© И. П. Стреблова, перевод, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Она в кровь стерла пальцы, царапая гладкие стены, и до того сбила костяшки, молотя кулаками по толстому стеклу, что уже не чувствовала собственных рук. Не менее десяти раз она ощупью добиралась до стальной двери и, цепляясь ногтями за выступающий край, пыталась ее открыть, но дверь не поддавалась ни на миллиметр, и она только поранилась об острую кромку.

Под конец, обломав все ногти, она, тяжело дыша, опустилась на ледяной пол. Сердце отчаянно билось. На миг она застыла, уставившись широко раскрытыми глазами в кромешную тьму, потом закричала. Она кричала, пока не перестала себя слышать, а может, ей изменил голос.

Тогда она запрокинула голову и снова ощутила ветерок, дувший откуда-то из-под потолка. Может быть, она достанет до того места, откуда он идет. Надо только разбежаться, подпрыгнуть и ухватиться за что-нибудь. А вдруг тогда удастся что-то сделать?

Или это вынудит прячущихся за стеной негодяев войти. И тогда, наверное, получится ткнуть им в глаза пальцами и ослепить. Если она будет действовать быстро, то, наверное, сумеет выскочить.

Облизав окровавленные пальцы, она села, засунув под себя руки ладонями к полу. Подняла невидящий взгляд и попыталась различить во тьме потолок. Вдруг он так высоко, что не допрыгнешь? Или там не за что уцепиться? Но попробовать надо – что еще остается делать?

Сняв куртку, она аккуратно положила ее в углу, чтобы не попалась под ноги. Затем резко оттолкнулась и прыгнула вверх, вытянув руки как можно дальше, но обнаружила лишь пустоту. Повторив попытку несколько раз, она отошла к задней стене, секунду постояла, собираясь с силами, затем разбежалась и снова подпрыгнула, размахивая руками, будто ловя ускользающую надежду. Приземляясь после прыжка, она поскользнулась, упала и сильно ударилась плечом о бетонный пол, а головой о стену; из глаз посыпались искры, и она застонала от боли.

Больше не пытаясь что-то предпринять, она осталась лежать на полу. Очень хотелось плакать, но она этого себе не позволила. Если тюремщики за стеной слышат ее, то могут принять слезы за сигнал капитуляции, но это не так. Сдаваться она не собирается.

Она будет делать то, что в ее власти. Для них она – женщина в клетке, но степень ее внутренней свободы зависит только от нее. Она будет думать о том, что связывает ее с миром на воле и ограждает от безумия. Они никогда не заставят ее склонить голову. Она приняла это решение вопреки боли, которая пульсировала в плече и в опухшем глазу.

Рано или поздно, но она все равно отсюда вырвется.

2007 год

Подойдя к зеркалу, Карл провел пальцем по шраму на виске. Рана зажила, но след от пули легко разглядеть под волосами, если присмотреться.

«Да с какой стати кто-то будет присматриваться?» – подумал он, изучая свое отражение.

Лицо его заметно изменилось: появились глубокие складки возле губ, круги под глазами, безразличие во взгляде. Нынешний Карл Мёрк стал непохож на прежнего детектива, для которого работа составляла смысл жизни, рослого, элегантного ютландца, при виде которого иные приподнимали брови и невольно улыбались. Впрочем, на кой черт ему это надо?

Застегнув рубашку, он надел куртку, допил кофе и так хлопнул на прощание дверью, что остальные жильцы сразу поняли: хватит валяться в постели. Мельком глянув на дверную табличку, он отметил: пора наконец ее сменить. Вигга съехала отсюда давным-давно, можно сказать, в незапамятные времена. И хотя развод еще не оформлен, этот заезд уже позади.

Карл повернулся и направился к Хестестиен. Если успеть на поезд, который отходит через двадцать минут, можно будет полчасика провести в больнице у Харди, а уж потом идти на работу – в Управление полиции.

Увидев за деревьями красное здание церкви, он напомнил себе: как же сильно ему тогда повезло! Всего на два сантиметра правее, и Анкер был бы сейчас жив. Всего на сантиметр левее, и убитым оказался бы сам Карл. Такой пустяк спас его от путешествия по зеленым полям и мимо хладных могил, до которых отсюда с полкилометра.

Карл пытался представить себе это, но получалось с трудом. О смерти ему известно было не так уж много: только то, что она порой приходит нежданно, как удар молнии, и наступает великая тишина.

Зато он много знал о том, какой жестокой и бессмысленной смертью иногда приходилось умирать людям. С этим ему доводилось сталкиваться нередко. Первую жертву убийства он увидел всего через три недели после окончания полицейской школы и запомнил это зрелище навсегда. Это была хрупкая маленькая женщина, которую задушил собственный муж. И потом еще много недель Карла преследовали ее потухшие глаза и застывшее лицо.

За первым делом последовало множество других. Каждое утро он внутренне готовил себя к встречам с этими картинами: окровавленная одежда, восковые лица, дышащие холодом фотографии. Каждый день выслушивал, как люди врут и оправдываются. Каждый день приносил новое преступление, но постепенно Карл стал воспринимать их все более и более отстраненно. Двадцать пять лет службы в полиции, из них десять в отделе убийств, притупили его впечатлительность.

Но однажды ему встретилось дело, которое пробило броню. В тот день его с Анкером и Харди послали в гнилой барак на немощеной, грязной улочке на Амагере[1], где ждало очередное мертвое тело, в истории которого им предстояло разобраться.

Как обычно, одного из соседей насторожила вонь. Казалось бы, ничего особенного – просто одинокий пропойца испустил дух, лежа в собственном дерьме, но тут обнаружилось, что из головы у него торчит гвоздь, всаженный при помощи строительного пистолета. Из-за этого гвоздя делом занялся отдел убийств полиции Копенгагена.

Происшествие выпало на дежурство группы под началом Карла. В принципе, ни он сам, ни его помощники не возражали, хотя не обошлось без крепких выражений по поводу лишней нагрузки и медлительности других команд. Но кто же мог предвидеть фатальный исход этого выезда? Не прошло и пяти минут после того, как они ступили в полную трупной вони квартиру, и Анкер уже лежал на полу в луже крови, Харди сделал последний в жизни шаг, а в Карле навсегда погас огонек, без которого невозможно работать в отделе убийств.

2002 год

Газеты-сплетницы обожали вице-председателя Демократической партии Мерету Люнггор: за острые реплики с трибуны фолькетинга[2], за полное отсутствие трепетной почтительности к премьер-министру и его подпевалам. За женскую прелесть – дразнящие глаза и очаровательные ямочки на щеках. За молодость и ранний успех, а главное, за то, что давала пищу для различных догадок: отчего такая талантливая и красивая женщина до сих пор ни разу не была замечена в обществе мужчины.

Мерета Люнггор поднимала тираж газет. Лесбиянка или нет, но она постоянно обеспечивала им стоящий материал.

И прекрасно это понимала.

– Почему ты не хочешь сходить куда-нибудь с Таге Баггесеном? – спросила ее секретарша. Обходя лужи, они на цыпочках пробирались к маленькой голубой «ауди» Мереты на стоянке на площади Ригсдага у дворца Кристиансборг.

– Я-то знаю, многие рады были бы куда-нибудь тебя пригласить, а Баггесен вообще ума лишился. Сколько раз он подъезжал с приглашением? Наверное, ты уже потеряла счет записочкам на столе? Между прочим, он и сегодня что-то принес. Мерета, дала бы ты ему хоть один шанс!

– Если хочешь, можешь забрать его себе, – сказала Мерета, укладывая на заднее сиденье стопку папок. – Марианна, ну на что мне сдался докладчик по вопросам транспорта от радикалов-центристов, ты можешь сказать? Что я ему – объездная дорога в Хернинге[3], что ли?

Мерета подняла взгляд и посмотрела на музей «Арсенал». Какой-то человек в белой куртке фотографировал здание. Может быть, он сфотографировал и ее? Мерета помотала головой. Ощущение, что за ней постоянно наблюдают, начинало ее раздражать. Просто паранойя какая-то! Надо что-то с этим делать.

– Таге Баггесену тридцать пять лет, и он чертовски симпатичный. Пару килограммчиков ему, пожалуй, не мешало бы сбросить, зато у него есть вилла в Вейбю. Да, кстати, в Ютландии тоже, а то и несколько. Чего тебе еще надо?

Взглянув на секретаршу, Мерета с сомнением покачала головой:

– Да, ему тридцать пять, а он живет у маменьки. Ты, похоже, от него совсем голову потеряла, так что бери его себе! Пожалуйста, он твой!

Взяв из рук секретарши еще одну стопку папок, она поместила их на заднее сиденье к остальным. Часы на приборной доске показывали 17:40. Она уже опаздывала.

– Твой голос на вечернем заседании был бы не лишним, – заметила Марианна, но Мерета лишь пожала плечами:

– Ничего, как-нибудь обойдутся без меня.

С самого начала своей работы в парламенте она договорилась с председателем группы демократов, что после восемнадцати часов будет свободна, если только не назначат заседание комитета или голосование.

– Без проблем, – ответил он тогда, прекрасно зная, сколько голосов привлекает Мерета.

А раз так, то и сейчас нечего волноваться.

– Ну, Мерета! Скажи уж, куда ты собралась? – снова спросила секретарша, шаловливо заглядывая ей в глаза. – Как хоть его зовут?

Мерета только улыбнулась и захлопнула дверцу. Пора, кажется, заменить Марианну Кох кем-нибудь другим.

2007 год

Начальник отдела по расследованию убийств Маркус Якобсен со стороны казался безалаберным человеком, но внешняя безалаберность нисколько не мешала ему работать. В его изощренном мозге все было аккуратно разложено по полочкам, а память не упускала ни одной детали, и даже спустя десять лет он без труда мог вспомнить любую мелочь.

Вот только суета, когда в помещение набивалась куча сотрудников, выводила его из равновесия. Они толклись тут, еле протискиваясь между раскладными столами и горами канцелярских папок, – просто светопреставление какое-то.

Он взял со стола свою щербатую кружку с портретом Шерлока Холмса и залпом допил остывший кофе, в десятый раз за утро вспоминая про полпачки сигарет в кармане. Черт бы побрал это проклятое распоряжение, из-за которого теперь даже во дворе нельзя устроить себе маленький перекур!

– Послушай! – обратился Маркус Якобсен к своему заместителю Ларсу Бьёрну, которого попросил задержаться после окончания совещания. – Если мы ничего не предпримем, то это дело об убийстве велосипедиста в парке Вальбю доведет нас до ручки.

Ларс Бьёрн кивнул.

– И надо же было Карлу Мёрку именно сейчас вернуться и забрать у нас четырех лучших следователей! Все им недовольны, а кому сыплются жалобы? – Ларс потыкал себя пальцем в грудь, словно ему одному приходилось разгребать чужое дерьмо. – Вечно опаздывает на работу, гоняет своих людей, роется в делах, не отвечает на вызовы, в его конторе царит хаос. Нам уже жаловались из судебно-медицинской лаборатории, а ведь они с ним только по телефону поговорили. Из судебно-медицинской лаборатории, ты понимаешь? Нет, с этим пора что-то делать! Что бы там ни пережил Карл, это нельзя так оставить. Иначе отдел не сможет нормально работать!

Представив себе Карла, Маркус приподнял брови. Вообще-то, он хорошо относился к нему как к работнику, но этот вечно иронический взгляд и язвительные замечания кого хочешь могли довести до белого каления – Маркус знал это по собственному опыту.

– Да уж, в этом ты прав. Только Харди и Анкер и могли с ним договориться. Впрочем, они и сами были со странностями.

– Знаешь, Маркус, никто прямо этого не говорит, но, если честно, вообще-то, работать с Карлом – просто какое-то наказание. И началось это не сейчас. Он непригоден для работы в коллективе, где все друг от друга зависят. Почему ты взял его сюда из Беллахоя?[4]

– Ларс, он был и есть потрясающий сыщик. – Маркус твердо посмотрел в глаза Бьёрну. – Вот почему.

– Ну да, ну да, я знаю, мы не можем просто взять и выставить его из отдела, тем более в нынешних обстоятельствах. Но тогда придется поискать какой-то другой выход.

– Прошла всего неделя, как он вышел с больничного, и мы должны дать ему шанс. Может быть, надо его поберечь и найти ему что-то полегче?

– Ты думаешь? В последние недели на нас свалилось столько новых дел, что я не понимаю, как мы справимся. И некоторые из них, сам знаешь, особо сложные. Пожар на Америкавай – что это было: поджог или не поджог? Ограбление на Томгорсвай, когда был убит посетитель банка. Изнасилование и убийство в Торнбю, поножовщина с убийством в молодежной банде в районе Сюдхавн, убийство велосипедиста в парке Вальбю. Достаточно или продолжить? В придачу целая куча старых дел. Причем ко многим мы даже не нашли как подступиться. А тут такой начальник группы, как Мёрк! Нерасторопный, строптивый, всем недовольный, склочный, недоброжелательный с коллегами, он же вот-вот развалит весь отдел! Этот человек для всех нас прямо бельмо в глазу! Знаешь что, Маркус, пошли-ка ты его ко всем чертям, а сюда надо влить свежей крови. Я понимаю, что это жесткий подход, но вот тебе мое мнение.

Начальник отдела убийств кивнул. Во время совещания он обратил внимание на настроение подчиненных: они показались ему угрюмыми, злыми и уставшими. Понятное дело, никому не нравится, когда тебя топчут ногами!

Заместитель отвернулся к окну и, глядя на противоположную сторону улицы, сказал:

– По-моему, я могу предложить подходящее решение. Возможно, профсоюз начнет артачиться, но едва ли.

– Господи, Ларс! Не хватало мне только еще вступать в стычки с союзом! Если ты надумал понизить его в должности, они тотчас же за него вступятся.

– А мы спихнем его путем повышения!

– Ах вот как!

Для Маркуса настал момент, когда требовалось проявить осторожность. Заместитель – великолепный сыщик с огромным опытом, на его счету множество раскрытых дел, но в области кадровой политики ему еще многому предстоит учиться. Просто взять и выпихнуть человека, с понижением ли, с повышением, – так дела не делаются.

– Ты, значит, предлагаешь выпихнуть его наверх? И куда же? Кто, по-твоему, должен освободить для него место?

– Я знаю, ты сегодня не спал почти всю ночь, а затем все утро был занят этим проклятым убийством в Вальбю, поэтому не мог следить за новостями. Но разве ты не слышал, что происходило в последние часы в Кристиансборге?

Начальник отдела убийств помотал головой. На него действительно свалилась куча хлопот в связи с новым поворотом в деле об убийстве велосипедиста в парке Вальбю. До вчерашнего вечера у них имелась хорошая, надежная свидетельница, и было совершенно очевидно, что женщина рассказала еще далеко не все. Никто не сомневался, что расследование вот-вот перейдет в решающую фазу. И вдруг свидетельница замкнулась и замолчала как рыба. Кому-то из ее окружения, по-видимому, пригрозили – только этим можно было объяснить такую перемену. Они допрашивали ее до посинения, побеседовали с ее дочерьми и матерью, но никто ничего не пожелал сказать. Женщин явно запугали. Да, Маркусу действительно было в эту ночь не до сна, поэтому он не знал никаких новостей, кроме тех, что были вынесены в заголовки утренних газет.

– Что? Опять Датская партия?

– Она самая, – подтвердил заместитель. – Их докладчик по правовой политике снова выступила с предложением продлить соглашение о полиции и на этот раз получила большинство голосов. Оно принято, Маркус. Пив Вестергор добилась своего.

– Быть этого не может!

– Двадцать минут она резала с трибуны правду-матку, и правительственные партии, разумеется, ее поддержали, хотя для консерваторов это был нож острый.

– Ну и?..

– А как ты думаешь? Она привела четыре примера дел о тяжких преступлениях, положенных под сукно, которые, по ее мнению, общество не должно оставлять нераскрытыми. И в запасе у нее имелось еще много такого добра, скажу я тебе.

– Черт знает что! Неужели она думает, что полиция по своей прихоти бросает такие дела нераскрытыми?

– Она намекала, что в делах определенного типа это может быть одной из причин.

– Ерунда! Какого такого типа эти дела?

– Среди прочего те, в которых речь идет о преступлениях, совершенных по отношению к представителям Датской партии и либералов. Имеются в виду дела, прогремевшие на всю страну.

– Да она просто ненормальная!

– Тебе так кажется? – Заместитель покачал головой. – Но это еще не все. Она назвала дела о пропавших детях, дела о политическом терроре и преступления, отличающиеся особой жестокостью.

– Это же откровенная погоня за голосами!

– А как же! Иначе она бы не выносила эти вопросы на заседание фолькетинга. Сейчас они занялись этим вместе – все партии собрались в Министерстве юстиции на переговоры. Принятые документы косяками летят в Министерство финансов. Если хочешь знать мое мнение, постановление будет принято в течение ближайших двух недель.

– И в чем же оно должно заключаться?

– В том, что будет создан новый отдел криминальной полиции. Она сама предложила назвать его отделом «Q»[5] в честь Датской партии. Не знаю, может быть, она пошутила, но так оно и будет. – Ларс кисло усмехнулся.

– А его назначение? То же самое?

– Да, на отдел возложены дела, «заслуживающие особого внимания», как они это назвали.

– Заслуживающие особого внимания, – повторил Маркус и кивнул. – Узнаю лихой стиль Пив Вестергор. Звучит впечатляюще. И кто же, скажи, пожалуйста, будет определять, какие дела заслуживают этого внимания? Она что-нибудь такое говорила?

Заместитель только пожал плечами.

– Ну ладно! – кивнул шеф. – Нам снова поручено делать то, что мы делали и раньше. Ну а дальше что? Что это значит для нас?

– Этот отдел находится под патронатом государственной полиции, но чисто административно будет, по всей видимости, подчинен отделу убийств копенгагенской полиции.

Начальник отдела убийств от неожиданности так и разинул рот:

– Ну и дела! Что значит – «чисто административно»?

– Мы планируем бюджет и пишем отчеты. Предоставляем конторский персонал и помещение.

– Не понимаю! Это что ж – отдел копенгагенской полиции должен будет теперь заниматься еще и расследованием стародавних дел полицейского округа Йёрринга? Округа на это ни за что не пойдут. Они захотят иметь в отделе своих представителей.

– Это не предусмотрено. Предполагается, что новый отдел снимет с округов часть нагрузки, а не добавит им новых задач.

– То есть под крышей этого отдела будет создана еще и выездная бригада для расследования безнадежных дел? И все силами моих сотрудников? Ну уж нет! Не бывать этому!

– Погоди, Маркус, ты сперва выслушай! Речь идет только о том, чтобы изредка, в виде исключения, выделять на несколько часов двух-трех человек. Это же так, мелочь!

– Какая там мелочь!

– Ладно, если хочешь, давай я скажу все своими словами, согласен?

Начальник отдела только потер лоб. Разве он мог тут что-то поделать?

– Маркус! На это выделяются деньги. – Ларс сделал паузу и многозначительно посмотрел на начальника. – Не очень много, но достаточно, чтобы оплачивать одну штатную единицу и заодно перекачать в наш отдел два-три миллиона. Это дополнительное финансирование, которое нам ничего не будет стоить.

– Два-три миллиона? – Начальник подумал и кивнул. – Хорошо!

– Неплохо придумано? Мы молниеносно откроем новый отдел. Они ожидают, что мы встанем на дыбы, а мы и не подумаем. Мы выдвинем встречное предложение и составим бюджет без уточнения задач нового отдела, а затем назначим Карла Мёрка его руководителем. Руководить ему особенно не придется, потому что он будет единственным работником. Причем от всех остальных он будет отодвинут на безопасное расстояние, уж это я тебе обещаю.

Карл Мёрк во главе отдела «Q»! Маркус Якобсен представил себе эту картину. Отдел, который способен существовать на бюджет менее миллиона в год, включая разъезды, лабораторные исследования и все прочее. Если запросить для него пять миллионов в год, то за его счет отдел убийств можно увеличить на две следовательские группы. Пускай они преимущественно занимаются старыми делами. Может быть, не теми, которые поручены подразделению «Q», но чем-то в этом роде. Неопределенность, отсутствие четко прописанных задач – вот что тут главное. Гениально! Иначе не скажешь.

2007 год

Харди Хеннингсен был самым рослым из всех сотрудников, которые когда-либо работали в Управлении полиции. Согласно документам воинского учета, его рост составлял два метра семь сантиметров, хотя, скорее всего, он был еще выше. При всех задержаниях первым выступал Харди: когда он зачитывал задержанному его права, тому приходилось задирать голову. Обычно это производило сильное впечатление.

В настоящий момент рост Харди из преимущества превратился в недостаток. У Карла создалось впечатление, что за все время пребывания в больнице тому ни разу не удалось расправить свои длинные ноги. Карл говорил сиделке, что надо бы убрать спинку в изножье кровати, но это, вероятно, было не в ее компетенции.

