены с массивными гостиничными зданиями в качестве задника – всё это начинало казаться иллюзорным: продуктом моего сознания, который, щелкнув пальцами, можно было стереть; видением, которое исчезнет с дуновением ветра или с набежавшим на солнце облаком. Всех этих людей, сидящих или суетящихся вокруг, на самом деле не существовало; в реальном мире были только мы: я и моя подруга пеночка, и этот железный, выкрашенный зеленым стул подо мной на самом деле был корнем старого дуба, а может, бука, а может, лежанкой из сосновых лапок; весь мир пах хвоей и папоротником, весь мир держался за этот нежный, легчайший, летящий по воздуху голос, словно за осеннюю паутинку, плывущую тишиной.

Конечно, описанный мной случай отклика относится к разряду «чересчур» и возможен лишь с теми, кто с самого детства больше всего на свете любит птиц и ценит птичьи голоса превыше всех прочих звуков. Но дело не только в отклике: есть звуки, которые очаровывают нас настолько, что мы влюбляемся в них с первого раза, пусть никакие нити от них и не тянутся в счастливое прошлое. Влюбляемся, надо полагать, благодаря эмоциональному отклику (если такой существует), косвенно производимому в нас легкой кистью эстетического эффекта.

Помимо возникающих в нас откликов, существует и кое-что еще, усиливающее эффект каких-то мелодий птиц и часто не берущееся в расчет: душевное состояние и настроение, в которых мы слушаем ту или иную мелодию. А ведь именно из-за них даже песни наших любимых сладкоголосых видов могут показаться такими разными. Случаются забавные истории, как, послушав чье-то пение в каких-то неповторимых обстоятельствах, человек исполняется уверенности, что сейчас он слышал лучшего из пернатых певцов. Он может не узнать его в следующий раз, вообще никогда не узнать, но воспоминание о доставленном им сильнейшем удовольствии уже навеки отпечаталось в сознании вместе с приложенной к нему иллюзией.

Бывает такое состояние атмосферы, когда далекое кажется близким и природа так неповторимо хороша, что не узнаёшь родной планеты. А бывают и такие состояния, когда голоса птиц звучат чище, звонче, звучнее, иногда поражая нас новыми, таинственно прекрасными гранями звука.

После щедрого летнего дождя в пронизанном солнцем воздухе бывает разлито нежное серебро (эффект высокой влажности), в котором пение и крики птиц звучат заметно иначе, словно птичьи голоса, как и всё вокруг, очищены и омыты; и как наши легкие вдыхают новый чудесный воздух, так и наши души жадно вдыхают новую мелодию. Жадность эта, которая является ключом во всему, обусловлена омытым и просиявшим воздухом и самим видом голубеющего неба, с которого сдвинули завесу тяжелой, мрачной тучи. Происходящие в нас физические изменения передаются нашим органам чувств, которые тоже как будто оказываются омытыми, проясненными и способными воспринимать мир с небывалой точностью и яркостью.

А бывает так, что необыкновенный эффект, производимый звуками природы и, превыше всего, голосами птиц, возникает благодаря особым обстоятельствам или благоприятному стечению обстоятельств. С этим уж как повезет, и завтра не стоит ждать продолжения; чудо пройдет безвозвратно, как отгорел наш последний прекрасный закат. Но будут и другие прекрасные закаты, главное – не устать смотреть.

Помню, я стоял на краю сенокоса, желтого от лютиков. Но мой взгляд был прикован к одному цветку, возможно даже лепестку, который отыскал меня из центра луга и всецело завладел моим вниманием, – единственный из тьмы тысяч одинаковых цветков. А дело было в том, что солнечный свет падал на него, отражаясь под таким углом, что его желтая блестящая поверхность играла и переливалась, словно чешуйки жаркого золота. Подобным образом и песенка, и даже нота, могут отозваться в душе дивной красотой, возвысившись над морем всех остальных звуков.

Однажды, совершая вечернюю прогулку по парку в окрестностях Оксфорда, я остановился полюбоваться кустом цветущего боярышника. На одной из его веток тихо и неподвижно сидела самка зяблика. Вдруг с верхушки растущего рядом вяза, заложив изумительную вьющуюся петлю, к ней слетел ее друг. Он устроился рядом не сразу, а сперва покружил у куста, щебеча песенку, совсем не похожую на ту, которую он обыкновенно исполняет на ветке, – настойчивую и звонкую. Хотя форма и структура были те же, и ноты шли в том же порядке, воздушная песенка была тише, мягче, эфирнее и во сто крат нежнее. Птица смолкла ровно в ту секунду, когда ее лапки невесомо обхватили ветку подле маленькой подруги.

Я стоял, не в силах поверить своим ушам, ошеломленный красотой этой тихой мелодии в исполнении певца, который, как принято считать, и в подметки не годится большинству певчих птиц в вопросах выразительности и изящества.

А вот еще случай. Я шел по заросшей дроком пустоши; уже стемнело, был вечер раннего апреля, жутко холодный и ветреный. Вдруг примерно в сорока ярдах от меня запел луговой чекан, да так, что ни до ни после в жизни я не слышал, чтобы чекан пел лучше – богаче и нежнее. Спустя какое-то мгновение песенка повторилась, затем еще раз. Было ли дело в предельной чистоте звука, такого выразительного, такого удивительно нежного, столь неожиданного в эту позднюю пору; или же своей почти сверхъестественной красотой звук был обязан темени и молчанию этого уединенного места – не знаю, знаю только, что с тех пор, идя по чему-то весенне-ночному и дроковому, я неизменно время от времени останавливаюсь и прислушиваюсь в сладком предвкушении повтора.

Возможно, в каждом из приведенных случаев, как и в дюжине имеющихся у меня в запасе, песенка высвистывалась ровно в момент прицела в самое сердце, то есть когда обстоятельства и производное от них настроение были наиболее благоприятными. Но и сами звуки могут создать настроение, о чем я расскажу ниже.

За свою жизнь я слышал много чудесных черных дроздов, и как все певцы, пернатые ли, двуногие ли, они сильно разнятся достоинством пения: понятия гения, как заметил Альфред Рассел Уоллес, никто не отменял; и всё же самый глубоко запавший мне в сердце дрозд был, по-видимому, обыкновенного таланта. Окно спальни в сельском доме в Нью-Форесте, где я тогда жил, смотрело на большую тую, на которой вровень с моими окнами ночевал черный дрозд. Каждое утро, в половине четвертого, он начинал петь и пел с короткими промежутками на протяжении получаса. Стояла звонкая тишина, все прочие в мире птицы молчали, и в мое открытое окно, преодолев каких-то пять ярдов, залетала песня такой неземной красоты, что я не мог помыслить о большем блаженстве, чем лежать вот так вот, головой на подушке, с брезжащим рассветом за окном и запахом ночных цветов в комнате, упиваясь этими божественными звуками.

Мне легко понять чувства, которые охватывают некоторых наших гостей из палимых солнцем стран – из наших колоний-антиподов, чтобы не ходить далеко за примером – чей первый визит в Англию попадает на самое зеленое время года. Их, знающих зеленый по оттенкам моря и неба, травы и попугаев; их, для кого этот цвет, в отличие от нас, не является в палитре мира основным, потрясает его гегемония, равно как и его блистательное буйство. Общее для них потрясение может выражаться как в чистом восторге, так и в чувстве неестественности, усугубляемом ощущением, будто бы повсюду намазали свежей зеленой краской. Для жителей самой Англии, особенно ее юга, зеленый наряд предстает во стократ отрадней и целебней для глаз по возвращении из царства поросших вересковыми холмов, чем, по сути, является Пик-Дистрикт с его каменисто-бурыми безжизненными просторами. В этом случае воздействие всего, с чем мы связываем нашу южную природу, многократно усиливается, или, повторяя вслед за Дефо, «умножается изнанкой».

Вот так и я, возвращаясь перед самым летом с Холмов на юг, увидел Англию будто в первый раз с того утра раннего мая, когда смотрел на солнце, встающее из-за белых утесов острова Уайт и гемпширского побережья, – удивительно прекрасную, словно мечту о далеком рае. Вместе с тем я знавал и дни невыносимой тяжести и усталости, когда, бывало, нет-нет да проскочит желание махнуть на самый край вселенной, к самой дальней из всех бесчисленных звезд, на последний каменный осколок-заставу, чтобы усесться на нем и сидеть так лицом к бескрайней космической пустоте, спиной к материи и жизни, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, ничего не помня, пока не кончится вечность. Сейчас, в вагоне, мысль-мечта о путешествии к звездам снова посетила меня, но уже в другом свете: сегодня я мечтал о путешествии ради путешествия, о долгой чудесной дороге безо всякой цели в точке В. Мне хотелось растянуть волшебство моего пути с зелеными пейзажами за окном, желательно в вечность. Устроившись сидя или вольготно развалившись, смотреть, как за окном вагона, в бессмертном зеленом с невероятным разнообразием его оттенков, проносится цветущая земля, окропленная мягко горящим золотом лютиков, омытая солнечными лучами, укрытая тенями великанских шапок изумрудных лесов, купающих корни в священном голубом диких гиацинтов, – возможно ли представить себе счастье более полное? Можно ли вообразить человека, который не пожелает ехать так целые дни, недели, месяцы, годы до самых звезд, если бы поезда ходили к звездам.

Я вовсе не силен в звездах, тем более не горю желанием на них оказаться – единственным, что занимало мое воображение, была сама мысль о долгой зеленой дороге. Постепенно мне вспомнилось, что кто-то, желая наглядно показать умопомрачительность расстояния до звезд, вычислил, что скоростному поезду понадобится не останавливаясь мчать сорок миллионов лет, чтобы достичь звезды (не помню какой, если имелась в виду какая-то конкретная). Пафос этих расчетов был совершенно некстати, ведь, как ни крути, через какое-то время, возможно через несколько столетий, мне начнет хотеться антракта, получасовой, к примеру, остановки на каком-нибудь маленьком полустанке, где я смогу расслабиться и пару минут полежать на траве лицом к синему небу, пася взглядом белые облака, а главное, слушая сладкоголосую капеллу во главе с парящими жаворонками. Мне пришла в голову мысль, что, раз уж нам даны другие чувства, одного лишь зрения недостаточно; я жаждал слушать, вдыхать, осязать, пробовать на вкус; жаждал нырнуть в море ощущений, погрузиться в него и не выныривать: так мелкая букашка проникает в потаенную обитель цветка и блаженствует сладким нектаром. Я вспомнил, как автор Кинфиад[27] сетовал своей Кинфии о том, что даже моменты их полного счастья – даже когда она льнет к нему так, что мысль, не проявившись на устах, становится ясна обоим, – не бывают для него полными.

…Хочу к тебе я Припасть, прильнуть и льнуть еще теснее… – пишет он, не в силах смириться с тем, что их души всё еще порознь и всё еще их, а им бы слиться воедино, как двум каплям дождя…

В моем случае никакой препоны нет – мы вместе и немыслимы порознь. Ибо хозяйка моего сердца значит для меня гораздо больше, чем любая Кинфия для любого поэта: она бессмертна, зеленовласа и зеленоока, ее тело и душа зеленого цвета, и всех, кто в нее влюблен и делит с ней кров, она наделяет особым даром – зеленой душой.

Ведомый этими размышлениями, я сошел с поезда и оседлал велосипед – средство передвижения, еще больше единящее нас с землей и своей беззвучной ездой напоминающее скользящую змею или летящую над водой ласточку.

О, как несказанно повезло нам с этим чудесным даром – нам, кротким и молчаливым любителям дорог и тишины, – благодаря ему обретшим способность двигаться, подобно ночным совам с их мягкими бесшумными крыльями! Бесшумность велосипеда впечатляет. В истории моих поездок по проселочным дорогам есть два случая, когда я проезжал мимо слепого – в первом случае чуть ли не в дюйме, – оставаясь незамеченным, пока не заговаривал. Это кажется тем более удивительным, когда я вспоминаю о практически сверхъестественной чуткости слепых, особенно тех, кто много ходит сельскими дорогами. В обоих случаях, услышав, что к ним обращаются, слепые полуоборачивались, и отвечали кому-то несуществующему в двадцати или тридцати ярдах за моей спиной – в ту точку, где меня уже не было.

Вторая встреча со слепым случилась в одну из подобных весенних сельских вылазок. Спешившись, я стал смотреть, как он идет, ощупывая палкой обочину. В том месте дорога прижималась к лесу, и до деревни было около мили, может, чуть больше. Немного впереди по курсу слепого великодушный лорд – всем бы лордам его великодушия! – поставил на обочине скамейку, чтобы усталые путешественники могли посидеть и отдохнуть в тени. Было очевидно, что слепой направляется к ней. Дождавшись, пока он усядется, я проехал назад и присел рядом. Мой сосед – крупный, здоровый и опрятный мужчина – оказался местным, сыном одного из работников фермы. Юношей, полным честолюбивых планов, он покинул отчий дом и пошел в мир искать свой путь, но стал на опасную дорожку, приведшую к тому, что как-то под самым носом у него взорвался порох и он навсегда ослеп. Тогда он вернулся в родную деревню, которую, как он меня уверил, больше никогда не покинет. Деревня была единственным местом, которое он по-настоящему знал и которое, даже покрытое тьмой, продолжал видеть внутренним зрением: ее улицы и дома, окрестные поля, дороги, изгороди, леса, ручьи – всё, что в раннем детстве служило ему площадкой для игр и навсегда отпечаталось в памяти, – сейчас он может найти даже с навсегда закрытыми глазами.

Я узнал, что он зарабатывает на жизнь, продавая чай, который оптом закупает у лондонского торговца. Местные охотно пользуются его услугами, поскольку он доставляет им полу- и четвертьфунтовые пакеты с чаем прямо до дверей. Раз или два в неделю он совершает торговый обход окрестных деревень, делая в день по двадцать пять, а то и по тридцать миль. Раньше для таких обходов он брал в поводыри девочку десяти лет. Да, конечно, она ходит в школу, но по субботам у них нет занятий, а еще на один день она, как правило, могла отпроситься. Но эта девочка больше с ним не ходит, а новая, постарше, ей и в подметки не годится по смышлености, поэтому домохозяйки теперь открывают им не так охотно.

Слушая его, я заметил, что, подобно всем когда-либо встреченным мною слепым, этот большой и сильный человек в цвете лет был тихим и кротким, говорил негромко, и вся манера его поведения была сдержанной и мягкой. Я подумал, что эта кротость у них от постоянной привычки вслушиваться, и представил, сколько, должно быть, боли чувствует такой слепой, когда мимо него вихрем проносится мотоциклист на своей отвратительной колеснице, сотрясая землю и превращая мир в ад, пока не скроется за милю в облаке шума.

Так, неспешно переезжая от графства к графству, я осматривал множество городков и деревень, по дороге заводя беседу со встречными всех званий и возрастов. Но эти впечатления проходили по касательной и быстро выветривались, заглушенные всё той же основной целью моего порхания по зеленой весне в апогее ее зелени – желанием повстречать и услышать редких певчих птиц, живущих в основном на юге, чьей редкостью в большинстве случаев мы обязаны собирателям коллекций, птицеловам и прочим филистерам, занятым уничтожением прекрасных форм жизни. Посему важнее всех замечательных видов городов, деревень, замков, руин и соборов, дороже всех увлекательных встреч с людьми для меня было стоять и отчетливо слышать свист обыкновенной иволги в месте ее ежегодного гнездования в строго охраняемом лесу, где мне позволили провести день.

Без птичьей составляющей мой маршрут покажется опрометчивым и неряшливо состряпанным.

Оказавшись на западе, я проехал через Бландфорд-Форум и оказался в Уимборн-Минстере, развлекшем меня только кафедральным собором. Единственным достоинством собора была белизна его каменных стен, в которые какой-то чудак понатыкал красных камней, так что сооружение приобрело поистине гротескный вид – я никогда не встречал других подобных церквей. В Вэрхэме – симпатичном, древнем, похожем на деревню и как будто неиспорченном городке – я задержался в церкви Святой Марии, погрузившись в созерцание каменной гробницы Эдуарда Мученика, как вдруг всю землю окутала мгла и в церкви стало совсем темно. Выйдя на улицу, я с удивлением обнаружил, что за время, проведенное мной в обществе призрака короля-мальчика и его каменного гроба, улицы городка превратились в грязные бурные потоки. Подойдя к компании мужчин, стоящих неподалеку, я спросил, откуда взялся весь этот потоп. «Надо полагать, свыше», – ответил один из них, улыбаясь наивности моего вопроса. Его ответ напомнил мне историю о примерном мальчике, которую я читал в детстве. Воспитанный в религиозной семье, этот мальчик был приучен на все уколы боли и неприятности – от потерянной игрушки, вымоченных ног и порки до кори, свинки и скарлатины – говорить, что это «наказание свыше». Однажды ураган сорвал с крыши кусок черепицы и уронил ему на голову. Мальчик потерял сознание, а когда очнулся, увидел над собой склонившиеся лица людей, пришедших к нему на помощь. Поднявшись, он указал на кусок роковой черепицы, лежавший у его ног, и торжественно изрек: «Это мне свыше». Толпа покатилась со смеху. «Понятно, что не сниже!» – хохотали они. Что и говорить, это были малопристойные люди.

Я бы с удовольствием задержался в этом городке с памятками древности, короткими разбойными грозами и живописными деревеньками в окрестностях, но он был беден на предмет моего интереса, и скоро я снова катил на восток по дороге, ведущей в Пул, в котором не был несколько лет. На сей раз Пул меня удивил. В городе есть общественный парк с обилием лужаек и большим озером для катания на лодках – крупнейшим из парковых озер во всей Англии. Уже в шесть вечера парк наполняется людьми со всего города, приходящими сюда отдохнуть после рабочего дня; и скажу, что мне никогда не приходилось видеть людей, отдыхающих более непринужденно, чья радость на лицах была бы менее поддельной. Наибольшей популярностью среди горожан пользовалась парковая эстрада – сотни людей отдыхали на зрительских стульях или сидели и лежали прямо на траве, глядя, как на лужайках и специальных больших помостах танцуют пары. Чуть поодаль мальчишки и ребята постарше бегали в догонялки либо играли на лужайках в мяч, по дорожкам порхали стайки опрятно одетых девочек на велосипедах. Подобная непринужденность публики в общественном месте показалась мне удивительной. Я подъехал к парку около шести вечера, когда на юго-западном краю неба возникла грозовая туча. Она быстро росла и скоро заняла полнеба, угрожающе черная, клубясь вверх и всё больше надвигаясь, всё страшнее и чаще урча раскатами грома, расшитая яркими вспышками ветвящихся молний, которых одних было достаточно, чтобы люди в страхе разбежались по домам. Еще самую малость, и гроза с дождем должна была обрушиться прямо на нас и смыть веселящуюся публику. Но не обрушивалась – так, надвинувшись краем, и висела около полутора часов, ни капли не теряя в черноте и серьезности своих угрожающих намерений, изредка разражаясь тощими вспышками дождя. И удивительное дело, всё это время ходя по площадке, я не заметил в отдыхающих ни малейшего признака беспокойства или тревоги. Люди как ни в чем не бывало продолжали играть и веселиться, пока в девять часов вечера спокойно не разошлись по домам.

Вспоминая эту сцену, я думаю о том, какими глазами смотрели бы на нее жители холодных каменистых пустошей Дербишира – раскрыв рты и отказываясь верить, что так может выглядеть простой ежедневный досуг и что люди в этом городке так проводят каждый летний вечер после работы. Я также представляю, как какой-нибудь долгожитель из помянутого закостеневшего края, разменявший десятый или одиннадцатый десяток лет и с юности мечтавший о том, что можно жить свободней, счастливее и веселее, попав в описанную мной сцену, с облегчением воскликнет: «Упокой душу слуги Твоего с миром, поскольку глаза его видели это!»

Оставив Пул за спиной, я покатил по длинному шоссе, ведущему через Борнмут в Крайстчёрч, все десять миль пути сопровождаемый адским лязгом и дребезгом уродливых электрических трамваев. Только под сенью серых стен старой монастырской церкви я ощутил, что счастливо миновал царство демонов и стою на пороге графства нетронутой природы, которому нет равных ни на севере, ни на западе, ни на востоке; зовущего меня со всех дорог к своим пустошам, лесам и рекам.

Всё больше углубляясь в Гемпшир, я наконец добрался до нужной мне местности, которую не имею права разглашать как место обитания одной крохотной и неуловимой пернатой редкости. Ибо всякий, кому не безразлично дело сохранения наших птиц, должен помнить о частном коллекционере – вредоносном создании, вечно желающем заполучить в свою коллекцию последнего убитого представителя всякого исчезающего вида. Как только тот или иной вид приближается к черте вымирания, иными словами, становится исчезающим, наше право и священная обязанность, – говорит главарь и законодатель этой хищной клики, – как можно быстрее покончить с ним, дабы набить наши кабинеты как можно большим количеством чучел во имя Науки и потомков. Нет такого закона, который защищал бы наших птиц от этих грабителей; к тому же у них полно уважаемых представителей на самом верху: на скамьях городских магистратов, в обеих Палатах Парламента; и в целом наше высшее общество во многом состоит из них. Я не оговорился, грабителей, причем самого гнусного качества. Те, кто вторгается в наши дома и крадет наше золото, отнимают мелочь по сравнению с этими, которым не грозит ни Портланд, ни Дартмур, но которые крадут у миллионов британцев одно из самых ценных их сокровищ – великолепное разнообразие дикой природы.

На моем пути встретилась деревенька – одна из каких-нибудь полудюжины на всё графство, в которых я еще не был; и, поскольку от нее было рукой подать до моей цели, я подумал остановиться здесь на пару дней. Я давно слышал о ней, мало того, мне ее с большой любовью и подробно живописал увешанный орденами старый солдат, служащий на пенсии смотрителем в одном из королевских парков. Дело было прошлой весной, мы осматривали пример неудачного гнездостроительства черного дрозда. Гнездо, открытое всякому недоброму глазу, было свито то ли на наросте, то ли на выступе ствола посевного каштана всего в нескольких футах от земли, и старый солдат вменил себе в обязанность его защиту. Пожурив дрозда за беспечность, мы перешли на других птиц и так понемногу добрались до его детства в гемпширской деревушке, спрятанной от всех глаз, и я спросил его, как он, с таким чувством рассказывающий мне о своей малой родине, смог провести целую жизнь от нее вдали и почему он до сих пор не там? А я ведь как раз, – ответил он, – и собираюсь туда вернуться; старею, ясно, да не только в том дело: я стал мечтать об этом, еще когда был молод да крепок и тянул солдатскую лямку. Индия, Бирма, Афганистан, Египет… И вот, чтобы сбыться, его мечте осталось подождать совсем чуть-чуть. Еще два года службы в парке – и он сможет выйти на пенсию, которой, если сложить с его солдатским пенсионом, ему хватит, чтобы провести остаток дней в родной деревне.

Я вспомнил его теперь – старого служаку, высокого и подтянутого, седого, с седыми усами на красивом и жестком лице, чья жизнь прошла в битвах за империю на ее многочисленных дальних рубежах, а ныне защищавшего в парке гнездо черного дрозда от диких орд афганчиков и суданчиков из лондонских трущоб. Отрадно было думать о нем, сидя на склонившемся над ручьем дереве на расстоянии брошенного от церковного двора камня, – в чертогах его детства, куда он вскорости вернется. До деревни было подать рукой, но из всех звуков я различал только тихий шепот ветра в листве да звонкое журчание и плеск воды у самых моих ног. Вдруг, совсем неожиданно, в нескольких ярдах от меня, прозвучал пронзительный и громкий крик тревоги или вызова. Камышница. Да вон же она, стоит у окошка воды, на краю ковра из водной мяты и незабудок с задником из высокой травы и окопника, – острая черная головка с ярко-оранжевым и алым узором воздета над зеленым буйством. Мы долго рассматривали друг друга – настоящая идиллия в месте, где человек и природа живут в тесном братстве. Хотелось остаться здесь надолго, но всё же эта деревенька была не совсем моей. Источник ее очарования лежит в ее уединенности, в затерянности между лесов и холмов, я же люблю открытые пространства, чтобы окна и двери глядели в дальние дали и вольные ветры дули со всех четырех сторон. Руководствуясь этой установкой, я проехал полторы мили до следующей деревни, расположенной в более открытой местности, где и остановился в простой семье, состоящей из отца, матери и мальчика одиннадцати лет.

И снова удача не изменила мне – за всю историю моих постоев я редко встречал людей лучше. Хозяйка была достаточно тактична, чтобы не устанавливать свои правила и не вмешиваться в мой распорядок, так что я волен был вставать в четыре утра, пить перед выходом чай на кухне, пока все спали, возвращаться, когда мне вздумается, и питаться в своем режиме. Также и ее муж был идеальным хозяином; благодаря своим способностям и смекалке он был на гораздо лучшем счету у жизни, чем большинство тружеников его сословия. Получая около трех фунтов в неделю, он, однако, не развратился, и проживал те же пятнадцать или восемнадцать шиллингов, что и типичный представитель его класса в их деревне. Человеком он был исключительно обаятельным, мужем – кротким и добрым. Здесь бы заподозрить его в подкаблучничестве, мол, властная жена и так далее, но это было не так. Наблюдая их вместе за столом в наши совместные трапезы, я видел, с каким нежным вниманием она обращалась к нему, заглядывая в глаза и ловя каждое слово. Надо сказать, что я был озадачен подобными семейными отношениями, столь редкими между окольцованными людьми, и уже начал думать, что секрет кроется в какой-то особой силе его голоса или в том мечтательном выражении глаз, обращенном вовнутрь, которое я часто наблюдал на его лице; но мои догадки были неверны, а правда открылась лишь незадолго до отъезда.

Здесь необходимо сказать несколько слов об их сыне, кротким нравом, добротой и тихой манерой говорить являвшем точную копию отца. Он терпеть не мог учебники, нехотя плелся в школу и не играл со сверстниками, зато всей душой любил природу и каждую свободную минуту стремился проводить наедине с ней, наблюдая за жизнью птиц.

Замечу, что я был точно таким же ребенком, с той лишь разницей, что благосклонная судьба обнесла меня школой, так что мне некуда было плестись, и скучными учебниками, так что мне не над чем было корпеть…

Это было перед самым моим отъездом. Проведя долгую смену на пустоши, я вернулся в шесть вечера к обеду. Хозяйка уже сидела за столом, ожидая, пожалуй даже с жадностью, порцию моих свежих рассказов. Дело в том, что она проводила весь день дома одна, за исключением тех коротких минут, когда ее мальчик прибегал забросить в себя обед и тотчас ускользнуть в ближайший лес или на пустошь, чтобы выкроить как можно больше минут наедине с природой до нового приступа лязга у школьного звонка. Всё, что я рассказывал ей о моих хождениях по пустоши сегодня, кажется, интересовало ее особенно. Она как будто хотела пройтись со мной каждой тропинкой, подойти к каждой старой канаве, холму, падубовой рощице, узнать, каких я слушал птиц и мельчайшие бытовые подробности, словно перед ее внутренним взором разворачивалось действие волшебной сказки или приключенческого романа. Не встряв ни разу за время моего рассказа, когда я кончил, она просто забросала меня вопросами о тех самых же тропинках, птицах и падубах, словно ни за что не хотела покидать пустошь. И тогда она призналась мне, что с этой пустошью у нее связано многое; слово за слово, и вот я уже знал всю их историю, охватывающую около десятка лет ее жизни: от замужества до начала прошлого года. Тогда они с мужем и двумя детьми, шести и девяти лет, жили в домике на краю той самой пустоши, в месте, где к ней подходит смешанный лес из дубов и сосен. Ее муж любил животных, особенно птиц, и хорошо в них разбирался; постепенно его увлечение передалось и ей. В птицах она больше всего ценила голоса и пение, благо, на пустоши они звучали круглый год, и днем и ночью. Да как их было не слушать в месте, где не было ни соседей, ни дорог и царила такая тишина, что можно было различить самую тонкую ноту самой крохотной пташки. Пение птиц стало ее отрадой и единственным развлечением за стенами дома. Одиночество было кромешным, читала она мало, другой музыки у нее не было (до ближайшего пианино нужно было идти несколько миль) – вот и вышло так, что голоса птиц стали для нее сладчайшими на земле звуками, а из всех пернатых исполнителей она особенно ценила черного дрозда. Какой невыносимо шумной показалась ей деревня, когда они сюда только переехали: крики петухов, плач детей, стук телег, гул разговоров, боже, каких только видов шума не выдумает человек! Поначалу у нее раскалывалась голова. А ночи были пусты: зимние – без уханья неясытей, летние – без дрожащего пения козодоев, треска коростелей и щелканья соловья.