Харди не разговаривал. Телевизор у него работал сутками напролет, в палату заходили люди, но он ни на что не реагировал. С тех пор как его привезли в Хорнбэк, в клинику спинномозговых травм, он только лежал пластом и пытался как-то жить: жевать пищу, немного подвигать плечами. Все, что ниже шеи, ему не повиновалось, и во всем остальном его парализованное, непослушное тело зависело от манипуляций сиделки. Пока его подмывали, кололи иголками, меняли мешочки для испражнений, он мог лишь смотреть в потолок. И почти ничего не говорил.

– Сегодня, Харди, я первый день выхожу на службу, – сказал Карл, поправляя ему перину. – Работа над этим делом идет вовсю. Пока результатов еще нет, но они обязательно найдут тех, кто нас подстрелил.

Тяжелые веки Харди даже не дрогнули. Он не удостоил взглядом ни Карла, ни трескучий, пустопорожний репортаж о выселении обитателей Молодежного дома[6].

Казалось, ему все одинаково безразлично. В нем не осталось даже злости. Карл понимал его, как никто другой. Хотя он и не показывал этого при Харди, ему тоже было на все это совершенно наплевать. Абсолютно до лампочки, кто в них тогда стрелял. Какая разница? Мало ли на свете подонков!

Он коротко кивнул сиделке, которая вошла с новой капельницей. В прошлый раз она попросила его выйти, пока будет приводить в порядок Харди. Тогда Карл не послушался, и, очевидно, она этого не забыла.

– Вы уже здесь? – неприветливо спросила она и посмотрела на часы.

– Мне удобнее заходить перед работой. Вы что-то имеете против?

Она снова взглянула на часы – поздновато, мол, на работу собираешься! Потом вынула из-под одеяла руку Харди и проверила катетер для капельницы на кисти.

Отворилась дверь, и в палату вошла женщина-физиотерапевт. Ей предстояла нелегкая работа.

Карл похлопал по простыне, под которой проступали очертания правой руки Харди.

– Здешние барышни жаждут побыть с тобой наедине, так что я убегаю. Завтра приду пораньше, и мы сможем поговорить. Держись молодцом!

Унося с собой больничный запах, Карл вышел в коридор и прислонился к стене. Рубашка прилипла к телу, и пятна под мышками расплылись еще шире. После той перестрелки ему не много было надо, чтобы утратить душевное равновесие.

Как обычно, Харди, Карл и Анкер прибыли к месту убийства раньше всех, облаченные в белые одноразовые спецовки с масками-респираторами, перчатками и шапочками, как это было предписано для подобных случаев. Тело старика с гвоздем в голове обнаружили всего полчаса назад. От Управления полиции сюда было рукой подать.

В тот раз с осмотром трупа пришлось подождать. Насколько было известно, начальник отдела убийств сидел на совещании у префекта полиции по вопросу структурной реформы, однако собирался присоединиться к ним как можно скорее, вместе с главным районным врачом. Никакие бюрократические мероприятия не могли помешать Маркусу Якобсену самолично явиться на место преступления.

– Вокруг дома техники вряд ли найдут что-то интересное, – сказал Анкер, ковырнув землю носком ботинка.

Почва была мокрая и рыхлая после ночного дождя.

Карл огляделся. Возле армейского барака, проданного военным ведомством в числе других таких же в шестидесятые годы, почти не видно было следов, кроме тех, что остались от деревянных башмаков соседа покойного. В свое время эти бараки, вероятно, были в отличном состоянии, но давно потеряли привлекательный вид: стропила просели, толь на крыше потрескался, в обшивке стен не осталось ни одной целой доски, а сырость довершила дело. Сгнила даже табличка на двери, на которой черным фломастером было написано «Георг Мадсен». Вдобавок ко всему из щелей несло трупным запахом. Не дом, а смрадная трущоба.

– Пойду потолкую с соседом, – сказал Анкер и направился к стоявшему в сторонке человеку, который терпеливо дожидался уже полчаса.

Веранда его домика отстояла от барака всего метров на пять. Когда барак снесут, вид из окна определенно станет лучше.

Харди легче всех переносил трупный запах: то ли оттого, что самая густая вонь на высоту его роста не поднималась, то ли обоняние у него было хуже, чем у остальных. На этот раз смрад стоял особенно жуткий.

– Черт знает что, до чего тут воняет! – бурчал Карл, надевая в коридоре пластиковые бахилы.

– Давай я открою окно, – предложил Харди и шагнул из тесной прихожей в боковую комнату.

Карл прошел вперед в крошечную гостиную. Сквозь опущенные жалюзи в нее почти не проникал свет, однако и этого хватило, чтобы разглядеть сидящую в дальнем углу фигуру с зеленовато-серым лицом, сплошь покрытым сморщенными пузырями. Из носа стекала струйка красноватой жидкости, рубашка чуть не лопалась на распухшем туловище. Глаза были словно из стеарина.

Надевая перчатки, Карл услышал за спиной голос Харди:

– Гвоздь в голову забит при помощи газового строительного пистолета. Он лежит рядом на столе. Там же электрическая отвертка на батарейках, она еще не разрядилась. Надо будет выяснить, сколько времени она выдерживает без подзарядки.

Они едва успели осмотреться в помещении, как к ним присоединился Анкер.

– Сосед переехал сюда шестнадцатого января, – сообщил он. – То есть всего десять дней назад. При нем покойный, – тут он махнул в сторону трупа и огляделся, – ни разу не выходил из дома. Сосед расположился посидеть на веранде, наслаждаясь результатами глобального изменения климата, и оттуда почувствовал запах. Бедняга пережил большое потрясение. Наверное, нужно попросить районного врача, чтобы заглянул к нему.

То, что случилось в следующий миг, Карл потом вспоминал очень смутно. Отчаявшись добиться четкого рассказа о событиях, его оставили в покое и решили, что он находится в бессознательном состоянии. Однако это было не так. На самом деле Карл помнил все даже слишком хорошо, только не хотел вдаваться в подробности.

Он услышал, что кто-то вошел через кухонную дверь, но не придал этому значения. Может, виновата была эта вонь, а может, он подумал, что пришли техники.

Спустя несколько минут он краем глаза заметил человека в красной клетчатой рубашке. Вошедший ворвался в комнату. Карл подумал, что надо выхватить пистолет, но рефлекс не сработал. Зато он ощутил ударные волны от выстрелов: первый поразил Харди в спину, и тот упал, опрокинув Карла и накрыв собой. Под тяжестью простреленного тела товарища у Карла хрустнул позвоночник и было сломано колено.

Затем грянули новые выстрелы: пули попали Анкеру в грудь и скользнули по виску Карла. Он с полной ясностью помнил, как лихорадочно дышал лежавший на нем Харди, чья кровь пропитала его костюм и смешалась на полу с его собственной кровью. И, глядя на двигающиеся перед его глазами ноги убийц, он все время думал, что надо достать пистолет.

Позади него на полу лежал Анкер и силился перевернуться. В маленькой комнатушке по другую сторону прихожей переговаривались убийцы. Через несколько секунд они вернулись в комнату. Карл слышал, как Анкер приказал им остановиться. Потом он узнал, что тот сумел выхватить пистолет.

В ответ раздался еще один выстрел, и пол содрогнулся. Пуля попала Анкеру прямо в сердце.

Все кончилось очень быстро. Преступники выбежали через дверь черного хода, а Карл остался лежать неподвижно. И когда прибыл главный врач района, Карл не подавал признаков жизни. Впоследствии врач и начальник отдела убийств говорили, что в первый миг приняли его за мертвого.

Карл долго оставался в полуобморочном состоянии, в голове проносились отчаянные мысли. Медики проверили его пульс и уехали, забрав всех троих. Только в больнице он открыл глаза. Говорили, что у него был мертвый взгляд.

Все подумали, что это от шока, на самом же деле от стыда.

– С вами все в порядке? – спросил чей-то голос.

Карл оторвался от стенки и увидел рядом мужчину лет тридцати пяти в медицинском халате.

– Я только что побывал у Харди Хеннингсена.

– Харди. Да. Вы его родственник?

– Нет, коллега. Я был начальником Харди по следственной бригаде отдела убийств.

– А, понятно!

– Каков его прогноз? Харди встанет на ноги?

Лицо молодого врача приняло отстраненное выражение. Ответ был ясен: Карла не касается, как идут дела пациента.

– К сожалению, я не могу обсуждать положение больного ни с кем, кроме родственников. Вы должны понять.

Карл схватил врача за локоть:

– Я был с ним, когда это случилось. Вы это понимаете? Меня тоже ранили. Один из наших коллег погиб. Мы пережили это вместе, поэтому я хочу знать, встанет ли он на ноги. Вы можете мне это сказать?

– Извините. – Доктор вырвался и оттолкнул руку Карла. – Наверное, вы сумеете служебным путем получить сведения о состоянии Харди Хеннингсена, но я не имею права ничего рассказывать. Будем каждый делать свою работу.

Несмотря на молодость, он успел набраться солидных докторских манер: авторитетность в голосе, приподнятые брови. Ничего удивительного, но Карл тут же вспыхнул и с трудом сдержал желание врезать парню по башке. Вместо этого он схватил его за ворот и рывком притянул почти вплотную к себе.

– Выполнять свою работу! – прошипел он. – Чем надувать щеки, давай-ка лучше убери с лица эту самодовольную мещанскую мину, дружок! Ты меня понял?

Он так стиснул ворот доктора, что тот заметно занервничал.

– Если в двадцать два часа твоя дочь еще не вернется домой как положено, то бежать и разыскивать ее отправимся мы, и когда твою жену изнасилуют или твой поганый бежевый «БМВ» пропадет со стоянки, опять прибежим мы. Все это – наша работа, и тебя утешать тоже нам. Ты слышишь меня, жучок зачуханный? Еще раз спрашиваю: встанет Харди на ноги?

Когда Карл наконец отпустил его ворот, доктор еще некоторое время пыхтел, пытаясь отдышаться.

– Я езжу на «мерседесе» и не женат, – пробурчал он потом.

До человека в белом халате дошло, в каком состоянии находится собеседник. Должно быть, в памяти всплыло что-то из курса психологии, затесавшегося между лекциями по анатомии. Наверняка его учили, что иногда юмор помогает разрядить ситуацию. Однако в случае с Карлом это не помогло.

– Поди к министру здравоохранения, ублюдок, там увидишь, как выглядит настоящее высокомерие, – бросил Карл, отталкивая доктора. – Тебе еще многому предстоит научиться.

2002 год

По вечерам Мерета принадлежала себе. Возвращаясь домой, она на каждом светофоре словно бы сбрасывала часть всего того, что не подходило к ее истинной жизни, протекавшей за тисами Маглебю. Очутившись за поворотом, за которым открывались дремлющие просторы Стевнса[7], и переехав мост через речку Трюгтевельде, она ощутила себя другим человеком.

Уффе, как обычно, сидел на диване с остывшей чашкой чая на столике, озаренный светом телевизионного экрана; звук был включен на полную мощность. Поставив машину в гараж, Мерета направилась к задней двери и, проходя мимо окна, ясно увидела, как он там сидит – все тот же Уффе, тихий и неподвижный.

Скинув туфли на высоком каблуке, она оставила их в подсобном помещении, забросила портфель на высокую печь нефтяного отопления, повесила в прихожей пальто и отнесла бумаги в кабинет. Затем сняла брючный костюм от «Филиппы К.»[8], сложила его на стул возле стиральной машины, сняла с вешалки халат и сунула ноги в домашние тапочки. Теперь все было как надо. Ей не требовалось, как некоторым, едва переступив порог, смывать с себя остатки рабочего дня под душем.

Порывшись в пластиковом пакете, Мерета достала с самого дна пачку конфет. Сунув одну в рот и повысив таким образом уровень сахара в крови, она ощутила готовность зайти в гостиную.

И только тогда крикнула:

– Привет, Уффе! Вот я и дома.

Всегда один и тот же ритуал. Она знала, что Уффе увидел свет фар, как только она выехала из-за холма, однако все должно идти своим чередом.

Она села напротив него и попыталась поймать его взгляд:

– Ау, приятель! Ну что? Смотришь новости и любуешься на Трину Сик?

Он сощурился так, что морщинки в уголках глаз разбежались до висков, но не оторвался от телевизора.

– Ишь ты, заядлый болельщик! – Она взяла его за руку, как всегда теплую и вялую. – Но Лота Мейлиде тебе нравится больше. Думаешь, я не знаю?

На его лице стала медленно расплываться улыбка. Контакт был установлен. Да, где-то там, в глубине, жил прежний Уффе. И прекрасно знал, чего ему хочется в жизни больше всего.

Мерета повернулась к телевизору, и они вместе посмотрели последние два сюжета новостей. В первом речь шла о требовании Совета по питанию о введении запрета на промышленное производство трансжирных кислот, во втором – о провальной маркетинговой кампании, которую при поддержке государства проводила компания по производству мяса птицы. Обе темы были Мерете досконально известны: работа над ними стоила ей двух бессонных ночей.

Обернувшись к Уффе, она потрепала его за вихор; под волосами был заметен длинный шрам.

– Пошли, лентяй! Пора чего-нибудь поесть.

Ухватив свободной рукой одну из диванных подушек, она хлопнула его по затылку и не отстала, пока он не завизжал от хохота, отбиваясь руками и ногами. Тогда она отпустила его волосы, перепрыгнула через диван, будто горная коза, и помчалась на лестницу. Это был беспроигрышный прием. С громкими возгласами Уффе, заливаясь хохотом от радости, кинулся за ней, наконец-то дав выход накопленной за время сидения энергии. Как два железнодорожных вагона, скрепленных стальным сцеплением, они с грохотом взлетели по ступенькам на второй этаж и ворвались в кухню. Скоро они устроятся перед телевизором и съедят то, что наготовила для них приходящая домработница. Вчера они смотрели мистера Бина, позавчера Чаплина. Сегодня снова на очереди мистер Бин. Коллекция видеодисков Мереты и Уффе в основном состояла из того, что любил смотреть Уффе. Обыкновенно, посидев перед телевизором полчаса, он засыпал. Когда это произойдет, она накроет его пледом и оставит спать на диване. Ночью он потом сам встанет и переберется в спальню. Там он возьмет ее за руку и, что-то пробормотав спросонья, устроится рядом с ней на двуспальной кровати. Когда он окончательно заснет, она под его посапывание включит свет и начнет готовиться к предстоящему дню.

Так повелось. И этот вечер и ночь пройдут так же. Потому что так нравится ее братику – милому, невинному мальчику. Бедному, бессловесному Уффе.

2007 год

На двери действительно обнаружилась медная табличка с надписью «Отдел „Q“», но сама дверь была снята с петель и прислонена к трубам центрального отопления, которые тянулись через длинные коридоры подвала. На полу закутка, по-видимому отведенного под кабинет Карла, еще стояли десять полупустых ведер с краской, распространяя резкий запах. Под потолком проходили трубки четырех люминесцентных ламп, через некоторое время вызывающих зверскую головную боль. Зато стены были превосходные – если только отвлечься от цвета, в который они были покрашены. Более всего он подошел бы стенам больницы в какой-нибудь восточноевропейской стране.

– Браво, Маркус Якобсен, – буркнул Карл и принялся осматривать свои владения.

Последние сто метров длинного коридора были ему незнакомы – туда он еще никогда не заглядывал. В том конце коридора, где располагался его кабинет, не было ни души – а также дневного света, или воздуха, или чего-либо еще, способного отвлечь от воспоминаний об «Архипелаге ГУЛАГ». И вообще эту кишку так и хотелось назвать гнилым отстойником.

Карл взглянул на два новеньких компьютера с ворохом проводов. Судя по всему, тут были две раздельные информационные сети: один компьютер подсоединен к внутренней сети, а другой – к остальному миру. Карл ласково похлопал по компьютеру номер два. Итак, сидя здесь, он может путешествовать по Интернету сколько вздумается. Никаких тебе стеснительных правил, обеспечивающих безопасность центральных серверов. Это уже кое-что! Он огляделся в поисках чего-нибудь такого, что можно использовать как пепельницу, и вытряхнул сигарету из пачки «Грён Сесиль». На пачке было написано: «Курение крайне опасно для вас и вашего окружения». Он снова огляделся: окружения особого не наблюдалось, а если пара мокриц околеет, не беда. Карл зажег сигарету и глубоко затянулся. Пожалуй, у должности начальника отдела есть свои преимущества!

– Дела мы тебе пришлем, – пообещал на прощание Маркус Якобсен, однако на столе и на полках не было ничего – ни одного листочка.

Вероятно, наверху сочли, что ему нужно время освоиться на новом месте, прежде чем погрузиться в бумаги. Но Карла это нисколько не волновало: ничего он не будет тут обустраивать, пока на него не снизойдет вдохновение.

Он пододвинул конторское кресло и уселся, положив вытянутые ноги на край стола. В такой позе он провел почти все время на больничном. Первые недели только смотрел перед собой, смолил сигареты и старался не вспоминать, как лежал, придавленный тяжестью большого тела Харди, а в ушах у него стояли предсмертные хрипы Анкера. Потом он принялся странствовать по Интернету – без всякой цели и плана, просто чтобы заглушить все мысли. Тем же он собирался заняться и теперь.

Карл взглянул на часы. Прежде чем идти домой, предстояло убить пять часов.

Жил Карл в Аллерёде – так хотела жена. Они переехали туда за несколько лет до того, как она от него ушла и поселилась в садовом домике в Ислеве. А тогда она посмотрела карту Зеландии и быстро вычислила: если хочешь чего-то особенного, нужно иметь толстый кошелек, а так лучше уж Аллерёд. Хорошенький городок, есть электричка, вокруг поля, до леса можно дойти пешком, множество уютных магазинчиков, кинотеатр, театр, разные кружки, а ко всему прочему еще и парк Рённехольт. Жена была в восторге. Тут можно за доступную цену купить жилье в панельном таунхаусе, в котором хватит места для них с мужем и для ее сына, а в придачу получить право пользоваться теннисными кортами, бассейном и общественным центром, проводя жизнь в окружении хлебных полей, торфяников и множества добрых соседей. Потому что она прочла, будто в парке Рённехольт люди внимательны друг к другу. В то время Карлу это не казалось преимуществом: кто же поверит в такую чушь! Но впоследствии оказалось, что это действительно так. Без друзей из парка Рённехольт Карлу вообще пришел бы каюк в материальном и моральном смысле. Сперва от него ушла жена, но разводиться не захотела, а осталась жить в садовом домике. Потом она обзавелась любовником гораздо моложе себя и заодно дурной привычкой рассказывать о нем Карлу по телефону. Потом ее сын в самый разгар пубертатного возраста отказался жить с ней и вернулся к Карлу. И в довершение всего произошла перестрелка на Амагере, которая отняла у него последнее, за что он еще как-то держался: смысл жизни и хороших товарищей, которые с пониманием относились к нему, когда видели, что он встал не с той ноги. Нет, если бы не парк Рённехольт и не люди, которые его там окружали, дело было бы совсем дрянь.

Вернувшись к себе и поставив велосипед в сарай возле кухни, Карл сразу понял, что двое других жильцов тоже дома. Мортен Холланн, снимавший у него комнату в подвале, по обыкновению на полную мощность включил оперу, а у пасынка на втором этаже из окна вырывался оглушительный грохот скачанного из Интернета тяжелого рока. Более уродливого звукового коллажа невозможно было бы отыскать в целом свете.

Вступив в этот ад, Карл раз-другой топнул, и звуки «Риголетто» в подвале тотчас же поутихли, словно приглушенные подушкой. Труднее было с мальчиком наверху. В три широких шага Карл поднялся по лестнице, без стука заглянул в дверь, не тратя зря времени на церемонии, и заорал что есть мочи:

– Сколько можно, Йеспер, это же черт знает что! Звуковыми волнами высадило два окна на Сосновой Поляне. Платить за них будешь сам!

Такое мальчишка уже слышал от Карла не раз, поэтому согнутая над клавиатурой спина даже не шелохнулась.

– Эй! – крикнул Карл ему в самое ухо. – Уменьши звук, или я перережу провод от модема!

Громкость чуть-чуть убавилась.

Внизу Мортен уже расставил на кухонном столе тарелки. Один из соседей по таунхаусу назвал его как-то суррогатной домохозяйкой, но это было неправильно. Мортен был не суррогатной, а самой лучшей из всех домохозяек, каких когда-либо доводилось встречать Карлу. Он делал все: ходил в магазин, стирал белье, готовил еду и убирал в доме, распевая при этом оперные арии. А еще платил за квартиру.

– Мортен, ты был сегодня в университете? – спросил Карл, заранее зная ответ.