Целых полчаса бедняжка рассказывала мне о своей прежней жизни на пустоши, говорила и говорила, порой сама посмеиваясь над своими чувствами: глупой тоске по старому дому, которая всегда охватывает ее неподалеку от того места; и всё с едва заметным надломом в голосе, и всё обходя тот, самый важный предмет, к которому – я ждал – она перейдет. И она перешла: рука метнулась к глазам, чтобы спрятать слезы, которые всё же прорвались, но с ними пришло облегчение, и теперь она могла говорить о своем умершем ребенке. Девочку звали Виолеттой, и все, кто ее знал, говорили, что лучшего для нее имени придумать было нельзя – она была красивой, как цветок, и глазки у нее были, как фиалки. И она любила цветы – правда, необычно для такого маленького ребенка? Редко встретишь такую страсть. Куклы, игрушки – всё это мало ее интересовало, а вот цветы… Ей не было еще пяти, а рассудительности у нее было не меньше, чем у любого взрослого. Малышка любила всех, но самую горячую любовь она питала к отцу: каждый вечер она ждала его с работы – пташкой выпархивала навстречу, а после ужина забиралась к нему на колени и сидела, пока ей не приходило время ложиться спать. Как же чудесно они щебетали! Что вам еще рассказать? Ах да, как они проводили время, и сын, и дочка – это же самое необычное. После немалой волокиты мальчику разрешили учиться дома – ходить в деревенскую школу было далеко. В погожие дни дети просыпались рано утром, завтракали и, прихватив обед в корзинке, убегали на пустошь, так что до пяти вечера она их не видела. Мальчик, как и его отец, увлекался птицами и животными, и мог наблюдать и следить за ними хоть целый день – для него это было счастьем. Малышка души не чаяла в цветах и, отыскав редкий или новый для нее цветок, пищала от радости и веселилась так, словно нашла на пустоши драгоценную жемчужину. Она была закаленным ребенком и никогда не болела, так что когда она неожиданно затемпературила, они с мужем не на шутку встревожились и сразу же послали за доктором. Случай, сказал доктор, осмотрев девочку, не очень серьезный, но говорил он это как-то неуверенно, а главное, именно он – он сам это потом признал – в итоге допустил роковую ошибку. Когда наступил кризис, бедной малышке сделалось так плохо, что пришлось посылать за ним снова, но путь был неблизким и, чтобы принять в ожидании доктора хоть какие-то меры, она сделала дочке горячую ванночку. Приступ минул, лихорадка отступила, и девочка заснула мирным сном; к ней на глазах возвращалось здоровье. Приехал доктор и, похвалив мать за принятые меры, сказал, что девочку нужно разбудить и дать ей микстуру. Она умоляла его не делать этого, но он был непреклонен, разбудил девочку и заставил ее выпить. Малышка еще не допила последний глоток, как упала на подушку, бледная как полотно, и через несколько минут умерла.

Это случилось два года назад; с тех пор они переехали в деревню и даже постепенно освоились: мальчик стал ходить в школу и, в общем-то, со временем попривык, муж получил новую, гораздо более подходящую ему работу, и его высоко ценил начальник; с соседями у них отношения замечательные. Но эта новая лучшая жизнь не принесла им счастья – мысль об умершем ребенке всё так же жила с ними. Она, оставаясь дома, проживала свое горе бесконечными дневными часами, но когда муж возвращался с работы, ей всегда удавалось сбросить тяжесть и быть веселой с единственной заботой помочь мужу избыть его горе. Но ему, похоже, это мало помогало. Он казался каким-то надломленным, будто все его мысли и чувства были там, с его девочкой. Он всегда был добрым и спокойным, но раньше он был еще и веселым: шутил, смеялся, а теперь, да вы же сами всё видите, – кроткий, тихий и почти не улыбается, а смеяться, так, кажется, и вовсе разучился.

Как вы уже знаете, в эту безымянную деревушку я приехал в поисках одной из наших редких певчих птиц, но затем на первый план вышли мои хозяева со своими человеческими радостями и горестями, и, увлекшись рассказом о них, я лишь сейчас вспомнил, что не только не рассказал вам, чем закончились мои поиски, но даже не поведал, о каком виде шла речь. Начну издалека. За год, может быть, за год с небольшим до описанных событий, я получил письмо от друга, из которого узнал, что он совершенно случайно обнаружил новое место обитания провансальской славки – этой изысканной пернатой жительницы кустов дрока, той самой дроковой славки, за которой уже много лет так настойчиво охотятся наши коллекционеры. Он обнаружил пару птиц во время одной из своих велосипедных поездок по югу – порхающий промельк в придорожных кустах дрока, окаймлявших обширную вересковую пустошь. Несмотря на то что это была его первая встреча с провансальской славкой, я абсолютно доверяю его сведениям – другой бы на его месте мог ошибиться, но только не он. Кстати, своего востроглазого корреспондента я ни разу не видел лично: мы только переписываемся и одинаково любим птиц – вполне достаточно, на мой взгляд, чтобы называться друзьями. Он относится к загадочному, но распространенному типу людей, ведущих двойную жизнь. И если для одних он в первую очередь орнитолог, то для нашей театральной публики он – бывший актер, и я представляю удивление тех, кто знал его лишь в этом амплуа, и их недоверчивое хмыканье в попытке вообразить, как он, сойдя с подмостков, спешит в уединенные птичьи уголки, дарящие ему радость, совершенно не понятную его театральной пастве.

Пустошь относилась к разряду крупных, площадью в несколько квадратных миль, так что ничего удивительного, что в указанной моим другом точке славок я не нашел. Оставалось, вооружившись терпением, выявить и методично обследовать все дроковые места, особенно те, где дрок рос погуще. Протаскавшись по пустоши от рассвета до заката битых два дня, я уже начал было сомневаться в успехе моего предприятия. И если бы не богатый, восьмикратно или девятикратно увенчанный успехом опыт поиска этих неуловимейших из крохотных существ по нашему югу и западу, научивший меня знанию всех их маскировочных хитростей, я бы уже отчаялся. И всё же на третье утро напрасных поисков я сдался и решил тем же вечером ехать на запад. «Три дня напрасного труда», – горько подумал я и тут же улыбнулся, вспомнив, что «Напрасным трудом» местные прозвали бесплодный участок каменистой земли с тощими лохмотьями дрока, в которых я много лет назад обнаружил свою первую провансальскую славку и от которого до ближайшего известного ареала было около тридцати миль.

Отчасти воспрянув духом, я взошел на высокий холм. Нужно было посидеть, поразмыслить, подставляя лицо освежающему ветру. Но что это: едва присев, я заметил у самых ног остатки чьих-то перьев, какой-то маленькой птички – никак недавно столовался ястреб-перепелятник. Красные или каштановые контурные перья, черные или черно-коричневые маховые. Я начал прикидывать, кто бы это мог быть из небольших птиц, и вдруг понял, что передо мной разбросаны перья двух основных цветов провансальской славки. Перья, красные и черные, разносились порывами верхового ветра – еще немного, и мне совсем не останется улик. Я спешно собрал те, что еще держались за чахлую вересковую плешь холма, и начал дедукцию. Фух, перепелятник настиг и проглотил менее экзотический обед, доказательством чему служили два маленьких перышка: одно полностью белое, другое – с белой каймой. Разбросанные перья – темные перья крыла и каштановые контурные спины – принадлежали коноплянке. Этот ничем не примечательный эпизод прерванных размышлений на вершине холма возродил мой подвянувший было энтузиазм, и я решительно зашагал через пустошь на новые поиски в точку, где поза- или позапозавчера меня постигла неудача. Не успел я пройти и четырехсот ярдов, как из облезлого дрокового куста, казалось бы, в самом неподходящем на всей пустоши месте, черной вспышкой выпорхнула птица и в мгновение ока скрылась в соседнем кусте. Ну здравствуй, дроковая славка!

Теперь залечь в вереск и, не шевелясь, наблюдать за кустом – и очень скоро я дождусь моего самца снова. Так и вышло, причем снова он вылетел не один, а вместе с подругой. Обругав меня, но видя, что не действует, они полетели по своим птичьим делам.

Наблюдая за этой парой, я вскоре испытал подмешанное в радость разочарование. Ведь помимо цели убедиться, что дроковые славки по-прежнему обитают в этом уголке, у меня была и другая цель, состоящая отнюдь не в том, чтобы пробраться к их гнезду с фотоаппаратом и, ради лучшей экспозиции и освещения раскромсав куст и красиво расставив яйца, как умеют наши фотодокументалисты, сделать снимок «гнездо в естественных условиях»; моей второй целью было услышать их пение и описать его по горячим следам, пока в ушах не остыли ноты. Но, просидев в вереске до самого заката, я не услышал от самца ничего, кроме высказанных в мой адрес возражений по поводу моего присутствия: аналогичным, только менее чистым, забиячливым звуком – словно вас журят феи – выражают свое негодование серые славки. Несомненно, это нежелание петь объяснялось отсутствием в этой части пустоши другой пары или соперника-самца, нуждающегося в острастке.

Вечером, тремя днями позже, я находился в другой части пустоши примерно в полумиле от гнездовья первой пары, когда из куста дрока вылетела маленькая серая птичка и ненадолго замерла на верхней веточке. Еще одна провансальская славка – призрачный самолетик, застрявший на вершине черно-золотого куста, сам черный на фоне бледного вечернего неба. Чудесное открытие, учитывая то, что, ранее исходив данный сектор вдоль и поперек, никаких следов славок я здесь не обнаружил. В этом месте дрок стоял плотной стеной от четырех до шести, а то и семи футов в высоту, занимая площадь около трех с половиной акров. Как правило, славки предпочитают менее густые заросли, чтобы было где полетать между кустами.

Тем временем мой самолетик скрылся и больше не появился. Но то, что произошло дальше, было несравненно лучше – через пятьдесят метров из куста выпорхнула еще одна дроковая славка и, сев на веточку, запела. И лишь подпустив меня на каких-то двадцать ярдов, она шмыгнула в куст и больше не вылетала. Я шел домой, а в ушах у меня звучала песенка. Но браться за чернила, покуда не услышу более полное и непринужденное исполнение, я не спешил.

Не далее как на следующий день я обнаружил в этом месте как минимум девять пар дроковых славок, гнездящихся в густых зарослях кустарника на небольшом расстоянии друг от друга. Внешне кусты дрока были голы и пусты; внутри же они были полны живых искрящихся драгоценных камней. Сердце мое сжалось грустью при мысли, что какому-нибудь хитрому мерзавцу, нанятому частным коллекционером или владельцем лавки чучел, гордо именующим себя «натуралистом», ничего не стоит появиться здесь завтра с пневматическим ружьем и в один присест истребить всю колонию.

Как оказалось, лучшим временем для наблюдения за провансальскими славками было пять часов утра, когда они на пике активности и музыкальности. Случалось, что в это время в поле моего зрения попадали сразу две или три пары славок, порхающих туда и сюда, то исчезая в кустах, то снова появляясь, ругаясь и иногда дерясь. Каждая точка, занятая мною для наблюдения, оказывалась на территории какой-то определенной пары, и когда соседи прилетали с наилучшими намерениями помочь в борьбе со мной, они тотчас рассматривались как незваные гости. Оскорбленный хозяин территории издавал грозный клич, пришелец отвечал, но что он мог поделать против яростного натиска, который на него обрушивался. Он позорно улепетывал, и был преследуем до самой границы. Изгнав соседей на их территорию, победитель возвращался назад и разражался арией, в которой звучали триумф и острастка всем слабакам.

Несмотря на силу чувства, песенка провансальской славки слышна лишь в небольшом радиусе, поэтому, чтобы ее услышать, нужно находиться к птице как можно ближе. Песенка эта короткая и длится всего несколько секунд, но если маленький вокалист пребывает в певческом ударе, он может высвистывать ее и пару минут подряд. Теперь об ее особенностях. Монтагю, первым в Англии упомянувший ее на письме, сравнил ее с песенкой черноголового чекана. Меткое сравнение, ведь песенка малыша чекана тоже состоит из серии низких гортанных нот, пересыпанных нотами чистыми и звонкими; но Монтагю забыл уточнить, что таким образом самец славки поет, только сидя на ветке, и что поднимаясь высоко в воздух, пикируя вниз и снова взмывая вверх, он издает короткие ритмические трели – свою лучшую песенку. Да и что толку в сравнении с песенкой (точнее, песенками) черноголового чекана, которую мало кто слышал, ведь эта птица сторонится человеческого общества как может. К тому же сравнение Монтагю правомерно лишь для большого расстояния, на котором песенка дроковой славки теряет свои нижние ноты и, достигая уха, может быть легко принята за пение черноголового чекана, коноплянки, лесной завирушки или даже конька. Песенка серой славки, обитающей в подобных местах, звучит, как правило, громче и грубее, не смягчаясь и не просеиваясь расстоянием. Крики возмущения и негодования серой славки, я думаю, известны каждому; крик возмущения дроковой славки точно такой же, но гораздо тише и мягче. Когда провансальская славка бранится и возмущается – это всё та же песенная нота, только пропетая громче и мелодичнее и намного чаще: до восемнадцати-двадцати раз в три секунды. По сравнению с этим исполнением самое быстрое пение камышовки-барсучка покажется томным романсом. Ускоренное повторение производит эффект продолжительного и устойчивого звучания, напоминающего вибрирующее пение обыкновенного сверчка; однако сильно отличающееся особенностями звука, скорее, напоминающего жужжание или гудение, какое производят жук-олень или летящий майский жук, но с добавлением мелодичности и небольшого количества металлических ноток. Эта жужжащая стремнина звуков густо пересыпана иглами тончайших, чистых, звонких нот, пронзительных и мягких одновременно. Некоторые ее образцы невероятно хороши и чисты.

Мередит однажды сказал, что песня жаворонка – это цепочка звуков, Где слито звеньев серебро.

Эта метафора справедлива для многих певчих птиц по всему миру, исключая тех, кто поет нараспев или перемежая пение частыми паузами, как это делают певчий дрозд и соловей. Но как цепи различаются по форме, так различаются по форме песенные цепочки быстрых исполнителей. Некоторые из этих цепочек состоят из нестандартных и потому различимых звеньев (то есть нот). Но только не в случае дроковой славки. За счет фантастически быстрого исполнения и непрерывных повторов ее песня напоминает скорее плотную веревку, нежели цепочку, и, если вить метафору дальше, мы можем сказать, что веревка эта – черная или серая с вплетенными блестящими нитями из серебра, золота и атласа. Черное и серое волокно веревки соответствует низкому жужжанию, тогда как сверкающие нити – пронзительным, звонким, изящным нотам.

Как правило, дроковая славка ставится в один ряд с такими малыми певчими птицами, как черноголовый чекан, горихвостка, лесная завирушка и славка-завирушка. При этом манера ее пения совершенно оригинальна и не похожа на манеру прочих певцов. В определенном смысле это ставит орнитолога в описательный тупик, поскольку единственной известной нам возможностью описания фразы или песенки является сравнение ее с другой, более известной, фразой или песенкой. Во всех книгах по орнитологии, вышедших у нас за последние полтора века, где упоминается провансальская славка, нет ни слова про ее песенку. Однажды я спросил ныне покойного Говарда Сондерса, почему так вышло, и он ответил, что песенка дроковой славки настолько необычная, коротенькая и импульсивная, что не подлежит описанию. Вы правы, описанию подлежит пение любого существа, начиная визгливым насекомым и заканчивая ангелом, но грустная правда состоит также и в том, что на языке слов его возможно передать другому лишь с большими искажениями. Тем не менее, описание может серьезно пригодиться в определении птиц. И хотя верное представление о своей песенке может дать только сам пернатый исполнитель, описание может помочь узнать ее тем, кто слышит ее впервые.

Итак, я покинул маленькую гемпширскую деревушку, достигнув цели и разбогатев сразу на три ценных впечатления: первым (и чистого золота) были мои хозяева; вторым (по убыванию благородства) – крохотные пернатые феи в певческом ударе; третьим – пятерка то ли белых то ли кремовых коров, неизменно шествовавших пустошью на дальний ее конец, где у них было дневное пастбище, под началом молодой пастушки, жившей в маленьком фермерском домике у самого края пустоши. Каждый день коровы появлялись из-за плотного зеленого занавеса деревьев и кустарников, закрывавших участок, и медленно брели вразнобой по широкой бурой пустоши, а следом шла их пастушка – всегда одна и та же, молодая женщина, высокая и стройная, с непокрытой головой, в легком бело-сером платье почти коровьей белизны. Издалека, в подернутом влагой, трепетном свете лучей восходящего солнца, они представляли собой прекрасное, удивительное зрелище. Их очертания зыбились, и было в них что-то, что придавало им ощущение тайны, словно у меня на глазах разворачивалась мистерия из туманной античности – времени, когда нас пасли боги, а мы посвящали богам белых коров.

Разбогатев глазами и ушами сразу на три удивительные ценности, я был готов снова двигаться на запад, надеясь успеть за волной свежей зелени и цветения, пока она еще не прошла. Приближалась середина июня, и, поспешив, я мог успеть обнаружить пару пернатых редкостей и услышать новую для себя песенку, до того как ляжет тишина. Обыкновенная иволга и дроковая славка – это, конечно, хорошо, но они составляли лишь треть из намеченных мною видов.

В Йовиле я пробыл несколько дней, имея на то две причины.

Одно из величайших наслаждений, которое только может испытать путник, – добравшись на исходе дня в незнакомый городок или место, где давно не бывал, неожиданно вспомнить, что именно сюда, в этот самый городок, в этот самый округ, пару лет назад перебрались жить твои старинные друзья. Те, чьих родных лиц тебе так не хватало в месте вашего общего прошлого, те, кого вспоминаешь так часто и любишь так сильно, словно нет никакого расстояния. Как здорово свалиться к ним на головы и, как в старые добрые времена, посидеть за обедом, вспоминая те самые старые добрые времена и ваш старый добрый городишко со всеми его жителями – от первого сквайра до деревенского дурачка.

Едва ли нужно уточнять, что наши потерянные и снова обретенные друзья – не какие-то важные особы с личной автомашиной, но обыкновенные люди, на протяжении многих поколений ведущие скромную жизнь и пустившие крепкие корни в ту землю, которой не чуждаются их руки. Такие люди сразу различают забредших к ним гостей из большого мира, и их гостеприимство – одна из сладчайших благодатей, дарованных человеку.

Таковой была первая причина. Мои друзья жили в пригородном домике, они не изменились ни внешне, ни внутренне, и я чувствовал себя одним из них, одной с ними крови – блудный сын, изредка залетная к ним птица, пусть так, – но оттого не менее любимый.

Второй причиной моей задержки была усадьба Монтакьют-Хаус с парком, которые я не удостоил вниманием в предыдущие визиты. По парку – весьма перспективному, поскольку то, что раньше было парком, без человеческого ухода превратилось в настоящий лес – я ходил несколько часов, но не обнаружил никакой пернатой редкости ни в нем, ни в его окрестностях.

Что до известной усадьбы, то я на дух не переношу хэмхилский камень, из которого она построена. Но раз уж другие так рьяно его любят, мне, пожалуй, придется объяснить свою нетерпимость к нашему знаменитому желтому камню. Я люблю желтый цвет наравне со всеми природными цветами, но как цвет интерьеров он мне неприятен. Так что, полагаю, дело в этом. Взять, к примеру, Шерборнское аббатство – один из наших наиболее выдающихся памятников церковной архитектуры, чья скульптурная группа крыши богатством не имеет себе равных среди всех английских церквей и соборов. Но я его терпеть не могу – своим желтым цветом оно вызывает во мне приступ головной боли и вгоняет в глубочайшую хандру. Час пробыв внутри, я чувствую, что до мозга костей пропитался желтым, и что сами кости мои окрасились в желтое, и что если я внезапно умру на какой-нибудь из ближайших дроковых пустошей и пролежу там ненайденным несколько лет, то обнаружившим мои останки будет непросто поверить, что это кости человека, а не скелет, затейливо вырезанный из хэмхилского камня. И эти то ли ощущения, то ли воспоминания, то ли память о воспоминаниях, живущие даже после того, как картинка улетучилась, тяжелым неодобрением поднимаются во мне всякий раз, когда я вижу здание из этого желтого материала. Не обошлось без них и в те несколько часов, что я провел в парке, где практически из любой точки виден особняк; а иначе, кто знает, возможно, что и я присоединился бы к хору большинства, твердящему, что желтый цвет камня идеально подходит этому зданию, замечательно гармонируя с прилегающими парковыми ландшафтами, зеленью полянок, благородными вековыми деревьями, чьи кроны купаются в ярком солнце, и огромным голубым небом.

В свой первый вечер в городке я отправился в недалекий лес, где на крутом берегу речушки под названием Йео с полчаса слушал соловья, обнаружившегося в этой местности в единственном числе. На следующий день моим соседом по чаю за гостиничным столиком оказался коммивояжер, чья внешность и манера говорить меня заинтриговали. Это был высокий, костистый, грубоватого вида молодой человек с впалыми щеками на загорелом лице. Всё это, вместе с костюмом грубого покроя и сапогами на толстой подошве, делало его больше похожим на простого крестьянина, чем на «комми», которые, как правило, имеют городской, с иголочки, вид. Поколебавшись, я спросил: не с севера ли он? А как же, оттуда, из промышленного города в Йоркшире. В последние два-три года ему часто приходится бывать в Западной Англии, и вот впервые решил заехать в Йовил. С работой и делами он покончил еще в первой половине дня, и теперь может ехать дальше, хоть в Бристоль, хоть в Эксетер, но он хочет остаться здесь еще на одну ночь, чтобы послушать соловья. Он никогда не слышал, как поет соловей, и не вернется к себе на север, пока не послушает – он ведь так давно об этом мечтал.

О, как удивительны стремления души и сколь велико чувство прекрасного, живущее в этих суровых северных парнях, особенно из Йоркшира и Ланкашира! Помню, как не таким уж и давним воскресным утром, стоя на лужайке подле громады собора в Солсбери и наблюдая за жизнью местных голубей и галок, я краем глаза заметил молодого рабочего с женой и ребенком, сидящих на траве под вязом. Их позы и корзина для ланча рядом свидетельствовали о том, что у них сегодня выходной. Долго ли, коротко ли, молодой человек встал и направился ко мне, не отрывавшему взгляда от птиц, кружащих вокруг шпиля. Он представился, и я узнал, что он работает лудильщиком цинка на заводе в Шеффилде и что его командировали на юг, в Тидворт, возводить цинковые и железные постройки для нужд армии. Собор в Солсбери и хоровое пение так восхитили его, что он решил проводить здесь все свои воскресенья и все свободные дни, которые будет получаться выкроить. Сам он был человеком музыкальным и в своем городе посещал какой-то музыкальный кружок. Когда он говорил о своей любви к музыке, у него загорались глаза, между прочим во всё время разговора неотрывно следившие за галками. Птицы нарезали круги, поднимались всё выше и выше и, вознесшись над крестом, с огромной высоты пикировали вниз, словно притянутые громадиной собора и самой землей. И вот, после одного из таких пике, он простер руки к небу и, не помня себя, воскликнул: «Эх, уметь бы так летать!»

И вот как в тебе, – думал я, – сыне отвратительного, черного от сажи города с железной пылью вместо воздуха; в рабочем, плавящем мерзость, чтобы произвести из нее другую мерзость, – как в тебе умещается поэзии, романтики и восторга перед красотой больше, чем в любом жителе этого зеленого, благодатного, цветущего графства?

Как странно, что этот вопрос не приходит на ум всем тем, у кого есть друзья и с севера и с юга. И насколько более удивителен тот факт, что практически все образцы нашей высокой поэзии созданы южанами – англичанами из нижней половины Англии! При этом очевидно, что чувство прекрасного гораздо лучше и полнее развито в жителях севера, и остается только гадать, почему из этой, казалось бы, самой подходящей почвы не растут божественные стихи.

Но вернемся к нашему коммивояжеру. Я объяснил ему, где искать соловья, и, снова повстречав его уже ближе к ночи, спросил, как его успехи. Он ответил, что соловей нашелся, но не оправдал его ожиданий: постояв-послушав песенку, он пришел к выводу, что хоть та и симпатичная, этому соловью чего-то не хватает и что другие соловьи наверняка поют лучше. Чтобы не расстраивать его, я сказал, что он совершенно прав и что йовилский соловей – певец так себе.

Между Йовилом и Гластонбери всего несколько миль, пятнадцать, если брать по прямой, – сущий пустяк для важной особы в автомашине с мизером интересного по дороге. Но не для меня. Как и всем тем, для кого ценность пути заключена не в конечной точке, но в дороге к ней, мне было на что посмотреть. Мой путь лежал через обширный зеленый край, и по дороге я посетил несколько древних городков и так много деревень, что всех не упомню. И почти в каждой была церковь со старыми башнями, под сенью которых так хочется остаться, чтобы неспешно потягивать остаток жизни; и почти в каждой – маленькая гостиница, в которой, если котомка пуста, можно разжиться хлебом, сыром и пивом и замечательно перекусить; и в каждой – домики, в которых живут самые чудесные в мире люди. В них нет той дикой восторженности по поводу всего на свете, характерной для ланкастерцев в целом, они мягче и участливей, не знаю, то ли от более мягкого климата, то ли от большей примеси кельтской крови в их англосаксонских жилах. Они словно зеркало, в котором валлийцы, глядясь через Северн, видят свои грубые черты, но в гораздо более смягченной форме, а потомки саксов, глядясь с востока, видят себя, но без характерной для них флегматичности. А еще они не лишены той присущей северянам искры духа, того чувства романтики, того богатого внутреннего мира, без которого наша жизнь – одна лишь забота о насущном хлебе.

В Гластонбери я провел несколько часов в аббатстве, осматривая раскопки и параллельно немного грустя по поводу ремонтных и реставрационных работ. Бесспорно, они необходимы, чтобы еще на несколько веков продлить жизнь этих самых прекрасных во всей Англии руин, но, как бы мастерски они ни проводились, заштопанные участки выглядят кричаще новыми. Конечно, время восстановит утраченную гармонию, но, пока отреставрированным местам не вернется вид почетных седин, они будут зиять новыми заплатами на поношенной, выцветшей одежде. Пройдет пятьдесят лет, и солнце с дождем превратят эти заплаты в субстрат для валерианы, постенной цимбалярии, желтофиоли да серых и зеленых мхов и лишайников – растений, в которых сама суть красоты руин.

Я разговорился с реставраторами, и в какой-то момент наш разговор перешел на птиц. Тогда мистер Блайз Бонд, джентльмен, руководивший работами, сообщил мне, что черный дрозд в его саду высвистывает превосходную музыкальную фразу и пригласил меня убедиться в этом к себе домой на Хай-Стрит. Не успели мы расположиться в летнем домике в большом саду, примыкающем к задней стороне усадьбы, как дрозд, к нашей вящей радости, принялся высвистывать свою практически человеческую балладу. Насвистывая и напевая за ним, хозяин повел меня в гостиную, где проиграл песенку дрозда на пианино, а когда я сказал, что навряд ли запомню, записал на клочке бумаги следующее:

То, что в песенках черного дрозда встречаются фразы, напоминающие нашу музыку или речь и которые можно записать с помощью нотных знаков, – не такая уж редкость. Далее я процитирую отрывок из незаслуженно забытой книжицы «Прогулки в окрестностях дома и праздничные вылазки» мистера Джонса:

Черный дрозд как влитой сидел на самой макушке дерева, словно исполнившись решимости петь до тех пор, пока не вернется хорошая погода. Я записал нотами припев его песенки, повторяющийся так часто, что быстро утомил бы любого, кого можно утомить звуками природы. Вот он:

Промежуточные же напевы не ложились ни в какой размер и, казалось, были лишены самой простой гармонии; это можно сравнить с тем, как человек, говоря в своей обычной манере, перемежает предложения обрывками какой-то позабытой песни, которая настойчиво стучится в его память, хотя он не может вспомнить ни ее мелодии, ни ее слов.

Неправда ли, любопытное постоянство: превосходная музыкальная фраза посреди чего-то на нее совсем не похожего?

И тогда возникает вопрос: заложены эти фразы в саму природу пения дроздов или являются имитацией? Влиянию нашей музыки на пение птиц посвятил свои исследования американский натуралист мистер Генри Олдис, ведущий современный специалист в этом вопросе, который как-то заявил, что хочет поизучать певчих птиц Британии, и которого за это с распростертыми объятиями ждут все наши птицелюбы. Но нам с вами будет достаточно книги «Эволюция птичьего пения» нашего покойного соотечественника Чарльза Уитчелла. На ее страницах мы найдем не менее семидесяти шести музыкальных фраз черного дрозда, записанных нотами. Рассуждая об их генезисе, ученый соотносит их с нашими музыкальными интервалами. Всё это занимательно, особенно если учесть уникальность такого рода научного труда. В этих фразах, пишет автор, нет ничего удивительного, если принять во внимание подражательные способности некоторых наших певцов, а также то, сколь часто в типичных местах их обитания звучит наша музыка: в полях, где, насвистывая, трудятся крестьяне; в деревнях, где музыка громка, хоть и не всегда приятна слуху; жители небольших городков с полудеревенским укладом играют и слушают музыку круглый год. По такой теории выходит, что наша музыкальная гамма появилась в какие-то незапамятные времена и что используемые сегодня интервалы уже тысячи лет льются во внемлющие уши наших пернатых братьев.

Звучит крайне неубедительно. С одной стороны, есть певчие птицы, в подражательстве намного превосходящие черных дроздов, но и близко не подобравшиеся в своем пении к нашей музыке. С другой стороны, у нас есть кукушка, а также тьма прочих видов, обитающих по всему миру, в песенках своих и позывках следующих нашей гамме (включая пернатых жителей тех мест, где птицы отродясь не слышали человеческой музыки). И я глубоко убежден, что манера пения черного дрозда заложена в нем самой природой и что гамма его исполнения близка к нашей гамме по той же самой причине, по какой обыкновенный или соловьиный сверчки и дроковая славка максимально от нее далеки, – просто так решила природа. Мы уже говорили, что черные дрозды распространены по всему миру и представлены множеством видов: от самых малых, каким является, например, певчий дрозд, до самых крупных видов размером с сойку; но у всех дроздов неизменно прекрасный голос, и где бы его ни услышал английский путешественник – от тропического леса до далекой холодной пустыни, – он сразу вспоминает о своем родном черном дрозде, а иногда отмечает, что тамошний дрозд поет чище. Думаю, что, если бы наши путешествующие земляки слушали заморских дроздов заинтересованней и внимательней, они бы и в их пении различили фразы и звуки, аналогичные фрагментам и обрывкам из наших мелодий.

Слушая черного дрозда, я часто вспоминаю типичного в Аргентине Mimus patachonicus, патагонского пересмешника. Дело не в качестве звука, не в структуре песенки и не в ее схожести с нашими мелодиями, но в том, как эта птица похожим образом пробует ноты, пока случайным образом не издаст последовательность или фразу, которая ее устроит. Тогда она начинает пробовать ее в различных вариациях и, найдя самую, на ее взгляд, прекрасную, может повторять ее днями и неделями. Получается, что каждая птица – сама себе композитор.

Из всей птичьей филармонии пение черного дрозда – даже если оно ни капли не похоже на созданные человеком мелодии – для меня всегда наиболее «человеческое»; распеваясь и сочинительствуя, дрозд в итоге возносится до интервалов, соответствующих нашей гамме. Однажды мне довелось слушать гениального черного дрозда; дело было в Нью-Форесте, в окрестностях Фоли. Этот дрозд не повторял одну и ту же фразу с незначительными вариациями, как это обычно у них водится, но каждая его песенка была особенной, либо же состояла из настолько измененных фраз, что всякий раз представляла собой новую мелодию. В любом случае каждую его фразу можно было смело записывать нотами. Несколько дней работы нотного стенографиста – и мы получили бы целое собрание мелодий, которое, смею предположить, было бы гораздо интереснее, чем без малого семьдесят записей Уитчелла. Если бы вы послушали этого дрозда даже с полчаса, вам бы ни за что не пришло на ум, что его фразы – разнообразные и спонтанные, словно родник, пульсирующий из расщелины в скале, – были у кого-то заимствованы. Певец сидел в терновой изгороди, разделяющей два пастбища, а я стоял рядом и слушал, долго, не помню сколько: уже темнело, а я всё стоял, ошеломленный, совершенно одуревший, с каждой новой фразой одуревая всё больше; я был как человек, которого ввели в транс, или как монах в известной легенде, только птица моя была черная, а не белая. Та наша встреча оказалась первой и последней – дрозд улетел, и больше я его не видел, как ни искал. Возможно, уже на следующее утро он попал на мушку к господину, радеющему о сохранности своей рдеющей клубники, – к какому-нибудь фермеру или простому деревенскому парню, который и не подозревал, что стреляет в ангела. И всё же это лучше, чем если бы судьба явилась к нему в образе одного из любителей заточать птиц в клетку, который, услышав его прекрасное пение, словил бы его и стал возить по всей стране в качестве «аттракциона», срывая лавры восхищения и, почему бы и нет, делая на своем пленнике тысячи фунтов.

Очарование пения черного дрозда кроется не только и не столько в том его сходстве с нашей музыкой, о котором писалось выше. Корень этого очарования лежит в красоте, внутренне присущей его звучанию, – оно напоминает звуки флейты, и у этой флейты человеческий голос, если быть точнее, невероятной чистоты и красоты контральто. Эффект тем сильнее, что птица высвистывает свои ноты медленно, нараспев, словно пребывает в состоянии абсолютного счастья и покоя и знает способ идеально передать свои чувства.

Вокал высочайшего качества плюс интонации, напоминающие мелодичный и звонкий человеческий голос, плюс беззаботное, нараспев, исполнение, словно говорящий о любви мешает слова с обрывками песен, – мы можем понять, почему эта восхитительная песенка, почему именно она совокупностью своих качеств помогла черному дрозду снискать славу любимейшего у нас певца, опередив всех конкурентов, включая знаменитого соловья. Приди в голову издателю какой-нибудь из общенациональных газет провести опрос на эту тему, у черного дрозда имелись бы хорошие шансы занять первую строчку, несмотря на возделанные в нашем сознании мифами и традициями образы других птиц: кукушки – глашатая весны, голубки – плакальщицы любви, ласточки – строительницы храмов, Филомены-соловушки, с занесенной над терновником грудкой, а еще красногрудой малиновки, зимой прилетающей к нам за крошками и оттого нам так благодарной, что, умри мы одни в лесу или в прочем безлюдном месте, так что некому будет нас похоронить, она забросает наши тела листьями.

Но постойте, скажете вы, раз уж черный дрозд живет в Британии с незапамятных времен и является примером коренного вида, многочисленного и повсеместно распространенного, – отчего же он столь невыразительно выписан на страницах нашей старой литературы? Если избрать поэзию меркой, то черный дрозд действительно сильно уступает соловью, хотя тот представлен всего на четверти территории Британии и даже в этих пределах малочисленней, чем наш старый «садовый» друг с оранжевым, словно дубленая кожа, клювом. Но это неудачная мерка. Тот факт, что наши старые поэты, включая валлийских и шотландских, так превозносят соловья, свидетельствует лишь об их следовании континентальной поэтической традиции, сложившейся еще в Античности и дожившей до Нового времени.

А вот в Ирландии, если судить по книге переводов староирландской поэзии, сделанных профессором Куно Мейером[28], всё обстояло иначе. На страницах этой книги мы к нашему удовольствию не найдем надоевших завозных мифов и стереотипов, но столкнемся с местным птичьим миром и таким трепетным к нему чувством, в котором мало кто заподозрит те незапамятные варварские времена. Каких только птиц не встретишь в этих стихах: от крупнейших – орла, ворона и дикого гуся до крохотного крапивника, но первым всегда остается черный дрозд, чему залогом служит его голос – «сладкий, нежный, дарящий покой», как сказано в одном из них.

Одно из тех чернодроздовых стихотворений звучит так, как будто написано сегодня. Мы привыкли думать, что наша очеловеченная, исполненная нежности и симпатии любовь к птицам – не как к дивным сладкоголосым созданиям, наподобие пернатых ангелов, но как к родственным нам существам – достояние нашего века. И вдруг внезапно открываем стихотворение, в котором поэт вместе с птицей оплакивает разрушенное гнездо и убитых или унесенных безжалостными пастушками птенцов. Поэту, который сам пережил подобное, легко понять птичьи слезы над «пепелищем, где был дом» – его жена и малые дети лежат в могилах, и пускай их уход не был кровавой драмой, в его глазах он был равным смерти от меча. Он упрекает небеса в несправедливости, вопрошая: отчего из многих домов смерть, словно к этому гнезду, пришла в его дом, за его любимыми?

О Ты, создавший эту твердь,Неравный жребий дал на ней!У всех соседей голоса:Их близких пощадила смерть!

Расскажу вам и о другом чудесном стихотворении, уже полностью выдержанном в духе того времени с его молниями страстей и реками крови, в котором черный дрозд впервые представлен как символ верности, причем в весьма впечатляющей манере. В стихотворении повествуется о том, как Фотад Кэнан, вступив в сговор с женой Алилла, украл ее, и как Алилл сломя голову пустился в погоню, и как они встретились и сошлись в поединке и бились насмерть, пока не пали оба. Беда в том, что Фотад назначил возлюбленной встречу на вечер после боя, и поскольку слово нужно держать, он его сдержал. Едва завидя его, она бросилась к нему навстречу с раскрытыми объятьями, горя желанием излить свою страсть ему на грудь. Но поскольку груди в физическом смысле не было, он повелительным жестом отстранил ее и приказал молчать. Говорить должен был он сам – его переполняла жажда поведать об очень многом и очень важном, а времени было на самом донце. И он стал говорить: о том, как славно они бились, и какой это был поединок равных бойцов, и как он войдет во все саги! Только представь, два великих воина сошлись в смертельной схватке – длинные волосы развеваются, серо-голубые глаза пылают яростью и веселием битвы, дерзкие и острые слова звучат над полем брани; восторг яростного натиска и стремительные, словно тигриные, движения их гибких могучих тел; звон ударов о щиты и стальные доспехи; и вот конец: они лежат, щиты искрошены, мечи сломаны, их тела исколоты и изрублены, и красная кровь растекается во все стороны и смешивается в одной луже.

О чем еще говорить такому великому бойцу, сраженному в такой великой битве? Может, о страданиях своей возлюбленной и ее безутешном горе над его могилой – но кому это интересно?! То ли дело великая битва! Так что будь доброй выслушать в тишине до конца, – говорит он своей последней в этом мире слушательнице.

И вдруг поток его речи умолкает, прерванный голосом черного дрозда, внезапно зазвучавшим из тьмы, – «сладким, нежным, дарящим покой». Слышишь? – восклицает он, прежде чем навеки исчезнуть с ее очей.

Я слышу, сумеречный дрозд веселой песней славит верность.

Прозрачна речь, призрáчен я – нет, женщина, молчи, молчи!

Из Уэлса я направился в Бристоль, а оттуда в Чепстоу, в нескольких милях от которого я рассчитывал обнаружить представителей одного из моих редких видов. Но поиски показали, что таковых здесь давно не водится. Что же, оставалось в меру моих скромных способностей выжимать удовольствие из замка, долины реки Уай и Тинтернского аббатства. В Чепстоу, не в меру пьющем, праздном городке, я обнаружил две достопримечательности, которые, скорее всего, ни один автор не включит в свой путеводитель, а именно два дерева, растущих на территории замка: грецкий орех и плющ. О первом замечу, что он, несомненно, принадлежит к числу крупнейших грецких орехов страны. Одна из его боковых ветвей в своем горизонтальном простирании отходит на восемнадцать ярдов от ствола, противоположная ей – на пятнадцать. Таким образом, мы имеем крону диаметром в девяносто девять футов! Второе дерево, плющ, было именно что деревом в самом словарном смысле – растением, размером превосходящим куст и полностью самодостаточным, то есть не паразитирующим на другом дереве. Данный плющ рос у стены, но совершенно не требуя от нее поддержки, поскольку располагал собственным стволом, круглым и прямым, с шершавой, как у вяза, корой. Пятнадцати футов высотой, этот ствол имел три фута в окружности и был увенчан густой шарообразной шапкой из веток и листьев. Несомненно, когда-то плющ рос в тандеме с обыкновенным деревом, чье умирание – медленное и постепенное – оказалось для него вызовом, ответом на который стало наращивание и укрепление древесной массы и, как итог, обретение сильного прямого ствола, который остался стоять великолепным образцом независимости, когда старая опора рассыпалась в пыль.

Разрекламированное аббатство интересовало меня в первую очередь птицами. Это были недели, когда всё несметное множество здешних скворцов, воробьев и галок, а также сметное множество больших синиц, лазоревок, мухоловок и горихвосток выкармливали и воспитывали подросший молодняк. Скворцов здесь было так много, что подрастающее поколение просто на наших глазах вываливалось из стен. Говоря «наших», я имею в виду себя и моего собеседника – основательного старика, неспешно метущего прошлогодние листья с соломинками с голого грунта, заменявшего бескрышей руине пол. Внезапно один из птенцов, явно не отличающийся умом, побежал за нами, громко требуя еды. Старый дворник осторожно оттолкнул несчастного недотепу метлой: «А ну, давай, иди, иначе схлопочешь». Птенец послушался.

«Прощай, очередной сезон редких птиц!» – сказал я себе и повернул домой. Но не тут-то было. В Глостершире я встретил человека, который сообщил мне о колонии болотных камышовок – пернатой редкости, на свидание с которой я даже не рассчитывал; причем не просто сообщил, но провел меня на место, как бы между прочим давая понять, что это его открытие и его колония (пусть думает, главное, что птицам это не пошло во вред). Оставшись один, я отдался тому изысканному восторгу, который испытывает наблюдатель за птицами, оказавшись тет-а-тет с новым видом, ежечасно и ежедневно всё больше причащаясь его жизни. И пусть каждый из моих новых знакомцев был невзрачным коричневым комочком, невзрачней соловья, комочком, который, даже взяв в руку, не сразу отличишь от хорошо знакомой тростниковой камышовки, чистотой пения он был на голову выше любого зимородка, как и любого цветастого тропического певца.

Колония болотных камышовок располагалась на плантации лозовых кустов-перволеток трех или четырех футов высотой с густым нижним ярусом из высокого разнотравья, осоки, таволги, окопника и крапивы. Местность была влажной и болотистой, однако без окон открытой воды, за исключением небольшого пруда, служащего для всех малых птиц в окрестности водопоем и купальней.

Плантация площадью в семь или восемь акров была с трех сторон окружена плетнями и живыми изгородями из вязов и дубов, с четвертой стороны – подстриженными ивами, и как на ладони просматривалась с пятифутового кургана, ставшего моим наблюдательным пунктом. Всего я насчитал около девяти пар болотных камышовок; сделать это было несложно: каждая пара имела свою территорию, и бдительные самцы либо гоняли чужих жен, либо преследовали соперников, либо, вдоволь погоняв и попреследовав, пели с верхних веточек лозовых кустов. Как я вскорости обнаружил, эта колония входила в состав целой группы колоний, в сумме насчитывающей около семидесяти пар. А между тем еще несколько лет назад считалось, что болотная камышовка у нас… не гнездится! Те особи, которые встречались, слыли залетными с континента, и нужен был мистер Уорд Фаулер, чтобы на примере Оксфордшира доказать, что болотная камышовка является нашим регулярным летним видом, хотя и прилетает на несколько недель позже всех других перелетных птиц. Не правда ли, удивительно: в небольшой стране, кишащей орнитологами, просмотрен целый вид. Не может быть! – воскликнут орнитологи и коллекционеры, – как мы могли проглядеть вид с такой красивой песенкой, которая, тем более, совсем не похожа на песенки ближайших родственниц-камышовок: тростниковой и – барсучка. И всё же может! Ведь описанной мной колонии, точнее, группе колоний из семидесяти или более пар, много-много лет. Несомненно, есть и другие колонии: в Сомерсете и в целом на западе, а еще в Мидленде. Повсеместному распространению вида, на мой взгляд, препятствует его почти безоговорочная приверженность к лозовому кусту, который не гарантирует гнезду безопасности – скорее наоборот. Хорошо гнездам жаворонков и коростелей в кукурузе. Лоза же высаживается во влажной местности с буйным травостоем, и поскольку трава отбирает у лозы жизненное пространство и воздух, ее принято косить – косят же обыкновенно в середине июня, когда в большинстве гнезд птицы либо только отложили, либо насиживают яйца. Естественно, что большинство гнезд, прикрепленных либо к кусту, либо к хвостовым стеблям таволги, при этом уничтожается.

Столь подробные описания необходимы, лишь чтобы дать понять, что мы можем легко помочь болотным камышовкам вырасти числом, убедив фермеров и крестьян, которые выращивают лозу, подстригать траву не в июне, а в мае или позже. Просветительской работой могли бы заняться местные общества охраны птиц в Глостеншире, Сомерсете и других графствах, где будут находить подобные колонии.

Несомненно, из всех сладкоголосых птиц Британии ни одна так не нуждается в защите, как болотная камышовка, которую я осмелюсь включить в нашу большую певчую четверку, куда также входят черный дрозд, соловей и жаворонок. Я назвал черного дрозда первым за его изумительно чистый голос и мотивы, напоминающие нашу музыку. Что касается остальной троицы, то болотная камышовка, уступая соловью и жаворонку в громкости пения, равна им в сладкоголосости и однозначно превосходит в вариативности. А как иначе, если эта птичка обладает способностью пародировать других пернатых певцов, включая самых первых.

Эти слова Роберта Саути – редкое достойное цитирования место в его томе бесконечной эпики – посвящены одной американской птице. Я говорю – достойное, потому что эти три с половиной строки дают более точное представление о пересмешнике, чем всё написанное о нем заокеанскими братьями Саути по перу.

И действительно, пересмешники – великие мастера подражания. Слушая, наверное, лучшего из них – белокрылого жителя Патагонии, – я заметил одну особенность: пародируя небольших птиц или же птиц со слабыми голосами, патагонский пересмешник соответственно понижает или приглушает голос, хотя, выходя из его мощного певческого органа, звук волей-неволей обретает силу и разносится далеко. В случае с болотной камышовкой всё ровно наоборот – мелодии тихих певцов воспроизводятся с безукоризненной точностью, громкие же напевы, хотя формой строго следуют оригиналу, издаются тише. Таким образом, камышовка может спародировать песенку певчего дрозда, но разнесется она не дальше, чем ее же имитация песенки пеночки-веснички. Здесь мне вспоминается строфа из сэра Джона Дейвиса:

Вместе с тем приглушенные копии в исполнении болотной камышовки зачастую выходят нежнее и прелестнее оригинала. Можно сказать, что камышовка – гениальный пародист, который гармонично встраивает чужие песенки в собственные и идеально чередует мелодии. Это подметил еще Уорд Фаулер, который первым в Англии описал ее песенку. Читаем у него: «Несмотря на склонность к имитированию, в котором птица редко себе отказывает, в ее манере исполнения всегда слышится та нежнейшая серебряная струна, благодаря которой болотную камышовку ни с кем не спутаешь. Эта нежная серебряная струна является внутренним качеством ее голоса, стоящим наиболее близко, полагаю, к голосу тростниковой камышовки». Я тоже полагаю эту среброструнную нежность основным достоинством ее пения, но оценить ее как следует можно лишь сидя или стоя на одном уровне с певцом, занявшим место в камышах в нескольких ярдах от вас. С большого расстояния мне сначала показалось, что самец болотной камышовки исполняет собственную песенку, пересыпанную имитациями, и что спародированные песенки и фразы служат лишь избранными вставками – умелыми инкрустациями в его мелодию, представляющую собой одну тему с вариациями. Однако вблизи стало понятно, что его песенка полностью или практически полностью состоит из имитаций, с той поправкой, что громкие, грубые и гортанные заимствования, проигранные на тех самых нежных серебряных струнах – его пересмешнической лире, – звучат приглушеннее и мягче. Вот список птиц-объектов пародии, чьи песенки, отдельные фразы и позывки я распознал: ласточка, воробей, щегол, зеленушка, зяблик, чечетка, коноплянка, тростниковая овсянка, черный дрозд (исключительно покашливание), певчий дрозд, дрозд-деряба (крик тревоги или негодования), пеночка-весничка, малиновка, горихвостка, луговой чекан, желтая трясогузка, лесной конек, жаворонок, куропатка (ее характерную позывку, но в более приглушенном и мелодичном варианте). Некоторые ноты и фразы казались мне точной копией соловьиных, но так как соловей в этой местности не встречается, я не имел права засчитать их как имитации – я явился на песенный полигон в облачении скептика, то есть заранее постановив себе засчитывать только фразы и песенки, принадлежащие тем видам, которые водятся в окрестностях. Другой такой загадкой стал обыкновенный сверчок, которого я в этой местности также не обнаружил, так что представьте, как я был удивлен, услышав почти идеальную реплику его дрожащей песенки.

Но постойте, – попридержит меня читатель. – Где ваши болотные камышовки из западного графства могли подслушать песенку чечетки, которая гнездится далеко на севере, в сосновых лесах? Не спорю, я и сам был изумлен, но еще мой проводник поведал мне о колонии из полудюжины пар чечеток, обосновавшихся в вязах живой изгороди по одну из сторон периметра лозовой плантации. Так что я был введен в редкое наслаждение – находясь в Южной Англии, внимать их прелестной, почти невесомой песенке, то и дело слетающей с верхушек вязов, с характерными для нее необычными короткими легкими трелями, словно один сухой лист, подхваченный порывом ветра, шуршит о другой.

За всё это время я не услышал ни одной попытки сымитировать песенку черного дрозда, только его покашливание, и тогда мне пришло в голову, что, будучи мастеровитым певцом, болотная камышовка, в отличие от профана-скворца, не пытается копировать звуки вне ее регистра. Впрочем, встречаются и те, кто утверждает, что черный дрозд камышовке по силам. Также не услышав в первые два дня ни одной имитации песенки лугового чекана, еще одного обитателя плантации лозы, я начал думать, что и его короткая песенка, изящная и нежная, лежит за пределами возможностей камышовки. Третий день показал, насколько я ошибался – песенка чекана была спародирована настолько безукоризненно, что поначалу я подумал, что ослышался. А вот песенки крапивника я так и не дождался, виною чему, думаю, является ее неподвластная камышовке исключительная резкость, которую многие принимают за дерзость.

Но настоящей усладой для слуха и, как мне кажется, самой поразившей меня имитацией, стала пародия песенки пеночки-веснички – задорной и одновременно нежной. Если бы за неделю до этого мне сказали, что есть пернатые таланты, способные идеально повторить этот гаснущий напев, я бы не поверил.

Одно из величайших наслаждений в жизни (я имею в виду свою жизнь) – на короткое время оказаться невидимкой в семейном кругу существ иного порядка, иной вселенной. Наслаждение это более простое, чем кажется, и доступно каждому, кто его пожелает. Ведь многие из малых птиц совсем не против невинного любопытства с нашей стороны. А нам комфортней с ними, чем с еще более крохотными насекомыми, хотя наблюдать за последними и легче. Но их абсолютное безразличие к нашему присутствию только сильнее подчеркивает их инаковость в чувствах и жизненном инструментарии. Можно бесконечно наблюдать за некоторыми социальными насекомыми, например, за муравьями, но их пути обескураживают нас не меньше, чем восхищают. Их сущность постоянно ускользает от нашего пытливого ума, и не хватает старого доброго анимизма, чтобы с внезапной дрожью осознать, что их глазами или сквозь них кто-то наблюдает за наблюдающими нами – иная суть, иное бытие: глядит непроницаемым взглядом и улыбается вздернутыми уголками губ – вызывающих, насмешливых.

Один из наших крупнейших биологов, автор книг о низшей жизни в ее разных формах, уже ставших классикой, наотрез отказывался заниматься насекомыми, объясняя это чувством непознаваемости, которое они в нем неизбежно вызывают. Я тоже порой становлюсь пленником этого чувства при мысли о мириадах существ, чьи танцы в воздухе подобны танцам пылинок в солнечном луче. Крохотные, напоминающие драгоценные камушки, с причудливыми крылатыми телами, которые в свою очередь служат оправами драгоценным камушкам мозгов, они кажутся мне живой сверкающей пылью, просеявшейся в летнее небо из хвоста пролетевшей кометы, – пылью, ожидающей лишь предзимних холодов, чтобы постепенно залечь, смешавшись с прахом.

Но крохотные птицы, наши милые крохотные птицы, наши пташки, как мы называем их, не боясь встретить укор, – они свои, позвоночные, с черепной коробочкой, в которую так же заключен мозг, способный запоминать, думать, чувствовать. Они многократно превосходят нас красотой и грацией, не говоря уже о способности летать, благодаря которой мы каждый год ожидаем их из теплых краев; но нам никогда не придет на ум сказать, что их быстрокрылые души в крылатых телах непознаваемы – что может быть проще, чем познать маленьких фей?! Такими мы их любим, такими понимаем – с помощью нашего более высокоразвитого сознания перебрасывая мосты через пропасти, отделяющие нас от них, а их – от млекопитающих. Мы знаем, что эти крохотульки – а некоторые из них размером не больше мизинца на ноге! – принадлежат к одному с нами древу, что мы произрастаем из одного корня, что в их венах бежит такая же кровь – красная кровь, которая гуще воды и уж точно гуще седьмой воды на киселе в тельцах насекомых.

Но вернемся от теории к частностям, в частности, к предмету нашей главы. В присутствии человека даже самые крохотные виды птиц чувствуют и ведут себя совершенно по-разному. Некоторые из них удивительно и необъяснимо робки и прямо-таки не находят себе места, пока мы не скроемся из их поля зрения и слуха. Примером полярной терпимости к присутствию человека могут послужить черноголовый чекан и желтоголовый королек. Самец первого, воплощенная встревоженность, будет следить за каждым вашим шагом, забыв о любовных играх, строительстве гнезда и даже о том, что он певчая птица; для второго же мы всё равно что какая-нибудь скала или дерево. Я с облегчением обнаружил, что болотная камышовка в этом отношении гораздо больше напоминает королька. Словно рядом не было никакого меня, добывалась пища, любились любови, вились гнезда, летели перья кровной вражды, самец, осмелившийся вторгнуться в чужой доминион, получал хорошую взбучку, и, самое главное, над всем этим лились прекрасные песни. Я придумал себе изысканное развлечение – определив территорию какой-нибудь одной пары, вторгнуться на нее и застыть ровно посередине этой святой земли. Почти сразу же ко мне подлетал самец – он уже определил меня как большое животное со способностью двигаться и в первую минуту проявлял некоторое беспокойство, очевидно тревожась за безопасность своего гнезда. Но скоро его порхающий умишко успокаивался, тревога проходила, и к нему возвращались его легкость, беспечность и музыкальное настроение, перемежаемые обычными взрывами гнева или приступами других чувств. Благодаря такой тактике мне удавалось послушать некоторых певцов буквально с двенадцати ярдов – они могли безостановочно петь от нескольких минут до (если посчастливится) получаса. От такого близкого соседства песенки выходили громче, чем с обычных тридцати-сорока ярдов, при этом совершенно не теряя в мелодичности. И уж с совсем близкого расстояния мне удалось послушать болотную камышовку благодаря злоключению. Я шел вдоль плетня, ограждавшего лозовую плантацию, по широкому дну старой высохшей канавы, как вдруг мой путь преградила не то ложбинка, не то глубокая лужа, полная грязи и мутной воды. Чтобы сэкономить время и не пускаться в обход, я ухватился за ветку лозы и по плану должен был элегантно перемахнуть на другую сторону, но что-то пошло не так, и я ухнул в самую жижу. Как мог стряхнув с себя зловонные доспехи, я вернулся на лозовую плантацию к пруду, чьей глубокой чистой воде надлежало отмыть мой твидовый костюм с ботинками. Час провозившись со стиркой, я разложил их сушиться на солнце. По моим расчетам сохнуть им предстояло пять или шесть часов, а поскольку в нижнем белье, к счастью, сухом, ни слоняться по округе, ни заявиться в город на обед или даже на чашку чая я, к несчастью, не мог, то решил провести остаток дня лежа у одного из любимейших музыкальных кустов болотных камышовок. Устроив себе чудесный лежак из сухих стеблей осоки на солнечном пятачке в двух ярдах от музыкального куста, я принялся ждать, и вскорости был вознагражден появлением самца камышовки. Полетав вокруг моего лежака, он запрыгал со стебля на стебель, перемежая музыкальные фразы криками негодования. Проделав этот маневр несколько раз и видя, что у него ничего не выходит, он, вероятно, смирился с моим присутствием и перелетел на свой лозовый куст, где запел уже без оглядки на меня, в полную силу и протяженность. Он пел всего в двух ярдах над моей головой, и я думал, что в жизни не встречал лучшего пернатого певца и что провалиться в лужу с грязной жижей было большой удачей.