Жильцу уже стукнуло тридцать три года, и последние тринадцать лет он прилежно занимался, изучая все, что угодно, кроме тех предметов, которые имели отношение к его трем специальным курсам. Результатом были поразительные познания во всех областях, кроме той, на изучение которой он получал государственное пособие и которая, как предполагалось, должна была впоследствии стать его профессией.

Мортен повернулся, отгородившись от Карла мощной жирной спиной, и злобным взглядом уставился в булькающую на огне кастрюлю.

– Я решил перейти на государствоведение.

Об этом он уже говорил, так что переход был вопросом времени.

– Черт возьми! Не лучше ли все-таки закончить сначала политологию?

– На политологии большинство голосует за правительственные партии, это не по мне. – Мортен бросил в кастрюлю щепотку соли и принялся мешать.

– Да ты-то откуда об этом знаешь? Ты же туда и не ходишь!

– Вчера я там был. Рассказал своей группе анекдот про Карину Йенсен.

– Подумаешь: политик начал на крайнем левом фланге и в конце концов перешел к либералам. Что тут такого уж страшного?

– Я сказал, что она служит примером того, как за высоколобой внешностью может скрываться совершенно низколобая личность. Они не смеялись.

Странностей у Мортена хватало. Это был вечный студент-переросток, почти бесполое существо с повадками старой девы. Его общественная деятельность ограничивалась замечаниями в адрес других посетителей магазинов по поводу их покупок или коротким обменом мнениями у прилавка с морожеными овощами насчет того, как лучше готовить шпинат – со сливками или без.

– Ну и что, что они не смеялись! Мало ли какая могла быть причина. Я ведь тоже не смеюсь, а я, если хочешь знать, не голосую за правительственные партии.

Карл покачал головой. Спорить с Мортеном было бесполезно. Но пока он прилично зарабатывает в пункте проката видеофильмов, не так уж и важно, учится он в университете или нет.

– Так ты говоришь – государствоведение? Муторная штука, наверное.

Мортен пожал плечами и кинул в кастрюлю несколько очищенных морковок. Он даже умолк ненадолго, что было для него очень необычно. Поэтому Карл сразу понял, в чем дело.

– Звонила Вигга, – выговорил наконец Мортен немного встревоженным голосом и тотчас же отодвинулся подальше.

В подобных случаях он обыкновенно добавлял: «Don’t shoot me. I’m only the piano player»[9]. Но сейчас этих слов не последовало.

Карл воздержался от комментариев. Если Вигге что-то от него нужно, могла бы позвонить попозже, когда он придет с работы.

– Кажется, она замерзла, в садовом домике холодно, – осмелился предположить Мортен, помешивая в кастрюльке.

Карл обернулся. Из кастрюльки поднимался чертовски вкусный запах. Он давно уже не чувствовал такого хорошего аппетита.

– Замерзла, говоришь? Взяла бы да запихала в печку парочку своих откормленных любовников.

– О чем это вы? – послышалось с порога.

Йеспер открыл свою дверь, и от какофонии, что вырвалась из комнаты за его спиной, задрожали перегородки в коридоре.

Удивительно, что они вообще могли расслышать друг друга.

После трех дней, проведенных за лазанием по Интернету и глазением в пустую стену, Карл успел до миллиметра изучить расстояние до своего отстойника, зато давно уже не чувствовал себя таким выспавшимся, как сейчас. Поэтому, поднимаясь в отдел убийств, он бодро одолел четыреста пятьдесят две ступени между подвалом и хоромами третьего этажа, где располагались его прежние сослуживцы. Он собирался потребовать, чтобы в подвале наконец завершили ремонтные работы и навесили дверь кабинета, чтобы при желании ею можно было хлопнуть. А кроме того, он хотел осторожно напомнить коллегам о том, что ему до сих пор еще не передали папки с делами. Это, правда, не горит, однако он не хотел бы потерять работу, даже не успев к ней приступить.

Как он и ожидал, коллеги встретили его любопытными взглядами. Интересно же, стоит ли он на грани нервного срыва? Приобрел ли от пребывания в вечном мраке землистый цвет лица? Он готовился встретить вопросительные или злорадные взгляды, но для него все же стало неожиданностью, когда при его появлении по коридорам поднялось слаженное хлопанье всех дверей.

– Что это тут происходит? – спросил он у парня, которого раньше никогда здесь не встречал. Тот распаковывал привезенную мебель.

Парень протянул ему руку:

– Петер Вестервиг из участка Центрального района. Я буду работать в команде Вигго.

– В команде Вигго? Вигго Бринка? – удивился Карл. – Вигго – начальник оперативной группы? Значит, его назначили только вчера.

– Да. А кто ты? – Парень сам взял и пожал руку Карла.

Ответив коротким пожатием, Карл, ничего не сказав, стал осматриваться вокруг и обнаружил еще два незнакомых лица.

– Тоже из команды Вигго?

– Только тот, у окна.

– Я смотрю, тут новая мебель.

– Да, только что занесли. Ты, наверное, Карл Мёрк?

– Был когда-то, – бросил Карл и шагнул к кабинету Маркуса Якобсена.

Дверь была открыта, но и закрытая не помешала бы ему войти без спроса.

– Никак у вас в отделе прибавилось народа? – спросил он без предисловий, прервав совещание.

Обменявшись выразительным взглядом со своим заместителем и девушкой-секретаршей: дескать, что с него возьмешь? – начальник отдела убийств обратился к вошедшему:

– Хорошо. Карл Мёрк явился из подземного царства. Продолжим через полчаса, – сказал он присутствующим и собрал в стопку разложенные на столе бумаги.

Карл проводил мрачной улыбкой удаляющегося заместителя, который отплатил ему тем же. Вице-инспектор криминальной службы Ларс Бьёрн, со своей стороны, всегда поддерживал должную температуру в их прохладных отношениях.

– Ну, Карл, как у тебя там внизу? Успел уже разобраться с очередностью дел?

– Можно сказать, что да. По крайней мере, с теми из них, которые до меня дошли. А что тут у вас делается? – спросил Карл, ткнув пальцем себе за спину.

– Да уж, тут действительно есть о чем рассказать! – Подняв брови, Маркус поправил «пизанскую башню» – так подчиненные прозвали громоздившуюся у него на столе стопку из только что поступивших папок. – При таком количестве дел потребовалось образовать еще две новые следовательские группы.

– Взамен моей? – криво усмехнулся Карл.

– Да. Прибавив к ней еще две.

Карл хмуро сдвинул брови:

– Три группы. И откуда же, черт возьми, взялось на них финансирование?

– Из дополнительных ассигнований в результате перерасчета, произведенного в связи с реформированием. Ты же понимаешь!

– Понимаю ли я? Откуда мне, черт возьми!

– Ты пришел с каким-то определенным вопросом?

– Да. Но, пожалуй, это может и подождать. Сначала мне надо кое-что узнать. Зайду попозже.

Все знали, что многие представители партии консерваторов связаны с деловыми кругами: они выступали дружным фронтом и действовали так, как было угодно организациям промышленников. Но эта партия, имея самую отлаженную систему поддержки, бог весть по каким причинам всегда привлекала в свои ряды деятелей из состава армии и полиции. Сейчас, насколько было известно Карлу, в числе депутатов фолькетинга имелось по крайней мере двое таких. Один был ловкач, для которого служба в полиции являлась лишь способом проскочить впоследствии туда, куда ему надо, зато другой – порядочный старый вице-комиссар криминальной полиции, знакомый Карла по службе в городе Раннерсе. По своим убеждениям он не относился к рьяным консерваторам, а просто был родом из того округа, от которого его выбрали, к тому же работа в Кристиансборге неплохо оплачивалась. Поэтому Курт Хансен из Раннерса согласился баллотироваться в фолькетинг от Консервативной партии и в качестве члена комитета по вопросам права стал для Карла лучшим источником информации из области политики. Курт говорил не все, что знал, но легко заводился, когда попадалось какое-то интересное дело. Карл и не догадывался, сколько любопытного узнает из разговора с ним.

– Господин вице-комиссар Хансен, я полагаю? – сказал он, услышав знакомый голос в телефонной трубке.

В ответ прозвучал добродушный басовитый смех:

– Что поделаешь, Карл! С тех пор много воды утекло. Страшно рад слышать твой голос. Говорят, тебя ранили.

– Пустяки, Курт. Ничего страшного. Я жив и здоров.

– Двоим твоим товарищам потяжелее пришлось. Это дело как-то продвинулось?

– Продвигается помаленьку.

– Искренне рад. Мы тут как раз работаем над проектом закона, который на тридцать процентов повысит наказание за преступление против полицейского, находящегося при исполнении служебных обязанностей. Думаю, это поможет. Надо же поддержать вас, стоящих на баррикадах!

– Хорошее дело, Курт. Слышал, что вы, кроме того, поддержали копенгагенский отдел убийств, выделив ему дополнительные ассигнования.

– Нет, такого, по-моему, не было.

– Ну, если не отдел убийств, значит какой-то другой отдел полицейской префектуры. Или это что-то секретное?

– Какая тут может быть секретность, если речь идет об ассигнованиях? – Курт засмеялся тем благодушным смехом, каким смеются люди, обеспеченные солидной пенсией.

– Так кому же вы там выделили ассигнования, можно узнать? Они были направлены в государственную полицию?

– Да. Вообще-то, этот отдел подведомствен Национальному центру расследований, но во избежание того, чтобы одни и те же дела дважды расследовались одними и теми же людьми, было решено организовать специальный отдел, административно приписанный к отделу по расследованию убийств. Он будет заниматься делами, заслуживающими особого внимания. Да ты и сам это, наверное, знаешь.

– Ты имеешь в виду отдел «Q»?

– Значит, вот как оно у вас называется? Отлично придумано!

– Какая сумма на него ассигнована?

– За точность не могу поручиться, но что-то от шести до восьми миллионов в год на ближайшие десять лет.

Карл обвел взглядом светло-зеленые стены подвала. Ладно! Теперь понятно, почему Маркус Якобсен и Ларс Бьёрн так настойчиво стремились депортировать его на эту ничейную землю. От шести до восьми миллионов в год! И вся эта благодать застряла в загашниках убойного отдела.

Черт побери! Пускай не надеются, что это им сойдет с рук!

Начальник отдела еще раз посмотрел на Карла, потом снял бифокальные очки. С таким же точно выражением он обычно разглядывал место происшествия со смазанными следами.

– Говоришь, хочешь собственную служебную машину? Неужели я должен напоминать тебе, что в полиции Копенгагена никому не положено личного автомобиля? Обращайся в служебный гараж, и тебе, когда потребуется, будут выделять машину. Как и всем, Карл, так полагается по правилам.

– Я работаю не в копенгагенской полиции. К вам я только приписан административно.

– Карл, ты ведь понимаешь, что, если поставить тебя в особое положение, это вызовет у остальных большое недовольство. Да еще предоставь в твое распоряжение шесть человек! Ты что, совсем спятил?

– Я всего лишь хочу организовать отдел «Q» так, чтобы он мог выполнять поставленные задачи. Разве не для этого я назначен? Вы же понимаете, что для деятельности, охватывающей всю территорию Дании, требуются соответствующие силы. Так, значит, вы не желаете выделить мне шесть человек?

– Нет, черт возьми!

– Четырех? Трех?

Начальник отдела энергично замотал головой.

– Выходит, я один должен выполнять всю работу?

Начальник кивнул.

– В таком случае вам должно быть ясно, что я не могу обойтись без постоянного доступа к служебной машине. Вдруг мне понадобится ехать в Ольборг или Нэствед? И работы у меня невпроворот. Я даже еще не знаю, сколько дел ляжет ко мне на стол. – Усевшись напротив шефа, Карл налил кофе в чашку, оставленную заместителем. – Но как бы там ни было, мне в любом случае требуется помощник. Такой, чтобы имел водительские права и выполнял разные поручения – послать факс и всякое такое. Убирать помещение. Я слишком занят, Маркус. Мы же хотим работать результативно. Фолькетинг ведь желает, чтобы от его денежек была отдача, да? Кажется, там было что-то вроде восьми миллионов? Действительно, немалые деньги!

2002 год

Перечень всех обязанностей заместителя вице-председателя парламентской фракции демократов не мог бы вместить ни один еженедельник. С семи утра и до пяти вечера Мерете предстояли четырнадцать встреч с делегациями от различных групп. В качестве докладчика по вопросам здравоохранения она должна была провести собеседование с участием сорока человек; никого из них она не знала в лицо, но большинство будут ожидать, что она знает, кто они такие, чем занимаются, какие надежды возлагают на будущее и в каких областях науки работают. Если бы это совещание готовила Марианна, у Мереты была бы надежда как-то справиться с этой задачей, но ее новый секретарь Сёс Норуп оказалась не так расторопна. Зато она вела себя тактично и за месяц работы не позволила себе ни одного вопроса личного характера. Она была живым роботом, хотя и не обладала идеальной памятью.

Организация, которая сейчас расположилась в зале заседаний, делала так называемый общий обход, встречаясь со всеми партиями фолькетинга. До встречи с Меретой она уже побеседовала с правительственными партиями; сейчас настал черед крупнейших оппозиционных партий, а следовательно, и Мереты Люнггор. Группа находилась в довольно нервном состоянии, и в этом не было ничего удивительного, так как очень многих в правительстве беспокоил скандал в Фаруме и обвинения, выдвинутые его бургомистром против ряда министров.

Делегация изо всех сил старалась посвятить Мерету в проблему возможного негативного влияния наночастиц на здоровье населения, растолковать ей все про магнитное управление переносом частиц в организме, работу иммунной системы, рассказать о молекулярных маркерах и исследованиях плаценты. Последнее было главной темой обсуждения.

– Мы полностью отдаем себе отчет в том, какие в связи с этим возникают этические проблемы, – заявил возглавлявший группу докладчик. – Поэтому мы также знаем, что некоторые правительственные партии представляют интересы таких групп населения, которые будут не согласны с широкомасштабным сбором плаценты, но этот вопрос все равно придется вынести на обсуждение.

Оратор был элегантным мужчиной сорока с лишним лет. Он уже давно сделал на этом поприще миллионы и являлся основателем пресловутого центра медицинских разработок «БейзикГен», который главным образом занимался проведением фундаментальных исследований для других, более крупных предприятий медицинской промышленности. Всякий раз, придумав что-то новенькое, он заявлялся с этой идеей к докладчикам фолькетинга по здравоохранению. Остальные члены группы были Мерете незнакомы, но она обратила внимание на молодого человека, который пристально смотрел на нее из-за спины оратора. К словам выступавшего он добавил лишь несколько фактов. Возможно, он присутствовал здесь в качестве наблюдателя.

– Да, это Даниэль Хейл, лучший сотрудник нашей лаборатории. Звучит на английский лад, но на самом деле Даниэль коренной датчанин, – представил его руководитель группы после своего выступления, когда Мерета знакомилась с каждым в отдельности.

Пожимая ему руку, Мерета мельком удивилась, как горяча его ладонь.

– Даниэль Хейл? Я не ошиблась? – спросила она.

Он улыбнулся. На секунду она отвела глаза. Как неудобно!

Мерета посмотрела на своего секретаря – это лицо было самым привычным и успокоительным, на чем тут можно было остановить взгляд. Если бы на месте Сёс находилась Марианна, она бы понимающе улыбнулась ей из-за пачки документов, которые всегда держала в руке. Сёс не улыбалась.

– Вы работаете в лаборатории? – спросила Мерета.

Но руководитель группы не дал им поговорить, не желая терять ни одной из предоставленных ему драгоценных минут. Уже сейчас за дверью дожидалась следующая организация. Когда еще выпадет такой шанс, невозможно было сказать заранее. На кону стояли деньги и время, которое тоже дорого.

– Даниэль – хозяин лучшей маленькой лаборатории во всей Скандинавии. Впрочем, с тех пор как ты обзавелся новыми зданиями, она уже и не маленькая, – сказал он, повернувшись к молодому человеку, который с улыбкой покачал головой. Улыбка у него была на загляденье. – Мы просим позволения оставить здесь этот доклад, – продолжал руководитель. – Может быть, госпожа докладчик по вопросам здравоохранения, выбрав время, захочет с ним внимательно ознакомиться. Для наших потомков чрезвычайно важно, чтобы мы уже сейчас отнеслись к этой проблеме со всем вниманием.

В перерыве спустившись в Снапстинг[10], Мерета не ожидала столкнуться с Даниэлем. Как ей показалось, он ее там поджидал. Все остальные дни недели она перекусывала у себя в кабинете, но в последний год у нее стало привычкой ходить по пятницам сюда, чтобы поесть в компании двух других членов комиссии по здравоохранению от партии социалистов и радикалов-центристов. Все три были решительные женщины, способные довести до белого каления представителей Датской партии. Уже то, что они открыто собирались в один кружок, для многих было бельмом в глазу.

Даниэль в одиночестве сидел с чашечкой кофе на краешке стула, пристроившись позади колонны. Войдя в стеклянную дверь, Мерета сразу встретилась с ним взглядом и все время, пока была в столовой, уже ни о чем другом не могла думать.

Когда женщины поднялись из-за стола, он подошел к ней.

Она заметила, как вокруг зашушукались, но чувствовала себя словно загипнотизированной.

2007 год

Наконец-то Карл остался более или менее доволен. Все утро рабочие возились у него в подвале. Сам он пережидал в коридоре, время от времени заваривая кофе на сервировочном столике и успев выкурить изрядное количество сигарет.

И вот пол в так называемом кабинете начальника отдела «Q» украсился ковровым покрытием, ведерки с краской и прочее уложили в гигантские пластиковые мешки, дверь была возвращена на свое место в проеме, установлены телевизор с плоским экраном, электронная доска и простая доска для объявлений, полки заполнены его старыми юридическими справочниками, на которые кто-то, вероятно, мысленно уже наложил лапу. В кармане брюк звенели ключи от синего «Пежо-607», только что сданного разведывательным отделением полиции: оно не могло допустить, чтобы его работники разъезжали в составе королевского кортежа на машине с поцарапанным покрытием. Машина прошла только сорок пять тысяч километров и была передана в исключительное пользование отдела «Q». Подумать только, как шикарно такая красавица будет выглядеть на Магнолиеванген! Всего-то в двадцати метрах от окна его спальни.

Со дня на день ему должны были прислать помощника. Во всяком случае, обещали. Карл велел освободить для него каморку на другой стороне коридора. Это помещение раньше служило для хранения списанных шлемов и щитов дежурного отряда, пришедших в негодность после беспорядков вокруг Молодежного дома, теперь же его оборудовали люминесцентными лампами и снабдили столом, стульями, шкафом для хранения ведер и швабр, которые Карл повыбрасывал из своего кабинета. Маркус Якобсен поймал Карла на слове и нанял уборщика, который должен был также выполнять всевозможные поручения, но поставил условие, чтобы тот убирался и в остальной части подвала. Карл решил избавиться от подчиненного при первом удобном случае, и Маркус Якобсен наверняка об этом догадывался. Это была такая игра: кто возьмет верх и сможет что-то у другого выторговать. Так или иначе, а пока что Карл сидит в темном подвале, в то время как другие – наверху, с видом на Тиволи. Ты мне, я тебе – глядишь, и устанавливается баланс.

В час дня наконец пришли две секретарши и принесли дела. Они сказали, что здесь представлены только выводы следствия и, если ему для полноты картины потребуются другие относящиеся сюда документы, он может их затребовать. Таким образом, у него хотя бы появились посредники, через которых можно было вести диалог со своим прежним местом службы. С одной из секретарш, которую звали Лиза, приветливой светловолосой девушкой с немного неровными зубками, он с удовольствием завел бы и не только деловые контакты.

Он попросил обеих сложить свою ношу по краям стола и поинтересовался у светловолосой:

– Лиза, скажи, мне только померещился мелькнувший в твоих глазах кокетливый блеск или ты всегда так потрясающе выглядишь?

Темноволосая кинула на товарку такой взгляд, от которого сам Эйнштейн почувствовал бы себя дураком. Ей, вероятно, давно уже не приходилось слышать в свой адрес таких замечаний.

– Карл, дорогой, – как всегда, ответила светловолосая Лиза. – Блеск моих глаз предназначен только для моего мужа и детей. Когда ты это наконец усвоишь?

– Когда погаснет свет и вечная тьма окутает меня и весь мир, – ответил Карл. И это была не гипербола.

Еще не успев свернуть за угол, за которым была лестница, темноволосая уже начала нашептывать что-то на ушко своей напарнице, видимо давая выход досаде.

Первые два-три часа Карл даже не удосужился заглянуть в папки, но все же собрался с силами и пересчитал их: тоже ведь работа. Папок оказалось не меньше сорока, но он не торопился их открывать.

«Спешить некуда. До пенсии еще двадцать лет», – сказал он себе мысленно и для начала разложил несколько пасьянсов «Паук»: когда сойдется, он и начнет просматривать первую стопку.