Как много порою значит имя! Живописный проселок вел из Йовила в Дорчестер, мимо бежал чистый Серн, ниже на склоне холма махала дубинкой древняя фигура серн-эббасского великана, и если что-то могло заставить меня свернуть и сделать крюк ради какой-то деревушки – так это ее редкое роскошное имя. Райм-Интринсека. А еще Йетминстер. Что сто́ят лишние двенадцать миль пути против удовольствия увидеть места с такими именами! Хотя начало выдалось скверным – единственным повстречавшимся мне местным жителем была неприятного вида болтливая старуха с алчным взглядом нищенки, хотя никакой нищенкой она не была. Первым делом она попыталась стащить у меня из кармана шиллинг; в итоге мы разругались, и я пошел, досадуя, что повстречал ее и что теперь весь Йетминстер – от древней благородной церкви посреди широкого зеленого двора до окружающих ее домиков с соломенными крышами и выщербленными временем каменными стенами, поросшими валерианой, желтофиолью и цимбалярией с листочками точь-в-точь как у плюща, – будет ассоциироваться у меня с ее гадким видом.

В Райм-Интринсеке мне повезло больше. Я оказался в прелестной деревушке с каменными, как и везде в этом скалистом крае, домами и милой церковкой, стоявшей посреди ухоженного двора с газонами, цветниками и парой небольших тисовых деревьев. Едва я вошел в ворота, как навстречу мне, блеснув ярким оперением и оглашая двор предельно резким тревожным криком, выпорхнул щегол. И в тот же миг церковные кусты и деревья открылись и выпустили на меня одного, двух, трех… двенадцать щеглов – выражая громкие ноты негодования по поводу моего присутствия, они кружили по двору, порхали с дерева на дерево, садились на концы веток в трех-четырех ярдах у меня над головой. Никогда прежде не встречая такого запала, столь дерзкой осады со стороны щеглов, я мог только предположить, что этот небогатый на посетителей двор служил птицам местом размножения и что фигура незнакомца взбудоражила их куда больше, чем это делают привычные фигуры священника и прихожан. Но то была благостная осада – я был безгранично счастлив обнаружить так много гнездящихся пар прямо по соседству с человеком.

Наблюдая за птицами, краем глаза я заметил мужчину с женщиной и девочкой, по-видимому, его женой и дочкой, – прижавшись к двери своего дома, они изучали меня внимательными и недоверчивыми взглядами. На обратном пути я подошел к ним и спросил главу семейства, как давно их церковный двор буквально кишит щеглами, – пару лет назад я слышал, что щеглов в Дорсете почти не осталось. Он ответил, что так оно и было и что щеглов стало больше только в последние три-четыре года, после того как был принят закон, обеспечивающий им круглогодичную защиту.

Более утешительной для меня новости он не мог бы и выдумать. С щемящим чувством радости я вспомнил о письме, полученном от светлой памяти Мэнселла Плейделл-Бувари, владельца дорсетского Уоткома, в котором он просил моего совета насчет принятия нового закона об охране крылатой фауны графства, и моем ответе, в котором я убеждал его в необходимости обеспечить наиболее полную защиту этой самой очаровательной и самой уязвимой из малых птиц.

Помню, как два или три года назад за несколько проведенных в Сомерсете недель, пройдя не один десяток миль, я не обнаружил ни одного щегла, хотя делается это элементарно на слух – достаточно углубиться на пятьдесят ярдов в рощу или сад, и, если щеглы там есть, неповторимое уить-уить возвестит вам об их присутствии. Тогда же в Уэлсе я познакомился с птицеловом – немолодым мужчиной, всю жизнь, с раннего детства, кормившимся этим увлекательным ремеслом. «Неужели у вас здесь никогда не водилось щеглов?» – спросил я. Щеглы водились, ответил он, даже ого-го как водились, водились еще на его памяти, но в последние тридцать лет их становилось всё меньше и меньше, и вот теперь почти совсем не осталось. А чего удивляться, если их все ловят. «Вот если бы приняли такой закон, чтобы нам стало нельзя их ловить, надо думать, они бы снова расплодились». Я высказал надежду, что такой закон скоро примут, на что он хмыкнул и покачал головой. Закон, однако, приняли, и из Сомерсета приходят утешительные вести: говорят, в окрестностях Уэлса снова замечали щеглов. Отрадно видеть, как наши графства друг за дружкой включаются в дело охраны этих прелестных и полезных пташек. Передо мной на столе лежит небольшая карта с закрашенными красным графствами, где щегол обеспечен круглогодичной защитой – на трех четвертях территории Англии ичУэлса эта птица сегодня может жить спокойно. Как результат мы имеем повсеместный рост численности щегла, но пройдет еще немало лет, пока будет восстановлено их прежнее количество. О прежних масштабах можно судить из нижеприведенных строчек из «Сельских прогулок верхом» Уильяма Коббета[33], описывающих его путешествие по Уилтширу из Хайворта в Мальмсбери. Дело было восемьдесят лет назад, и долгая дорога истребления только начиналась.

Между Сомерфордом и Окси обочина дороги буквально кишела щеглами; их было столько, что, думаю, если сложить всех щеглов, увиденных мной за всю предыдущую жизнь, их нужно было бы умножить на пятьдесят. Семя чертополоха – любимое лакомство щегла – в эту пору как раз созрело и перезрело. На возделанных землях чертополох встретишь редко – его выпалывают и сносят, зато на обочинах он растет в изобилии. На него-то и слетелись все эти стайки. На протяжении целых полумили щеглы порхали в воздухе, лепились по земле и кустам, и я думаю, что не ошибусь, если скажу, что вся стая насчитывала около десяти тысяч птиц.

Коббет прав, называя семя чертополоха любимым лакомством щегла; настолько прав, что однажды один орнитолог обвинил в сокращении численности щегла новые методы ведения у нас в Англии сельского хозяйства, оставляющие мало шансов чертополоху и тем самым лишающие щегла его естественной кормовой базы, что ставит птицу на грань вымирания. Тезис был подхвачен и с тех пор кочует из книги в книгу. Но скажите, о, премудрые орнитологи, чем, по-вашему, щегол питается остальные девять месяцев в году? Как он выживает без своей естественной пищи? И как он живет в чужеродной среде клетки без своего чертополохового семени? Между тем мне известен случай одного несчастного узника, проведшего в своей проволочной клетушке целых восемнадцать лет. Да и сами заявления музейных и кабинетных мужей о бедственном положении чертополоха не выдерживают никакой проверки. Старый добрый сорняк отлично себя чувствует. Еще задолго до принятия Акта девяносто четвертого – девяносто пятого годов, давшего местным властям полномочия вводить меры по охране птиц, я много раз оказывался в настоящих царствах чертополоха, чем в Южной Англии становятся заброшенные овечьи пастбища и меловые холмы, на которых когда-то возделывалась пшеница. Так вот, исходив целые мили таких царств под солнцем июля и августа, насмотревшись на сотни акров порыжелого чертополоха со сверкающим пуховым плюмажем и, несомненно, «перезревшим семенем», я, увы, не встретил на них ни одного щегла!

Но довольно, пора возвратиться в Райм-Интринсеку – деревеньку, удерживающую меня одним своим роскошным именем, – к ее камерному обществу из дюжины щеглов, в данный момент с беспокойными криками порхающих у меня над головой – очаровательная картинка, воскрешающая перед моим внутренним взором еще более яркую картину-воспоминание из прошлого. Кому не знаком тот сильнейший эмоциональный эффект, который в нас порой вызывают ароматы детства? Так вот, воздействие звуков и зрительных образов иногда может быть не меньшим, как и было со мной на этот раз, словно порхающие комочки в черных, золотых и малиновых ливреях своими разгневанными криками ввели в церковный двор яркий до ощущения реальности мир моего детства. Спустя столько лет я снова был маленьким мальчиком в далекой земле моих первых шагов, в ее октябре, месяце, когда великолепная весна перетекает в знойное лето. Развевая дивный аромат, ветер шумел в высоких черных тополях, к которым я пришел ради колонии из дюжины черногрудых чижей. Хотя здешние птицы лишь черно-золотые, без малиновых участков спереди головы, для англоговорящих жителей этой далекой страны они всё равно щеглы, тем более, что манерой летать, повадками, страстью к чертополоху, пением и пискливыми криками тревоги они вылитые щеглы, какими мы их знаем в Англии. И пока я по очереди облажу все тополя, они вьются вокруг, точь-в-точь как эти, в Райм-Интринсеке, вспыхивая золотом перьев в солнечных лучах и возмущенно вопя, ведь там, в кронах, меж тонкими ветвями и стволом, прячется то, что мальчику интереснее всего: изящные, мшистые на ощупь, выстланные пухом чашечки, и в каждой – набор блестящих жемчужных яиц!

Следует новая картинка. Память переносит меня в один из безжалостно огненных ноябрьско-декабрьских дней, к большому колодцу, куда, насколько хватает глаз, со всех концов бескрайней, бездревесной, запекшейся до рыжины равнины, стекаются тысячные стада коров, лошадей и овец. Я вижу мальчика-индейца, понукающего огромного коня, впряженного в брезентовый ковш, и взрослого мужчину, который принимает показавшийся ковш за ручку и умелым движением направляет поток воды в длинные деревянные поилки. Но самое интересное – это звериная армада: стада и отары, еще до полудня примаршировавшие сюда со всех концов грандиозного плаца без единой заплатки тени, на котором последняя лужица в последнем пруду слизана до последней грязной капли. Они идут стройными рядами, они переходят на бег, они мчатся, сломя голову! Какой разгул буйства! Какое месиво из рева, мычания и мелкого блеяния над месивом брыкающихся тел! Как ужасны удары рогов и страшен град копыт, лупящий по жестким шкурам! Как одуряющ блеск и запах воды, как много их, и как узка поилка!

Но вот водопой окончен, столпотворение рассеялось, больше никто не дерется; даже овцы, которые добираются до воды последними, уже утолили жажду и исчезли в мареве степи; и тогда к лужам, оставшимся по краям длинных деревянных поилок, слетаются целые тучи мелких птиц. Кого здесь только нет: крошечные хохлатые овсянки; сверкающие фиолетовым коровьи трупиалы; всех возможных мастей всякие разные прочие трупиалы, эти «скворцы Нового Света»; тиранновые мухоловки, словно из детской раскраски: оливково-зеленые, желтые, каштановые, черные, белые, и проч., и проч.; а еще голуби и целые компании всевозможных вьюрковых. И, главное, мои любимцы-щеглы, перелетающие группками с места на место под непрестанный пронзительный аккомпанемент требовательного крика голодного молодняка.

И каков контраст между двумя толпами посетителей водопоя: той – толкающейся, дерущейся, рычащей, звериной, и этой – изящной, пестрой, пернатой! И какая радость для мальчишеских глаз в этой последней из них! Мои ровесники, окончив помогать на водопое, уже давно разбежались по домам и тенистым деревьям, а я всё стоял под палящим солнцем, не знаю, как долго, горя страстным, таким страстным, что больше похожим на боль, желанием, увидеть птиц ближе, поднести их к глазам и рассмотреть, как рассматривают сорванный цветок. Бинокля у меня не было, я не подозревал даже о его существовании, а значит, моя неутолимая страсть однажды должна была преобразоваться в решение завладеть всем золотом их перьев: поймать щеглов и щеголять ими. Сделать это было проще простого. Накрыв одну из луж каким-то старым ящиком (коробкой или шкатулкой), я приподнял створку и подпер ее палочкой, к которой привязал длинную веревку. Устроившись в засаде с другим концом веревки в кулаке, я стал ждать, пропуская птиц менее интересных видов, которые, глотнув с полдюжины раз, быстро улетали. Но вот под коробку впорхнула стайка щеглов, я дернул за веревочку, и дверца захлопнулась. Дома я выпустил пленников в большую клетку, поставил в саду под дерево и сел любоваться. Теперь я мог рассматривать своих щеглов, как цветы. Я пожинал плоды своей изобретательности и был на седьмом небе от счастья, но счастье оказалось коротким – скоро мне стало не по себе от бессмысленных отчаянных попыток моих крохотных узников выбраться на волю, словно их ужас и страдания передались и мне. Я неспроста употребил слово «бессмысленных» – я вовсе не собирался удерживать щеглов в заточении, полагая детским умом, что мои пленники вполне могут расслабиться и спокойно посидеть в клетке несколько часов, пока я буду их рассматривать. Но поскольку они не желали расслабиться, а вместо этого бились о прутья и отчаянно кричали, я открыл клетку и выпустил их на волю.

Оборачиваясь назад и думая об этом эпизоде, сегодня я вполне осознаю свою бесчеловечность. Но позвольте оправдаться: я был маленьким мальчиком, а маленьким мальчикам с плохо развитым абстрактным мышлением можно простить многое. Они не ведают, что творят, их пытливому обезьяньему любопытству интересно всё на свете, особенно если это всё – живое. Но они еще не умеют любить. Вот и выходит, что птица в клетке для них гораздо ценнее многих птиц на ветке, и, к сожалению, чтобы перерасти такое отношение, некоторым не хватает целой жизни. Любовь, привязанность, доброта к животным – как часто эти слова (со всем длинным рядом синонимов) слетают с наших уст, а громче всего с уст любителей держать жаворонков и коноплянок, чижей и щеглов за прутьями клетки. Но что же это за странные «любовь» и «доброта», которые сковывают свободу и чудесную способность летать? Так «птицелюб» из лондонского Ист-Энда прижигает раскаленной иглой глаза зяблику, чтобы затем до самого конца кромешных дней лелеять его, а после безутешно горевать над крохотным тельцем. «Думаешь, я баба, да? Посмотрел бы я на тебя: ты такой просыпаешься как обычно, подходишь к клетке пожелать птичке доброго утра и дать ей чего поклевать, а бедный Зябка лежит на полу, уже холодный. Тут, брат, слеза кого хочешь прошибет».

Тоже в своем роде любовь, кто спорит…

Ту «преданность», которую истендец питает к зяблику, основное большинство наших сограждан с удовольствием направило бы на щегла, не споткнись они о его цену и редкость, вот и приходится держать в клетках коноплянок да жаворонков. «Преданность» эта, как писалось выше, поставила щегла в Британии на грань вымирания и привела к тому, что теперь мы импортируем этих птиц из Испании. Но песенка будет недолгой – шансов противостоять двойному вылову, учитывая соизмеримую нашей любовь испанцев к щеглам (за прутьями клетки), у птицы нет.

Мне вспомнилось чудесное маленькое стихотворение про щегла в клетке под названием «El Colorín de Filis» пера моего любимого Мелендеса[34]– испанского поэта XVIII века. Думаю, что каждый, открывший для себя это стихотворение или другие подобные ему по качеству образцы испанской поэзии, откроет и то, что чувство восхищения и умиления птицами в этой пиренейской литературе часто выражено лучше и прекраснее, чем в нашей. Причем речь идет не только о старых (естественно, непревзойденных) строфах, но ио новых, читая которые порой удивленно восклицаешь: «Как жаль, что эти стихотворения (эти строки) не перевел никто из наших хороших поэтов!» Как такое может быть, спросите вы, чтобы испанцы – с не улегшимися в их крови древними варварскими временами, а сегодня всё больше убивающие малых птиц ради наживы по примеру соседей-французов,– могли сравняться с нами и даже превзойти нас в любви к низшим существам? Полагаю, дело здесь в языке – в лучшей фактуре испанского для выражения нежности подобного рода. По-испански стихотворение как будто струится, его музыка более естественная, менее монотонная и механистическая; оно малоотличимо от прозы или разговорной речи, так что читателю не видно лесов художественной работы. Это кажущееся отсутствие художественности делает чувства более подлинными, будто они исходят из самого сердца. Всё сказанное справедливо и для маленького стихотворения про щегла, осмелюсь сказать, непереводимого, во всяком случае, в переводе теряющего всю свою атмосферу, так как нежность, высказанная в рифму по-английски, как бы изящно и красиво ни звучала, во многом лишена той искренности, которой дышит оригинал. Да простится мне дерзость, но это не удалось даже Суинберну[35], вознесшему английский поэтический язык до небывалой музыкальности. Музыка некоторых его особенно великолепных строк очаровывает нас настолько, что, кажется, поэт достигает эффекта не хитроумной расстановкой слов, но магической силой, заставляющей эти слова звучать совершенно неожиданно и по-новому, как никогда и ни у кого. Но при всей ее красоте, при всём величии, мы неизбежно сталкиваемся с ощущением, что она создана инструментами искусства и далека от струения лирики Мелендеса так же, как оперная ария отстоит от возбужденного, пересыпанного журчащим смехом, рассказа юной девушки с красивым, молодым, искрящимся голосом.

Между Суинберном и Аделаидой Энн Проктер[36] лежит огромная пропасть, но что делать, если именно перу последней принадлежит небольшое стихотворение «Дитя и птица», которое, не будучи переводом, весьма точно наследует истории Филлис и ее щегла Мелендеса, или какого-то другого (вероятно, также испанского) поэта, коснувшегося этой темы. Как бы то ни было, сюжетная линия совпадает, за тем лишь исключением, что вместо молодой замужней женщины в оригинале у Проктер появляется маленькая девочка. Приведу только две первые строфы:

Как убого, как искусственно! Каждая строка словно глухо бьет по ушам тяжелыми, тупыми, деревянными рифмами – бух, бух, бух! Я взялся цитировать это лишь по той причине, что ни один поэт поискусней (для достижения лучшего результата нужно было добавить хотя бы щепотку искусства) в нашей литературе как не переводил стихотворение Мелендеса, так и не брался за похожий сюжет. Между тем, в нашей лирике полно стихотворений на птичью тему, многие из которых относятся к вершинным образцам поэзии, но ни одно из них – ни у Вордсворта, ни у Хогга, ни у Шелли, ни у Мередита, ни даже у помянутого Суинберна (хотя его ода про сизую чайку просто великолепна) – по причинам, расписанным выше, не дает мне полного эстетического наслаждения.

Из меня плохой переводчик, как и пересказчик, тем более что вне стихотворения с его исполненностью чувств и возвышенным языком испанский сюжет, боюсь, выглядит достаточно примитивно, если не сказать смешно. Тем не менее, на страницах ниже я попробую передать его прозаический подстрочник, и пусть читатель передоверит его своему воображению в виде легкокрылого стихотворения на, пускай, неизвестном языке, разъясняющем внутреннему глазу и уху описанные сцены и звуки: всполошенные движения и метания, пронзительные крики возбужденной птицы и вызванные ими чувства отзывчивой госпожи, которые столь же порывисты, как чувства ее пленницы, и так же подчинены биению сердца.

Стихотворение начинается с того, как однажды Филлис застает своего щегла в состоянии удивительного возбуждения, восстания против судьбы; в агонии борьбы с прутьями клетки.

У Филлис чуткое сердце и простая душа, она любит птиц с детства и, несмотря на замужество, продолжает находить в них источник потаенного, самого дорогого в жизни счастья.

Но что так ранило ее щегла? Почему он непрестанно мечется по клетке, почему колотит клювиком по прутьям? Почему он то взлетит, то сядет на пол, то начнет бегать из стороны в сторону, то, прильнув к проволоке, обхватит ее своим игрушечным ротиком и тянет, изо всех сил тянет, словно надеется, что его тщедушных сил будет достаточно, чтобы сломать ее? Ему не дано ни сломать клетку, ни отогнуть ее прутьев, но и остыть не дано, и вот, обессилев в неравной борьбе, он протискивает головку на волю и продирается, рвется сквозь узкое отверстие, обрушивая на прутья изнутри шквалик своих крылышек. Затем, немного отдышавшись, он удваивает свои жалкие потуги и, уже совсем потеряв голову от бессилия, начинает бессмысленно носиться по клетке, пока само железо не бросает в дрожь от его страсти.

Ах, пташечка моя, – плачет добрая Филлис, ошеломленная и подавленная поведением своего любимца. – Разве я заслужила от тебя такой награды?! Пожалуйста, перестань, тебе это не идет! Как не похож твой привычный нежный щебет на это новое, острое, ранящее! Увы, я знаю, что с тобой. Не бойся, милая пташка, моя любовь к тебе не померкнет – не думай, что минуты непокорности сотрут из моей памяти былые дни очарования, что, осерчав и налившись презрением, я неблагодарно прикажу убрать тебя с глаз долой. И пускай эти руки поили тебя и кормили, отбирая для тебя самые изысканные кусочки, пускай эти пальцы нежно ласкали твои перышки, пускай эти губы целовали тебя в клювик, они не стоят твоей благодарности, как не стоят ее ни моя забота, ни моя любовь. Да и толку с этой любви, толку с того, что нет в моей жизни слаще восторга, чем слушать твои сладкие заливистые трели и твое щебетание, если я – твоя тюремщица, лишившая тебя дома, вольного неба и счастья: дорогой подруги, которую бы ты встретил! Откуда тебе быть счастливым, почем ты можешь знать, что эта рука, угождающая всем твоим желаниям, но однажды совершившая самое худое в твоей жизни, не совершит чего-то еще худшего и не заточит тебя в клетку, которая еще тесней?

Увы, мне знакома твоя боль, ведь я тоже пленница, оплакивающая свою горькую судьбу, и пускай мои оковы увиты цветами, их тяжесть от того не легче и горе не слаще. Я рано осталась сиротой, а когда мне не было еще семнадцати, меня, вопреки моей воле, выдали замуж в чужой дом. Тот, кто стал моим мужем, оказался ко мне добр и даже больше. Он стал для меня братом, другом, страстным любовником, он защищает меня, носит на руках, боготворит. Мое слово в его доме – закон. Но я несчастлива. Его забота, его подарки – совсем как в нашей с тобой любви, когда, поднявшись на крыла́х твоей красоты и волшебного голоса, я зову тебя милой пташкой, и ты спешишь заботливо прихватить мой палец своим клювиком, взмахивая крыльями, как будто распахивая объятия; или как когда я нежно беру тебя в ладони и, поднеся к колышущейся груди, целую так, словно хочу вдохнуть в тебя всю мою жизнь!

Не так ли и тот, кому я принадлежу, когда в самозабвении страсти прижимает меня к груди, когда осыпает золотом и драгоценными камнями, когда дарит красивые вещи и выдумывает самые невероятные развлечения, только бы угодить мне, не раздумывая, отдаст жизнь за ту, что значит для него больше, чем целый мир, – его госпожу, его суженную, его королеву? Всё тщетно, всё! Я слышу голос внутри, который говорит мне: «Пленяет ли это тебя? Смягчает ли хоть на каплю твое заточение?» О нет, ни на каплю, но лишь горьким соком питает мою вечную тайную горечь!

Так и ты, моя пташка, сполна платишь мне за любовь и нежность, и твои стенания – словно ранящие острые копья: ты осыпаешь меня ими за свою бесцветную судьбу, к которой я тебя приговорила. Так и ты оплакиваешь свою отнятую свободу и расправляешь крылышки, горящие пламенем полета.

И, расправляя, натыкаешься на клетку. Так не должно быть, нет. Сердце мое пронзено твоей мольбой. Лети, дорогая пташка, попутного тебе ветра. Моя любовь больше не может противиться мольбе, которая исполнена такой страсти и которую так легко исполнить. Лети и вкуси то отныне доступное тебе счастье, которое дает свобода и которое (увы!) навеки недоступно мне.

С этими словами Филлис открывает клетку, и щегол волен лететь. Он летит, и глаза Филлис наполняются слезами. Сквозь дымку слез она проводит его взглядом до тех пор, пока крохотная точка не растворяется в небе. Но она продолжает смотреть, и на одно чудесное мгновение ей кажется, что она тоже расправила крылья и летит вслед, что она теперь тоже свободна.

Никогда земля не бывает такой безжизненной, как в первые мартовские дни, незадолго до возвращения первых птиц. Солнце светит ярче, но как будто бы лишь для того, чтобы подсветить наготу природы и обратить наш слух к ее безмолвию. Давно умчалась осень, а с ней – половина птиц, и всё живое, оставленное во власти губителя, поредевшее от голода и холода суровых зимних дней, теперь выглядит жалкой кучкой выживших. Битый день исходив в поисках хоть какого-нибудь живого существа среди пустых лугов и вспаханных полей, выглядящих еще мертвее и безжизненнее под леденящим северо-восточным ветром и ярким солнцем на низком бледно-сером небе, предвкушая долгожданный отдых и покой душе, я спустился по длинному отлогому полю на берег ручейка, в маленькую укромную рощицу, да позволит читатель употребить это слово в отношении полутора-двух десятков раскидистых дубов с густым подолом из терновника, лещины, падуба и ежевики. Сказочное место, учитывая погодные особенности сегодняшнего дня: укрылся себе от ветра, да знай смотри на раскинувшуюся вокруг ширь. Укрытый кулисами дикого ежевичника, мой наблюдательный пункт, казалось, был идеальным местом искушения, заражения крови весной – стартовой точкой для любого живого существа, чтобы начать нелегкую дорогу к солнцу, на поверхность земли, пока еще покрытую редкой бескровной травой, прошлогодним лиственным опадом да сухими пучками крестовника и чертополоха. Но сколько я ни смотрел – а смотрю я уже несколько долгих часов, – я не заметил ни кролика, ни даже обыкновенной мыши, ни серых или рыжих полевок, в другое время года парами и тройками шуршащих листьями, словно в догонялки. Никого. И тишина стоит такая, что ни птицы, ни насекомого, только свист и шуршание ветра в жестких листьях падуба и голых дубовых ветвях – серых, лиловых, бурых. Я вспомнил, что в последний мой визит сюда эти крохотные дебри, одетые в новую листву, идеально свежую и зеленую, сверкающие росой и пестреющие у корней цветами анемонов, примул, фиалок и собачьей мяты, буквально кишели жизнью – громогласной и бьющей ключом на каждом шагу. Я слушал ее, подмечая голоса разных птиц, но вот запел соловей, и мой слух обратился единственно к нему. Он только прилетел, и хотя он улетает и прилетает из года в год, самая первая весенняя встреча с его песенкой неизменно отзывается в нас чем-то совершенно новым, словно впервые снимает покров с красоты и бесконечного разнообразия природы.

Знаю, что пройдет несколько недель, и он вернется. Я не добавляю «если повезет» – несчастные случаи достаточно редки, чтобы брать их в расчет. Удивительно, неправда ли? Соловей замолк примерно двадцатого июня прошлого года, то есть около девяти месяцев назад; в последний раз его видели здесь в самом конце сентября; и всё же мы твердо уверены, что он вернется и мы сможем насладиться его пением, и что это почти наверняка произойдет через шесть недель! Если наши знания о нем верны, то, покинув нас, он, невидимый для самого зоркого человеческого глаза даже днем (а лететь он может как днем, так и ночью), пересекает Ла-Манш и летит через всю Францию – опаснейшую страну убийц и едоков птичек – затем через Испанию к очередному морю, перелетев которое и повернув на запад, через Алжир, Триполи и целую Сахару он попадает в Египет, откуда держит путь на юг вдоль Нила или берега Красного моря: в страны, южней которых уже мало что и есть. Его путь на зимние квартиры длиной в четыре тысячи миль представляет собой ломаную линию, изгибающуюся то на запад, то на юг, иногда по нескольку раз. Также мы не можем определить точное местоположение шестимесячной зимней квартиры для конкретного соловья, поскольку не исключено, что площадь принимающей страны может в несколько раз превышать площадь его родного (то есть нашего родного) острова. Это означает, что соловей, чье пение оглашало эти заросли одиннадцать месяцев назад, может в эту секунду находиться в Абиссинии, а может – в Британской Восточной Африке или в Свободном Государстве Конго.

Но даже на таком непостижимом расстоянии от его настоящего дома – этой рощицы, где сок еще только начинает бродить бесцветными голыми дубами, терновником и ежевикой, – что-то начинает бродить и в нем: не образы и не тоска по дому, но как бы отзвуки того и другого – какая-то наследственная память, смутное волнение и жажда перелета, – брожение крови и зуд, неискоренимые и властные, которые в нужный момент снимут его с места и помогут преодолеть тысячи трудностей и столько же миль над бесплодными пустынями и лесами, городами и морями, дикими и культурными странами – над всем, чем устлан путь домой.

И почему-то я не удивлен, что наш век Науки, привыкший давать объяснение всем явлениям материального мира, делает исключение для ежегодных перелетов птиц, как бы оставляя (вслед за самим сэром Исааком Ньютоном) их мотивы и способность прокладывать маршрут в ведении сил сверхъестественных. Еще древних греков (как, кстати, и современных) бесконечно восхищала и будоражила загадка ежегодного исчезновения соловья (перелетной птицы даже в Греции) и его появления в том же самом месте, и они (древние греки) логично умозаключили, что соловей им поет всегда один и тот же. Читаем эпитафию Каллимаха в переводе Кори[37]:

Однако этот отрывок можно прочитать и так, что поэт говорит о бессмертии соловьиных песен, а не самой птицы. По моей просьбе один мой друг сделал подстрочник этого места, который звучит следующим образом: «Но живы еще твои соловьиные песни, пока уничтожающий всё Аид не тронул их рукой»; или «Но твои соловьиности (читай, соловьиные песни) живы: Аид, всеразруштель, не наложил на них рук».

Китс также использует этот мотив в своей знаменитой оде.

Здесь воображение заносит поэта слишком далеко, ибо «всё та же песнь», иначе говоря, песенка одного конкретного соловья, может звучать только в одной точке, предположим, в Хампстеде: ведь, несмотря на то что половину своей жизни соловей проводит в Абиссинии или еще где-то за морями, а еще часть – в долгом пути, поет он только дома. Из всех британских поэтов, кто попытался дать описание столь волнующей нас песенке соловья, более других преуспел Мередит, но подлинно велик лишь Китс, который, не прибегая к подобным попыткам, в пылких строфах чистой красоты описал ее воздействие на наши души. То же самое и в прозе: от многих бесплодных попыток описания мы разочарованно возвращаемся к вечной и радостной свежести знакомых строчек Исаака Уолтона – к его облаченному в нехитрые слова восторгу от певца, «своей крохотной музыкальной гортанью рождающего такое нежное и звонкое пение, что человечеству ничего не остается, как нет да и поверить в чудеса».

И куда больше вопроса места соловья на певческом пьедестале нас беспокоит вопрос его места на географической карте Англии и его ежегодного возвращения в одну и ту же точку. Взять хотя бы вот эту уединенную чащобу, чей «коренной» соловей сейчас где-то в Абиссинии, но обязательно прилетит около восьмого апреля – в единственном числе, потому что соловьи в своих маленьких доминионах не терпят соперников, – а еще через семь-десять дней к нему прилетит его самка.

И как естественно для нас, его слушателей, представить себе, что все эти годы нам поет один и тот же соловей! Даже если вы древний дед, вся жизнь которого прошла в деревне неподалеку, чья шустрая детская ручонка когда-то весна за весной таскала из гнезда по пятку оливковых яиц, чтобы сделать «бусы», то есть красиво разложить их в комнате вместе с другими цветными яйцами; если этим же и с той же целью занималась шустрая ручонка вашего сына, а сегодня, с высокой долей вероятности, занимается шустрая ручонка вашего внука,– даже вы наверняка думаете, что все эти годы слушаете одного и того же соловья. И, несомненно, это ощущение тем сильнее, чем реже в данной местности встречается соловей. Здесь, на границе Суррея и Гемпшира, в самом сердце соловьиной страны, где есть урочища, служащие настоящими соловьиными ристалищами (причем как в песенном, так иногда и в буквальном смысле), как-то проще представить, что после смерти соловья освободившуюся рощицу или небольшую чащобу быстро занимает другой соловей. Суррей, Гемпшир и Кент – три наших графства с крупнейшим соловьиным населением, за ними с небольшим отрывом следуют Сассекс и Беркшир. К сожалению, в названной пятерке графств (шестерке, если добавить Бэкингемшир), концентрируется бóльшая половина английских соловьев. Возвращаясь к нам со стороны Франции курсом юг-север, соловьи оседают преимущественно в «отчих домах» на юге и юго-востоке; желающих продолжить путь гораздо меньше, и, стало быть, север и запад заселены гораздо реже. На моей карте, где расселение соловья показано красным, наиболее густо окрашены упомянутые пять-шесть графств, тогда как на север и на запад от них красный цвет теряет насыщенность, переходя в розовый для юго-западных графств, домашних графств[40] левобережья Темзы, Мидленда, Восточной Англии, обрываясь на Шропшире и Южном Йоркшире. На западе граница расселения соловья проходит по границе Англии и Уэлса, южнее отсекая Восточный Девон от Западного. Во всём Девоншире западнее долины Экса и далее в Корнуолле, а также практически во всём Уэлсе, Шотландии и Ирландии соловьев нет.

Необычное расселение соловья интригует, ведь и серые, и садовые славки, и серогрудые крапивники, как и многие другие весьма требовательные перелетные птицы, распространены гораздо дальше как на север, так и на запад. Мы можем только констатировать, что ареал соловья более ограничен, но точно не в силу климатических причин, что соловей чуть ли не эндемичен, – иначе говоря, дело темное. Одни навоображали себе, что соловей разборчив в пище и селится только в местах с подходящей кормовой базой; другие определяют соловью жить там, где изволит расти первоцвет весенний; третьи уверены, что ему нужны места с хорошим эхом. И это только лишь часть выдумок и басен на соловьиную тему.

Такая география не только специфическая, но и в каком-то смысле неудачная: ведь все и повсюду хотят слушать соловья, этого глашатая лета, чей голос для нас значит больше чем пение всех ласточек, кукушек и горлиц, я молчу о многократном превосходстве оного в качестве. А выходит так, что бóльшая часть населения нашего архипелага никогда-то соловья и не слышала. В районах с пониженной «соловьиностью», таких как Сомерсет или Восточный Девон, на целый приход может приходиться всего один соловей: для жителей ближайшей деревни – повод для особой гордости и даже, вероятно, источник чувства превосходства перед всеми соседями.

В один из дней позднего апреля хозяин дома в деревне на берегу Северна, где я остановился, простой труженик, сообщил мне новость – он слышал, что прилетел их соловей (единственный), и мы вместе отправились на его поиски. Идти было около двух миль – пройдя через лес и спустившись с холма, мы оказались в небольших зарослях на берегу быстрого ручья. Вот здесь, сказал он, в этом самом месте он слушал его во все предыдущие годы. Не прошло и пяти минут с момента нашего обращения в слух, как мы были вознаграждены: вожделенное пение, словно из ниоткуда, ударило по нам с тернового переплета не более чем в двенадцати ярдах от нас – ударило до остолбенения внезапно и наповал, словно кто-то огромный энергично и мощно перебирал золотую струну.

Аналогичная ситуация характерна для всех районов с пониженной «соловьиностью». По всей стране есть сотни приходов, где каждый житель легко отыщет дорогу к «своему соловью», как, если бы жаждая, нашел ее к роднику с чистой водой, спрятавшемуся где-то в расселине или между корней, но ведь и сама соловьиная песня – фонтан прекрасных звуков: искрящихся, кристально чистых, бьющих из таинственного неиссякаемого источника, освежающих душу и обновляющих радость навеки.

Утрата единственного соловья в таких местах, где он действительно единственный, – огромное горе для местных жителей, особенно для молодых возлюбленных – главных поклонников соловья и преданных посетителей его ночных концертов. А так ведь иногда и бывает, что соловей, который «солирует» на радость всей деревне, не прилетев однажды весной, не прилетает уже никогда. Тогда местные говорят, что их птица встретила где-то свою смерть, верно пропев им десять, двадцать, или сколько там самому древнему деду, лет. Случай такой утраты, особенно запавший мне в душу, имел место в Восточной Англии – регионе, где соловьи также весьма редки. В одно из своих странствий я очутился в пасторальной деревеньке, затерявшейся вдали от городов и железных дорог, с древней, необычного вида церквушкой посреди зеленой лужайки, стоящей в полумиле на отшибе. На вопрос, как в нее попасть, мне сказали, что ключ нужно спрашивать у самого настоятеля, слывущего кем-то вроде наполовину затворника, наполовину ученого мужа, наполовину доктора богословия и т. п.

Итак, я пошел к настоятелю, как оказалось, жившему за леском (или это был парк?). Пройдя под пологом древних дубов, я очутился в обширных частных владениях с газонами, аллеями в обрамлении кустарников, большим садом и тенистыми деревьями, обступившими симпатичную усадьбу. Настоятеля я застал за работой в саду, и было видно, что мой запрос был не самым подходящим из всех возможных запросов. Но когда я уверил его, что он может, не отвлекаясь, просто дать мне ключ, а я честно его верну, он отложил лопату и сказал, что всё-таки без него в качестве спутника мне не обойтись, потому что в церкви много моментов, требующих разъяснения.

Осмотрев интерьеры в ходе короткой экскурсии – замечу, что храм был начисто лишен скульптур, – мы вышли на улицу и присели на крыльцо.

«Вы, наверное, археолог?» – спросил он. Я уверил его, что звание мое рангом ниже и что мой интерес к старым церквам не превышает среднестатистический. И добавил, что меня интересуют главным образом живые творения и, стало быть, я являюсь кем-то вроде натуралиста. Он поднялся, и мы зашагали обратно.

«Так вы по птицам?»

«Да, по ним в особенности».

«А что вы думаете про предзнаменования? Вы верите в них?»

Его вопрос озадачил меня, и я осторожно ответил, что пусть сначала он расскажет случай, который явно держит в уме, и тогда я скажу свое мнение. Он ничего не ответил, но, когда мы молча дошли до усадьбы, провел меня вокруг дома к большому французскому окну, смотрящему на лужайку и аллею, обсаженную кустарником.

«Вот за этим окном, в гостиной, сидела моя жена, сидела и всё время смотрела в окно. У нее было слабое здоровье. У нас в саду тогда жил соловей, всегда жил, с тех пор как я получил здесь приход. Он был изумительным певцом. Каждое утро он устраивался вон на том деревце прямо напротив окна и, не останавливаясь, пел всё свое время – час или два подряд. Мы гордились нашим соловьем и искренне считали, что слышать лучшего пения нам не доводилось. Тем более что он был единственным на всю округу – другой ближайший соловей жил в целой миле.

Однажды, около одиннадцатого часа утра, когда я работал в своем кабинете на другой стороне дома, ко мне вошла жена, потрясенная и бледная, и рассказала, что произошло. Она вязала у закрытого окна, как вдруг в стекло с силой ударилась маленькая птичка, немного отлетела и снова ударилась, еще раз отлетела, но лишь для того, чтобы разогнаться и удариться в стекло еще сильнее. От последнего удара птичка упала, и, кажется, ей было совсем плохо. Я быстро обошел дом и на каменной ступени под окном обнаружил задыхающуюся, трепещущую птицу – нашего соловья. Я положил его на ладонь и поднял, как бы приглашая в небо, но он почти тотчас умер. Спустя совсем немного времени я потерял жену. С тех пор прошло уже пять весен, но ни в одну из них соловья здесь больше не слыхали».

Неудивительно, что трагический конец крохотной птицы оставил в нем такое глубокое впечатление, – смерть жены, последовавшая вскоре, придала в его глазах истории с соловьем оттенок сверхъестественности. Но я не мог с ним согласиться, хотя вполне вероятно, что тяжелое потрясение от увиденной сцены и частое возвращение к ней в мыслях усугубили болезнь его жены и даже ускорили конец.

К слову, несчастный случай с соловьем, лишивший усадьбу настоятеля, а вместе с ней целую деревню, их певца, не такая уж редкость – наши оконные стекла, равно как и натянутые над нашими головами провода, представляют для птиц смертельную опасность. Сколько раз я видел, как мелкие птицы врезаются в стекла, а однажды – дело было в ирландской деревне – я стал свидетелем этого изнутри, точнее, из спальни, в окно которой дважды на большой скорости врезалась пеночка-теньковка. Всё дело было в мухе, ползущей вверх по стеклу с внутренней стороны. Однако случай с соловьем, как и многие другие увиденные мной случаи, подобной «насекомой» причиной объяснить нельзя – в отличие от славковых или белой трясогузки (еще одного частого бомбардира окон), соловьи мух не ловят. Подлинная причина была, несомненно, в том, что солнечные блики на оконном стекле ослепляют, обескураживают и как бы гипнотизируют птицу, как в случае с соловьем моего настоятеля, чей музыкальный куст находился прямо перед окном, всего в каких-то двадцати пяти – тридцати футах. Должно быть, неподвижно сидящий на своей веточке певец просто пересмотрел на блестящее стекло, причем сдвиг оказался настолько серьезным, что выправить его не хватило двух отрезвляющих болью ударов. А третий удар оказался смертельным.

Но вернемся к необычной географии соловья в Англии. Факты говорят о том, что этот пернатый вид стабилен, многие годы сохраняется в прежнем ареале и примерно в той же численности. Птицеловы, шустрорукие мальчишки и коты практически не оставляют соловьям шансов в окрестностях городов, но в масштабах всей страны мы не наблюдаем каких-либо значительных изменений, как в случае с некоторыми другими перелетными птицами, например деревенскими ласточками и береговушками, а также с некоторыми славковыми, взять хотя бы славку-завирушку. Следует логический вывод, что ежегодного прироста численности соловья достаточно, чтобы компенсировать суммарные потери как естественного порядка, так и по вине человека. Каждая птица возвращается туда, где вылупилась, и, соответственно, мы не наблюдаем ни создания новых колоний, ни расширения ареала.

Перед нами встает прикладной вопрос: изменится ли ситуация, если мы удалим разрушительный человеческий фактор, действующий из года в год? Верю, что изменится. Как мы уже видели, возвратившись из теплых краев, самец соловья занимает свою небольшую территорию, на которой, подобно родственной ему малиновке, он не потерпит присутствия второго самца. Так что, если из одного выводка либо семьи уцелело двое или больше самцов, один из них становится полноправным хозяином территории, а изгнанный второй (или второй и третий) вынужден селиться где-то в другом месте, но желательно как можно ближе. Соловью легче проделать тысячи осенних миль к местам зимовки, чем поселиться дальше чем в одной миле от своего гнезда – места, где он вылупился и вырос. Эти птицы крайне неохотно покидают родные урочища, но, если прирост будет выше хотя бы на треть, всё больше и больше соловьев будут вынуждены искать дома в другом месте. Пускай и медленно, занимая новые урочища по принципу скорее близости к отчему дому, чем удобства, но, повинуясь неотвратимому давлению, соловьи будут расширять ареал, и настанет день, когда десять тысяч дубов, лещиновых перелесков и чащоб – лучших квартир соловьиной страны, которые сегодня стоят пустыми,– огласятся неумолчным пением. То, что соловья нельзя расселить искусственными мерами, мы знаем из шотландских опытов сэра Джона Синклера[41] и аналогичных попыток в Северной Англии, заключавшихся в подкладывании добытых на юге соловьиных яиц в гнезда малиновок. Птенцы вылуплялись, получали должное внимание и ожидаемо исчезали с приходом осени, но никогда не возвращались. Можно только предположить, что, ведомые «наследственной памятью», которая с самой скорлупы есть в мозгу каждой птицы, о настоящем доме – то есть не о Шотландии и не о Йоркшире, но о том месте, где яйца были отложены, – соловьи, если и выживали, неизменно возвращались из дальнего странствия ровно в ту точку, откуда было добыто яйцо.

То, что человеческий фактор бывает по-настоящему губительным, можно говорить исходя из того, что мы видим на Континенте, даже в тех странах, жители которых, не зная омерзительной привычки есть соловьев и других мелких птиц, массово промышляют их отловом для клеток. Здесь будет показательным пример уже много лет терпящей соловьиную убыль Южной Германии, где эта птица стала большой редкостью, а во многих районах даже совсем истреблена. Мы, стараясь не отстать, тоже истребляем соловьев изо всех сил, точнее, из объединенных усилий таскающих яйца мальчишек и ловцов птиц.

Думая о первых, я часто сожалею, что у нас нет суеверия, защищающего яйца соловьев, подобного тому, которое оберегает кладки их двоюродных зарянок – «желтых соловьев осени», как образно назвал их один поэт Елизаветинской эпохи. Не раз и не два я воочию наблюдал его эффективность, когда даже самые закоренелые разорители гнезд из деревенских ребят предпочитали не трогать гнездо малиновки, опасаясь, что в их жизни непременно случится что-нибудь плохое, например, чего доброго, отсохнет рука. Соловьиные же кладки, как и гнезда дрозда, лесной завирушки и серой славки, разоряются без малейшего колебания, более того, считаются ценным и желанным трофеем благодаря чудесной и необычной окраске яиц, а также их редкости.

Полагаю, что отмена одного лишь этого губительного фактора увеличит ежелетний соловьиный прирост на треть.

Урон, ежегодно наносимый ловцами птиц, сегодня не такой зияющий, каким был еще в шестидесятых годах XIX столетия, когда в сети обыкновенного лондонского ловца по прилету попадало и посто, и подвести соловьев. И так продолжалось столетиями: сведения о массовом отлове соловьев мы обнаруживаем еще в источниках времен Елизаветы. Сам Уиллоби[42], «отец британской орнитологии», говоря о соловье, отводит ввосьмеро больше слов на особенности его содержания в клетке, чем на описание в естественных условиях.

Между тем, жизнь в заточении дается соловью труднее и большей ценой, чем любому другому виду певчих птиц. Широко известно, что соловей, пойманный сразу после начала гнездового периода, умирает от горя. Те же, которых успели поймать до прилета подруги – а самочки, как мы уже знаем, возвращаются на семь-десять дней позже самцов, – могут протянуть до периода линьки, который для большинства окажется фатальным. Пережить первый тюремный год удается в лучшем случае одному соловью из десяти.

Но поспешим поздравить друг друга с тем, что мы живем в стране, где массовый отлов соловьев в последние пятнадцать лет стал невозможен благодаря законодательным мерам, в частности, мудрому акту сэра Герберта Максвелла, действующему на уровне графств и округов и уполномочивающему местные власти давать птицам и их гнездам дополнительную защиту. Нам пришлось выдержать долгую битву за сохранение наших птиц, но о победе говорить еще рано – достаточно взглянуть на то, как закон каждый день попирает целая преступная клика, в которую сплотились торговцы птицами, стоящие за ними «птицелюбы» и их мелкие сошки птицеловы, рискующие, однако, больше всех. К тому же во многих магистратах на нарушителей, если те соблюдают «правила игры», смотрят сквозь пальцы. Охотника в законодательных мантиях в гораздо большей степени волнует сохранность куропаток или тех же кроликов, чем какой-то неприметной бурой пташки или стаек каких-то щеглов и коноплянок. Мы знаем, что действенность закона пропорциональна силе общественного мнения на его стороне – так вот сегодня это мнение еще не всеобщее и недостаточно сильное, точнее, не такое сильное, как хотелось бы птицелюбам, но оно существует, более того, за последние полстолетия, поддерживаемое поправками в законодательстве, им же и вдохновленными, оно сделало большой шаг вперед и уже сегодня работает. Доказательством этого служит численный прирост, который в последние годы демонстрируют многие традиционные лидеры отлова. Ярчайшим примером может послужить щегол. Многолетнее сокращение численности этого одного из популярнейших у держателей клеток пленника привело к общенациональному обнищанию популяции щегла, так что двадцать лет назад во многих графствах эта птица если не исчезла совсем, то была близка к исчезновению. Но тогда же наступил перелом, в результате которого щегол перестал считаться пернатой редкостью, и если так и такими же темпами пойдет дальше, то через декаду-другую щегол снова станет обычной птицей, какой он был пятьдесят лет назад. Это стало возможным благодаря Своду законов, принятому графствами и советами округов по всей стране и обеспечившему птицам круглогодичную защиту.

Однако соловей не может похвастаться ни подобным, ни каким-либо вообще ростом численности – «бессмертная птица», которая несет в себе «сердца негасимый огнь», далеко не столь жизнеспособна и, по всей видимости, живет гораздо меньше, чем блестящие щегольки. К тому же, гнездо соловья, который и без того не отличается плодовитостью, вьется на самой земле, из года в год в одном и том же месте (так что во всей округе только ленивый не знает, где его искать), представляя собой идеальную мишень для расхитителей гнезд, а значит, шанс быть ограбленным у соловья наибольший среди всех мелких птиц. Рост численности вида с подобными характеристиками – в любом случае крайне медленный – возможен лишь при условии обеспечения самой полной защиты на протяжении всего гнездового периода. Под полной защитой я подразумеваю охрану от двуногих варваров, от диких животных и от прочих разрушительных факторов, перед лицом которых мы сегодня бессильны.

Это значит, нам предстоит большая работа по коренному изменению привычек деревенских мальчишек, а также по выработке нового отношения к конкретно данному виду, которое было бы настолько же действенным, как известное отношение к нашей родной, свойской вездесущей малиновке. Звучит как утопия, но эта утопия реальна, и, мне кажется, она уже прокладывает дорогу к умам наших юных «сельских вандалов», причем множеством способов и с помощью множества «агентов влияния»: возросшего и с каждым днем возрастающего числа любителей природы (и, отдельно, животных), которые в малых городах и деревнях становятся своего рода столпами общественного мнения; общественных объединений, таких как Защита птиц, Селборн[43] и других подобных организаций; повсеместному повороту деревенских школ лицом к родной природе; а также хорошему притоку дешевой природоведческой литературы для детей. Книги, которые печатаются сегодня, стоят такие копейки, что доступны даже детям из самых бедных семей, при этом, несмотря на низкую цену, они отличаются исключительно высоким качеством текста и полиграфии, а порою также точными и качественными иллюстрациями. Пролистывая за год целую кипу подобных изданий, я нет-нет да и вспомню об одном юном вандале в другом полушарии, у которого не было книжек, способных наставить и воодушевить.

Но, помимо действия положительных факторов, перечисленных выше, у меня есть другая, полагаю, более веская, причина думать, что в умах деревенских мальчишек совершается поворот в сторону интереса и любви к птицам, постепенно выводящий их из разряда разрушительных факторов. Проводя значительную часть времени в сельской местности в самых разных уголках страны, я завел привычку знакомиться с детьми и входить в доверие к деревенским мальчишкам с целью выведать их чувства и намерения по поводу птиц. Так вот, в последние годы я стал замечать, что характер их отношения к пернатым братьям изменился – в нем появилось что-то новое, что-то более гуманное и мягкое. Свои выводы я основываю еще и на том духе, которым проникнуты сочинения участников конкурса «Птица и Дерево», учрежденного Королевским обществом охраны птиц. За последние четыре-пять лет мне довелось прочитать несколько сотен этих сочинений, в каждом из которых юный автор, основываясь на личных наблюдениях, описывает выбранный им вид птицы; и неизменно такое чтение было для меня бальзамом на душу – столь часто школьники вкладывают в эти сочинения всё свое сердце. Даже сквозь самые слабые пробы пера, которые и сочинениями-то не назовешь, буквально глядят их горящие глаза. А теперь представьте себе деревенского мальчика или девочку, которым, пускай, десять, двенадцать, ну тринадцать лет, которых посадили за стол перед листом чистой бумаги и дали простое (с нашей точки зрения!) задание: за один час изложить свои наблюдения за выбранной птицей в виде сочинения, в котором было бы самое главное; ах да, им еще напомнили, что они счастливые представители девятки лучших, что глаза всей деревни устремлены на них, что они должны приложить все усилия, чтобы защитить честь школы. Так себе условия, и тем не менее дети показывают блестящие результаты, поскольку, как я уже сказал, они вкладывают всё свое сердце; и как отрадно, читая их работы, понимать, что наблюдение за птицей не только поощрило интерес ребенка к природе в целом, но и научило смотреть на птицу по-новому – с желанием ее сохранить. И можно смело сказать, что, сколько бы школьных знаний ни повыветрила из памяти взрослая жизнь, этот новый урок дети не забудут никогда, а в свое время, сами став родителями, преподадут его своим детям.

Из всех предпринимаемых усилий по сохранению птичьего мира нашей страны именно эта работа с детьми вселяет в меня наибольшую надежду, позволяя верить, что соловей – этот бриллиант в сокровищнице наших птиц – не только не потеряет в числе, но размножится и расширит свои владения.

Старосветского приходского священника – явление столь же доисторическое, как сельский церковный ансамбль или оркестр, – всё еще можно случайно встретить, «доживающего свой век» в отдаленных уголках страны, по крайней мере, один такой еще пару лет назад служил в Итчен-Эббасе – прелестной деревушке на берегу реки Итчен, в нескольких милях к северу от Винчестера. Чтобы не задеть ничьих чувств, поспешу заверить читателя, что во всем остальном, кроме своего пастора, эта деревня выглядит вполне современной. Устроившись как можно ближе – шла воскресная утренняя служба, и у меня была возможность увидеть и услышать его во всех подробностях, – я был с первых секунд поражен его причудливой внешностью и манерами: он был занесенным сюда обломком старого мира, обломком, режущим глаз и нарушающим гармонию, но, учитывая бездушность и механистичность той гармонии, которую представляет собой церковная служба, этот маленький изъян был даже во благо.

Этим изъяном был тщедушный высохший старик с беспокойными черными ястребиными глазками, белой бородой и черным пилеолусом на седой голове. Своей пронзительно-надрывной манерой речи он напоминал гемпширского фазана, но получалось так, что это был единственный хорошо различимый и четкий голос над сбивчивым бормотанием паствы, очевидно не желавшей тянуть и страждущей закончить с тягомотиной публичного поклонения как можно скорее. Когда читались Псалмы, я решил, в качестве опыта, проговаривать слова самой быстрой скороговоркой, на которую только был способен, бросаясь тараторить всякий раз, когда священник замолкал, и всякий раз я приходил к финишу на несколько слов позже местных прихожан. Оно и понятно: куда чужаку, привыкшему к совершенно другому стилю, против многолетних тренировок? Но старый пастор ни разу не позволил увлечь себя потоку. Его отец когда-то наставил его: «Веди размеренно!», – и он вел размеренно до конца каждого псалма, как того требует традиция: высоким и четким, при этом дрожащим голосом, взвешивая и отчетливо произнося каждое слово, каждый слог, приходя к финишу в торжественном одиночестве во многих словах позади своей паствы. Его овцы как бы брыкались и убегали от него, но он ни разу не дал слабины, не сбился на скороговорку, не проглотил ни слога, истово и упорно ведя свое, подобный пустому месту, но полный решимости провести свою часть службы достойным и подобающим образом, несмотря на всё давление.

Для меня, человека, не привыкшего к местным обычаям и ненавидящего бормотунов, только его присутствие и спасало эту службу, и мне захотелось познакомиться с ним поближе. Сделать это было проще простого – дождаться будних дней и пройтись по деревне, а там уже глаз сам найдет человека, одетого, словно в мешки, в поношенную и выцветшую одежду, с нахлобученной на голову бесформенной соломенной шляпой, иными словами, сошедшее с палки пугало. Во всей деревне ему не было равных не только в необычной внешности, но и в постоянной кипучей деятельности. Помимо приусадебного участка, где он держал птицу и выращивал фрукты и овощи, у него была еще и делянка, где он занимался тем же самым. Дважды в неделю, в рыночные дни, загрузив маленькую тележку плодами своих трудов, он вез их в ближайший городок на продажу. Но и оставшееся от основных работ время он умудрялся занять тысячей чудаческих промыслов, таких как подстригание изгородей, косьба газонов, починка соломенных крыш, деланье чего-то по саду в целом и т. д. Ни разу не видел, чтобы он сидел сложа руки, да и просто усадить его больше чем на пять минут было задачей из разряда невозможных, но всё же, бывало, он станет, опершись на лопату, чтобы перевести дух, и тогда делится со мной воспоминаниями о былых днях. Еще раз напомню, что этому тщедушному с виду человечку было ни много ни мало семьдесят четыре года! И что сорок пять из них он занимал должность приходского священника, которую до него на протяжении более чем полувека занимал его отец.

Позже, путешествуя по Гемпширу, я дважды вспоминал о нем, читая эпитафии приходским священникам на надгробиях в церковных дворах. Вот одна из них, из Хекфилда, недалеко от Эверсли.

Под этим камнем покоится Уильям Нив, пришедший в мир 10 января 1821 года, проживший непорочную жизнь и в покаянии отошедший к Господу в возрасте 79 лет, из которых 45 были отданы приходу, где до него ту же должность (с честью поддерживая и утверждая основы государственной церкви) занимали его отец, Томас Нив, и дед, Уильям Нив. На протяжении 136 лет беспрерывного служения трех поколений семьи Нивов нашему приходу великое множество омытых ими в купели и наученных розгами во время беспутного детства было отпето и препровождено ими в ту самую землю, где сегодня покоятся и они, уповая на воскрешение в жизнь вечную.