На двадцать каком-то пасьянсе зазвонил мобильник. Взглянув на дисплей, Карл увидел незнакомый номер: какой-то там на тридцать пять – сорок пять, копенгагенский.

– Слушаю, – сказал он, ожидая, что в ответ раздастся взволнованный голос Вигги. У той всегда находилась какая-нибудь добрая душа, которая давала свой телефон попользоваться. «Мама, да купи ты себе наконец мобильник! – возмущался Йеспер. – Это же просто с ума сойти можно: каждый раз просить соседей, чтобы тебя подозвали».

Но и голос, раздавшийся в трубке, оказался совершенно незнакомым.

– Здравствуйте! С вами говорит Бирта Мартинсен из клиники спинномозговых повреждений. Сегодня утром Харди Хеннингсен попытался втянуть себе в легкие стакан воды. С ним все в порядке, но он очень подавлен и спрашивал про вас. Не смогли бы вы сюда подъехать? Мне кажется, это бы ему помогло.

Им с Харди позволили остаться наедине, хотя женщина-психолог, очевидно, очень хотела послушать их разговор.

– Что, старина? Надоело все это? – сказал Карл и взял больного за руку.

Рука не была полностью неподвижна, Карл и раньше это замечал. Сейчас последние фаланги среднего и указательного пальца немного согнулись, словно Харди хотел притянуть его ближе к себе.

– Что ты хочешь? – сказал Карл, склонившись над лежащим.

– Карл, убей меня! – прошептал Харди.

Карл выпрямился и посмотрел ему в глаза. У долговязого Харди глаза были небесно-голубые; сейчас их наполняли страдание, сомнение и горячая мольба.

– К черту! – прошептал Карл. – Я этого не буду делать. Ты встанешь. Встанешь и будешь ходить. У тебя же есть сын. Ему надо, чтобы ты вернулся домой. Ты понимаешь?

– Ему двадцать лет, он справится без меня, – прошептал Харди.

Он был в полном сознании, с ясной головой, и свою просьбу высказал всерьез.

– Не могу. Терпи, ты поправишься.

– У меня паралич, и это не лечится. Сегодня вынесли приговор. Ни черта я не встану.

– Как я понимаю, Харди Хеннингсен просил вас помочь ему уйти из жизни, – сказала женщина-психолог, надеясь вызвать Карла на откровенность.

В ее уверенном взгляде читалось, что ей не требуется ответа. Она не сомневалась в своей правоте, поскольку с такими вещами сталкивалась не впервые.

– Нет, не просил!

– Вот как?

– Тут совсем другое.

– Не могли бы вы тогда поделиться со мной тем, что он сказал?

– Да я бы с удовольствием. – Карл поджал губы и устремил взгляд на Хавневей. Вроде бы никто не смотрит. Даже странно.

– То есть вы не хотите?

– Вы бы покраснели, услышав это. Я не могу произнести такое в присутствии дамы.

– А вы попробуйте!

– Нет уж, лучше не буду.

2002 год

Мерета много слышала про маленькое кафе на улице Нансена со странными чучелами зверей, но до сих пор ни разу там не бывала. В «Банкроте» висело жужжание приглушенных голосов; дружелюбный взгляд теплых глаз и ледяной бокал белого вина – все обещало приятный вечер. Но едва она успела рассказать, что собирается на следующие выходные с братом в Берлин, куда они ездят один раз в год, и что жить они будут в районе Зоологического сада, как позвонила домработница и сообщила: на Уффе что-то нашло.

На мгновение Мерета прикрыла глаза, чтобы справиться с разочарованием. Не так уж часто она позволяла себе принять приглашение на свидание. И тут, как назло, он все испортил!

Через час она уже была дома, невзирая на слякоть и скользкие дороги. Без нее брата трясло, и почти весь вечер он проплакал. Такое иногда случалось, если Мерета задерживалась. Уффе не разговаривал, поэтому нелегко было догадаться, в чем дело. Порой могло даже показаться, что в нем вообще отсутствует человеческое сознание. Однако это было не так, Уффе все прекрасно сознавал. Домработница явно растерялась и так расстроилась, что позвала на помощь.

Только когда Мерета отвела Уффе в спальню и надела на него любимую бейсбольную кепку, он перестал плакать. Но не успокоился до конца, взгляд его оставался тревожным. Она попробовала развлечь брата рассказом о кафе, полном посетителей, о необычных звериных чучелах. Рассказывая ему о своих мыслях и впечатлениях, она видела, как он успокаивается. Так она поступала, еще когда он был десятилетним. Его заставляло плакать нечто всплывавшее из подсознания; там не было разницы между прошлым и настоящим, он по-прежнему оставался обыкновенным мальчиком, как до несчастья. Нет, не обыкновенным. Он был тогда удивительным мальчиком, чья голова была набита фантастическими идеями, и так много обещал в будущем. Но потом случилась беда.

В следующие несколько дней на Мерету свалилось столько дел, что она совсем закрутилась. И хотя ее мысли порой были заняты совсем другим, работу за нее все равно никто не мог сделать. В шесть часов утра она отправлялась на службу, а после напряженного трудового дня кидалась скорее в машину, чтобы в шесть часов вечера быть уже дома. На то, чтобы все обдумать и разложить по полочкам, просто не оставалось времени.

Поэтому, когда в один прекрасный день она увидела вдруг на своем рабочем столе большой букет цветов, это отнюдь не помогло ей собраться и настроиться на рабочий лад.

У новой секретарши был раздраженный вид. Она перешла сюда из ДСЮЭ[11], и там, по-видимому, гораздо строже относились к разграничению частной жизни и работы. Марианна на ее месте пришла бы в неописуемый восторг и носилась бы с этим букетом, будто с полным набором королевских регалий. От новой секретарши, как видно, и впрямь не дождешься сочувствия в том, что касается личных дел. Но может, оно и к лучшему.

Три дня спустя Мерете прислали телеграмму-валентинку. Валентинку она получала впервые в жизни, и это вызвало у нее чувство неловкости, тем более что четырнадцатое февраля миновало две недели назад. На открытке было изображение губ и надпись по-английски: «Люблю и целую Мерету». Секретарша вручила ей это послание с негодующим лицом.

Внутри было написано: «Нужно поговорить!»

Прочитав это, Мерета еще некоторое время держала открытку в руке и качала головой, глядя на нарисованные губы.

Мысленно она унеслась назад, к тому вечеру в «Банкроте». Вспомнить об этом было приятно, однако она подумала, что со всей этой чепухой нужно как можно скорее покончить, пока это не зашло слишком далеко.

Прикинув, что и как она скажет, Мерета набрала номер его телефона и стала ждать, когда заработает автоответчик.

– Привет, это Мерета, – сказала она спокойным голосом. – Я долго об этом думала, но поняла, что ничего не получится. Работа и брат отнимают у меня слишком много времени. Тут, по-видимому, никогда ничего не изменится. Я искренне сожалею об этом. Прости!

Затем она взяла со стола свой еженедельник и вычеркнула номер, по которому только что говорила.

Тут как раз в кабинет вошла секретарша и остановилась у письменного стола.

Когда Мерета подняла голову и взглянула на нее, та улыбалась, такой улыбки Мерета никогда раньше у нее не видела.

Он ждал, стоя без пальто на площадке лестницы, выходящей на площадь Ригсдага. Холод был собачий, и по его лицу было видно, что он продрог. Несмотря на разговоры о парниковом эффекте, погода не позволяла долго находиться на улице. Не обращая внимания на фотографа, который только что вошел во двор с площади, он смотрел на нее с мольбой. Мерета попыталась увлечь его в помещение, тянула за собой, но у нее не хватало сил сдвинуть с места такого крупного мужчину.

– Мерета! – тихо сказал он, беря ее за плечи. – Пожалуйста! Я этого не вынесу.

– Мне очень жаль. – Она отрицательно качнула головой.

Его взгляд вдруг изменился: в глазах опять проступило то темное, глубоко затаенное, что вызывало у нее беспокойство.

Фотограф у него за спиной поднял камеру. Этого еще не хватало! Сейчас ей меньше всего хотелось, чтобы их сфотографировал репортер какой-то бульварной газетенки.

– К сожалению, я ничего не могу поделать! – крикнула она на бегу, направляясь к своей машине. – Это совершенно невозможно.

Когда за едой сестра вдруг начала плакать, Уффе взглянул на нее удивленно, да и только. Он так же неспешно, как всегда, подносил ложку ко рту, улыбался при каждом глотке, смотрел не отрываясь на ее губы, но сам был где-то далеко.

– Черт побери! – воскликнула она сквозь слезы, стукнула кулаком по столу и бросила на Уффе недобрый взгляд.

Ее душу заполняла досада. К сожалению, с некоторых пор это случалось все чаще.

Проснувшись, она отчетливо вспомнила свой сон. Воспоминание было так живо, так драгоценно и так ужасно!

Утро тогда выдалось дивное. Небольшой морозец и немного снежку – как раз столько, сколько требуется, чтобы поддерживать праздничное настроение. Жизнь в них так и играла. Мерете – шестнадцать лет, Уффе – тринадцать. Мама и папа после прошедшей ночи поглядывали друг на друга и мечтательно улыбались: с того момента, когда стали загружать вещи в багажник, и до тех пор, пока все это не закончилось. Утро перед сочельником – чудесные слова, от которых в душе поднималась радость. Столько приятных ожиданий! Уффе говорил, что мечтает получить проигрыватель для компакт-дисков. Это было последнее в его жизни желание, которое он изложил на словах.

Отправились в путь. Все радовались, дети смеялись. Там, куда они ехали, их с нетерпением ждали.

Мерета и Уффе сели сзади. Брат был тогда на двадцать килограммов легче ее, он толкался и возился, как резвящийся щенок. Мерета в ответ тоже толкалась, сняла свою перуанскую шапочку и шлепнула его по голове. С этого момента шутливая борьба перешла допустимую грань, и на повороте лесной дороги Уффе совсем развоевался. Мерета обхватила его руками и попыталась заставить сидеть смирно. Он брыкался, визжал и вскрикивал, веселясь от души, и Мерета удерживала шалуна изо всех сил. Папа, улыбаясь, обернулся и протянул к ним руку; в этот миг Мерета и Уффе подняли головы и посмотрели вперед. Их машина совершала обгон. Прямо перед ними ехал «форд сиерра» красного цвета с серыми от соли боками: впереди мужчина и женщина средних лет, оба смотрят на дорогу, сзади тоже мальчик и девочка. Дети в обеих машинах стали строить друг другу рожи. Коротко стриженный мальчик был года на два моложе Мереты. Он поймал ее веселый взгляд, когда она отталкивала руку отца; она снова со смехом взглянула на мальчика и, только заметив, как изменилось выражение его лица, поняла, что ее отец потерял управление. На секунду в Мерету впились полные ужаса голубые глаза чужого мальчика и тут же пропали.

Скрежет металла о металл, одновременно вылетают раздавленные боковые стекла другой машины. Дети в той машине повалились на бок, а на Мерету полетел Уффе. Сзади раздался звон, впереди по лобовому стеклу разбежались трещины, полетели осколки. Какая из двух машин поломала придорожные деревья, Мерета не успела заметить, но тело Уффе швырнуло вперед, так что ремень безопасности чуть его не задушил. Затем раздался оглушительный грохот – сначала со стороны чужого автомобиля, затем их собственного. Кровь на обивке и передних стеклах смешалась с землей и снегом; ветка вонзилась в ногу Мереты. Сломанное дерево ткнулось в днище машины, и на секунду девочку подбросило. Грохот их машины, рухнувшей носом на шоссе, слился с пронзительным скрежетом со стороны «форда сиерры», которая врезалась в дерево и снесла его. Затем машина резко перевалилась на ту сторону, где сидел Уффе, и въехала в заросли на другой стороне. Одна рука у него торчала кверху, а ноги оказались зажатыми поверх вывернутого сиденья, где раньше находилась мама. Маму и папу она вообще не видела. Она видела только брата.

Проснулась Мерета оттого, что сердце сильно колотилось – до боли в груди. Все тело заледенело и покрылось холодным потом.

– Мерета, прекрати, – громко приказала она себе и сделала глубокий вдох, набрав в грудь столько воздуха, сколько могли вместить легкие.

Схватилась за сердце и попыталась прогнать приснившееся видение. Только во сне она вспоминала случившееся с такой ужасающей ясностью. Когда все происходило наяву, она не замечала деталей – у нее оставалось только общее впечатление. Свет, крики, кровь и тьма, затем снова свет.

Мерета еще раз перевела дыхание и повернулась. Рядом на кровати спал Уффе и дышал с присвистом. Лицо его было спокойно. По крыше тихонько шелестел дождь.

2007 год

– Добрый день, меня зовут Асад, – произнес незнакомец, протягивая Карлу волосатую цепкую руку.

Карл не сразу вспомнил, где находится и кто это с ним говорит. Прошедшее утро не принесло ничего вдохновляющего; честно говоря, он мирно вздремнул, задрав ноги на стол и уткнувшись подбородком в грудь, со сборником кроссвордов судоку на животе.

Спустив онемевшие ноги на пол, он уставился на возникшего перед ним смуглокожего мужчину. Тот выглядел старше Карла и определенно не был его земляком.

– Ладно, Асад, – лениво откликнулся Карл.

Асад так Асад, какая разница!

– Ты – Карл Мёрк. Так написано у тебя на двери. Мне сказали, что я буду тебе помогать. Это так?

Прищурившись, Карл всесторонне обдумал услышанное. Помогать?

– Да. Надеюсь, что так, – ответил он наконец.

За что боролся, на то и напоролся! Сейчас до Карла впервые дошло, что и на него самого присутствие в конторе этого коренастого существа накладывает известные обязательства. С одной стороны, помощника нужно чем-то занять, а с другой – придется и самому в некоторой мере чем-то заниматься. Пожалуй, это было необдуманное требование! Теперь, когда на Карла пялится помощничек, он больше не сможет тянуть время. Раньше он думал, что все просто: сам он будет подремывать, отбывая положенные часы, а подчиненный пусть возится со всякими делами – тут ведь надо и полы помыть, и кофе заварить, и прибрать, и разложить что-нибудь по папкам. «Уж чем заняться, всегда найдется», – думал Карл еще недавно. И теперь вот этот тип сидит тут уже не первый час и пялится в пространство, то и дело зыркая на Карла своими глазищами: работа вся переделана и больше ничего нет. Даже специальная литература за спиной у Карла расставлена на полках по алфавиту, и все папки украсились номерами на корешках – бери и пользуйся! Со всеми этими делами помощник управился за два с половиной часа. И что дальше?

«Моя бы воля, – подумал Карл, – отпустил бы его домой, и дело с концом».

– Есть у тебя водительские права? – спросил он в надежде, что Маркус Якобсен упустил из виду это условие и тогда можно будет все переиграть по новой.

– Я умею водить такси, и личный автомобиль, и грузовик тоже, и Т-пятьдесят пять, а также танк Т-шестьдесят два, и бронетранспортер, и мотоцикл двухколесный и с коляской.

Тогда Карл надумал занять его чтением: пусть просвещается. Протянув руку, он вытащил с полки первую попавшуюся книгу: это оказался Справочник криминалиста за авторством инспектора полиции А. Хаслунна. Ладно, сойдет.

– Когда будешь читать, Асад, обращай внимание, как строится каждое предложение! Так можно многому научиться. Тебе приходилось читать по-датски?

– Я читал все газеты, и Конституцию, и все остальное.

– Все остальное? – переспросил Карл.

Да, нелегкая попалась задачка!

– Может быть, ты и судоку любишь решать? – спросил он тогда и протянул Асаду свой сборник.

2002 год

Прошло несколько дней, а куча весточек на столе все росла. Стараясь не показывать своего раздражения, секретарша держалась с напускным дружелюбием. Несколько раз, думая, что Мерета не замечает, она подолгу ее разглядывала. Один раз спросила, не хочет ли та поиграть с ней в сквош, но Мерета отказалась: она больше не собиралась заводить приятельские отношения с подчиненными.

После этого секретарша вернулась к обычному тону, сдержанному и официальному.

В пятницу после работы Мерета забрала последние письма и, перечитав несколько раз, бросила в пластиковый мешок, который завязала и отнесла в мусорный бак. Чтобы с этим было покончено раз и навсегда.

На душе было уныло и скверно.

Домработница оставила на столе жаркое, и оно все еще было теплым, когда они с Уффе наконец набегались по комнатам. Рядом с огнеупорной латкой лежал конверт и сверху записка.

«Не хватало только, чтобы она решила уволиться», – подумала Мерета и прочла записку: «Приходил человек с конвертом. Должно быть, из министерства».

Мерета вскрыла конверт и обнаружила там бумагу, на которой было написано: «Удачной поездки в Берлин». И больше ничего.

Рядом в нетерпеливом ожидании сидел над пустой тарелкой Уффе, его ноздри подрагивали от аппетитного запаха. Сжав губы, чтобы не расплакаться, Мерета стала накладывать ему еду.

Восточный ветер задул сильнее, и волны так разгулялись, что брызги пены перелетали через борт. Уффе любил смотреть с прогулочной палубы на кильватерную струю по бокам корабля и на парящих над ней чаек. А Мерета радовалась, когда брату было хорошо. Как здорово, что они все-таки отправились в эту поездку, Берлин ведь такой чудесный город!

Недалеко от них на палубе находилась пожилая пара, немного дальше, возле пароходной трубы, расположилось за столиком семейство с термосами и припасенными в дорогу сэндвичами. Дети уже поели, и Мерета улыбнулась им. Отец взглянул на часы и что-то сказал жене. Семья начала собирать вещи.

Мерета помнила такие же путешествия с родителями. Это было очень давно. Она повернулась в другую сторону. Люди уже спускались на автомобильную палубу. Скоро они будут в порту Путтгарден, до прибытия осталось десять минут. Однако не все спешили собираться. Впереди, перед панорамным окном на носу, спокойно стояли двое мужчин и глядели на море, уткнувшись носом в шарфы. Один казался очень худым и изможденным. Видя, что они стоят в нескольких метрах друг от друга, Мерета подумала, что эти двое путешествуют не вместе.

По внезапному наитию она вынула из кармана письмо и еще разок посмотрела на четыре написанных в нем слова, затем опять спрятала листок в конверт. Подержав в поднятой руке, посмотрела, как конверт трепещет на ветру, и отпустила. Тот взмыл вверх, а затем нырнул и улетел в открытый проем под прогулочной палубой.

В первую секунду Мерете захотелось спуститься и подобрать его, но тут он вдруг выпорхнул из проема, заплясал над волнами, перевернулся несколько раз в воздухе и канул в белую пену. Уффе засмеялся: он все время следил за конвертом. Заливисто хохоча, он вдруг сорвал с головы бейсбольную кепку и швырнул ее следом.

– Стой! – только и успела крикнуть Мерета, прежде чем кепка скрылась в волнах.

Бейсболку Уффе получил в подарок на Рождество и очень ее любил. Не успела она исчезнуть из вида, как он уже пожалел о своем поступке: было видно, что он хочет прыгнуть за ней и вернуть свое сокровище.

– Нет, Уффе, стой! – закричала Мерета. – Все, улетела, теперь не достанешь!

Но Уффе уже занес ногу на металлический борт, высунулся за деревянные перила, перегнулся так, что уже едва удерживал равновесие.

– Перестань, Уффе, ее нельзя достать, – снова крикнула Мерета.

Но Уффе был очень сильным, гораздо сильнее сестры. И он даже не слышал ее. Для него существовали только кипящие волны, где исчезла подаренная на Рождество бейсболка – драгоценная реликвия в его незамысловатой, бедной впечатлениями жизни.

И тогда она с размаху ударила его по лицу. Она никогда этого не делала и сама в испуге отдернула руку. Уффе ничего не понимал; потрясенный, он забыл про бейсболку и схватился за щеку. Много лет он не испытывал такой боли и даже не мог понять, что это такое. Посмотрев на сестру, он ударил ее в ответ. Ударил так, как никогда раньше.

2007 год

И в эту ночь начальнику отдела убийств Маркусу Якобсену опять не удалось толком поспать.

Свидетельница по делу об убийстве велосипедиста в парке Вальбю пыталась покончить с собой, приняв большую дозу снотворного. Какого черта она вздумала это сделать, было совершенно непостижимо, у нее же имелись дети и любящая мать. Кто мог запугать женщину до такой степени? Ей была предоставлена защита свидетеля, круглосуточная охрана и все такое. И откуда она вообще взяла эти таблетки?

– Шел бы ты домой поспать, – сказал его заместитель, когда Маркус вернулся после обычного совещания у главного инспектора.

– Пожалуй, стоит прилечь на пару часиков, – кивнул Маркус. – Но тогда вам с Баком придется съездить в Ригсхоспиталет[12] и попробовать добиться от этой женщины объяснений. И не забудь захватить с собой ее мать и детей, чтобы она их видела. Надо же как-то вернуть ее к действительности.