Но вернемся в Итчен-Эббас, к старому пастору, вся жизнь которого от рождения и до сего дня прошла в этой деревне, и чья цепкая память сохранила всё произошедшее за долгие годы. Сквайры, священнослужители, фермеры, наемные работники – он помнил их всех: фермеров еще старых обычаев, деливших трапезу со своими людьми в те времена, когда общество еще не разделилось на классы, а пианино и церковный орган – эти убийцы народной музыки – только начинали водворяться в деревне. В те времена еще водились привидения и феи – шаловливые человечки, которых никто не видел, но все точно знали, что они рядом, хотя бы вон на том поле, которое так и называлось – «Заколдованным», потому что конь с плугом в определенной точке останавливался и ни в какую не шел дальше. Это уже потом, при покойном владельце сэре Чарльзе Шелли, на глубине от трех до четырех футов была обнаружена хорошо сохранившаяся римская мощеная дорога, ровно перед которой и упрямился запряженный в плуг конь! Героем еще одной истории из серии потусторонних был старый дом, лепящийся к самому краю деревни и словно сверху любующийся тихой долиной Итчена. Хозяин дома, как гласила молва, совершил убийство, и после его смерти дом зажил своей, непонятной, жизнью – по крайней мере, я никогда раньше не слыхал подобных историй о призраках. В самую тихую ночную погоду в окрестных деревьях поднимался шум, словно сильный ветер трепал кроны. Набрав силу бури, он начинал катиться к дому, но на подступах неизменно затухал, и снова воцарялась тишина.

Старый пастор познакомил меня с одним из своих старых друзей, чтобы тот поведал мне свою историю встречи с призраком. Случилось так, что полвека назад моему молодому тогда собеседнику вздумалось пойти нарвать яблок в большой яблоневый сад, который одной стороной упирался в лес, другой стороной – в высокую стену, за которой виднелись деревья той самой усадьбы. Ветер безмолвствовал; часы, если бы их можно было разглядеть в темноте, показывали полночь. Ветви яблонь гнулись к земле под манящей спелостью яблок позднего октября. Перебравшись через стену, мой рассказчик закрепил за пояс холщовую робу и, ловко работая руками, стал поспешно набивать свой импровизированный мешок яблоками. Когда яблок набралось столько, что он едва мог идти, и ему как раз стукнуло в голову, что с такой ношей вскарабкаться на стену навряд ли удастся, в лесу за садом вдруг поднялся шум ветра и стремительно покатился по направлению к нему и к дому. Естественно, он не раз слышал рассказы о призрачном ветре. В считанные секунды шум превратился в завывания настоящей бури, хотя на деревьях не трепетало ни листочка. Охваченный ужасом, он побежал и, несмотря на свою увесистую добычу, в мгновение ока был на стене. Если бы я был котом, и то так шустро не вспорхнул бы! – клялся он, – ей-богу, не знаю, как у меня так вышло. Но вот незадача: сидя на стене, он оскользнулся и неудачно упал на другую сторону – пояс порвался, и яблоки дружно раскатились по зеленому сукну лужайки. Даже не подумав о том, чтобы их собрать, он опрометью бросился к воротам и перемахнул их в один выдающийся прыжок, по крайней мере, он не помнит, чтобы касался перекладины. Приземлившись на дороге, он припустил со всех ног и без оглядки бежал до самого дома. Память закадычных друзей хранила еще множество подобных историй, но меня в первую очередь интересовала судьба последних из авингтонских воронов, о которой старый пастор был осведомлен лучше, чем кто-либо в деревне.

Вóроны – как бы мы ни относились к этим птицам – удивительнейшие из пернатых созданий. Сила их натуры поражает. Правда и то, что их ум кажется нам сверхъестественным для птицы; и о кровожадности – правда, и о физической силе, и о грудном, чуть ли не человеческом, голосе, и о фантастическом долголетии. Не потому ли, что человеку трудно поверить в эти качества в птице, и снискал вóрон в давние времена свою удивительную репутацию – представление о себе как о ком-то большем, чем птице: посланнике рока, злом духе или душе какого-нибудь великого покойника, вернувшейся покружить над местами своего земного пути.

Распространенный повсеместно еще в начале XIX века, сегодня вóрон исчез с большой земли, за исключением пары-тройки труднодоступных глубинных горных районов, да еще каких-нибудь скалистых берегов, дающих гнездам относительное укрытие. И, кажется, случилось это не так давно, поскольку память о нем жива – в разных уголках страны вам покажут «вóроновы деревья», на которых исчезнувшие птицы вили свои большие гнезда и воспитывали птенцов. И, разумеется, расскажут предание о «последних вóронах». Всякий, чтущий свой Селборн, естественно, помнит и трогательную историю его последних воронов, поведанную Гилбертом Уайтом[44] еще в XVIII веке, хотя доподлинно известно, что после смерти Уайта вóроны продолжали вить гнезда в Гемпшире еще целое столетие. Подчеркиваю, что говорю сейчас о птицах, гнездящихся на главном острове, хорошо помня о паре, до сих пор живущей на скалах острова Уайт. Так вот, последними вóронами из обитавших на большой земле были вóроны Авингтона. Не берусь гадать, как давно они освоили это древнее благородное имение, но могу доподлинно сказать, что их ежегодное гнездование в парке обрывается примерно на 1885-м. Что касается «вороновой рощи», в которой птицы вили гнезда, то она до сих пор отлично сохранилась, за исключением легендарного, мафусаилового века, Евангельского дуба, который считался древним еще во время строительства Винчестерского собора, под которым, согласно поверью, стоял, проповедуя местным язычникам Евангелие, святой Августин и который, увы, сегодня являет собой навеки мертвую развалину с полым, постепенно рассыпающимся в пыль, стволом.

Несмотря на то что авингтонских воронов бесконечно отстреливали, оставшемуся в живых каждый раз удавалось, отлучившись на несколько дней, вернуться с новой подругой или другом. Но вот какому-то мерзавцу удалось подстрелить сразу обеих птиц, и, естественно, никто больше не прилетел занять их место. Старый пастор переключается на воспоминания о том, как в пору молодости работал в этом поместье лесником, и вот он уже готов извлечь из памяти множество захватывающих историй о своих древолазных подвигах. В те времена (напомню, речь идет о далеких 1850-х годах) среди работников лесов и парков часто проводились конкурсы лесного альпинизма, в которых он неизменно становился местным чемпионом. Однажды, возвращаясь с напарником после работы, они заметили белку, побежавшую вверх по высоченной одиноко стоящей ели, и он, словно ужаленный безумной мухой, зачем-то решил поймать ее и доставить вниз на землю. Он загнал белку на самую вершину, так, что лезть выше было уже некуда, но зверек вцепился в тоненькую ветку в мертвой зоне прямехонько у него над головой, не решаясь на прорыв и тем самым не давая ему шансов себя словить. Если зверь не идет в руки, зверя нужно сбить, рассудил он и, дабы подкрепить мысль действием, стал выкручивать небольшую ветку. Неожиданно белка прыгнула, и, поскольку траектория ее прыжка проходила мимо его головы, его руки бросились за ней, но поймали воздух – в ту же секунду его ноги потеряли опору в виде сука, на котором стояли, и он полетел вниз вслед за белкой, с треском пересчитывая еловые лапы, пока с глухим стуком не грохнулся спиной оземь. Бесчувственного, его подняли и повезли в винчестерскую больницу. На нем не было живого места. Двенадцать месяцев его продержали в больнице в положении лежа на спине и, выписывая, сказали, что о физической работе он может забыть и что жить ему на этом свете пару лет, и то, если повезет. Заключение оказалось неверным. Встретив его спустя полвека (если не больше) после той катастрофы, я обнаружил человека, который лихо стрижет газоны, копает грядки и пилит дрова.

За два или три года до ужасного падения, положившего конец его героическому древолазанию, кто-то из герцогской семьи, которая тогда владела Авингтоном, решил, что было бы неплохо обзавестись парочкой ручных воронов, – и юный чемпион был послан на дерево за птенцами. Вскарабкавшись к гнезду, он с удивлением обнаружил в нем целых шесть наполовину оперившихся птенцов, которых в полном составе доставил в усадьбу. Воронята прижились и выросли совсем ручными, им даже не стали подрезать крылья. Несмотря на то что бóльшую часть времени они проводили в парке или где-то вне усадьбы, за кормом и на ночлег они неизменно прилетали под родную крышу.

Время шло, и люди в усадьбе стали замечать, что вóроны-родители относятся к присутствию молодняка на своей территории всё с большей нетерпимостью и гоняют их с день ото дня возрастающей злобой. Но те, приученные кормиться у людей, так и не покинули родительской территории, как это ежегодно положено у воронов, и в результате один за другим были заклеваны насмерть своими кровожадными мамой и папой. Одно из этих убийств моему рассказчику довелось увидеть собственными глазами – молодая птица попыталась прорваться к дому, но была атакована столь яростно, что упала на землю и тут же была добита чудовищной силы ударами двух могучих клювов.

Нетерпимость к присутствию на своей территории подросшего молодняка – черта не одних лишь воронов. Присуща она и нашей малиновке-зарянке, но с тем важным отличием, что в случае зарянки бьется один лишь самец, происходит равный бой один на один. Так что, случается, сын может одолеть отца. В случае воронов материнская ненависть не уступает отцовской, и отец с матерью выступают единым фронтом и бьются в два клюва, по очереди убивая своих подросших птенцов в поединках, больше походящих на расправы.

«Самыми первыми в мире святилищами были рощи»,– говорит поэт[45] и прибавляет, что нет рощ, внешне более напоминающих святилища (будь то христианские или языческие), чем те, которые растут на меловых холмах Сассекса, Гемпшира, Уита и Дорсета и которые местные жители называют «клампами»[46]. Чем ниже местность, тем выше лес – гласит закон природы, поэтому весьма сомнительно, что даунсы[47] вообще когда-либо были покрыты лесом; скорее всего, их растительный убор в целом более или менее всегда напоминал сегодняшний, то есть ежик из невысоких местных пород деревьев: боярышника, можжевельника, терновника, падуба и мелких тисов – всё это крепко спутано ежевичником, дроком и диким ломоносом. Растительность эта обильно выгоняется холмами и постоянно объедается и угнетается овцами: убери овец – и за несколько лет (я сам был свидетелем тому) такой холм практически с ног до головы покроется чащобой, которая, надо полагать, и будет его изначальным природным одеянием. Резонно предположить, что в самые древние времена, как и в более позднюю эпоху неолита, когда человек приручил животных и занялся сельским хозяйством, между меловыми холмами и низинами, в то время покрытыми густым лесом с волками и прочим хищным зверьем, наши предки выбрали холмы. Что неудивительно, ведь скудную почву, на которой способны расти лишь низкорослые деревья, намного легче расчистить под делянку или площадку для выпаса скота. К тому же на холмах гораздо проще защитить себя и свои владения от врагов – клыкастых или не менее кровожадных двуногих соседей. Что правда, на высотах нет воды, но с открытием и внедрением пруда для росы – этого плода неизвестного гения верхнего каменного века – жителям холмов удалось решить проблему зависимости от родников и рек. Позже, когда страна была полностью заселена и жизнь стала более оседлой, люди холмов, должно быть, мигрировали вниз, где почвы плодороднее и травы сочнее. Опустевшие холмы, превратившись в вотчину охотников и пастухов, с течением столетий всё более приобретали вид овечьих пастбищ, поскольку овца, как давно замечено, преобразует характер местности в соответствии со своими привычками. Таким образом, облик даунсов, каким мы его знаем, сформирован и поддерживается именно овцой – тысячеротым щиплющим созданием, равняющим разнотравно-злаковый покров под одну короткую гребенку и в зародыше уничтожающим любые древесные начинания. И как же она хороша – эта беспредельная, раскинувшаяся до самого горизонта бледно-зеленая морская ширь, это собранное в увалы подножие необъятного неба; и какое это редчайшее из позволенных смертным наслаждений – ступать ее пружинящим благоуханным дерном!

Мысль о рощице на вершине высокого и лысого мелового холма как о чем-то внешне благородном и полезном в качестве отовсюду заметного ориентира пришла в голову первого ее носителя (некоего местного землевладельца) относительно недавно, осмелюсь предположить, что случилось это не ранее второй половины XVIII века. Так появились всем нам знакомые вехи клампов, хотя поначалу, должно быть, все неодобрительно покачали головами: в идее приправить гладкие, округлые, бледно-зеленые даунсы высокими и темными силуэтами из совершенно иного мира трудно было увидеть что-то кроме дисгармонии. То ли наши представления о гармонии неверны, то ли за долгие годы созерцания глаз свыкся с этим узором рук человеческих, но то, что обещало коробить зрение, сегодня выглядит даже симпатичным. Есть в этом и заслуга образного мышления – я заметил, что мои самые любимые клампы по форме напоминают святилища. Я, хоть убей, равнодушен к знаменитой роще Чанстонбери-Ринг в Саут-Даунсах – разношерстной и густой массе деревьев, а вот рощица сосен, чьи отстоящие друг от друга стволы напоминают колонны, подпирающие густые темные кроны, доставляет мне острейшее зрительное наслаждение. А иногда образ древесного венца становится настолько весомым, что холм под ним начинает казаться лишь огромным курганом, который человек насыпал, чтобы построить (читай: посадить) на нем свой храм. Особенно поразительный эффект дает сочетание невысокого округлого холма с рощей старых исполинов, как в Бедбери-Ринг, в Дорсете, где впечатление еще более усиливают древние земляные валы, взявшие рощу в несколько огромных вложенных друг в друга колец. А значит, чтобы быть величественным, древесному святилищу вовсе не обязательно расти на самом высоком холме, во многих случаях подлинно прекрасные рощи едва приподняты, как в случае Бедбери-Ринг или Холивотер-Кламп в лесу Вулмер с его песчаными почвами.

На мой вкус, для созерцания такой рощи на вершине лучше всего подходит безветренный летний день, когда жаркий воздух становится зримым и дно окоема застилается тем, что принято называть «маревом», – серебристой дымкой у самой поверхности земли, словно тысячи тончайших язычков кристаллического пламени поднимаются, дрожат и вьются в танце, приводя в колебание все осязаемые объекты вдалеке за ними: дома, изгороди, деревья, пасущихся коров. По мере того как солнце раскаляется, это серебристое подобие огня становится еще материальнее, и вот перед нами уже вода фантастического блеска, словно на землю льется расплавленное серебро, и коровы пасутся по колено в нем, и далекие дома и рощи встают из него, как острова. Это крайне редкое в Англии явление миража можно наблюдать только в самые сухие и жаркие лета. Именно такие дни сверкающего серебра, когда сам воздух и солнечные лучи как бы заряжены новым чудом, кажутся мне идеальными для созерцания рощ на вершинах – стоишь в миле или двух и, не отрываясь, глядишь на колонны высоких сосновых стволов, дрожащих в струящемся между ними свете, возносящих ввысь густой и плотный купол ветвей, идеально черный на фоне слепящего белого воздуха и выцветшего от жары небосвода.

Что касается рощ, растущих в более низкой местности, то, уступая в красоте и значимости для пейзажа, они интересуют меня как средоточия жизни. Вижу их как островки с фауной, разбросанные по безжизненной зеленой глади, равнопустынной морским просторам. Но что хорошо мне, не обязательно устроит других, к примеру, того же художника в его поисках достойной натуры. Сколько людей, столько интересов, целей, родов занятий и прочего такого, и если интересующее меня ничего не прибавит к его картине, равно как и не убавит, его можно не принимать в расчет. Хотим мы или нет, наше сознание, являясь заложником наших маленьких увлечений и больших занятий, поворачивает к нам вещи какой-то одной стороной, одной важной для нас гранью. Для меня эта грань – населяющая рощи жизнь. Именно в этой жизни – вся красота и значимость рощ, не будь которой, они бы только навевали грусть. Эта жизнь для меня живительнее, чем спасительная сень листвы в нестерпимо жаркий день. Вот почему я предпочитаю рощи, венчающие невысокие холмы, – их жизнь несоизмеримо богаче. Они раскидистее, у них обычно гуще подлесок, а подступы к ним нередко прикрыты густыми зарослями терновника, дрока и ежевики – идеальные условия для птиц. И если смотрители не очень усердствуют с «охраной», такие рощи превращаются в настоящие убежища, где даже самые гонимые и робкие птицы могут вить гнезда в относительной безопасности. Вот почему я часто игнорирую призывный шум большого леса или пущи, хотя, казалось бы, куда естественней (даже после многих разочарований!) пойти искать лесные виды именно туда, и, с облегчением сбросив его тяжелое зеленое бремя, спешу провести денек-другой среди пернатых обитателей подобной рощицы.

Даже сами условия наблюдения за птицами здесь лучше: пернатое население таких рощ не столь пуганое, как в лесах и пущах с их священными фазанами, где каждый человек в птичьем сознании – потенциальный смотритель с ружьем. Рощи на холмах, особенно здесь, в Уилтшире, чаще принадлежат местным фермерам, которые охотятся на себя и не прибегают к услугам смотрителей.

Мне вспомнилось, как однажды, стоя под невысоким дубом на самом темечке бескрайнего леса, откуда открывался вид на целое море разбегающихся до горизонта верхушек, я был ужасно удивлен внезапно увидеть черную ворону, летящую низко над зелеными макушками прямо на меня. Для меня ее появление было подлинным подарком, так как за несколько дней, проведенных в этом лесу, я не встретил ни вороны, ни любой другой из птиц, попавших в смотрительскую немилость. Между тем речь идет об одном из крупнейших лесных массивов Уилтшира со всеми признаками первозданной пущи, разлегшейся на многие тысячи акров без единой деревни в радиусе мили вокруг и следов двуногих оккупантов за исключением четырех-пяти смотрителей, нанятых владельцем-миллионщиком присматривать за его фазанами. Ворона заметила меня, только когда до дерева, под которым я стоял, оставалось сорок или пятьдесят ярдов. Издав громкий испуганный крик, она резко взяла направо, совершенно не сбавляя скорость.

Выйдя из пущи, я проделал несколько миль до одной из крупных «неохраняемых» рощ, где обнаружил семью из четырех черных ворон: родителей и двух птенцов. При моем приближении они снялись с ветки, на которой отдыхали, обдав воздух тяжелым плеском крыльев, и, пролетев пятьдесят ярдов, уселись на соседнем дереве и стали пристально следить за моими передвижениями, протестуя против моего вторжения раскатистым карканьем.

В другом «неохраняемом» клампе на невысоком холме мне посчастливилось встретить целое общежитие самых разных птиц: кто-то еще выкармливал птенцов в гнездах, а чей-то молодняк уже встал на крыло. Роща, в которую я попал, представляла собой настоящий бор из старых сосен, туго затянутых понизу терновником и падубом с вплетением ежевики и сборками дикого ломоноса. Воздух пульсировал воркованием горлиц, а на высоких елях я смог разглядеть гнезда вяхирей. На опушке меня встретило несколько сорок – этих неизменных лесных часовых: чудных черно-белых птиц, сидевших на верхних ветках терновника, как всегда отставив свои красивые, бесполезные хвосты. Была здесь и пара черных ворон, но, кажется, без гнезда и без птенцов. Однако гораздо большей удачей для меня было обнаружить семейство ушастых сов: маму, папу и троих совят, которые уже начали охотиться сами. И совсем уж удачей из удач было повстречать здесь пару одних из моих главных любимцев – ястребов-перепелятников, выкармливающих птенцов в гнезде. До чего прекрасны ушастые совы, но перед перепелятниками меркнут даже они.

Было сразу понятно, что ястребы не пуганы и что мой двуногий образ в их сознании не связан ни с резким лязгом затвора, ни с хлопком выстрела, после которого в тебя может вонзиться обжигающая свинцовая горошина, – на мое приближение к дереву, на котором находилось их гнездо, они отреагировали исключительно дерзко и шумно. Я приходил к ястребиному дереву несколько дней подряд, снова и снова не в силах отказать себе еще в одном свидании с ними. Особенно прекрасной в своей исключительной дерзости была мать.

Она то садилась надо мной против света, так, что на фоне синего, нестерпимо яркого неба я мог видеть лишь ее чернильно-черный силуэт на черной ветке; то перелетала на другую ветку, и свет падал на нее и задник из густой темно-зеленой хвои так, что можно было разглядеть ее оперение во всей красе, для чего у меня имелся наготове мощный бинокль. Размером не меньше тетеревятника, она не уступала этому благороднейшему из наших исчезнувших ястребов ни красотой голубовато-сизых крыльев и верхней части тела, ни рисунком белой, в коричневую полоску, грудки, ни желтизной узких плюсен, ни остротой длинных черных когтей, ни блеском желтых глаз, замечательно диких и свирепых. Но вот появлялся ее маленький супруг с едва различимой пташкой в когтях. Отменив курс на гнездо, он принимался безумной стрелой метаться от дерева к дереву, браня меня на чем свет стоит. Наконец, борьба с моим присутствием выматывала их: частые пронзительные крики становились всё реже и тише, пока в итоге не умолкали совсем. Мать короткими перелетами с дерева на дерево следовала к гнезду, садилась на его край и, оглядев птенцов, исчезала в чаше. Постепенно и отец, исполнив те же меры предосторожности, подлетал к гнезду, но вместо того чтобы сесть, на мгновенье зависал над ним и, сбросив добычу, тотчас улетал прочь. Самка больше не появлялась – не показывалась она даже в ответ на громкий стук палкой по дереву в моем исполнении, но, когда я возвращался назавтра, вся сцена повторялась снова.

Регулярно приходя к ним, день ото дня всё больше проникаясь бесконечным восторгом перед их красотой и энергичной силой, их стремительным летом, их пронзительными гневными криками негодования и тревоги, я не мог не думать о том удовольствии, которое ястребиное племя доставляет любителям природы в странах, где ему позволено существовать, и даже (в минимальных порциях) в этой стране славных курятников – в нашей одомашненной Англии. Можно ли представить в живой природе спектакль более зрелищный, чем погоня быстрокрылого ястреба за куропаткой?! Здесь я как будто бы должен сказать, что ставлю ястребиную охоту выше всех прочих видов охоты, но я, как и многие из нас, не могу отделаться от неприятного чувства несовместимости образа абсолютного монарха природы, рационального и гуманного, коим является человек, с недостойным занятием учить дикое хищное существо искусству травли ради одного лишь удовольствия созерцания этого смертельного мастерства. Но названное чувство никогда не посетит нас, когда мы наблюдаем погоню птицы за птицей в дикой природе, где охотник и добыча ведомы инстинктами, где каждый борется за свою жизнь, и мы не резонеры, а нейтральные зрители великолепного воздушного шоу. К сожалению, сегодня такие сцены погони увидишь нечасто. Мне приходят на ум мои дни в далекой стране, где их можно было наблюдать практически каждый день, а посчастливится, так и на протяжении недель к ряду. Здесь же благороднейшие виды наших ястребов прорежены до полного вымирания. Исчез с большой земли сапсан – этот самый идеально сложенный из всех соколиных (по мнению многих натуралистов, – из всех, кто носит перья вообще), – сохранившись лишь на самых неприступных скалах; практически истреблен чеглок. Во всей Южной Англии больше не встретишь маленького отважного дербника, да и в северных графствах он стал большой редкостью. Мне возразят: а как же пустельга – краса нашего неба, – недвижно парящая в зените в ореоле невидимого сучения крыльев, словно гигантская журчалка. Мышеедка и мухоедка, утратившая гордое звание своего соколиного племени, – отвечу я. Давно исчез и ястреб-тетеревятник, могучий красавец, истинный король среди ястребиных, хотя поныне здравствует и даже как-то умудряется поддерживать свою сокращающуюся численность его маленький кузен перепелятник, который, несмотря на свои размеры и специализацию (в согласии с именем) преимущественно на самых мелких пернатых, наделен всеми чертами своего благородного родственника. Идя по лесу, я неизменно ищу его глазами – что как мне снова перепадет радость увидеть его стремительный налет на мирное птичье население. Хотя и счастливцу обычно достается совсем немногое, поскольку классическая тактика перепелятника состоит во внезапном нападении после рывка вдоль изгороди или из-под прикрытия древесной кроны. Высмотрев жертву, этот маленький воздушный леопард бросается на нее камнем и в случае промашки просто пролетает мимо. Но даже обрывчатая картинка – стремительный голубой промельк, который спустя долю секунды теряется за деревьями, – дарит мне невероятную радость. Я счастлив просто знать, что он существует, что еще не порвано живое звено цепи, соединяющей нас с исчезнувшим лучшим вчера, и, значит, сегодня прожито не зря.

Здесь же, на открытых просторах даунсов, где мелким птицам приходится добывать пропитание вдали от укрытий, нередко можно наблюдать погоню, подобную той, как гончая преследует кролика. Особенно эффектно смотрится сцена погони ястреба-перепелятника за стаей скворцов. Вот уж когда действительно стая этих птиц действует как слаженный организм из многих членов с единой волей. И лишь когда хищник, несмотря на все головокружительные виражи, врезается в гущу стаи, она внезапно рассыпается, будто стекло, разбитое на тысячи крохотных разлетающихся осколков, и ястреб, если его когти всё еще пусты, выбирает себе одну жертву для решающей погони.

Еще более захватывающее представление в исполнении маленького охотника с пламенным сердцем можно наблюдать в пору после уборки урожая, когда широкое поле жнивья от края до края представляет собой толкучку с клюющими деревенскими воробьями и примкнувшими к ним вьюрковыми разных видов. Помня о безопасности, птицы предпочитают кормиться возле изгородей, поэтому самая большая их концентрация наблюдается в радиусе трех-четырехсекундного перелета от спасительных терний. Вдруг над дальним концом изгороди повисает смертельный враг, и в то же мгновение всё поле вспархивает в воздух, распространяя вокруг громкий гул многих тысяч мельтешащих, почти невидимых крылышек, словно это густой, серебристо-бурый туман взмывает над землей. Миг, и на поле не остается ни одной птицы – все спасены! Но случается и так, что ястреб слишком решительно настроился на удачную охоту и не намерен лететь на другое поле, чтобы попытать счастья там. Чего лететь, если птиц тут несметное множество, да еще под самым клювом – выкурить одного и делов! Не обращая внимание на то, что вы стоите совсем рядом, он летит вдоль изгороди, то взмывая вверх, то пикируя вниз, – вот он взлетел на сорок-пятьдесят футов, вот на пару мгновений завис, словно пустельга, раскрыв крылья, и вот бросился вниз, словно метя нырнуть в изгородь и вырвать оттуда притаившегося на веточке воробья, но в дюйме от непроходимого колючего переплета внезапно затормозил, проскользил на пару ярдов вперед и снова взмыл, чтобы повторить маневр. И на каждый стремительный бросок вниз вся длинная изгородь отзывается единым вздохом ужаса, словно в ней прячется не множество трепещущих клювиков, но один большой клюв – такой это необычный крик! Если в эти секунды вам вздумается подойти к изгороди и заглянуть внутрь, вы обнаружите побеги и веточки, сплошь облепленные пташками, сбившимися как можно ближе к центру, – каждая неподвижная, каждая застывшая, каждая одеревеневшая, словно она и впрямь маленький деревянный сувенир. И ни одна из них не сдвинется при виде вас, даже если вы станете на расстояние вытянутой руки, – что им какой-то страх перед двуногим вами, когда сверху парит стрельчатокрылый силуэт кошмарного тирана, сеющего ужасный ужас.

Кто бы что ни говорил, это великолепное зрелище, которое надолго остается в памяти, хотя и уступает красотой пикирующему полету сапсана или любого другого парящего в вышине охотника за куропатками из ястребиного семейства; но что поделаешь, если ястребы и их пленительные воздушные показы давно измельчали.

Осталось сказать несколько слов о совах, точнее, об ушастых совах, поскольку с другими в святилищах на холмах мне встречаться не доводилось. Читателя, мало знакомого с повадками этих птиц, может удивить тот факт, что в самый разгар полудня я наблюдал за ними с гораздо большими удобствами, чем за моими перепелятниками. Мне не нужен был даже бинокль. Совы – напомню, что их было пятеро: двое родителей и трое подросших совят, – имели привычку проводить дневные часы в одном из дроковых кустов за пределами рощи. Обнаружив их дневное укрытие, я встречал их в нем почти каждый день, а однажды был вознагражден редким ракурсом. В этот раз я застал всё семейство в сборе: двое сов отдыхали в одной части куста, оставшиеся трое, почти прижавшись друг к другу, устроились на сухом суку в другой его части. Мне удалось подойти не более чем на двенадцать ярдов к сбившейся троице – совы сидели в пазухе с как бы колючей крышей над головой и были отлично видны сквозь просвет. Я стоял, упиваясь видом этих пернатых диких котов во всем великолепии их богатой окраски, высвеченной падающими на них солнечными лучами, глядя одновременно в три пары вытаращенных на меня в замешательстве глаз – светящихся оранжево-желтых пуговок под длинными, узкими, черными, натопыренными ушами. Очевидно, от моего присутствия им делалось всё больше не по себе, и в конце концов они выпорхнули из своей пазухи и перелетели на соседний куст в двадцати или тридцати ярдах.