– Или отвлечь от действительности, – сказал Ларс Бьёрн.

Телефон был переключен на секретаря, однако раздался звонок.

«Ни с кем не соединять, кроме королевы и принца Хенрика», – гласило распоряжение, данное секретарше. Значит, это жена.

– Да? – сказал Ларс в трубку.

Когда он услышал голос собеседника, усталость навалилась на него пуще прежнего.

– Это начальник Управления полиции, – сказал шепотом Ларс, прикрыв рукой трубку, а потом передал ее Маркусу и на цыпочках вышел из кабинета.

– Да, Маркус, – раздался в трубке характерный голос. – Я звоню, чтобы рассказать тебе: министр юстиции и комитеты быстро провели работу. Так что дополнительные ассигнования приняты.

– Приятная новость, – ответил Маркус, прикидывая, как можно поделить бюджет.

– Ну, ты же знаешь официальный путь прохождения служебных бумаг. Сегодня Пив Вестергор и комитет Датской партии по вопросам права побывали на совещании в Министерстве юстиции, и колеса завертелись. Начальник полицейского ведомства попросил начальника Государственной полиции выяснить у меня, управились ли вы с организацией нового отдела.

– Полагаю, что да. – Маркус нахмурился, представив усталое лицо Карла.

– Вот и хорошо. Передам эту новость по инстанциям. И с какого же дела вы собираетесь начать?

Такой вопрос как-то не вдохновлял на энергичные действия.

В душе Карл уже совсем собрался домой: часы на стене показывали шестнадцать тридцать шесть, но его внутренние часы их значительно обгоняли. Поэтому звонок Маркуса Якобсена, предупредившего, что сейчас спустится, показался ему совсем некстати.

– Я должен отчитаться наверх о том, над чем ты сейчас работаешь, – заявил Маркус.

Карл тоскливо посмотрел на пустую доску объявлений и немытые кофейные чашки, выстроившиеся на столе для совещаний.

– Ладно, Маркус. У меня еще есть двадцать минут, так что можешь зайти. Вообще-то, у нас тут работы выше головы.

Положив трубку и набрав полную грудь воздуха, он медленно выдохнул, встал и пошел по коридору.

Асад сидел в своей каморке. На его крошечном письменном столике стояли две фотографии в рамках, на каждой теснилось бесчисленное множество людей. Над столом красовался плакат с арабской надписью и экзотическим зданием – что это такое, Карл не смог сразу вспомнить. На крючке в двери висел коричневый халат того покроя, который исчез из обихода вместе с теплыми гамашами. Вдоль стены напротив двери были аккуратно расставлены в ряд орудия труда: ведро, швабра, пылесос и целый арсенал бутылок с моющими и чистящими средствами. На полке были разложены резиновые перчатки, маленький транзистор с кассетным проигрывателем, из которого чуть слышно лились звуки тунисского базара, рядом блокнот, бумага, карандаш, Коран и маленькая пачка периодики с арабской печатью. На коврике, расстеленном перед полкой, еле-еле могло поместиться коленопреклоненное тело. Все вместе выглядело весьма живописно.

– Асад, – заявил Карл, – появилась спешная работа. Через двадцать минут сюда придет начальник отдела убийств, надо быстренько приготовиться к его приходу. Мне бы хотелось, чтобы, когда он придет, ты мыл пол в другом конце коридора. Надеюсь, это тебя не слишком затруднит.

2007 год

В понедельник, когда Карл пришел на работу, его уже ждала в компьютере памятка от заместителя начальника отдела убийств: «Я проинформировал Бака, что ты начал заниматься делом Мереты Люнггор. Бак работал над ним в составе разъездной бригады под конец расследования, он кое-что знает. Сейчас на нем висит дело об убийстве велосипедиста, но он постарается при первой возможности потолковать с тобой».

Подпись: Ларс Бьёрн.

Карл фыркнул. «При первой возможности!» Что воображает о себе Бак? Самодовольный, самоуверенный, самовлюбленный! Бюрократ и «отличник» в одном лице! Наверняка он и от жены требует представить анкету в трех экземплярах, прежде чем снизойти до того, чтобы приласкать ее в постели!

Так, оказывается, это Бак занимался расследованием дела, которое так и осталось нераскрытым. Заманчиво! Вот и появился стимул к работе – утереть нос Баку.

Карл взял со стола соответствующую папку и попросил Асада приготовить кофе.

– Не такой крепкий, как вчера, – добавил он, вспомнив, как далеко отсюда до туалета.

Из всех папок, какие Карл успел просмотреть, дело Люнггор было, кажется, самым подробным и всесторонне документированным. Копии всего: от отчетов о состоянии здоровья ее брата Уффе до выписок из допросов, газетных вырезок и бульварных очерков, парочки видеозаписей интервью Мереты Люнггор и подробных свидетельских показаний пассажиров парома, которые видели ее с братом на палубе. В деле были представлены фотографии той самой прогулочной палубы и ограждения, а также фотография, показывающая расстояние до воды. На том месте, где она исчезла, были взяты отпечатки пальцев. Имелись адреса многочисленных пассажиров, делавших снимки на борту парома линии «Скандлайнз». Имелась даже копия судового журнала, из которой можно было узнать, как отреагировал на случившееся капитан. Не было только ни одной зацепки, способной помочь в расследовании.

«Надо посмотреть видеопленки», – подумал Карл, оторвавшись от чтения, и с тоской поглядел на свой DVD-проигрыватель.

– Асад, для тебя есть поручение, – сказал он, когда помощник вернулся с чашкой дымящегося кофе. – Поднимешься на третий этаж в отдел по расследованию убийств, войдешь в зеленую дверь и затем дальше по красным коридорам, пока не дойдешь до кармана, где…

Асад подал ему чашку, от которой еще издали неслись ароматы, чреватые тяжкими желудочными проблемами.

– Карман? – спросил он, сдвинув брови.

– Ну, вроде прихожей, где коридор расширяется. Подойди там к светленькой женщине. Зовут ее Лиза. С ней можно договориться. Скажи ей, что Карлу Мёрку нужен в подвал видеоплеер. Мы с ней добрые друзья. – Карл подмигнул Асаду, тот в ответ тоже подмигнул. – Но если там будет только темненькая, тогда ничего не надо, а просто возвращайся.

Асад кивнул.

– И не забудь захватить с собой скарт-штекер, – крикнул Карл вслед помощнику, удалявшемуся по залитому неоновым светом коридору.

– Там была только темненькая, – доложил Асад, вернувшись. – Она дала мне два видеоплеера и сказала, что мы можем оставить их себе. Она тоже хорошенькая, – с широкой улыбкой добавил он.

Карл только покачал головой: должно быть, наверху произошла смена персонала.

Первая видеозапись была взята из телевизионных новостей от 20 декабря 2001 года. Мерета Люнггор давала комментарий по поводу проходившей в Лондоне неформальной конференции по вопросам здоровья и климата, в которой она принимала участие. В интервью речь главным образом шла о ее беседе с сенатором Брюсом Дженсеном об отношении американцев к работе ВОЗ и к Киотскому протоколу, который, по ее мнению, позволял с оптимизмом смотреть в будущее.

«Интересно, она вообще легко поддавалась на обман?» – подумал Карл.

Но, кроме этой, несомненно объясняющейся ее молодостью, наивности, Мерета Люнггор в остальном отличалась объективностью и трезвостью суждений, в чем далеко превосходила новоизбранного министра внутренних дел и здравоохранения, который рядом с ней имел вид гимназического учителя из фильма шестидесятых годов.

– Настоящая дама, классная и красивая, – высказался с порога Асад.

Вторая видеозапись относилась к 21 февраля 2002 года. На ней Мерета Люнггор в качестве докладчика своей партии по вопросам окружающей среды комментировала запрос, направленный самодовольным критиком экологического движения Бьярке Эрнфельтом в комиссию, занимающуюся подтасовками в науке.

«Это же надо было так назвать комиссию! – подумал Карл. – Чтобы в Дании и вдруг такая кафкианская штука!»

В этот раз на экране предстала совершенно другая Мерета Люнггор: проще и менее похожая на политика.

– Какая же она тут красивая, настоящая красавица, – сказал Асад.

Карл оглянулся на помощника: очевидно, в его системе жизненных ценностей женская красота занимала видное место и была важнейшим параметром оценки. Но и Карл мысленно согласился с Асадом: вокруг Мереты витала совершенно особая аура. Она излучала огромные снопы той мощнейшей притягательной силы, которую излучают женщины, чувствующие себя на высоте. Очень многообещающе, но и очень тревожно.

– Она что, была беременна? – спросил Асад.

Судя по многочисленности его родни на фотографиях, это состояние женщины было ему очень хорошо знакомо по опыту.

Карл достал сигарету и еще раз перелистал бумаги. Поскольку тело так и не нашлось, в деле отсутствовал отчет о вскрытии, который мог бы дать ответ на этот вопрос. Из статей в бульварных газетах следовало, что мужчинами она не интересовалась. Впрочем, это еще не значит, что она не могла быть беременной. Ознакомившись с материалами подробнее, Карл выяснил, что близких отношений Мерета не поддерживала вообще ни с кем – ни с мужчинами, ни с женщинами.

– Должно быть, она тогда в кого-то влюбилась, – заключил Асад. Отбросив сигарету, он придвинулся так близко, что почти уткнулся носом в экран. – Вон красные пятна на щеках. Посмотри-ка!

Карл помотал головой:

– По-моему, в тот день было всего два градуса тепла. У политиков, дающих интервью под открытым небом, часто бывает при этом чрезвычайно здоровый вид! Сам подумай, иначе зачем бы им соглашаться на такие условия?

Однако Асад был прав. Мерета настолько изменилась, что разница сразу бросалась в глаза. Очевидно, что в промежутке между этими двумя интервью что-то произошло. И никакие демарши Бьярке Эрнфельта, неуклюжего продажного лоббиста, чьей специальностью было уменьшать факты, связанные с природными катастрофами, до микроскопических размеров, наверняка не вызвали бы на ее лице такого нежного румянца.

На секунду Карл уставился в пустоту. В каждом расследовании на каком-то этапе наступает момент, когда ты начинаешь жалеть, что тебе не довелось своими глазами увидеть жертву при жизни. На сей раз он наступил раньше обычного.

– Асад! Позвони-ка в это самое «Эгелю», куда поместили брата Мереты Люнггор, и договорись о посещении от имени вице-комиссара криминальной полиции Мёрка.

– А кто это – вице-комиссар криминальной полиции Мёрк?

Карл покрутил пальцем у виска. Дурак он, что ли?

– Действительно, кто бы это мог быть?

Асад покачал головой:

– Мне казалось, ты – вице-комиссар полиции. Разве не так это стало называться после реформирования?

Карл тяжко вздохнул. Идиотская реформа полиции! Да начхать он на нее хотел!

Через десять минут из «Эгелю» позвонил заведующий. Не скрывая своего удивления, он поинтересовался, в чем дело. Вероятно, Асад добавил от себя что-то непредусмотренное. Но чего вы хотите от ассистента в резиновых перчатках и с пластиковым ведром? Все когда-то передвигались ползком, прежде чем научиться ходить.

Карл перевел взгляд на помощника и, дождавшись, когда тот оторвется от своего судоку, ободряюще кивнул.

За тридцать секунд Карл ввел заведующего в курс дела и получил короткий и ясный ответ: Уффе Люнггор вообще не разговаривает, так что вице-комиссару полиции нет смысла с ним видеться. К этому добавлялось и то обстоятельство, что, хотя Уффе Люнггор нем и замкнут в себе, официально он не объявлен недееспособным. И поскольку Уффе Люнггор не дал согласия на то, чтобы работники «Эгелю» отвечали на вопросы вместо него, то они не вправе делать какие-либо высказывания. Получался замкнутый круг.

– Я знаю принятый порядок. Разумеется, я ни от кого не потребую нарушать врачебную тайну. Однако я ведь расследую дело об исчезновении его сестры и думаю, что Уффе с большой радостью согласится поговорить со мной.

– Я ведь только что сказал – Уффе не разговаривает.

– Из тех, кого мы расспрашиваем, мало кто хочет говорить, но мы как-то справляемся. Мы тут, в отделе «Q», очень хорошо схватываем невысказанные сигналы.

– В отделе «Q»?

– Да. В Управлении полиции мы представляем элитную следственную группу. Когда мне можно приехать?

В трубке послышался вздох. Доктор был умным человеком и понял, что собеседник обладает бульдожьей хваткой.

– Я подумаю, что могу сделать. Вам позвонят, – пообещал он.

– Что такое ты сказал этому человеку, Асад, когда говорил с ним по телефону? – крикнул Карл, положив трубку.

– Этому человеку? Что хочу говорить с главным начальником, а не с каким-то заведующим.

– Заведующий и есть начальник, Асад.

Карл глубоко вздохнул, поднялся из-за стола, пошел в каморку и, глядя в глаза своему помощнику, спросил:

– Ты не знаешь слова «заведовать»? Заведовать чем-то – это значит быть начальником.

Они обменялись кивками в знак полного понимания.

– Завтра заедешь за мной в Аллерёд, где я живу. Поедем по делу. Ты со мной?

Асад пожал плечами.

– А с этим, – спросил Карл, показав пальцем на молитвенный коврик, – в поездке не будет проблем?

– Это можно скатать в рулон.

– Ага. А как ты узнаешь, в какой стороне Мекка?

Асад показал на свою голову, словно у него в височной доле находился вживленный GPS-навигатор.

– А если тебе покажется, что ты не знаешь в точности, то еще есть вот это. – Он приподнял одну из газет на полке, и под ней обнаружился компас.

– Ладно, – сказал Карл. Но, посмотрев на мощное скопление металлических труб, тянувшихся под потолком, добавил: – Тут в подвале компас непригоден.

Асад снова указал пальцем на свою голову.

– Ах так! То есть ты полагаешься на свое ощущение. Значит, полная точность не обязательна?

– Аллах велик. У него очень широкие плечи.

Карл сделал понимающую мину. Конечно же! Какие могут быть сомнения!

Когда Карл вошел в кабинет руководителя следственной группы Бака, на него тут же обратились четыре пары глаз, обведенных темными кругами. Не было никаких сомнений, что группа задыхалась от свалившейся на нее работы. На стене висела большая карта парка Вальбю, на которой были отмечены основные точки, связанные с расследуемым делом: место убийства, место обнаружения орудия убийства – старинной опасной бритвы, место, где свидетельница видела убитого в обществе предполагаемого убийцы, и, наконец, путь свидетельницы по территории парка. Все было замерено и проанализировано, но концы с концами не сходились.

– Карл, нашу беседу придется отложить до лучших времен, – сказал Бак, поправляя рукав черной кожаной куртки, унаследованной от прежнего начальника отдела убийств.

Эта куртка была его сокровищем, подтверждением его необыкновенных достоинств, и он редко ее снимал. Однако сейчас раскаленные батареи нагрели помещение до сорока градусов, а стало быть, Бак собирался вскоре выйти на воздух.

Карл посмотрел на фотографии, прикрепленные к доске у него за спиной. Зрелище было достаточно неприглядное. По-видимому, тело было изувечено после смерти: на груди глубокие раны, половина уха отрезана. На белой рубашке кровью убитого был выведен крест. Карл подумал, что вместо кисти послужила отрезанная половина уха. Мерзлая трава возле велосипеда была примята, сам велосипед тоже, вероятно, топтали ногами: спицы переднего колеса были сильно погнуты. На земле лежал раскрытый портфель, валялись разбросанные учебники коммерческого училища.

– До лучших времен, говоришь? Ладно! Но может быть, ты на минуточку все-таки оторвешься от мыслей о постигшей тебя смерти мозга и расскажешь мне, что твоя главная свидетельница сообщила о человеке, которого видела с убитым перед самым убийством? – спросил Карл.

Все четверо присутствующих посмотрели на него так, словно он совершил святотатство.

Бак, казалось, готов был убить его взглядом.

– Это не твое дело. Поговорим позже. Хочешь верь, хочешь не верь, но у нас полно работы.

– А как же! – Карл кивнул. – Это сразу видно по вашим гладким лицам. Разумеется, у вас полно работы. И кто-то из вас, конечно же, отправился сделать обыск в квартире свидетельницы после того, как она попала в больницу.

Они переглянулись. Возмущенно, но в то же время и вопросительно.

Значит, не додумались. И то хлеб.

Когда Карл навестил Маркуса Якобсена, тот как раз успел расположиться в своем кабинете. Как всегда, вид у него был отличный: на голове аккуратный пробор, взгляд бодрый и внимательный.

– Маркус, вы обыскали жилище свидетельницы после попытки самоубийства? – спросил Карл, указывая на папку с делом, лежавшую на столе.

– Ты это в каком смысле?

– Вы ведь, кажется, не нашли отрезанную половину уха жертвы?

– Пока еще нет. А ты намекаешь, что она может находиться в жилище свидетельницы?

– На вашем месте, шеф, я бы ее поискал.

– Если бы она ее получила, то, уверен, избавилась бы от нее.

– Так поищите в мусорных баках на дворе. И хорошенько посмотрите в туалете.

– Там давно уже спустили воду.

– Тебе же знакомо, наверное, как нечистоты все время всплывают, сколько их ни спускай?

– Да-да, Карл. Пожалуй, и правда давай проверим.

– Гордость отдела, господин маменькин сынок Бак не желает со мной разговаривать.

– Так подожди немного. Твои-то дела никуда не убегут.

– Я просто хочу, чтобы ты знал. Это препятствует моей работе.

– Ну и занялся бы пока другими делами. Что я еще могу предложить? – Маркус взял шариковую ручку и постучал по столешнице. – И как там насчет твоего чудика? Я надеюсь, ты не посвящаешь его в расследование?

– Что ты! В таком большом отделе, каким я руковожу, до него вряд ли нечаянно дойдут секретные сведения.

Начальник отдела убийств отшвырнул ручку.

– Карл, на тебе лежит обязательство хранить служебную тайну, а этот человек не полицейский. Так что не забывай!

Карл кивнул. Как-нибудь он уж сам разберется, что и где ему говорить.

– А откуда у вас вообще взялся этот Асад? Из бюро по трудоустройству?

– Не имею никакого представления. Спроси у Ларса Бьёрна. Или у него самого.

– Между прочим, – Карл поднял указательный палец, – я хотел бы получить план подвальных помещений, точный и ориентированный по сторонам света.

На лице Маркуса Якобсена едва заметно проступила усталость. Мало кто осмеливался обращаться к нему с такими странными требованиями.

– Карл, план помещений ты можешь найти во внутренней сети. Нет ничего легче!

– Вот здесь. – Карл ткнул пальцем в развернутый перед Асадом план. – Тут у тебя эта стена, а вон там лежит твой молитвенный коврик. А здесь ты видишь стрелку, указывающую на север. Теперь можешь расположить свой коврик совершенно точно.

Во взгляде подчиненного Карл увидел безграничное почтение. Похоже, они с Асадом станут хорошей командой.

– Без тебя звонили два человека. Обоим я сказал, что ты им непременно когда-нибудь перезвонишь.

– И кто же это был?

– Этот самый заведующий из Фредерикссунна, а еще женщина, у нее был голос как у машины, разрезающей металл.

– Это Вигга. – Карл испустил глубокий вздох. – Моя жена.

Значит, она уже разузнала его новый рабочий телефон. Конец миру и спокойствию.

– Жена? У тебя есть жена?

– Ой, Асад! Это слишком сложно объяснить. Мы еще недостаточно хорошо с тобой знакомы.

Асад поджал губы и покивал. По его серьезному лицу скользнуло сочувственное выражение.

– Скажи, а как ты попал сюда на работу?

– Я знаком с Ларсом Бьёрном.

– И как ты с ним познакомился?

Асад улыбнулся:

– Целый месяц я каждый день ходил к нему в кабинет, чтобы он принял меня на работу.

– Ты добивался от Ларса Бьёрна, чтобы он взял тебя на работу?

– Ну да! Я люблю полицию.

Вигге Карл позвонил, только когда очутился у себя дома в гостиной. Здесь витали запахи жаркого с овощами, которое под прочувствованное пение итальянских арий Мортен стряпал из того, что некогда было истинно пармской ветчиной из ближайшего гастронома.

Вообще-то, Вигга была вполне сносной женщиной – при условии, что в твоей власти было как-то дозировать общение с ней. В прошлые годы это условие было трудновыполнимым, но теперь, когда она от него ушла, между ними установились определенные правила игры.

– Вигга, что за черт! – сказал Карл. – Ты ошибаешься, если думаешь, что твои звонки на работу меня радуют. Все заняты делом, и нам чертовски некогда.

– Ну, Карл, миленький! Разве Мортен не говорил тебе, что я здесь замерзаю?

– А что тут удивительного! Это же садовый домик, его сколотили из чего попало: старых досок и ящиков, выброшенных за негодностью еще в сорок пятом году. Выход один – уезжать оттуда.

– Но я не собираюсь снова переезжать к тебе!

Он набрал в грудь побольше воздуха:

– От души надеюсь, что нет. Было бы нелегко разместить тебя и всех твоих юнцов в сауне внизу у Мортена. Уж наверное, для тебя найдется где-нибудь квартира в доме с отоплением.

– Я придумала хорошее решение этого вопроса.

Каково бы ни было это решение, оно наверняка обойдется недешево.

– Вигга, наилучший способ решения – это развод.

Все равно когда-нибудь это должно произойти. Она потребует с него половину стоимости дома, а за последние годы из-за бешеного роста цен на рынке жилья это составит весьма солидную сумму. Надо было самому подать на развод, пока цена этих домов была вдвое ниже. Но теперь поздно жалеть, а он, черт возьми, не намерен отсюда выезжать.

Подняв глаза к трясущемуся потолку, над которым находилась комната Йеспера, Карл подумал: «Даже если из-за развода мне придется брать кредит, это все равно обойдется не дороже, чем я плачу сейчас». При разводе Вигге придется взять на себя часть расходов по содержанию сына. Карл был уверен, что во всем районе ни у кого нет таких больших счетов за электричество.

– Развод? Нет, Карл, я разводиться не собираюсь. Однажды я это уже испытала. Сам знаешь, в этом нет ничего хорошего.

Он потряс головой. Интересно, как она сама называла то положение, в котором они находятся вот уже несколько лет?

– Карл, я хочу завести галерею. Свою собственную галерею.

Отлично! Вот и приехали! Он представил себе метровые розовые пятна творений Вигги, заключенных в бронзовые рамы. Галерея? Превосходный выход, чтобы освободить больше места в садовом домике!

– Галерею, говоришь? Причем с гигантской печкой для обогрева, как я себе представляю. Сиди в тепле и радуйся, глядя, как к тебе стекаются миллионы!

Карлу было понятно, в чем изюминка этой идеи.

– Да уж, язвить ты всегда был мастер! – Вигга засмеялась. Смех у нее был дьявольски хорош, перед ним Карл никогда не мог устоять. – Но это и правда потрясающе здорово! Если есть своя галерея, открываются огромные возможности. Неужели ты не понимаешь? И может быть, у Йеспера окажется знаменитая мать, разве не замечательно, если я прославлюсь?

«Смотря чем прославиться», – мысленно отозвался Карл, но вслух произнес:

– И ты, как я догадываюсь, уже подыскала помещение?

– Карл, это такая прелесть! И Хугин[13] уже переговорил с владельцем.

– Хугин?

– Да, его так зовут. Он очень талантливый художник.

– Вероятно, он талантлив больше по части простыней, чем каких-то иных полотен.

– Ну, Карл! – Она снова засмеялась. – Не будь такой бякой!

2002 год

Мерета ждала брата на ресторанной палубе. Перед тем как за ним захлопнулась дверь мужского туалета, она сказала ему, чтобы он поторопился. В кафетерии не осталось никого, кроме обслуживающего персонала, все пассажиры уже спустились к машинам на автомобильную палубу. «Лишь бы Уффе не застрял тут слишком надолго, хотя „ауди“ и стоит в заднем ряду», – подумала она тогда.

Это была ее последняя мысль из прошлой жизни.

Напали на нее сзади и так неожиданно, что она даже не успела вскрикнуть. Зато ясно увидела руку и тряпку, которую крепко прижали к ее носу и рту. А потом, уже более смутно, – как кто-то нажал на черную кнопку, открывавшую дверь к трапу вниз на автомобильную палубу. Под конец в памяти сохранились только далекие звуки и вид металлических стен трапа, перед глазами все закружилось, а затем наступила чернота.

Бетонный пол, на котором она очнулась, был страшно холодным. Она приподняла голову и почувствовала в ней глухую пульсирующую боль. Ноги налились тяжестью, а плечи невозможно было оторвать от пола. С трудом Мерета заставила себя принять сидячее положение и попыталась сориентироваться в кромешной тьме. Подумала, не позвать ли на помощь, но не решилась. Вместо этого она несколько раз глубоко вдохнула, затем осторожно выставила вперед руки, чтобы понять, нет ли здесь чего-нибудь, но нашла только пустоту.

Она долго сидела, прежде чем осмелилась встать на ноги, медленно и осторожно, готовясь сразу сделать выпад в ту сторону, где послышится хоть малейший шум. Бить надо резко, изо всех сил. Отбиваться руками и ногами. Чувства подсказывали, что она здесь одна, но можно было и ошибиться.

Чуть погодя в голове прояснилось, и тут в душу, как болезнь, начал закрадываться страх. Ей стало жарко, сердце забилось резче и сильней. Невидящий взор Мереты заметался в окружающей тьме. Как и все, она начиталась и насмотрелась столько ужасов!

Про женщин, которые пропадали бесследно.

Затем, выставив перед собой руки, она вслепую сделала несколько шагов. В полу мог оказаться провал, бездонная пропасть, которая только и ждала, чтобы она упала туда и разбилась. Могли прятаться острые орудия или стекло. Но ноги ступали по твердому полу, а впереди ничего не попадалось. Потом она внезапно остановилась и замерла на месте.

«Уффе, – подумала Мерета и почувствовала, как у нее задрожал подбородок. – Он был на борту, когда это случилось».

Прошло, вероятно, несколько часов, пока она наконец мысленно нарисовала в уме план помещения. По-видимому, оно было прямоугольным, метров семи-восьми в длину и не менее пяти в ширину. За это время она ощупала холодные стены и на высоте человеческого роста обнаружила в одной из них застекленные окна, напоминающие огромные иллюминаторы. Она с размаху била по ним башмаком, но стекло не поддавалось. Затем Мерета нашла края чего-то похожего на овальную дверь, однако без ручки. Тогда она исследовала всю стену в надежде обнаружить где-нибудь ручку или электрический выключатель, но поверхность повсюду была ровной и холодной.

Затем она систематически обследовала пространство. Мелкими шажками по прямой линии продвигалась от стены к стене, поворачивала назад и, сделав один шаг в сторону, такими же мелкими шажками возвращалась обратно. Закончив, она пришла к выводу, что, кроме нее и сухого воздуха, здесь ничего нет.

«Надо ждать там, где находится что-то похожее на дверь», – подумала она и решила сесть возле двери на полу, чтобы ее не могли увидеть через окна в стене. Как только кто-нибудь войдет, она схватит его за ноги и дернет, а потом попытается сильно пнуть по голове несколько раз.

Мускулы напряглись, кожа сделалась влажной. Возможно, это будет ее единственный шанс.

От долгого сидения тело начало деревенеть, а ощущения притупляться. Отойдя в противоположный угол, Мерета присела на корточки и справила нужду. Надо запомнить, каким углом она для этого воспользовалась. Один угол для туалета. Другой – чтобы сидеть, поджидая, под дверью. Третий – чтобы спать.

Замкнутое пространство наполнил сильный запах мочи. Однако за все время, что она тут пробыла, ей не давали пить, в последний раз она пила в кафетерии, а с тех пор уже миновало много-много часов. Конечно, она могла провести без сознания всего лишь два-три часа, но, возможно, это были сутки и больше. Мерета не имела понятия, сколько времени прошло. Правда, голода она не чувствовала, только жажду.

Она встала, натянула брюки и попыталась вспомнить.

Они с Уффе были последними, кто поднялся к туалетам. Точно так же они последними покинули прогулочную палубу. Когда они проходили мимо панорамного окна, стоявших там раньше мужчин уже не было. Мерета помнила, как, уходя, кивнула официантке, вышедшей из кафетерия, и как двое детей подбежали к кнопке, открывавшей дверь на нижнюю палубу. Вот и все. Она не заметила, чтобы кто-то к ней приближался. Она только подумала: хорошо бы Уффе не задерживался долго в туалете.

О господи! Уффе! Что с ним сталось? Он так огорчился после того, как ударил ее. И так переживал, что пропала его бейсбольная шапочка. Когда он направлялся в туалет, у него все еще горели щеки. Как-то он там сейчас?

Над головой послышался щелчок, и она вздрогнула. Затем ощупью направилась в тот угол, где находилась округлая дверь. Надо быть наготове, если кто-то войдет. Тут раздался еще один щелчок, и сердце заколотилось так, что казалось, вот-вот разорвется. Только когда наверху заработал вентилятор, нагнетающий воздух, она поняла, что можно расслабиться: щелкало какое-то реле или что-то подобное.

Она потянулась к теплому потоку живительного воздуха. Чем еще она могла здесь утешиться?

Так она и стояла, пока аппарат не прекратил работать. Когда ветерок утих, ей показалось, что только он и связывал ее с внешним миром. Крепко зажмурившись, она попыталась сдержать слезы и думать.

Но и мысли не радовали. А что, если ее бросили здесь на веки вечные, заточили, чтобы она тут умерла? И никто не знает, где она находится, – ведь этого она и сама не знает. Это может быть где угодно. В нескольких часах езды от пристани. В Дании или в Германии, а то и гораздо дальше.

Ее убьют голод и жажда. Она представила себе, как будет медленно умирать, как жизненные функции организма будут отключаться одна за другой. Придет сперва апатия, потом сон, а потом и смерть, которая наконец прекратит ее мучения.

«Немногие будут по мне печалиться», – подумала она. Разве что Уффе. Он-то будет горевать. Бедный, бедный Уффе! Но ведь она не подпускала к себе никого, кроме брата, всех остальных держала на расстоянии и сама замкнулась в своем узком мирке.

Напрягая все силы, Мерета старалась удержаться от слез, но ничего не получилось. Неужели жизнь припасла ей только вот это? Неужели это конец? Не дождавшись ни детей, ни счастья, не успев осуществить ничего из того, о чем мечтала все годы своего одиночества с Уффе? Не исполнив как следует того, что считала своим долгом со дня гибели родителей?

Ее охватила горькая тоска и чувство бесконечного одиночества. Она плакала навзрыд, пока не устала.

В темноте и одиночестве она думала об Уффе, который остался один в целом свете. В ее сознании это было самым ужасным, что могло случиться, и мысли об этом так захватили ее, что на какое-то время не оставили места ни для чего другого. Она умрет здесь одна, как бессловесная тварь, никто даже не узнает ничего. Уффе и все остальные будут жить в неведении. А выплакав все слезы, она вдруг поняла, что это, возможно, еще не все. Ее участь может оказаться гораздо страшнее. Что, если ей суждено погибнуть в мучениях? Вдруг судьба уготовила ей что-то столь ужасное, что даже смерть покажется избавлением, а сначала будет ужасная боль и зверские издевательства? Такое тоже бывало. Глумление, насилие и пытки. Возможно, сейчас за ней наблюдают чьи-то глаза. Камеры с инфракрасными сенсорами, следящие из окна. Злорадный взгляд. Подслушивающие уши.

Она обернулась в сторону окна и попыталась придать лицу спокойное выражение.

– Пожалуйста, сжальтесь надо мной, – беззвучно прошептала она в темноте.

2007 год

Считается, что «Пежо-607» – один из самых бесшумных автомобилей. Однако лихорадочные усилия Асада припарковать машину под окном спальни Карла полностью опровергли это мнение.

– Убойно! – пробормотал Йеспер, наблюдая за процессом из окна.

Карл даже не мог припомнить случая, чтобы пасынок когда-либо произносил такое длинное слово в столь ранний час. Однако он, черт возьми, попал в самую точку.

– Я положил тебе записку от Вигги, – было последнее, что сказал ему Мортен, когда Карл уже выходил из дома.

Не будет он читать никаких записок от Вигги! Перспектива получить приглашение на осмотр галереи, скорее всего в обществе узкобедрого мазилки по имени Хугин, ничуть его не привлекала.

– Привет! – воскликнул Асад, высунувшись из водительской дверцы.

На голове его была верблюжья шапка непонятного происхождения, да и общий вид совершенно не подходил для личного шофера работника уголовной полиции, если только существует такая должность. Карл взглянул на небо. Оно было ясное и голубое, а температура воздуха вполне сносная.

– Так я совершенно точно знаю, где находится «Эгелю», – заявил Асад, указывая на GPS-навигатор, когда Карл уселся на пассажирское сиденье.

Карл устало посмотрел на картинку дисплея. Крестик стоял на дороге, расположенной именно на таком подходящем расстоянии от Роскильде-фьорда, чтобы обитатели заведения не могли ненароком упасть в воду, зато взору заведующего, стоило ему только оторваться от бумаг, открывались все красоты Северной Ютландии. Заведения для душевнобольных часто устраивают в подобных местах – бог весть ради кого.

Асад тронулся и, выехав задом наперед из Магнолиеванген, остановился на Рённехольтпарквей лишь тогда, когда багажник машины очутился на лужайке по ту сторону дороги. Не успел ошарашенный Карл опомниться, как Асад, переключив рычаг, устремился вперед на скорости девяносто километров в час по дороге, по которой разрешалось ехать не больше пятидесяти.

– Стой, чтоб тебя! – завопил Карл перед самым подъемом на круговой перекресток. Но Асад только глянул лукаво, как бейрутский шофер такси, резко вывернул руль вправо, и вот уже они выехали на дорогу, ведущую к шоссе.

– Быстрая машина! – крикнул Асад Карлу и рванул вверх по пандусу.

У Карла возникло желание надвинуть шапку на эту радостную физиономию – уж это поубавило бы его пыл.

Заведение под названием «Эгелю» помещалось в здании с белеными стенами, превосходно подходившем своему назначению. Никто не попадал в него по доброй воле, и выйти оттуда было не так-то просто. Сразу становилось ясно, что здесь не пишут картины и не играют на гитаре. Сюда уважаемые люди с деньгами помещали слабых на голову представителей своего семейства.

Обеспечение из частных средств – вполне в духе правительства.

Кабинет заведующего соответствовал общему впечатлению, а сам заведующий – неулыбчивый, сухопарый и угрюмый субъект – был словно спроектирован тем же архитектором под стать общему замыслу.

– Содержание Уффе Люнггора оплачивается из доходов Люнггоровского фонда, – ответил он на заданный Карлом вопрос.

Карл взглянул на полку в кабинете. Там стояло довольно много папок, на которых тоже значилось что-то со словом «фонд».

– Понятно. И как же был основан этот фонд?

– Туда вложено наследство от родителей, погибших в той автомобильной катастрофе, которая сделала Уффе Люнггора инвалидом. И разумеется, также наследство после сестры.

– Она была депутатом фолькетинга – так что вряд ли в ее случае речь может идти об очень больших средствах?

– Нет, конечно. Но недавно было вынесено судебное решение о признании ее умершей, и выручка от продажи дома составила два миллиона. Слава богу, обошлось без лишних проволочек. Сейчас фонд располагает суммой в двадцать два миллиона, как вам, вероятно, уже известно.

Карл слегка присвистнул – этого он не знал.

– Двадцать два миллиона при пяти процентах годового дохода? Уж этого наверняка хватает на оплату пребывания здесь Уффе Люнггора.

– Да, более или менее, если вычесть налог.

Карл искоса посмотрел на собеседника:

– И Уффе, если я правильно информирован, ни разу за все время пребывания здесь ничего не сказал по поводу исчезновения сестры?

– Нет. Насколько мне известно, с момента автокатастрофы он вообще ни разу не произнес ни слова.

– Делается ли что-нибудь, чтобы разговорить его?

Тут заведующий снял очки и посмотрел на собеседника из-под кустистых бровей, воздев сей символ серьезности ввысь:

– Люнггор был всесторонне обследован. У него остались рубцы от мозгового кровоизлияния в области речевого центра, что само по себе служит достаточным объяснением его немоты, но кроме того, пережитая авария нанесла ему глубокие психические травмы. Он тогда сильно пострадал. Вы об этом, наверное, знаете?

– Да, я читал отчет.

Конечно, это было не по правилам, но отчет прочитал Асад и во время пути по ютландским дорогам успел весьма подробно изложить его содержание.

– Пять месяцев пострадавший пролежал в больнице, у него были тяжелые кровоизлияния в печени, селезенке и легочной ткани, а также нарушения зрения.

Заведующий слегка кивнул:

– Все верно. В медицинской карточке записано, что зрение вернулось к Уффе Люнггору только спустя несколько недель. У него были тяжелые кровоизлияния в сетчатке глаз.

– А как теперь? Все ли наладилось в физиологическом плане?

– Судя по всему, да. Он очень крепкий молодой человек.

– Сейчас ему тридцать четыре. Следовательно, в таком состоянии он пребывает уже двадцать один год.

Бледный доктор снова кивнул:

– Таким образом, вы же понимаете, что ничего от него не добьетесь.

– И вы не разрешаете мне с ним увидеться?

– В этом нет никакого смысла.

– Он последний, кто видел Мерету Люнггор живой. Я бы очень хотел с ним пообщаться.

Заведующий поднялся из-за стола и, как и предвидел Карл, повернулся лицом к фьорду:

– Я думаю, что вам это не следует делать.

Ну и субчик! Кажется, так бы взял и прихлопнул!

– Вы считаете, что можете не допустить меня к нему, но я должен сказать вам, что вы не правы.

– Это почему же?

– Вам известно, как устроены полицейские?

Заведующий обернулся к Карлу. Лицо у него было землисто-бледным, лоб нахмурен. Многолетнее сидение за письменным столом изнурило его силы, но голова осталась ясной. Он не понял, что посетитель хотел сказать, но сообразил, что молчание вряд ли пойдет на пользу.

– На что вы намекаете?

– Мы, полицейские, люди любознательные. Бывает, что какой-то вопрос, запавший в голову, внушает нам жгучее любопытство. Всего-то и надо, что получить на него ответ. В данном случае он лежит на поверхности.

– И что же это такое?

– Сколько денег идет на содержание ваших пациентов? Пять процентов от двадцати двух миллионов – разумеется, за вычетом налога, – это же, так сказать, пустячок. Получают ли пациенты за эти средства все, что следует, или цена оказывается завышенной, если учесть государственную дотацию? И для всех ли установлена одинаковая плата?

Карл покивал сам себе и продолжил, якобы упиваясь светом над фьордом:

– Если ты не получаешь ответа на вопросы, с которыми пришел, за одним вопросом возникают все новые. Таковы уж мы, полицейские. Как прицепимся, так уже не отстанем. Возможно, это такая болезнь, но к кому обратиться, чтобы вылечиться?

Кажется, на лице заведующего проступила тень румянца.

– По-моему, недоразумение между нами только усугубляется.

– Тогда дайте мне повидаться с Уффе Люнггором. Если уж на то пошло – что в этом такого ужасного? Вы же, черт возьми, не держите его в клетке. Или как?

Фотографии, хранившиеся в деле Мереты Люнггор, не давали полного представления о ее брате Уффе. По полицейским зарисовкам, сделанным во время предварительного допроса, и нескольким снимкам из прессы он производил впечатление очень подавленного юноши. Бледный молодой человек, именно такого вида, какого и следовало ожидать, зная его проблемы: задержка эмоционального развития, пассивность и умственная отсталость. Однако в действительности все оказалось иначе.

Он сидел в уютной комнате с картинами на стенах, а вид за окном ничуть не уступал тому, которым можно было любоваться из кабинета заведующего. Аккуратно застланная кровать, начищенные ботинки, чистая одежда и никакого признака казенщины. Да и сам Уффе Люнггор вовсе не походил на убогого дурачка: мускулистые руки, длинные светлые волосы, широкие плечи и, по-видимому, довольно высокий рост. Многие даже назвали бы его красивым.

Заведующий и старшая сестра с порога наблюдали, как Карл ходит по комнате, но никто не смел останавливать его и делать замечания. В скором времени он еще вернется сюда, несмотря ни на что. Вернется более подготовленным и тогда уж поговорит с Уффе. Пока что с этим можно подождать. Сейчас стоило сосредоточиться на изучении некоторых предметов обстановки. Вот на стене улыбается с портрета сестра. Родители, обнявшись, глядят на фотографа. Рисунки на стенах, совершенно непохожие на ребяческие каракули, которые обычно можно встретить в таких помещениях. Радостные рисунки, без напоминаний о пережитом ужасе, лишившем его дара речи.

– Есть еще рисунки? В каком-нибудь ящике? – спросил Карл, указывая на шкаф и комод.

– Нет, – ответила сестра. – С тех пор как Уффе положили к нам, он ничего не рисовал. Эти он привез с собой из дома.

– Чем Уффе занимается в течение дня?

– У него много занятий. – Женщина улыбнулась. – Ходит на прогулки с персоналом, бегает в парке. Смотрит телевизор. Это он очень любит.

Старшая сестра производила впечатление благодушной женщины. Значит, через нее и надо действовать в следующий раз.

– И что же он смотрит?

– Что попадется.

– Он как-нибудь на это реагирует?

– Иногда. Бывает, смеется. – Она весело тряхнула головой и улыбнулась еще шире.