А теперь переместимся примерно на пятнадцать миль в другую рощу на холме, где у меня был иной неповторимый, волнующий опыт общения с совами. И снова я говорю о совиной семье, на этот раз из двоих взрослых сов и двоих совят. Тогда я не смог обнаружить их дневного бивака, но на закате совята начинали громко кричать, требуя есть, и роща наполнялась скользящим шумом крыльев их не видимых в тени родителей. Несколько вечеров подряд я приходил в рощу в закатный час, чтобы вновь встретиться с моими совами и снова испытать одну маленькую волнующую радость. Выбрав высокую сосну посередине и замерев под ней, я слушал, как молодые совы летают по роще из конца в конец, как они то и дело садятся на ветку, чтобы кошачьими голосами позвать своих родителей, и как снимаются снова. Проходило какое-то время, как вдруг я ощущал щекой упругое движение воздуха или даже мягкое касание кончиков крыла, и мимо меня проносилась сова. Они были неутомимы в проделывании этого трюка и всегда вылетали из-за спины, перемещаясь настолько бесшумно, что я не мог предсказать появление совы даже за долю секунды до того, как она почти касалась (а иногда касалась!) моей головы. За всю свою жизнь я не встречал сов, более напоминавших призраков, чем эти, кстати, совершенно непуганые, хотя двуногое создание, очевидно, и будоражило их любопытство и возбуждало некоторые подозрения, но им было невдомек о его разрушительной силе, поскольку и эта роща также находилась во владениях фермера, который был сам себе смотрителем.

Думая о пережитых минутах в этой уилтширской роще, я внезапно понял, что совы разных видов, где бы они ни обитали (если только в этом «где бы» им не угрожает двуногая опасность), проделывают схожий трюк единственно ради шутки – они вылетают из-за спины, просто потому что им весело застать нас врасплох. Ну конечно, даже в детстве сколько раз я подпрыгивал, испуганный подобным образом видом болотной совы – видом-космополитом, типичным и в далекой стране моих первых шагов.

И как грустно осознавать, что даже этих немногих рощиц, служащих птицам естественными укрытиями, – этих крохотных оазисов жизни посреди территории, где все самые интересные виды безжалостно истреблены, – в любой момент может коснуться рука губителя. Достаточно нескольких лет безразличия, внимательного участия, а лучше – любви к птицам со стороны владельца или арендатора – и рощица снова наполнится птичьими голосами. Но где гарантия, что завтра тот же лорд не объявит о своем намерении поохотиться или что роща не войдет в земли охотничьей аренды, а уж тогда жди смотрителя с генеральной зачисткой от тех, кого он мнит паразитами.

Прошлым летом я открыл новую для себя рощу примерно в тринадцати милях от той, что давала укрытие ушастым совам, ястребам-перепелятникам и прочим гонимым пернатым. Это была исключительно большая роща, расположенная вдали от всех поселений, и, продираясь к ней сквозь заросли терновника, боярышника и дрока, я питал вполне обоснованные надежды на таимые ей пернатые сокровища. Однако, кроме обыкновенной овсянки, нескольких зеленушек, лазоревок и еще пары-тройки крылатой мелюзги, я никого не увидел и не услышал. Я понял, что нахожусь в особо охраняемой роще, и в итоге моя догадка подтвердилась: там, где сосны росли гуще всего, я обнаружил смотрительский «эшафот», где вместе с ласками, горностаями и кротами к низкой ветке были подвешены ворóны и грачи, сорока, две сойки и целых одиннадцать малых ястребов, три из которых (один взрослый, два – в молодом оперении) были перепелятниками, а восемь – пустельгами.

Судя по состоянию трупов, из которых только несколько были свежими, а от большинства остались лишь кости да полинявшие перья, передо мной висел урожай многих лет. Несомненно, смотритель приводил сюда своего хозяина, благородного охотника, и не исключено, что тот похлопал по плечу своего фанатичного слугу, при этом отлично зная, что пустельга относится к охраняемым видам. Эта роща с ее центральной сосной, украшенной, по современной женской моде, крыльями ичтушками птиц, мордочками и хвостами пушных зверьков, была словно маленькой репликой обширных лесов и пущ этого холмистого региона, исхоженных мной вдоль и поперек. Она тоже была осквернена и унижена, и, значит, сам ее вид сделался для меня безотрадным, не прояснившись даже тогда, когда от всей рощи осталось голубое облачко кургана на горизонте, которое я мог закрыть ладонью.

У всех уже упомянутых мной бескрайних лесов есть ущерб, который для меня напрочь перечеркивает их достоинства. Предполагаю, что в разной мере он ощущается всеми, кто хочет видеть в лесах настоящую дикую природу. Словно камень на душе, этот ущерб не покидает меня на тропинках всех крупнейших лесов холмистого Уилтшира и приграничья: Савернейка и Коллингборна, Лонглита и Крэнборн-Чейса, Фонтхила и Грейт-Ридж-Вуда, Бентли и Гроверли-Вудса. Это чувство или ощущение ущерба тем сильнее, чем выше и круче холмы, крупнее формы и первозданнее природа, как, например, в Кванток-Хилс с его величественными лесистыми склонами и вершинами, возносящимися над Овер-Стоуи; и, хотя пустота сквозит в любой лесной местности и на любой пустоши, нам нет нужды выходить из перечисленных лесов Уилтшира, достаточно обширных, чтобы удовлетворить даже самую взыскательную любовь к тишине и нетронутой природе. Здесь можно забрести в такие места, которые запросто сойдут за первобытный лес с целыми поколениями деревьев, не знавших топора, с проплешинами колючих кустарников и солнечными заплатами полян, то просвечивающих бесплодным камнем, то радующих глаз яркими цветами. Здесь же целыми рощами растут самые древние во всей Англии дубы, помнящие, должно быть, еще Вильгельма Завоевателя,– серые гиганты, чьи немыслимо раздавшиеся вширь ветви обросли слежавшимися бородами мхов и папоротников; и как же здорово провести долгий летний день в их церковном полумраке, в который не забредет ни одна живая душа, не проникнет даже отдаленный звук человеческой жизни. Не такого ли бескрайнего полога тени алкал тонко чувствующий поэт, в надежде провести жизнь в уединении и никогда не утомлять слух бряцанием мира и не скорбеть душой, день ото дня видя стеснение и ложь, зло и поругание?[48]

Иное дело наш брат «человек природы». Подобно океану или пустыне, эти леса пробуждают в нем чувство, о котором он даже не догадывается, но которое всегда живет в нас, в каждой нашей клеточке; чувство, согласно мысли Герберта Спенсера, унаследованное нами от наших прародителей и дошедшее до нас из той эпохи, когда жизнь человечества была связана преимущественно с лесами и пустынными пространствами. Попав в благоприятную среду, это чувство оживает в нас, позволяя испытать самое лучшее в жизни, чего не могут дать тысячи заменителей, придуманных жителями городов ради мелкой услады и мелкого забвения, чью искусственную пыль мы отряхиваем с себя, выйдя за ворота города и оказавшись здесь, на природе. И вот, взыграв душой в зеленой сени, мы радостно готовы присоединиться к славословию в адрес тех, кто, через тысячелетний рост населения и производства в стране, сегодня называемой «мастерской мира», пронес и сохранил для нас немалую толику Зеленой свежести. И пускай они делали это ради собственных благ и удовольствий, но ведь в итоге приобрели мы все.

Не так давно я получил письмо от молодого американского натуралиста, в котором он сравнивает состояние дел охраны природы в наших странах. Та яростная жажда убийства, пишет он, которой поголовно охвачены его соотечественники в отношении наиболее интересных и благородных видов, помноженное на свободу ходить где угодно и как угодно нарушать закон, которой обладает мужское население его страны от мала до велика, оказывает на природу самое плачевное воздействие. Иное дело у вас, продолжает он, на счастливой земле, где обширные майораты, принадлежащие древним знатным семьям и аристократии, стали своего рода бастионами, которые сдержали натиск человека с ружьем и дурным вкусом и послужили делу сохранения местной фауны.

Не обладая достаточными знаниями, мой корреспондент описал уже отмершее состояние дел, державшееся до тридцатых, может быть, сороковых годов XIX века. С тех пор шкала ценностей наших землевладельцев претерпела серьезные изменения; в моду вошел иной способ охоты, и те, кто когда-то были хранителями нашей природы, стали ее последовательными разрушителями. Ради тучных стад дичи, ради своей Большой ноябрьской охоты, своих полуручных фазанов, которых они откармливают лишь для того, чтобы потом застрелить, они когда-то взяли курс на полное уничтожение всех наших благороднейших видов —

вóрона и канюка, ястреба-тетеревятника и коршуна, луня и сапсана. В этот перечень вошли и малые виды, которые, как считается, наносят вред интересам благородного охотника на кур. Но и на этом не точка. В довершение ко всему, смотритель – этот часовой леса – теперь обслуживает торговцев птицами и частных коллекционеров, поставляя им всё подряд яркое и редкое, до чего может дотянуться его рука с ружьем.

Но я продолжу говорить лишь о самых крупных птицах, перечисленных выше. Кто-то возразит, что не такие они и крупные, особенно по сравнению с небезызвестными экзотическими видами, – и всё же они были крупнейшими из птиц, когда-либо обитавших в Англии, к тому же они были жильцами наших лесов, к тому же (и самое главное!) они были парящими птицами. Следя, как они кружат и взмывают, распластав широкие крылья и хвост, полупрозрачные в пронизавшем их солнечном свете, можно было легко подумать, что они и впрямь большие – не меньше орла или журавля. Они были той черточкой пейзажа, которая раздвигала горизонт, приподнимала облака и бесконечно углубляла небо. Но еще важнее было то, что их гордые силуэты и частые пронзительные крики были неотъемлемой частью и эссенцией величия и первозданности Природы.

Именно этой зияющей потерей парящих птиц и перечеркнуты для меня наши великие леса, и неотвязна саднящая мысль о том, что десятки квадратных зеленых миль с миллионами древних благородных деревьев сегодня дают кров лишь мелким пташкам да ручным фазанам, обреченным на осеннее заклание. Да еще смотрителю, ставящему ловушки на мышкующих ласок или терпеливо сидящему в засаде куста под невесть как сохранившимся гнездом пустельги с зарядом дроби для матери, которая, он знает, скоро прилетит, чтобы согреть и накормить своих птенцов.

Много страниц тому, в какой-то из первых глав, я назвал Уэлс-некст-Си одним из своих любимейших осенних мест, объяснив это идеальными условиями для наблюдения за дикими гусями, слетающимися сюда на зимовку в количествах бóльших, чем куда бы то ни было еще на побережье. Но осенью 1912 года сюда меня влекла иная цель: я спешил дописать эту книгу, на что требовалось еще две-три недели. А где, скажите, найти более подходящее место в одном переезде от Лондона, чем древний пасторальный городок, растянувшийся по плоской низине прямо у моря, либо отделенный от него милей марша, серого летом, а нынче, осенью, коричнево-ржавого. Можно ли найти соседей, приятней здешних рыбаков – бедняцкого народа, живущего в основном с добычи моллюсков, мидий, морских улиток и гребешков, а во время отлива копающих песчаных червей, которых они продают в качестве живца. В этом (о чем я, кажется, уже писал) они похожи на своих пернатых товарищей – серых ворон, да и мало отличаются от тех издали: крошечные темные фигурки, разбросанные по широкой пустынной ленте песка. И что может быть лучше времени, когда мужчины вышли в море, а шумные зверята, которых мы традиционно именуем детьми, заперты в школе? Времени, когда город начинает казаться абсолютно вымершим: молчаливей, чем широкий бурый марш, тише, чем низкие, поросшие травой песчаные дюны, виднеющиеся вдалеке; безмолвней, чем широкая полоса песка за ними с копошащимися в поисках пропитания людьми-воронами.

С такими мыслями семнадцатого октября я приехал в Уэлс. Но не успел я сесть за письменный стол, как уже понял, что это «самое подходящее место» – последнее место, где я хотел бы работать, поскольку сам Лондон с его постоянным шумом и всеми возможными соблазнами отвлекал бы меня не так, как денно и нощно заполняющий ушные раковины глухой шепот – хорошо знакомый, но вечно загадочный голос старого доброго моря, с которым мешаются позывки и крики пролетающих птиц, в первую очередь диких гусей.

Здесь мне вспоминается о великом человеке, чья звезда когда-то ярко сияла на нашем небосводе. Как-то раз друг устроил великому человеку проборку, за то что тот заточил себя в Уэлсе. «Ты, с твоей любовью к человечеству, с благородными идеями, с твоими талантами, с умением пламенно говорить, – как ты смеешь заживо хоронить себя в этом полумертвом болотном городишке?»

«Видишь ли, Уэлс – единственный город в Англии, где я могу, не выходя из кабинета, слушать крики диких гусей», – ответил великий человек.

Для нашего брата натуралиста эти звуки, пожалуй, значат даже больше, чем для знаменитого соотечественника; поэтому выполнять какую-либо работу, слыша их за окном, было решительно невозможно. Я почувствовал, что меня разрывает надвое, и что моя душа разделилась на два лагеря. В тот момент моим самым большим желанием было иметь два полноценных тела, чтобы обе половинки моей души могли заняться каждая своим. И больше чем кому бы то ни было на свете в тот момент я завидовал хамелеону – диковинному существу, известному прежде всего своим умением изменять окраску под цвет окружающей среды. Но это умение – всего лишь физический трюк, в котором хамелеон отнюдь не уникален и которым природа наравне с ним одарила как некоторые существа со спящим сознанием, например куколок, так и существа совершенно безмозглые. Это, так бы молвить, малая загадка хамелеона; большая же загадка – крупнейшая проблема для исследователей психологии животных – заключается в его способности разделить свое сознание, в умении совместить в одном теле две личности, мыслящие и действующие независимо друг от друга. У ваших соседей есть хамелеон? Давайте же зайдем в комнату и присмотримся к нему: вон он сидит на веточке, похожий на деформированную ящерицу или скелет оной, обтянутый бесцветной зернистой кожей, иссохшей до состояния пергамента. А какая удивительная у него голова, чем-то напоминающая нелепое резное изображение в интерьере или на фасаде средневекового храма, с которого на вас глядит не то рыбье, не то жабье лицо с застывшим выражением какого-то утраченного древнего знания. Он абсолютно неподвижен, так что кажется спящим или мертвым, но внимательней присмотревшись, мы обнаружим, что он не только бодрствует и жив, но и что в нем сосуществуют две жизни: каждое полушарие его мозга работает отдельно и занимается своими, так сказать, делами. Это видно из работы его глаз – миниатюрных круглых линз, посаженных на выросты кожи, этакие эластичные шарниры, которые могут подниматься, опускаться и поворачиваться под нужным ему углом. Что-то подобное умеет лошадь, когда двигает ушами, но всё же лошадиные уши направляются синхронно, тогда как каждый глаз хамелеона автономно решает задачу, поставленную перед ним «его» полушарием. Внезапно вам приходит в голову, что вон тот его глаз – точь-в-точь подзорная труба, наведенная на какой-то отдаленный объект, и двигается, кстати, похоже. Проследив за направлением взгляда этого глаза, вы обнаруживаете, что отдаленным объектом является мясная муха, кружащаяся по комнате. Но не думайте, что хамелеону просто любопытно или что он таким образом решил себя немного поразвлечь: он прекрасно знает, что муха – неутомимая путешественница и исследовательница, что избороздив во все концы потолок, избегав вверх и вниз все стены, изучив все картины, она непременно переключится на предметы мебели, и в своем прикладном их исследовании в конце концов прибудет в нужную точку: на полку или стол со стилизованной веткой, на которой кто-то оставил странную не то металлическую, не то деревянную статуэтку то ли божка, то ли монстра, найденную каким-нибудь Флиндерсом Питри[50] на раскопках древнего города, где она тысячи лет пролежала, погребенная в песках. «Как интересно, никогда раньше такого не видела!» – думает любознательная муха. Чтобы рассмотреть всего сфинкса, крохотному туристу лучше всего подойти к нему на сорок-пятьдесят ярдов, чему в мире мухи соответствуют те шесть-восемь дюймов, в которых она замерла перед мордой хамелеона. Достаточно для языка, длиной не уступающего телу. Что касается шарнирного глаза – он так ни разу и не выпустил синюю путешественницу, оставаясь на ней даже тогда, когда взметнулась молния языка и муха исчезла в пасти: прощай, жужжание, и синий промельк, прощай!

И всё это время на той стороне хамелеона существует другой хамелеон, который не то дремлет, не то предается мечтам, а возможно, решает философские вопросы, – как бы то ни было, глаз на той стороне утоплен в голову. Выходит, хамелеонов у нас двое: первый, удобно растянувшись в спаленке, витает в розовых снах, в то время как его приятель, его вторая половинка, вовсю охотится, воплощая в жизнь тонкую стратегию поимки неуловимого летающего лакомства. Однако в любую секунду эти двое, так раздельно мыслящие и столь безразличные к действиям и планам друг друга, могут слиться воедино, и всё тело – от цепкого хвоста до лика горгульи – целиком окажется в подчинении единой воли.

Сейчас мне смешно вспоминать мое мучительное расстройство от осознания того, что я не скроен по примеру хамелеона, но тогда мне было не до смеха. Перст здравого смысла непреклонно указывал на письменный стол, но вместе с тем я слышал настойчивый голос, зовущий из дома, а иначе я пропущу что-то важное, – то, что никогда больше не увижу. О содержании, времени и месте этого важного голос помалкивал, но метод был ясен: выйти за дверь, желательно до самого вечера, быть начеку и смотреть в оба!

Самое удивительное, что когда я, вопреки здравому смыслу, всё-таки выходил, то каждый раз встречал что-то достойное пера и бумаги. Так, сидя на одной из дюн между маршем и морем у руин старого форта береговой охраны, разрушенного волнами, я заметил доселе не виданную мной птичку, похожую на малиновку, только без красной жилетки и темнее. Она бойко порхала меж старых выщербленных стен, иногда бросаясь в погони за мухами, пока в итоге не присела в каких-то пяти футах от моего наблюдательного пункта и пристально уставилась на меня, сложив крылья и расправив хвост, словно для того чтобы мне было проще определить в ней… горихвостку-чернушку! Какая удача, повстречать на этом вымершем пустынном взморье такую симпатичную и, главное, дружелюбную пернатую подругу, ближайшую родственницу нашей прелестной горихвостки с ее нежной и короткой летней песенкой. Но если наша горихвостка боится человека, горихвостка-чернушка смелее любой малиновки. Я решил, что она отдыхает в дюнах после полного опасностей перелета над Северным морем и что прилетела она из Голландии, где широко распространена и бесстрашно вьет гнезда как снаружи так и внутри человеческих жилищ. Этим объясняется, во-первых, ее храбрость, во-вторых, то любопытство, с которым она меня рассматривала, сразу определив во мне неголландца. К сожалению, на этом ее определительные способности заканчивались, не было у нее и письма, привязанного к крылу, но я точно знал, что она принесла мне весточку с приветом из страны, чей народ относится к животным лучше всех прочих наций на континенте. В этом, как и во многом другом, голландцы похожи на англичан, только птиц они любят не в пример сильнее.

В другой раз, пробравшись в глубь приморского соснового леса, того самого леса на дюнах, я обнаружил глубокую чашеобразную ложбину в песке и, устроившись на ее краешке (или лучше сказать бережке?), поросшем длинными серыми стеблями песколюбки, обратился в зрение и слух. Сосны обступали мой укромный уголок темными красными колоннами, было удивительно тихо; просидев так с полчаса, я понял, что здесь можно провести и полдня, не только не встретив никакого живого существа, но и не услышав даже отдаленного звука жизни. Не успел я так подумать, как в поле моего зрения промелькнуло что-то живое – лесное создание, живее которого себе и представить трудно, – красивая рыжая белка с роскошным пушистым хвостом. Молнией слетев со ствола, она принялась резвиться по дну ложбины, прыгая, кувыркаясь, носясь туда-сюда. Всё представление совершалось в каких-то двадцати футах у моих ног. Поскольку я сидел неподвижно, белка то ли не видела меня, то ли просто игнорировала: для нее существовал только этот лес и она в нем. Подобно единственному в лесу соловью, который поет, не нуждаясь в соперниках и зрителях, она разыгрывала свою бесшабашную безбашенную сценку, вкладывая в нее себя всю. То, собрав под собой лапки, она по-горностайи выгибала дугой спину, то, разжав пружину, взмывала во всей своей стройной красе, а то принималась кружить за собственным хвостом, и по холке, от кончика до самых ушей, бежали рыжие волны, придавая ее движениям что-то змеиное. Наконец она недвижно распласталась на густой подстилке из сосновой хвои, и то, что мгновенье назад было живой белкой, стало растянутой беличьей шкуркой с четырьмя лапками по краям. Вдоволь усладив свое брюшко покалыванием сосновых иголок, она вскочила и продолжила было свои акробатические забавы, как вдруг ее взгляд упал на большой желто-белый мухомор в нескольких ярдах. Миг, и она уже рядом. Яростно обезглавив гриб маленькими лапками, словно снедаемая голодом, она набросилась на шляпку и принялась жадно отрывать огромные куски, работая челюстями, словно крохотная соломорезка.

Стоя на задних лапках, с остервенением вгрызаясь в свой гриб, она напоминала мне диковинного рыжего человечка, врезающегося в круглый бутерброд вдвое шире его самого. Наконец, проглотив еще пару кусков, она, с видом, будто съела ужасную гадость, также внезапно бросила шляпку на землю, выпрыгнула из ямы и скрылась в лесу.

Зная, что вне четырех стен случаются такие замечательные вещи, разве я мог думать о работе иначе как со скукой и отвращением: копаться в ворохе записных книжек, некоторым из которых перевалило за год, чтобы из сотни записей выудить две-три стоящие, – какая тяжелая нудятина, какая трата времени! И ради чего? Даже встреча с горихвосткой-чернушкой (с приветом из Голландии) и акробатическая возня великолепной белки казались мне во стократ более содержательными, чем впечатления годичной давности. Вернуться к этому старью означало уйти от осязаемого мира за окном, которым я дышу и живу, к листанию старых выцветших снимков и копанию в пыльных воспоминаниях. Зачем мне это? А правда, зачем?! Ах, как часто и с какой легкостью мы задаем себе этот вопрос, чтобы получить на него единственный возможный и хорошо известный ответ о вечном желании, очевидно, возникшем еще в сердцах пещерных людей, – желании приоткрыть, указать, описать путь в обнаруженный нами волшебный край; попытаться передать и поселить в сердцах других то неуловимое чувство восторга и чуда, которое способна подарить природа.

Но нам (говоря «нам», я имею в виду своего брата-натуралиста, народ с причудами) известны случаи, что и птицы, подобно людям, могут быть разрываемы надвое внутренним конфликтом – разнонаправленными импульсами, порождающими одну из самых ярких драм в череде ежегодных маленьких трагедий Природы. Я говорю о случаях, когда пара ласточек, воспитывающая поздних птенцов, подхватывается и увлекается на юг могучим миграционным инстинктом раньше, чем молодые птицы станут на крыло.

Я обнаружил их в первый же мой день в Уэлсе, семнадцатого октября: пару ласточек, безостановочно носивших пищу в гнездо под карнизом кондитерского магазина в двух шагах от почты. «Коль уж выпало стать свидетелем драмы, – сказал я себе, – не спускай глаз с этого гнезда». Что до прочих гнезд, то они давно были пусты: ни деревенских, ни каких-то других ласточек в эту глубокую осень в Уэлсе уже не было; еще за две недели до этого мне довелось наблюдать последние (как я полагал) аккорды их отлета. Утро за утром вдоль берега следовали целые воздушные эскадры ласточек, направляясь к острову Уайт, одному из крупнейших узлов на путях перелетных птиц – летели и летели, пока небо не опустело.

Ежедневно, по нескольку раз на дню (всегда рано утром, а дальше – как получалось), я приходил к моим ласточкам. Птенцы – их можно было хорошо разглядеть, когда они чуть ли не до половины высовывались из гнезда, чтобы получить свою муху, – уже вполне сформировались и были очень шумными.

«День, два, и они улетят», – решил я. Со слов местных я знал, что в этом гнезде птенцы воспитывались все лето, выводок за выводком, и, если датировать первую кладку началом мая и предположить, что ласточки занимались детопроизводством почти без пауз, становилось ясно, что эти птенцы были по очереди уже третьими, а то и четвертыми. Невероятно много, особенно если учесть, что худшего года ласточки выбрать не могли: лето, не задавшееся во всей Англии, на норфолкском побережье выдалось холодным и ветреным, не говоря о проливных августовских дождях.

Затем молодые ласточки не показывались из гнезда несколько дней подряд – верный знак того, решил я, что родители их вот-вот покинут. Тогда сердобольная хозяйка предложила мне взять птенцов к себе и кормить всю зиму – авось протянут до весны, до тепла. Надо сказать, что к тому времени не только семейство кондитера, но и без малого весь город принимал участие в судьбе несчастных птенцов, помогая мне дежурить у гнезда. Покинут, как пить дать покинут, быть может, уже завтра: погода стоит холодная и ненастная, корма с каждым днем становится всё меньше, не говоря о том, что уже месяц или полтора две маленькие измотанные ласточки должны быть охвачены неотвязным побуждением лететь на юг – «необоримым дуновением, могучим гласом, неизреченным но слышимым, повелевающим птицам небесным».

Но то, что казалось неизбежным, снова не произошло – родители не покинули своих птенцов, и дважды, двадцать пятого и тридцатого октября, я стал свидетелем отчаянно-гениальных попыток выманить их в небо. По дюжине раз в минуту подлетая к гнезду, взрослые ласточки, вместо того чтобы доставить муху прямо в открытые клювики, на мгновенье зависали у входа, как бы дразня птенцов кормом, а затем, отпрянув, делали круг и возвращались снова. Но и эти трюки по выуживанию оказались тщетными: птенцы – то ли от недостатка сил, то ли от вялости духа – так и не вылетели из гнезда в спасительное небо.

В последний день октября погода испортилась окончательно – было холодно и ветрено, с самого утра зарядил сильный дождь. Из гнезда теперь доносился лишь слабый писк, и плоские черные головки с белыми воротничками, еще недавно жадно просившие есть, уже не показывались в его отверстии. Тем не менее, ласточки-родители всё так же верно добывали пропитание своим чадам, только в этот последний день они не отлучались далеко. Охотясь за редкими мухами, они мелькали туда-сюда по улице в непосредственной близости от гнезда, то и дело мелко вздрагивая (жест, которым ласточки отряхиваются от дождя), и было видно, что они ужасно встревожены состоянием птенцов, словно осознавали, что происходит с их детьми. Изменилось и кое-что еще – теперь каждые четверть часа одна из ласточек залетала в гнездо и оставалась там три-четыре минуты. Я практически уверен, что делалось это, для того чтобы согреть птенцов, во всяком случае, не для отдыха – в предыдущие дни дежурства я заметил, что, устав, ласточка залетала отдохнуть в одно из пустующих соседних гнезд.

Последний день подошел к концу. Уже в четыре сгустились ранние сумерки, и ласточки вместе с птенцами легли спать.

Утром, несмотря на ощутимую прохладу, могло показаться, что вместо ноября пришел апрель: ветер был тих и приятен, а с вымытого до блеска неба светило солнце, такое волшебное, что, казалось, его лучи способны возродить мир и вдохнуть жизнь даже в умирающее. Ласточек нигде не было, из гнезда доносилась кромешная тишина. Обождав пару часов, я взял лестницу, снял гнездо и обнаружил в нем тельца двух птенцов, совсем взрослых. Один них умер считаные часы назад, в два или в три ночи, не дождавшись победы света над тьмой; другой, судя по его виду, был мертв уже несколько дней.

Этот единичный и редкий (возможный лишь при варианте появления очень поздних птенцов) случай, который я имел шанс наблюдать в Уэлсе, наводит меня на мысль, что наше представление о том, что побуждение или влечение лететь на юг вынуждает ласточек покидать поздний выводок, тем самым обрекая его на голодную смерть в гнезде, ошибочно. Чтобы утверждать это наверняка, нужны дополнительные наблюдения, но описанный случай свидетельствует о том, что пока птенцы живы и способны подавать сигналы голода, доминирующим инстинктом у взрослых птиц остается родительский инстинкт, подавляющий или держащий под контролем побуждение лететь в теплые края; и пока эти требовательные крики не прекратятся и птенцы не окоченеют, «необоримое дуновение» не властно подхватить птиц в небо и увлечь на юг, словно ветер – пух чертополоха.