– Смеется?

– Да, как младенец. Непроизвольно.

Карл посмотрел на заведующего, застывшего с ледяным выражением на лице, а затем на Уффе. Взглядом тот следил за Карлом с момента его появления. Такое чувствуешь кожей. Казалось, он наблюдает за вошедшим, но, если присмотреться внимательно, становилось понятно, что он делает это непроизвольно. Взгляд Уффе не был безжизненным, однако увиденное не проникало в глубь его сознания. Карлу захотелось напугать его и посмотреть, как он тогда себя поведет, но с этим пока тоже можно подождать.

Встав у окна, Карл попробовал поймать рассеянный взгляд Уффе. Эти глаза воспринимали окружающее, но явно не осмысливали его. За этим взглядом что-то было, но в то же время как бы ничего и не было.

2002 год

В темноте пропадало чувство времени, а вместе с чувством времени – привычные физические ритмы. День и ночь сливались воедино, как сиамские близнецы. На протяжении дня у Мереты осталась только одна точка отсчета, а именно – щелчок за герметичной дверью с округлыми краями.

В первый раз, когда послышался искаженный динамиками голос, это стало для нее таким шоком, что, даже ложась спать, она все еще продолжала дрожать.

Но она понимала, что, если бы не этот голос, она умерла бы от голода и жажды. Вопрос был лишь в том, не лучше ли было бы умереть.

Она уже заметила, что чувство жажды и сухости во рту начало проходить. Заметила, что усталость подавляла ощущение голода. Страх сменился тоской, а тоска – ясным осознанием приближающейся смерти. Поэтому она спокойно лежала, дожидаясь, когда тело прекратит борьбу, и тут вдруг загремел голос, который показал ей, что она не одна и должна покориться чужой воле.

– Мерета, – без предупреждения произнес женский голос. – Сейчас мы передадим тебе пластиковый контейнер. Скоро ты услышишь щелчок, в углу напротив откроется шлюз. Мы видели, что ты его уже обнаружила.

Наверное, Мерета ожидала, что сейчас зажжется свет, потому что крепко зажмурилась, пытаясь справиться с волной внезапного испуга, который поразил ее, как удар молнии, докатившись до каждого нервного окончания. Но свет не зажегся.

– Ты слышишь меня? – гаркнул голос.

Она кивнула и тяжело перевела дыхание. Только сейчас она заметила, как продрогла.

– Отвечай!

– Да, я слышу. Кто вы? – спросила она, вглядываясь в темноту.

– Как только услышишь щелчок, подойди к шлюзу. Не пытайся в него пролезть, из этого ничего не получится. Когда заберешь первый контейнер, за ним придет второй. Один с бачком, чтобы справлять в него нужду, второй с водой и пищей. Каждый день мы будем открывать шлюз и заменять старые бачки на новые. Ты поняла?

– Что все это значит? – спросила она и прислушалась к гулкому эху своего голоса. – Меня похитили? Вы хотите получить деньги?

– Вот первый контейнер.

В углу загремело, и послышалось негромкое шипение. Мерета поплелась на звук и обнаружила, что в самом низу утопленной в стене овальной двери открылась щель, в которую пролез бачок величиной с корзину для бумаг. Когда она приняла его и поставила на пол, шлюз закрылся, а через десять секунд вновь открылся, на этот раз с чуть более высоким бачком, который, вероятно, был биотуалетом.

Сердце бешено заколотилось. Если бачки были поданы так быстро один за другим, значит с той стороны двери кто-то стоял у шлюза. Там стоял человек, совсем близко!

– Не будете ли вы так добры сказать мне, где я нахожусь? – Мерета подползла на коленях и села так, чтобы находиться в точности под тем местом, где, как ей казалось, должен быть громкоговоритель. – Сколько времени я тут сижу? – Затем, чуть повысив голос, спросила: – Что вам от меня нужно?

– В контейнере с едой лежит туалетная бумага. Новый рулон тебе будут давать раз в неделю. Для умывания пользуйся водой из канистры, которая находится в туалетном контейнере. Не забудь сразу вынуть оттуда канистру. В помещении нет стока для воды, так что мыться старайся над ведром.

Она стиснула зубы, так что даже мышцы шеи напряглись. Остатки негодования боролись со слезами, губы задрожали, из носа потекло.

– Что же мне, так и сидеть тут в темноте… все время? – сквозь слезы проговорила она. – Неужели вы не можете включить свет? Хотя бы на минутку. Пожалуйста!

Тут снова раздался щелчок, шипение воздуха – шлюз закрылся.

В последующие много-много дней она не слышала ничего, кроме шипения вентилятора, раз в неделю обновлявшего воздух в помещении, и ежедневного постукивания открываемого и закрываемого шлюза. Иногда промежутки тянулись бесконечно долго, а иногда казалось, что она едва успела прилечь после еды, как уже поступала следующая партия контейнеров. Еда, однообразная и безвкусная, стала единственным светлым пятном в ее физическом существовании. Она состояла из картошки, небольшой порции разваренных овощей и крошечного кусочка мяса. Каждый день одно и то же – словно за непроницаемой стеной, в мире, где было светло, для нее ежедневно подогревался неиссякаемый котел с этим варевом.

Сначала она думала, что постепенно привыкнет к окружающей темноте и сквозь нее перед глазами начнут проступать отдельные детали помещения, однако ее ожидания не оправдались. Вокруг стояла непроницаемая тьма, в которой она чувствовала себя слепой. Одни лишь мысли могли озарить ее существование, но это было не так-то легко сделать.

Долгое время она по-настоящему боялась сойти с ума. Боялась, что однажды утратит контроль над собой. И она вызывала в воображении картины мира, населенного людьми и полного света. Она искала спасения в тех закоулках сознания, которые остаются невостребованными в обычной жизни, когда люди заняты своими делами. И понемногу к ней возвращались воспоминания. Какие-то мгновения, когда ее обнимали чьи-нибудь руки. Слова, полные ласки и утешения. Но также воспоминания о минутах одиночества, об утратах и неустанной работе.

Затем у нее выработался определенный ритм жизни, состоявшей из длительных периодов сна, еды, размышлений и бега на месте. Бег она продолжала до тех пор, пока от равномерного топота у нее не начинало болеть в ушах или пока она не валилась с ног от усталости.

Через четверо суток на пятые она получала свежее белье, а ношеное бросала в биотуалет. Отвратительна была мысль, что до него будут дотрагиваться чужие руки. Однако верхнюю одежду ей не меняли, поэтому она старалась обращаться с вещами бережно. Аккуратно садилась на ведро. Собираясь поспать, ложилась на пол с осторожностью. Тщательно расправляла примятые складки, когда меняла белье, и отмывала чистой водой те места, которые на ощупь казались засаленными. Мысленно она порадовалась, что в день похищения была одета так основательно: в пуховую куртку, платок, блузу с футболкой под ней, брюки и толстые носки. Но с течением дней брюки все больше обвисали, а подметки стоптались и стали тонкими.

«Надо будет бегать босиком», – подумала она и крикнула в темноту:

– Не могли бы вы сделать потеплее? Какую-нибудь ручку повернуть?

Но вентилятор под потолком с некоторых пор замолчал и давно уже не шумел.

Свет зажегся во время обмена ведер, на сто девятнадцатый раз. Взрыв белого солнца хлынул ей в глаза таким ослепительным потоком, что она отшатнулась, крепко зажмурив веки; брызнули слезы. Свет обрушился на ее сетчатку, как бомбовый удар, голова резко заболела. Мерета невольно опустилась на колени и закрыла глаза руками.

Только спустя несколько часов она осмелилась осторожно взглянуть в щелку между пальцами. Свет по-прежнему был для нее чересчур ярким. Она не решалась широко открывать глаза из страха, что уже ослепла или ослепнет, если слишком поспешно посмотрит на свет. Так и сидела, пока женский голос из громкоговорителя не испугал ее снова, вызвав новый прилив боли. Она стала будто чувствительный прибор, который зашкаливает от малейшего звука. При каждом слове ее будто пронизывал удар тока. Слова были ужасны.

– С днем рождения тебя, Мерета Люнггор! Поздравляю с тридцатидвухлетием! Да, сегодня шестое июля. Ты находишься здесь вот уже сто двадцать шесть дней, и нашим подарком к дню твоего рождения станет то, что мы теперь целый год не будем выключать у тебя свет.

– О господи! Нет, вы не можете так поступить со мной! – простонала она. – За что вы так со мной обращаетесь? – Она поднялась на ноги, не отводя рук от лица, и выкрикнула: – Если вы хотите замучить меня до смерти, то сделайте это прямо сейчас!

Женский голос был холодным как лед и показался ей немного тише обычного.

– Мерета, успокойся. Мы не собираемся тебя мучить. Напротив, мы хотим дать тебе шанс предотвратить дальнейшее ухудшение условий. Тебе нужно только самой ответить на вопрос: почему ты оказалась в таком положении? За что мы посадили тебя в клетку, как зверя? Найди ответ сама!

Мерета запрокинула голову. Это было так ужасно! Не лучше ли промолчать? Забиться в угол, и пускай они говорят что хотят.

– Найди ответ, Мерета, иначе ты сделаешь себе только хуже.

– Я не знаю, за что вы требуете ответа! Это связано с политикой? Или вы вымогаете из кого-то деньги? Я же не знаю! Скажите мне!

Голос, доносившийся сквозь слабое потрескивание, стал еще холоднее:

– Ты не справилась, Мерета. Поэтому будешь наказана. Наказание не слишком жестокое, ты вполне его вынесешь.

– Боже мой! Нельзя же так! – зарыдала Мерета, падая на колени.

И тут же услышала, как знакомое посвистывание воздушной струи сменилось шипением. Затем почувствовала поступающий в помещение теплый наружный воздух. Он нес с собой запахи хлебного поля, пашни и зеленой травы. Неужели это наказание?

– Мы закачиваем в твою камеру воздух, чтобы поднять давление до двух атмосфер. Посмотрим, сможешь ли ты дать ответ через год. Мы не знаем, какое давление может вынести человеческий организм, но увидим это со временем.

– Господи Боже мой! – прошептала Мерета, почувствовав давление в ушах. – Не допусти этого! Не допусти!

2007 год

Веселые голоса и звон бутылок, доносившиеся с парковки, заранее дали Карлу знать, что веселье в таунхаусе в самом разгаре.

Часть его соседей давно сбились в шайку фанатичных любителей гриля, считавших, что говядину необходимо держать над жаровней с коксом как можно дольше, чтобы уже невозможно было понять по вкусу, что это такое. Они собирались круглый год, при всякой возможности, и особенно любили устраивать свои сборища на террасе у Карла. Он ничего не имел против: они особо не дебоширили, а пустые бутылки всегда уносили с собой.

Неизменно ведавший жаровней Кенн в знак приветствия облапил Карла за плечи, кто-то сунул в руки холодную банку пива, и, положив себе на тарелку подгорелый кусок мяса, Карл направился в дом, затылком чувствуя провожавшие его доброжелательные взгляды. Когда он молчал, эти ребята никогда ни о чем не спрашивали, и за это он их тоже любил. Они привыкли к тому, что, когда у него в голове ворочаются мысли об очередном расследовании, достучаться до него труднее, чем до какого-нибудь политика местного значения. Впрочем, на этот раз в голове Карла ворочались мысли не о расследовании, а о Харди.

Его одолевали сомнения.

Может быть, надо еще раз взвесить все «за» и «против». Уж он-то нашел бы способ убить Харди так, чтобы об этом ни одна собака не пронюхала. Пузырек воздуха в капельницу или зажать ему рукой рот. Дело недолгое, потому что Харди не стал бы сопротивляться.

Но сможет ли он это? Имеет ли право? Проклятая дилемма! Помочь или не помочь? И в чем в данной ситуации будет заключаться настоящая помощь? Скорее, для Харди будет лучше, если Карл встряхнется и, отодрав задницу от стула, отправится к Маркусу требовать, чтобы тот вернул ему недоконченное дело, над которым он тогда работал. Если хорошенько подумать, Карлу, в сущности, до лампочки, с кем придется работать и что они на его счет скажут. Если бы знать наверняка, что Харди будет легче, если возьмут тех мерзавцев, стрелявших в них на Амагере, то он бы вполне это потянул. Лично его от этого дела тошнит. Если он найдет тех скотов, то просто их пристрелит, хотя кому, спрашивается, от этого будет прок? «Только не мне», – подумал он.

– Карл, слушай! У тебя не найдется для меня сотняшки в дорогу? – прервал его размышления Йеспер.

Пасынок явно куда-то собрался. Его приятели из Люнге уже знают, что, если позовешь с собой Йеспера, вместе с ним приплывет пара бутылок пива. У Йеспера завелись в районе благодетели, готовые ящиками продавать пиво лицам, не достигшим шестнадцати лет. Пусть на несколько крон дороже – кого это волнует, если за выпивку все равно платит отчим?

– Мне кажется или это уже третий раз за нынешнюю неделю? – спросил Карл, доставая купюру из бумажника. – Завтра, что бы там ни было, пойдешь в школу, ладно?

– Ладно, – ответил Йеспер.

– А уроки сделал?

– Да, да!

Значит, не сделал. Карл нахмурился.

– Ладно, Карл. Не трепыхайся! Я не собираюсь ходить в десятый класс в Энгхольме. Уж как-нибудь перейду в аллерёдскую гимназию.

Слабое утешение. Это значит, что придется еще следить за его успеваемостью в гимназии.

– Ну, пока, будь здоров и не кисни! – бросил Йеспер на прощание, направляясь к сараю, где стоял велосипед.

Но это было легче сказать, чем сделать.

– Карл, что тебя гнетет – дело Люнггор? – спросил Мортен, собирая последние бутылки.

Он никогда не уходил к себе, пока не наведет в кухне полный блеск. Мортен хорошо знал свои слабости – завтра его голова распухнет, словно нежное эго премьер-министра, и если он хотел что-то сделать, то следовало приступать прямо сейчас.

– Меня беспокоит не столько дело Люнггор, сколько Харди. По свежим следам ничего не найдено, а теперь это уже никого не волнует, включая меня самого.

– Но ведь расследование по делу Люнггор вроде бы благополучно закончено? – промямлил Мортен. – Она утонула, так ведь? О чем тут еще говорить?

– Гм… Ты так считаешь? Так почему же она утонула, спрашиваю я себя? Море не штормило, качки не было, она, судя по всему, была совершенно здорова. С финансами у нее все было в порядке, она хорошо выглядела, ее карьера шла в гору. Может быть, ей было несколько одиноко, но рано или поздно она бы и это уладила.

Карл покачал головой. Кого он хочет обмануть? Это дело очень даже интересовало его, как и любое другое, в котором возникало так много вопросов.

Он закурил сигарету и взял банку пива, которую кто-то открыл, но так и не выпил. Пиво оказалось тепловатым и уже выдохлось.

– Что мне больше всего не дает покоя, так это ее ум. Труднее всего разобраться в тех делах, где жертва умница вроде нее. Насколько я понимаю, для самоубийства у нее особых причин не было. Вражды к ней никто не питал, брат любил ее. Так почему же тогда она исчезла? Вот, например, ты, Мортен Холланн, разве утопился бы на ее месте?

Карл посмотрел в воспаленные глаза Мортена.

– Это несчастный случай, Карл. Разве у тебя никогда не кружилась голова, когда ты, перегнувшись через борт, глядел на волны? А если это все-таки было убийство, то я бы сказал, что это сделал либо ее брат, либо тут замешана политика. Разве она, как находящийся на взлете лидер демократов, да притом еще и писаная красавица, не могла нажить себе врагов? – Мортен наклонил голову и с трудом ее поднял. – Ее же все ненавидели – неужели ты не понимаешь! Ненавидели те из ее партии, кого она опередила в карьере, ненавидели в правящих партиях. Что ты думаешь – неужели премьер-министру и его компании нравилось смотреть, как она красуется на экране телевизора? Ты же сам сказал, что она была здорово башковитая.

Мортен отжал тряпку и обтер кран над мойкой.

– Все знали, что на следующих выборах она будет возглавлять коалиционный список. Ведь она привлекала голоса избирателей. – Он сплюнул в раковину. – Решено, в следующий раз не буду пить эту рецину! И где только Сюссер откопала такое пойло? Сил нет, как сушит горло!

В Круглом дворе[15] Карл встретил нескольких коллег, которые направлялись домой. В дальнем конце за колоннадой серьезно совещался с одним из членов своей группы Бак. На Карла они посмотрели с таким выражением, точно он их оплевал и смертельно оскорбил.

– Конгресс остолопов, – громко бросил он на всю колоннаду и повернулся к ним спиной.

Объяснение он услышал от встреченного в вестибюле Бенте Хансена, раньше работавшего в его группе:

– Карл, ты оказался прав. Отрезанная половина уха нашлась в сливной трубе в квартире свидетельницы. Снимаю шляпу перед тобой, старина!

Отлично! Значит, появилось кое-что новенькое в деле об убийстве велосипедиста.

– Бак со своими людьми только что ездил в Ригсхоспиталет, чтобы вытряхнуть из свидетельницы показания, – продолжал Бенте. – Но так ничего и не добился. От страха она вообще лишилась языка.

– Значит, говорить надо не с ней.

– Понятно, не с ней. Но с кем же тогда?

– Сам подумай, что тебя могло бы скорее толкнуть на самоубийство: сумасшедшее давление с чьей-то стороны или если бы это было единственным способом спасти своих детей? Говорю тебе, это так или иначе связано с детьми!

– Дети ничего не знают.

– Конечно же нет. Зато, вероятно, знает ее мать.

Карл возвел глаза к потолку с бронзовыми светильниками. Может, все-таки попросить разрешения поменяться делами с Баком? Глядишь, хоть что-то тронется с места и вызовет отзвук в этом громадном здании.

– Слушай, Карл, я тут без тебя подумал и решил: нам надо дальше работать над этим делом.

Асад уже выставил на столе дымящуюся чашку кофе, а рядом с папками на листке оберточной бумаги были разложены пирожки. Очевидно, Асад решил пустить в ход все возможные средства обольщения. Во всяком случае, он навел порядок в кабинете, а несколько папок выложил рядком на письменном столе словно для того, чтобы Карл прочитал их в определенной последовательности. Должно быть, возится тут уже часов с шести.

– Что это ты мне тут подкладываешь? – спросил Карл, ткнув пальцем в бумаги.

– А тут выписка из банковского счета Мереты Люнггор, из которого видно, сколько денег она снимала за последние шесть недель. Здесь нет никаких расходов за еду в ресторане.

– За нее заплатили другие. Нет ничего сверхъестественного в том, что хорошенькая женщина ужинает даром.

– Действительно, Карл! Ты сразу догадался. Значит, она позволила кому-то заплатить за себя. Я думаю, это кто-то из политиков или мужчина.

– Ну конечно. Вот только трудновато будет выяснить, кто это был.

– Да, Карл. Я очень хорошо это понимаю. С тех пор прошло пять лет. – Асад потыкал в другую бумажку. – Вот список изъятых полицией вещей из ее дома. Я не вижу в нем календаря, про который рассказывала новая секретарша. Его нет. Может быть, в Кристиансборге остался какой-нибудь календарь, по которому можно узнать, с кем она собиралась пойти в ресторан.

– Свой ежедневник она наверняка носила в сумочке, а сумочка исчезла вместе с хозяйкой.

Асад кивнул с досадой:

– Ну и что, Карл! Можно же спросить секретаршу. Тут есть выписка из ее разъяснений. Тогда она не упомянула о человеке, с которым Мерета собиралась пойти в ресторан, поэтому я думаю, что нужно расспросить ее еще раз.

– Выписка! Тоже мне! Сам сказал: прошло уже пять лет. Если она тогда при допросе не вспомнила ничего существенного, то уж теперь-то и подавно не вспомнит.

– Ладно! Но там сказано, что она упомянула про поздравительную телеграмму с Днем святого Валентина, которую получила Мерета Люнггор, правда, с опозданием на несколько дней. Ведь это же можно проверить, не так ли?

– Телеграмму уже не найти, а точная дата нам неизвестна. Это будет трудно сделать, тем более что мы даже не знаем, какая фирма ее передала.

– Это была фирма «Телеграмз онлайн».

Карл взглянул на Асада. Неужели этот человек и впрямь кладезь талантов? Пока он ходил в зеленых перчатках, это особенно в глаза не бросалось.

– Откуда ты знаешь?

– Вот посмотри! – Асад снова ткнул в листок. – Секретарша припомнила, что в телеграмме было напечатано «Люблю и целую Мерету», а еще там были губы. Красные раскрытые губы.

– Ну и?

– Ну так эта телеграмма была доставлена фирмой «Телеграмз онлайн». Они печатают на телеграмме свое название и алые губы.

– Дай-ка посмотреть!