В своей книге «Перелетные птицы» (1897) на сто двенадцатой странице Диксон рассказывает о случае, когда пара деревенских ласточек в первые дни ноября улетела в теплые края, бросив без пяти минут самостоятельных птенцов, правда, не уточняя, покинули те гнездо или нет. Не говорит он и о том, сам он наблюдал этот случай или ему рассказали. А ведь птенцы (если они не покинули гнездо) могли умереть еще до отлета родителей. К тому же, даже если этот и подобный ему случаи действительно имели место, они могут быть исключением из общего большого правила. Как являются исключением несколько ежегодно остающихся на зимовку ласточек – с приходом холодов такие птицы становятся как бы полусонными, а повезет, какая-нибудь одна из них даже дотягивает до весны. Эти редкие случаи легли в основу заблуждения о том, что ласточки впадают в зимнюю спячку, – заблуждения, разделяемого даже некоторыми серьезными натуралистами вплоть до начала XIX века. Сегодня мы твердо знаем, что полусонные зимние ласточки – это исключение из общего большого правила и что основная масса ласточек каждую осень улетает зимовать в Африку.

Но вернемся в конец октября, когда маятник участи молодых ласточек еще мог качнуться в любую сторону и мы много говорили об этом с моими старыми знакомцами – рыбаками и охотниками, то и дело переходя на ласточек в целом. Один из них припомнил, как прошлой зимой, в яркий солнечный день середины декабря 1911 года, оказавшись в деревушке Уорхем неподалеку отсюда, он увидел на пруду пять или шесть ласточек, медленно летавших над водой. Они часто садились на неказистый ежевичный куст у воды и от холода были такими пришибленными, что казались ручными – он даже попробовал снять одну из них с куста рукой. Он решил, что стал свидетелем уникального природного явления, но правда заключается в том, что ласточки, пусть и не массово, остаются зимовать и их встречают по всей Англии до середины зимы, просто эти случаи нигде не фиксируются. К тому же какая-то часть оставшихся ласточек зашивается в укрытия, надеясь в полусонном состоянии дотянуть до первого по-настоящему солнечного дня, который оживит их и разбудит своим теплом. Однако до весны доживают лишь считаные единицы зимующих.

Еще об одном любопытном случае поведал мне старый-престарый охотник на птиц, чья молодость прошла в маленькой деревушке под Роксхем-Бродом. Их дом облюбовали ласточки и каждый год вили у них гнезда и воспитывали птенцов. Его семья ценила своих пернатых квартирантов и гордилась ими. Каждую весну охотник прибивал над входной дверью противопометную доску. А одной весной случилось вот что: не успела пара ласточек построить гнездо над дверью, как в нем самым наглым образом обосновалась пара воробьев, застолбив свое новое владение мгновенно отложенными яйцами. Ласточки не стали драться, но и не стали улетать; они тотчас взялись вить новое гнездо впритык к старому, а поскольку вход должен был смотреть в прежнем направлении, новое гнездо вилось задом к захваченному. Строительство велось ускоренными темпами, и скоро вход в старое гнездо оказался заблокирован. Воробьи исчезли: так браво захватив чужую собственность, они почему-то так беззубо дали себя вытурить. Закончилось лето, ласточки улетели на юг, и мой рассказчик полез снимать противопометную доску. Открывшееся двойное гнездо показалось ему столь любопытной конструкцией, что он решил снять его и изучить. Представьте себе его изумление, когда, освободив заблокированное гнездо, он обнаружил самку воробья – покрытый перьями скелет, верно сидящий на четырех яйцах!

Несмотря на участие в судьбе ласточек, всё это время я не отказывал себе в удовольствии наблюдать за дикими гусями. Их, как всегда, прилетели «несметные тысячи», но охотники в один голос утверждали, что этой осенью их особенно много. Одной из возможных причин такого гусиного «нашествия» могло послужить необычайное обилие корма на полях – значительная часть урожая кукурузы осталась лежать прибитой к земле августовскими и сентябрьскими ливнями. То, что фермерам было убытком, диким гусям обернулось чистой выгодой. Все подстреленные гуси, которых мне довелось увидеть той осенью, были жирны, их зобы были полны кукурузы, и в целом дикие гуси казались совершенно счастливыми; видя над городом их тучные стаи, оглашающие окрестности неумолчным гоготанием и криками, можно было легко представить, что это они так смеются с неба: «Ха-ха-ха! Жизнь – это праздник, и, как ни старайтесь, вы нам его не испортите, вы – бескрылые, жалкие охотники: мы отлично знаем, как оставить вас в дураках: всего-то дел, что, пролетая над маршем, держаться подальше от ваших мерзких старых ружей». Но отлично знали не все… Среди бедного народа взморья гусь считался вожделенным трофеем, но когда старый охотник Такой-то протягивал мне птицу со словами, мол, глянь, какого подстрелил гуся, и не заплачу ли я занего крону[51], всё, что я мог, – поздравить его с охотничьей удачей и отвесить комплимент его гусю, но купить птицу я не мог. Через мой желудок проходят и свиньи, и овцы, и многие другие четвероногие (коровы – никогда); я не чураюсь курей, фазанов и многих других видов птиц, как диких, так и домашних; но дикий гусь отделен чертой, за которой есть нельзя. Я легче съем жаворонка, куропатку или нежную откормленную молодую особь собственного вида, чем эту умную и благородную птицу.

Рано утром сквозь сон я слышал крики диких гусей, летящих вглубь острова на свои благодатные пастбища, а едва заходило солнце, округу наполнял тот же самый волнующий звук, отворяющий двери домов и обращающий головы в небо. И пока женщины и дети любовались возвращением гусей посреди улицы, я находился примерно в миле от них – на марше или у моря, откуда на заходящих на посадку птиц открывался лучший вид. Случались вечера, когда дикие гуси не оправдывали моих ожиданий, но и кроме них здесь всегда было за кем понаблюдать и кем восхититься. В первую очередь я имею в виду серых ворон. Этой осенью они прилетели немного позже обычного, но в последние десять-двенадцать дней октября они валили непрерывным караваном, прибывая, как заведено у них, рано утром, и к началу ноября по всему побережью стоял обычный вороний грай. Лучшее время для наблюдения за ними в эту пору осени – час перед закатом, когда, до отвала откормившись за день на марше дарами моря – мелкими крабами и падалью, что мои гуси – кукурузой, они перед сном предаются играм.

Однажды вечером я был вознагражден настоящим представлением. По случаю отлива широкое устье реки, точнее, маленький эстуарий, служащий Уэлсу гаванью, был обнажен до состояния широкой грязевой ленты – на ней-то и собралось поразвлечься перед сном шесть или семь десятков серых ворон. Одна из ворон выступала заводилой: найдя что-нибудь съестное (например, крабика или просто неопознанный лакомый кусочек), она издавала победный крик и воздевала добычу, мол, слабо потягаться?! Ее ближайшая соседка принимала вызов, следовала имитация битвы, и отвоеванный трофей триумфально переходил к новой владелице, но лишь для того чтобы быть воздетым ею в новом «слабо?». Описанное развлечение – всего лишь одна из целой дюжины различных забав, которым предавались здешние вороны; пока же на площадке шла игра, раз в несколько секунд какая-нибудь из праздно стоящих ворон взлетала на восемнадцать-двадцать футов и, совершив кульбит, пикировала строго вниз. Впрочем, строго вниз (очевидно, именно идеально отвесное исполнение было основной целью) в условиях сильного ветра получалось далеко не у всех – ворон сносило, и они активно помогали себе крыльями, извиваясь и суматошно порхая. Но вот от земли отрывалась ворона и уверенными движениями взмывала на сорок, а то и на шестьдесят футов, как будто и ветер ей нипочем, и падала изумительно отвесно, как камень. Такие воздушные мастера казались настоящими асами и профессионалами на фоне основной массы птиц, любителей и новичков – столь впечатляющим было различие.

Когда я поделился своими наблюдениями со старым охотником и рыбаком, он сказал: «Ох, сколько раз я смотрел, как они так играются, ну ведь дети же, сущие дети, ей-богу».

Думаю, каждому, кто хотя бы раз внимательно наблюдал за компанией птиц, особенно если эта компания собралась вместе, чтобы провести досуг, как мои серые вороны, приходило в голову это сравнение: сущая орава маленьких детей! И, как я уже отмечал в главе про болотную камышовку, одно из величайших наслаждений, доступных полевому натуралисту, – развалившись на подобающей дистанции от компании птиц, наблюдать за их играми в бинокль. Какой должна быть эта дистанция, зависит от наблюдаемого вида и типа местности, главное, чтобы птицы не чувствовали опасность и чтобы, заметив наблюдателя, они ни капли не обеспокоились его присутствием, как будто его нет вовсе. А в общем, нет такой дистанции, которую девяти- или двенадцатикратное призматическое стекло не сократило бы до двенадцати ярдов.

В Уэлсе я практиковал это наслаждение почти ежедневно, рассматривая сборища птиц в их любимых местах на лугах или у моря. Я мог наблюдать их часами, и мне никогда не становилась скучно, даже если в птичьем обществе ничего не происходило. Чем разномастнее слет, тем интереснее за ним наблюдать, ведь сколько видов, столько и нравов. Наблюдая за луговыми и прибрежными собраниями птиц, я вынес кое-что общее и важное – все птицы в моих окулярах получали определенное удовольствие от общения друг с другом. Вот над лугом, где пасется парочка чибисов, пролетает стайка скворцов; несколько мгновений поколебавшись как бы в нерешительности, скворцы почти наверняка спикируют к чибисам, и птицы будут кормиться вместе. Окажись рядом грачи или дрозды-рябинники, они тоже присоединятся к общему столу. Вот компания больших птиц, допустим, гусей или уток-пеганок – казалось бы, что здесь делать мелюзге, ан нет: и скворцы, и дрозды, и жаворонки охотно приземляются рядом или прямо между ними. И все как будто знают друг друга: гуси, утки, грачи, галки, ворóны, чибисы, все возможные дрозды, жаворонки, коньки, трясогузки, а также кроншнепы, травники и прочие береговые птицы, оказавшиеся по своим делам на суше, и те, кто не связан кровными узами, – приятели, а иногда и задушевные друзья. Даже чайки и цапли здесь чувствуют себя своими. Наблюдая за слетами птиц на лугах, вы всегда будете вознаграждены множеством интересных случаев, маленьких и побольше, не связанных с добычей хлеба насущного – мелких семян в траве и личинок из-под тугих ее корней. И хотя поиски насущного хлеба исключительно важны, учитывая, сколько поклонов нужно сделать к каждому семечку, каждому кусочку, чтобы насытиться, – в них еще не вся жизнь, в которой также хватает прочих интересных эпизодов: враждебных и дружеских стычек, озорных проказ, взрывов веселья. И всеми владеет универсальный дух игривости, которому бывает подвержена даже чопорная дылда-цапля, эта палка среди птиц. Однажды я с восторгом наблюдал, как три цапли, которые паслись в пестрой птичьей стае, внезапно оказались вовлечены в бесшабашную игру в догонялки. Думаю, читателю будет интересно узнать, что цапля бегает в догонялки не так, как другие птицы, – ее движения неуклюжи, лишены всякой грации, кажется, она вот-вот повалится.

Вообще непринужденность – это не про цапель: в такие моменты они выглядят крайне неловко. Напротив, небольшие береговые птицы охотно расслабляются, так же легки на подъем и в играх столь же грациозны, как птицы суши. Однажды я сидел на уэлской набережной, и в поле моего зрения было всех птиц, что всего два галстучника: первый спокойно кормился на обнажившейся грязи чуть ли не у моих ног, второй бегал у кромки воды в сорока или пятидесяти ярдах поодаль. Наконец, взмахнув крыльями, этот второй полетел к своему приятелю, но вместо того чтобы ожидаемо сесть рядом, он, на несколько секунд зависнув в воздухе в паре футов прямо у того над головой, бухнулся на него плашмя, да с такой силой, что чуть ли не припечатал бедолагу к земле, и тут же стал, сложив крылья и сделав вид, мол я тут ни при чем. Оправившись от внезапного потрясения, поруганный галстучник тотчас привел себя в состояние войны. Распушив перья, подняв хвост и нацелив опущенный клюв а ля турухтан, он двинулся на своего товарища; но физического возмездия не последовало, и вся демонстрация оскорбленного достоинства свелась к нескольким пронзительным тирадам негодования. На том сойдясь, галстучники принялись мирно пастись бок о бок.

Глядя на пестрые сборища птиц, быстро убеждаешься, что, несмотря на царящую в них непринужденную и дружескую атмосферу, их пернатые участники весьма сильно разнятся между собой темпераментом и, если можно так выразиться, представлениями о том, что такое весело. Небольшие береговые птицы, отличающиеся наибольшей социальностью, такие как грачи и галки, предпочитают играть между собой, и игры их, несмотря на частые вспышки якобы гнева, весьма безобидные. В этом они сущие котята или дети. Чайки, напротив, предпочитают общество разных птиц, но не участвуют в чужих играх и не подшучивают над соплеменниками из чистого озорства, как ворóны. Для чаек такое мелко. Чайка хочет поразвлечься за счет кого-то, и обычно этим кем-то становится чибис. Какое-то время праздно покружив для отвода глаз, чайка опускается на зеленый луг посреди стайки кормящихся там чибисов и начинает расхаживать, внимательно изучая траву, словно пытаясь разгадать ту мистическую способность или интуицию, которая позволяет скворцам и грачам из многих сотен травинок безошибочно определять одну-единственную, таящую в корнях личинку – жирный кус, обнажаемый точным ударом клюва. Но поскольку трава безмолвствует, в конце концов чайке ничего не остается, кроме как на практике перенять опыт старателей-чибисов. И она как ни в чем не бывало начинает ошиваться возле какого-нибудь чибиса, честно делая вид, что что-то ищет, сама при этом пристально следя за движениями своего визави, и как только в его клюве появляется личинка, следует стремительный бросок…

Еще одной птицей, державшейся особняком и не принимавшей участия во всеобщих забавах, была пустельга, которая ежедневно прилетала на луга поохотиться. Чем она промышляла, для меня так и осталось загадкой: полевки в ее когтях я ни разу не заметил, а насекомые давно исчезли. Как бы то ни было, появлялась она часто, но ее появления не сеяли среди прочих птиц ни малейшей паники: даже самые крохотки, даже жаворонки, коньки и трясогузки, знали, что пустельга – особа безвредная. Как-то, когда пустельга совершала свой облет, то паря в воздухе, то камнем падая к земле, на луг прилетела стая из почти полусотни скворцов. Заложив вираж, скворцы стали снижаться, словно собирались сесть, но вдруг мгновенно передумали (передумала стая?) и снова взмыли вверх. Оказавшись в двадцати ярдах над пустельгой, они стали повторять ее движения, а когда та в очередной раз расправила крылья, шесть или семь птиц, камнями выпали из стаи и врезались в пустельгу сверху. Раздраженно отмахнувшись, хищная птица взяла немного в сторону и снова принялась за охоту; стая последовала за ней, и не успела пустельга снова расправить крылья, как в них снова врезалось полдюжины скворцов.

После того как это повторилось пять или шесть раз, доведенная пустельга решила попытать охотничьего счастья на другом конце луга. Но и там скворцы не оставили ее в покое – последовав за ней, они продолжили доставать ее, до тех пор пока окончательно не набили оскомину, и пустельга, возненавидев весь мир, не улетела куда-то за горизонт. Достигнув цели, скворцы опустились на луг и принялись мирно пастись. Подобные действия скворцов могли быть вызваны чистым желанием позабавиться или же духом озорства, умноженным на чувство раздражения при виде птицы «не из их двора», каждое движение которой пронизано инаковостью, – чувство, подобное тому, что время от времени подбивает человека примитивного ума бросить полбуханки кирпича в лицо не такого, как он. Это чувство в полной мере знакомо и птицам, только выражается оно столь выверенным и грациозным образом, что любо-дорого взглянуть.

Здесь же мне посчастливилось наблюдать и совсем иное поведение стаи скворцов, ни капли не похожее на это желчное неприятие и показывающее, как по-разному относятся они к чужаку, коим для них является пустельга, и товарищу по лугу – дикому гусю. Дикие гуси, а их было дюжина или чуть больше, словом, небольшая стайка, летели с моря на свои пастбища на большой земле, в то время как стая из сотни скворцов шла перпендикулярным курсом на гораздо большей высоте. Когда примерно над лугом группы пересеклись, от стаи скворцов отделилась компания из десятков трех птиц и спикировала вниз, к гусям. Я думал, что они просто покуражатся подле больших птиц и вернутся к своим, а они, распределившись между гусями и подстроившись под их полет, помчались вместе с ними. Думая о том, каково им было лететь в воздухе, взвихренном крыльями больших могучих птиц, ежесекундно опасаясь получить длинными и жесткими маховыми перьями, я прихожу к выводу, что им было не очень комфортно. И всё же они летели. Летели в окулярах моего бинокля, пока все вместе медленно не растворились в небе, у самого горизонта.

Какая сила могла отделить третью часть стаи и принудить ее действовать подобным образом? Возможно, и здесь подойдет объяснение «сущих детей», сказавших друг другу: «Айда играть в диких гусей! Сделаем серьезный вид и полетим далеко-далеко в поля под гогот и крики, а как приземлимся, набьем зобы клевером и пшеничным зерном. И пока одни будут пастись, другие будут следить, чтобы какой-нибудь искусный охотник не подобрался к нам на расстояние грома, спрятавшись за щиплющей травку старой крестьянской клячей».

Мы настолько оказываемся во власти представления о единстве разума скворцовой стаи, той мысли, что она действует, вторя своему лидеру или подчиняясь его воле (если, конечно, такой лидер имеется), что при нарушении этого единства, как в случае описанного раскола, всегда задаемся вопросом: что же произошло? Вот из сплоченной массы скворцов, летящих в одном направлении, внезапно выпадает какое-то количество птиц, до полустаи, и садится на верхушку дерева, тогда как остальные летят дальше; а вот, заметив овец, пасущихся на поле, часть пролетающей стаи отделяется, садится между ними и тоже принимается искать корм. В первом эпизоде, возможно, одной из птиц приходит в голову: «Дерево! Хорошо бы отдохнуть!» Импульс, тотчас перешедший в действие, подхватывает определенную часть стаи и увлекает за собой вниз, тогда как в остальных продолжает непоколебимо звучать тот импульс или мотив, который поднял стаю в небо и наказал лететь. Похожим образом во втором случае пейзаж внизу ярко отзывается в мозгу одной из птиц чувством голода, а вид белых камушков овец, пасущихся на влажном зеленом лугу, вызывает ассоциацию с удовлетворением этого чувства, и скворец срывается к овцам, увлекая часть стаи за собой.

Не этим ли объясняется и следование части скворцов за дикими гусями? Что, если те три десятка птиц выбились из стаи, потому что оказались охвачены каким-то общим импульсом? Что, если именно эти скворцы прилетели с самого севера Европы, где они водили дружбу с дикими гусями и вместе с ними летели над странами, уже убеленными снегом, вместе пересекали море, вместе садились на зеленые поля и луга, где вместе находили обильный корм? Тогда вид пролетающих гусей мог отозваться в них какой-то подобной картинкой из прошлого, и тридцать скворцов были оторваны от стаи импульсом, повелевшим присоединится и лететь с чужой стаей, но только тридцать – для остальных их пример, по-видимому, оказался невыразительным или незаразительным.

Настоящий подарок преподнес мне вечер двадцать девятого октября. На исходе дня небо расчистилось, и гуси вернулись немного раньше обычного, и не традиционными подразделениями, а одной большой стаей. Отойдя от Уэлса примерно на полторы мили, я ждал их на марше, стоя лицом к Блэкени. До заката оставалось полчаса, когда я заметил одинокую птицу, летевшую мимо меня к морю в футе или двух от земли. Птица была ранена – ее подстрелили на пастбищах, и теперь, не имея сил держаться в небе со стаей, она медленно и мучительно возвращалась к месту ночлега на песчаных отмелях. Когда между мной и раненой птицей было две или три сотни ярдов, с берега ручья поднялось несколько травников; немного покружив, они опустились обратно. Но не успели их лапки коснуться земли, как раненый гусь, изменив курс, полетел прямо к ним и вскоре приземлился подле. Именно так действуют социальные птицы, когда их бросают свои и когда им худо, – они ищут утешения у других, пусть даже эти другие ни капли на них не похожи, как травники на гусей. Ради этого они даже готовы рискнуть задержаться в таком опаснейшем месте, как берег ручья, где, как известно гусям, любят прятаться охотники. Но было очевидно, что раненого гуся угнетает и тревожит мое присутствие – все четверть часа, что он провел с травниками, он простоял с вытянутой шеей, беспокойно глядя в мою сторону. За это время произошло и кое-что еще – не успел гусь приземлиться, как его заметила пролетающая рядом серая ворона. Опустившись подле, она стала расхаживать вокруг, любопытным взглядом изучая раненую птицу. Ворона никогда не нападет на гуся, даже на раненого, даже на смертельно раненного, но она сама умрет, если не удовлетворит свое воронье любопытство и не определит, насколько тому плохо. Гусь тоже хорошо знал ворóн и знал, что у этой ворóны на уме. И как же он, должно быть, ее презирал. Я внимательно следил за ними: каждый раз, когда ворóна приближалась к гусю на несколько футов, тот пригибался и резко выбрасывал вперед свою длинную змееобразную шею. Если бы мой бинокль обладал не только превосходной оптикой, но еще и умением передавать звуки, я бы всякий раз слышал в нем злобное змеиное шипение, сопровождающее этот угрожающий жест. С каждым таким выпадом ворона отскакивала на несколько шагов, но сразу же возвращалась и ходила вприпрыжку вокруг гуся, до тех пор пока не удовлетворила свое бесстыдное любопытство, и лишь тогда улетела на место ночлега.

Спустя несколько минут из невидимой небесной дали послышался шум гусиных крыльев. Раненая птица повернулась в сторону большой земли и вытянула шею навстречу своим друзьям, возвращавшимся назад целыми и невредимыми, отяжелевшими от кукурузы, оглушительно жизнерадостными. Шум нарастал, и вот появились сами гуси: они летели не единой массой, но тремя линиями – невообразимой длины шнурами, в широких пробелах между которыми, выстроившись фалангами, летели меньшие группки и стайки от дюжины до полусотни птиц.

За всё мое двухнедельное дежурство под закатным небом я ни разу не видел, чтобы гуси возвращались вот так, единым фронтом, насчитывающим минимум четыре тысячи птиц, как не видел и подобных шнуров, тянущихся по небу на треть мили. Как не было и столь благоприятных обстоятельств – либо вечера были закутаны в облака, либо гуси возвращались уже после заката. Сегодня небо выдалось ясным, без единой хмуринки, а солнце продолжало стоять над горизонтом, с плоского марша похожее на огромный малиновый шар, зависший над чернеющими приземистыми крышами Уэлса с прямоугольником церковной колокольни посередине. И вся эта воздушная армада проплывала прямо над нашими головами – моей и раненого их друга, настороженно застывшего на буром плацу марша. Чтобы долететь до песчаных отмелей, ведущим птицам хватило двух-трех минут. Оказавшись над местом ночлега, они не стали снижаться, а, поджидая остальных, зависли и закружили в воздухе медленным гусиным водоворотом, дробящим шнуры с фалангами и всасывающим в огромную, похожую на чаячью, толчею. Когда вся стая была в сборе, началось снижение – каждую секунду несколько птиц отрывалось от толчеи и скользило вниз по диагоналям, другие, по отдельности или группками, пикировали на полусложенных крыльях, стремительно, словно хотели разбиться о море. Всё великолепное представление вольных крыльев уложилось в четыре или пять минут, спустя которые от многотысячной стаи в небе не осталось и следа. Несомненно, это было самое захватывающее зрелище из жизни птиц, которое мне довелось наблюдать в Англии.

Еще не скрылись из виду последние гуси, не утонул в тишине многотысячный шум-гам, как раненая птица, немного помедлив, сделала несколько шагов вперед, затем снова вернулась к травникам – этим маленьким ни на что не годным (но где найти других?) друзьям, – а затем, окончательно решившись, тронулась в сторону моря.

Ей повезло: на этом участке побережья охотников в тот день не наблюдалось, и уже скоро она будет со своими, но сможет ли она полететь с ними завтра? Сможет ли она полететь с ними когда-нибудь?

Тот редкий вечер, подаривший мне невероятное по размаху представление вольных крыльев, сменился ненастными и дождливыми днями; но однажды между ними проклюнулось погожее ноябрьское утро, вроде того, в которое ласточки покинули опустошенное смертью гнездо. С ясного неба струился свет, освящающий бурый болотный мир. Воздух был таким прозрачным и крепким, что можно было всерьез поверить в то, что «чудеса не исчезли», ибо оковы, которые держат и пригибают нас к земле, казалось, слетали с одним его вдохом. Всё, что нужно человеку таким утром, – немного побыть журавлем или аистом: расправить крылья рук, сделать пару шагов вперед и прыгнуть изо всех сил, словно запуская себя в космическое пространство, на запредельную высоту, в экспедицию по изучению «небес чужих, миров, доселе неизвестных». Какой-никакой способ влезть в птичьи перья, за неимением лучших.

Тем временем, на охваченном бледным янтарным огнем краю неба, где рождалось огромное солнце, показалось несколько летящих черных точек. Приближаясь к берегу и увеличиваясь прямо на глазах, они в какой-то момент превратились в серых ворон, только что преодолевших Северное море. Не успели они, тяжело и немного лениво работая крыльями в привычном для них стиле, исчезнуть в небе над сушей, как с рассветного края на смену им возникли новые вороны, а за ними еще и еще: они летели двойками, тройками, полудюжинами и целыми десятками – бесконечная беспорядочная процессия серых скандинавских, или «датских», ворон, прилетевших зимовать в Англию. Время от времени в вороньем потоке возникали дрозды-рябинники: их можно было отличить по чуть более быстрому полету и волнообразным движениям; при этом они держались строго заданных воронами траекторий. Дрозды тоже были уставшими и летели молча, слышался только свист их крыльев.

Утро и птицы: что может быть животворнее для сердца полевого натуралиста? Но не успело счастье разлиться по моим венам, как вслед за ним пришло противодействующее чувство – невыразимая тоска, столь много раз испытанная мной при расставании с местами, подспудно, но накрепко привязавшими к себе мою душу и сердце. Как только я начинаю ощущать первые признаки этой привязанности – нелепого трюка вегетативной нервной системы, вся суть которого заключается в выпускании невидимых нитей, подобно усикам, оплетающих «каждую травинку», или, подобно корням, впивающихся в землю, – я спохватываюсь и пытаюсь оборвать их, еще до того как они станут настолько крепкими, что уехать можно будет, лишь выдрав их с мясом. Нет, право, почему из всех полей, домов, деревьев, коров, овец, птиц, женщин и мужчин отечества я должен любить именно эти?

Но сегодня отчаянный жест не понадобился – память о диких гусях, словно под замком, держала за губами непоправимое слово, которое у меня всегда припасено на случай расставания. Этим утром я пришел на берег сказать простое «до свидания», пускай и с камнем на сердце. О чем ты знаешь, сердце?

Сумбурный небесный ручей серых ворóн с редкими косяками дроздов-рябинников еще не иссяк, а я уже сидел в поезде, несущем меня в Линн вдоль зеленых маршей и лугов – святая святых диких гусей. В последний раз я увидел их, когда поезд подходил к маленькому вокзалу Холкхема. Мой жадно блуждающий по маршу взгляд наткнулся на дюжину нильских гусей, прилетевших из расположенного неподалеку холкхемского парка в гости к своим диким родственникам. Заметив приближающийся поезд, они пришли в волнение и, конечно же, взлетели, оглашая окрестности криками и гоготом, демонстрируя во всей красе свое контрастное оперение: красное, черное и сверкающе белое. Чуть поодаль осталась стоять стая диких гусей из примерно восьми сотен птиц. Вытянув шеи, гуси следили за проезжающим поездом, следующим от них на расстоянии пистолетного выстрела. Несмотря на лязг, пар и скорость несущейся громады, несмотря на бегство полуручных нильских гусей и шум, поднятый при оном, мои дикие гуси, самые преследуемые и самые осторожные птицы в мире, не сдвинулись с места ни на дюйм, не издали ни крика тревоги!

Какое великолепное свидетельство ума этих птиц и какой замечательный показательный эпизод для тех, кто мечтает о возрождении нашего поруганного крылатого мира во всём его былом богатстве и благородстве.