Асад нажал на клавишу пробелов в компьютере Карла, и на экране возникла домашняя страничка «Телеграмз онлайн». Действительно – вот она, телеграмма. В точности как говорил Асад.

– Ну хорошо. И ты уверен, что эта фирма рассылает такие телеграммы?

– Очень даже уверен!

– Но даты-то у тебя все равно нет. Было это до или после Дня святого Валентина? И кто ее заказал?

– Мы можем запросить компанию, зарегистрирована ли у них дата отправки этой телеграммы во дворец Кристиансборг.

– Все это уже сделали при первоначальном расследовании, так ведь?

– В деле об этом нет записи. Больше ты там ничего не вычитал?

Асад тонко улыбнулся сквозь отросшую за утренние часы щетину. Довольно нахально.

– Ладно, Асад. Договорились. Свяжись с фирмой и проверь. У меня сейчас много работы, так что ты уж позвони из своего кабинета.

Карл похлопал помощника по плечу и выпроводил за порог. Затем запер дверь изнутри, закурил сигарету, взял в руки папку с делом Люнггор и уселся поудобнее, положив ноги на стол.

Делать нечего, придется все это прочесть.

Дело было какое-то бестолковое и слишком уж бедное содержанием. Поиски велись где попало, без приоритетного направления. Ни одной дельной гипотезы выдвинуто не было. Мотив так и не определен. Если самоубийство, то почему? Единственное, что было известно: ее автомобиль стоял в заднем ряду, а сама Мерета Люнггор исчезла.

Потом до следователей наконец дошло, что она была не одна. Из показаний свидетелей выяснилось, что там присутствовал молодой человек, с которым она ссорилась на прогулочной палубе. Этот факт был документально подтвержден фотографией, случайно сделанной супругами, ехавшими на пароме с частным шоп-туром в Хейлигенхафен. Снимок был опубликован, и тогда из ратуши Сторе-Хеддинге пришло сообщение, что на нем изображен брат Мереты Люнггор.

Карл и сам это хорошо помнил. Полицейские получили втык за то, что прошляпили существование брата.

И снова возникли вопросы. Если виновен брат, то почему он это сделал? И где он вообще теперь?

Сперва думали, что Уффе тоже выпал за борт, но спустя несколько дней он нашелся – в весьма запущенном виде, ничего не понимающий, заплутавшийся где-то на равнинах острова Фемарн. Обнаружили его бдительные немецкие полицейские Ольденбурга, сумевшие установить личность. Как его занесло в такую даль, осталось невыясненным. Сам он ничего не мог поведать следствию.

Если он что-то знал, то скрыл это от всех.

То, в какой жесткий оборот был взят затем Уффе Люнггор, лишний раз подтверждало, что полицейские в этом расследовании кругом облажались. Карл прослушал несколько пленок с записью допроса и убедился, что Уффе был нем как могила. Они пытались играть с ним в «доброго» и «злого» полицейского, но на него это никак не подействовало. На помощь привлекли двух психиатров. Затем был вызван психолог из Фарума, специализировавшийся на подобных случаях, и даже Карен Мортенсен, социальный советник из коммуны Стевнс, приняла участие в допросах, чтобы добиться от Уффе хоть чего-нибудь.

Скверное дело.

И немецкие, и датские власти проводили траление фарватера. Отряд военных ныряльщиков перенес свои учения в эти воды. Выловленного утопленника доставили в морозильную камеру, затем провели вскрытие. Рыбаки получили указание быть особенно внимательными к любым обнаруженным в воде объектам: предметам одежды, сумкам, ко всему, что бы им ни попалось на глаза. Однако никто не нашел ничего такого, что могло бы иметь отношение к Мерете Люнггор, и средства массовой информации совсем сорвались с цепи. Тема исчезновения Мереты Люнггор целый месяц продержалась на первой полосе. Были вытащены на свет снимки Мереты гимназических времен, сделанные на какой-то экскурсии, на которых она представала в облегающем купальнике. Попали в печать ее отличные оценки в университете, которые тут же сделались предметом анализа так называемых экспертов по вопросу жизненного стиля. Пошли в ход различные догадки, касающиеся ее сексуальной ориентации, и даже вполне порядочные журналисты не устояли на этот раз перед соблазном, последовав по стопам представителей желтой прессы. И главным открытием, из которого черпали вдохновение газетные писаки, стало существование Уффе.

Несколько человек из ее ближайшего служебного окружения несли всякую чушь вроде того, что они-де давно предполагали нечто подобное: видно было, ей есть что скрывать в личной жизни. Никто, конечно, не мог знать, что у нее имеется брат с ограниченными возможностями, но о чем-то в этом роде они догадывались.

Когда шумиха вокруг этого дела начала утихать, на первых полосах появились снимки с места автомобильной аварии, в которой погибли ее родители, а Уффе стал инвалидом. В ход шло все что ни попадя. При жизни Мереты газеты извлекали из нее большую пользу, так могли ли они упустить те возможности, которые дала ее смерть? Ведущие утренних каналов с трудом сдерживали восторг. Война в Боснии, недовольные высказывания принца-консорта, неумеренное пристрастие бургомистра пригородной коммуны к красному вину, утонувшая политическая деятельница – депутат фолькетинга. Любая грязь! Лишь бы имелась хорошая картинка!

В прессе появились снимки снятой крупным планом кровати в доме Мереты Люнггор. Непонятно, откуда взялись эти фотографии, но подписи были откровенные. Имелась ли между братом и сестрой любовная связь? Не она ли явилась причиной ее смерти? Почему в таком большом доме нашлась только одна кровать? То есть чтобы уж вся страна поняла, как это странно.

Когда из этой истории больше ничего уже нельзя было выкачать, они кинулись в догадки по поводу оправдания Уффе. Применялись ли к нему в полиции жесткие методы? Можно ли это считать произволом властей? Или подозреваемый отделался слишком легко? Идет ли в этом случае речь о наивности правовой системы и неудовлетворительной работе следствия? Затем в прессу просочилось известие о том, что Уффе помещен в «Эгелю», и наконец все утихло. В летнее затишье 2002 года обсуждалась только погода, рождение принца и мировое первенство по футболу.

Да уж, датская пресса знала-таки истинные интересы своих читателей. Тема Мереты Люнггор окончательно устарела.

А через шесть месяцев расследование и вовсе прекратилось. У полиции было столько других дел!

Карл взял два листа бумаги и на одном написал шариковой ручкой:

Подозреваемые:

Уффе.

Неизвестный почтальон. Письмо о Берлине.

Мужчина/женщина из кафе «Банкрот».

Коллеги из Кристиансборга.

Убийство с ограблением после разбойного нападения. Сколько денег в сумочке?

Нападение по сексуальным мотивам.

На другом листе Карл написал:

Проверить:

Служащая социального ведомства в Стевнсе.

Телеграмма.

Секретарши в Кристиансборге.

Свидетели на шлезвиг-гольштейнском пароме.

Подумав некоторое время над списками, он добавил внизу второго листка:

Приемная семья после аварии / старые друзья по университету. Имела ли по натуре склонность к депрессии? Была ли беременна? Влюблена?

Когда он закрыл папку с делом Люнггор, сверху позвонили и передали, что Маркус Якобсен просит прийти в конференц-зал.

Проходя по коридору, Карл кивнул Асаду, сидевшему в своей комнатке. Тот не отрывался от телефона и как приклеенный с серьезным и сосредоточенным видом слушал, что говорят в трубке. Сейчас в нем было не узнать того Асада, который стоял на пороге в зеленых резиновых перчатках. Это был совершенно другой человек.

В зале уже находились все, кто был причастен к расследованию дела об убийстве велосипедиста. Маркус Якобсен показал Карлу, на какой стул сесть за столом для совещаний, и Бак начал излагать:

– Наша свидетельница Аннализа Квист давно уже просила дать ей охрану по закону о защите свидетелей. Теперь мы узнали, что ей угрожали и обещали заживо содрать кожу с ее детей, если она не будет молчать о том, что видела. Все это время она отказывалась давать показания, но по-своему проявляла готовность к сотрудничеству. Попутно она давала определенные намеки, из которых мы могли делать дальнейшие выводы, однако самое главное все же от нас скрывала. Затем последовали серьезные угрозы в ее адрес, вслед за чем она окончательно замкнулась.

Даю краткое резюме: убитому перерезали горло в парке Вальбю, это произошло около двадцати двух часов. Было темно и холодно, поэтому место было безлюдным. И все же за пять минут до убийства Аннализа Квист увидела там преступника, разговаривающего с жертвой. Поэтому мы считаем, что речь идет об убийстве, совершенном в состоянии аффекта. Если бы убийство было заранее спланированным, появление Аннализы Квист, вероятно, помешало бы преступнику совершить задуманное.

– Почему Аннализа Квист шла через парк пешком? Почему не ехала на велосипеде? Как она там оказалась? – спросил один из новеньких, который еще не знал, что у Бака вопросы задавать положено потом.

Бак кинул на него недовольный взгляд:

– Она возвращалась от своей подруги, у нее была проколота шина. Поэтому она отправилась через парк пешком. Мы знаем, что она увидела убийцу, поскольку вокруг места преступления имелись следы только двух человек. Мы проделали большую работу, изучая обстоятельства Аннализы Квист в поисках чего-то сомнительного. Чего-нибудь, что объясняло бы ее поведение во время допросов. Как мы знаем теперь, когда-то она была связана с рокерской средой, но нам также совершенно точно известно, что убийцу следует искать не в этой среде.

Убитый является братом одного из самых активных рокеров округа Вальбю Карло Брандта и не имел никаких связей с криминальной средой, хотя и приторговывал по мелочи наркотиками на свой страх и риск. Из показаний этого Карло Брандта мы теперь знаем, что убитый был знаком с Аннализой Квист, а какое-то время состоял с ней в интимных отношениях. Расследованием этого вопроса мы также занимаемся. В любом случае это позволяет нам заключить, что, судя по всему, она знала и убийцу, и его жертву.

Что же касается страхов свидетельницы, то ее мать призналась нам, что Аннализа подвергалась насилию, хотя и в умеренной степени, в виде побоев, угроз и тому подобного, однако на нее это очень повлияло. Мать считает, что дочь сама в этом виновата, потому что слишком много вращается в среде посетителей питейных заведений и не очень разборчива в выборе кавалеров, которые провожают ее домой, но, насколько мы можем судить, в своем сексуальном и социальном поведении Аннализа не слишком отличается от большинства молодых женщин.

Найденное в туалете у Аннализы ухо говорит нам о том, что убийца знает, кто она и где живет, но, как вам известно, мы еще не добились от нее, кто такой этот человек.

Ее дети были отправлены в семью, проживающую к югу от Копенгагена, и это немного растопило ее упорство. В настоящее время уже не остается сомнений, что предполагаемую нами попытку самоубийства она предприняла, находясь под воздействием наркотических средств. Анализы подтвердили, что в желудке у нее находилась уйма всяких медикаментов в виде таблеток, вызывающих состояние эйфории.

Почти все время, пока длилась речь, Карл просидел с закрытыми глазами. Один только вид Бака, медленно продирающегося сквозь путаницу слов к цели, способен был довести его до кипения. Смотреть на это у него просто не было сил. Да и с какой стати ему это нужно? Он же не имеет к этому ни малейшего отношения. Его кресло стоит в подвале – вот о чем надлежало помнить! Начальник отдела убийств вызвал его наверх в виде поощрения за то, что он помог сдвинуть расследование с места. О чем тут еще говорить! От прочих соображений он уж лучше избавит окружающих.

– Мы не нашли пузырька от лекарств, а это указывает на то, что, по-видимому, кто-то, предположительно тот же самый преступник, принес их с собой и насильно заставил ее проглотить, – сказал Бак.

Надо же, до каких вещей он способен додуматься!

– Таким образом, судя по всему, речь идет о неудавшемся покушении на убийство. Угрожая убить детей, он добился ее молчания, – продолжал Бак.

Тут вступил Маркус Якобсен. Видя, как новенькие сгорают от нетерпения поскорее задать накопившиеся вопросы, он решил сам пойти им навстречу:

– Аннализа Квист и ее дети в интересах расследования получат защиту свидетеля, – объявил он. – Для начала мы поселим их в безопасном месте и скоро у нас будут необходимые показания. Тем временем постараемся привлечь к расследованию отдел по борьбе с наркотиками. Насколько мне известно, она была сильно накачана синтетическим ТГК, затем, кажется, маринолом, который представляет собой самый распространенный вид гашиша в форме таблеток. У уличных наркодилеров это не часто встречается, так что давайте разберемся, где его тут достают. Насколько я знаю, там были обнаружены также следы «Кристалла» и метилфенидата. Совсем нетипичный коктейль.

Карл мотнул головой. Да уж! На редкость разносторонний убийца! Одной жертве в парке зверски перерезает горло, а другую аккуратно кормит таблетками. Почему только коллеги не пожелали дождаться, когда жертва сама их выплюнет? Подняв веки, он пристально посмотрел в глаза начальнику отдела.

– Карл, ты качаешь головой? Можешь предложить что-то лучше? У тебя есть новые креативные идеи, которые помогли бы следствию продвинуться? – Маркус улыбнулся – единственный из всех, кто находился в помещении.

– Я только знаю, что если нажрешься ТГК, тебя вырвет, когда в тебя напихают еще какой-нибудь дряни. Так что парень, который заставил ее глотать таблетки, был хорошим специалистом в своем деле. Почему вы не хотите спокойно подождать, пока Аннализа Квист сама вам обо всем расскажет? Днем раньше, днем позже – это ведь уже не играет никакой роли. У нас и без того хватает дел. – Он обвел глазами коллег. – По крайней мере, у меня.

В секретарской, как всегда, кипела работа. Лиза сидела за компьютером в наушниках и барабанила по клавишам, словно ударник рок-ансамбля. Карл поискал глазами новую секретаршу, которая подошла бы под описание Асада. На звание брюнетки могла претендовать только одна из коллег Лизы, знаменитая своим сходством с Волчицей Ильзой[16] и откликавшаяся на обращение «фру Сёренсен». Карл прищурился. Как видно, Асад разглядел за этой суровой миной нечто такое, чего не замечали остальные.

– Лиза, нам внизу необходим ксерокс, – заявил Карл, дождавшись, когда она, улыбнувшись во весь рот, сделала перерыв и перестала выбивать дробь на клавиатуре. – Сумеешь провернуть это сегодня? Я знаю, что ниже этажом у ребят из НЦР[17] как раз есть лишний. Он так и стоит нераспакованный.

– Посмотрю, что тут можно сделать, – пообещала Лиза.

Можно было считать, дело в шляпе.

– Мне назначена встреча у Маркуса Якобсена, – раздался вдруг рядом звонкий голос.

Карл обернулся и очутился лицом к лицу с незнакомой женщиной. Карие глаза, равных которым он еще не встречал. У Карла даже засосало под ложечкой. Женщина повернулась к секретаршам.

– Вы – Мона Ибсен? – спросила фру Сёренсен.

– Да.

– Вас уже ждут.

Женщины улыбнулись друг другу. Мона Ибсен отодвинулась, уступая дорогу, а фру Сёренсен встала, чтобы проводить ее к начальству. Сжав губы, Карл долгим взглядом провожал ее по коридору, пока она не скрылась за дверью кабинета. На ней была коротенькая шубка, еле-еле закрывавшая попку. Многообещающий вид. Но, судя по формам, женщина уже немолода. Почему он, черт возьми, заглядевшись на глаза, не рассмотрел ее лица?

– Что это за Мона Ибсен? – небрежно спросил он у Лизы. – Связана с убийством велосипедиста?

– Нет, она наш новый кризисный психолог. Будет прикреплена ко всем отделам полицейской префектуры.

– Да ну? – вырвалось у Карла, и он сам понял, как глупо это прозвучало.

Подавив сосущее ощущение под ложечкой, Карл направился в кабинет Якобсена и без стука открыл дверь. Уж коли получать нагоняй, так хоть будет за что.

– Извини, Маркус, – произнес он. – Я не знал, что у тебя посетители.

Она сидела к двери боком, и Карл заметил нежную кожу и морщинки в уголках рта, скорее говорившие об улыбчивости, чем об унынии.

– Я могу зайти попозже, если помешал.

После таких почтительных извинений она повернулась к нему лицом. Ее рот был четко очерчен, форма полноватых губ – чисто лук амура. Возраст – явно за пятьдесят. Она чуть-чуть улыбнулась, и колени Карла, чтоб их нелегкая взяла, стали вдруг как ватные.

– Карл, что тебе? – спросил Маркус.

– Я только хотел сказать, чтобы вы спросили у Аннализы Квист, состояла ли она в интимной связи также и с убийцей.

– Уже спрашивали. Не состояла.

– Значит, нет? Тогда, мне кажется, вам нужно бы спросить у нее, чем занимается убийца. Не кто он по профессии, а чем занимается.

– Само собой, мы и это уже сделали, но она ничего не говорит. Ты думаешь, у них были трудовые отношения?

– Может, да, а может, нет. Но она, во всяком случае, так или иначе зависит от этого человека в связи с его работой.

Якобсен кивнул. Это будет сделано только после того, как свидетельница и ее близкие будут устроены в безопасном месте. Но все-таки Карл смог взглянуть на эту Мону Ибсен.

Это надо же – какие, оказывается, аппетитные бывают кризисные психологи!

– Вот и все, что я хотел сказать, – заявил Карл и улыбнулся такой широкой, спокойной и жизнерадостной улыбкой, какую только мог изобразить, однако никакого отклика на нее не последовало.

На секунду он схватился рукой за грудь: за грудиной вспыхнула резкая боль. Чертовски неприятное ощущение – будто захлебнулся воздухом.

– Карл, с тобой все в порядке? – спросил шеф.

– Так, пустяки! Отголоски былого. Все хорошо.

Однако что-то было все же не так. Ощущение в груди было не из приятных.

– Извините, Мона. Разрешите познакомить вас с Карлом Мёрком. Месяца два назад он попал в неприятнейшую историю с перестрелкой, в которой погиб один из наших сотрудников.

Она слегка поклонилась, глядя на него. Он весь напрягся. Она немного прищурилась, проявляя, видимо, профессиональный интерес, но это все же лучше, чем совсем ничего.

– Карл, это Мона Ибсен, наш новый кризисный психолог. Возможно, вам еще предстоит познакомиться поближе. Мы ведь очень заинтересованы в том, чтобы здоровье одного из лучших наших сотрудников полностью восстановилось.

Он шагнул к столу и пожал ее руку. Познакомиться поближе? А как же! Это уж непременно!

Засевшее в груди ощущение еще не прошло, когда Карл, спускаясь в подвал, столкнулся на лестнице с Асадом.

– Я наконец пробился, Карл, – сказал Асад.

Карл попытался отогнать стоявший перед глазами образ Моны. Это было нелегко сделать.

– Куда пробился? – спросил он.

– Я звонил в «Телеграмз онлайн» по крайней мере десять раз и пробился только пятнадцать минут назад, – стал объяснять Асад, пока Карл собирался с мыслями. – Может быть, они сумеют нам что-то сказать о том, кто посылал телеграмму Мерете Люнггор. Во всяком случае, сейчас они над этим работают.

2003 год

К повышенному давлению Мерета привыкла довольно быстро. Несколько дней у нее немного пошумело в ушах, и все прошло. Нет, главное было не давление.

Страшнее всего был мерцавший над ней свет.

Вечный свет оказался гораздо хуже, чем вечная тьма. Свет обнажил всю скудость ее жизни, уродство и холод. Леденящее белое пространство. Серые стены, резкие углы. Серые бачки, бесцветная еда. Свет принес ей осознание того, что из этой бетонной клетки не вырваться. Что отверстие в закругленной двери совершенно непригодно для побега, что этот бетонный ад – ее гроб и могила. Здесь она уже не могла спрятаться за опущенными веками, чтобы в любой момент мысленно ускользнуть из плена. Свет проникал к ней даже при закрытых глазах. Лишь когда ее окончательно одолевала усталость, она могла спастись во сне.

И время стало тянуться бесконечно.

Каждый день, покончив с едой, она облизывала запачканные пальцы и принималась твердить, устремив взор в пустоту: «Сегодня двадцать седьмое июля две тысячи второго года. Мне тридцать два года и двадцать один день. Я провела здесь сто сорок семь дней. Меня зовут Мерета Люнггор, и со мной все в порядке. Моего брата зовут Уффе, он родился десятого мая тысяча девятьсот семьдесят третьего года…» С этого она начинала, но иногда также повторяла имена родителей, иногда вспоминала знакомых. Каждый божий день она проговаривала все это и множество прочих вещей. Вспоминала чистый воздух, запахи, звучание собачьего лая. Одни мысли тянули за собой другие и позволяли ускользнуть из холодного плена.

Она знала: однажды наступит день, когда она сойдет с ума. Это станет бегством от тяжелых мыслей, которые ходят по кругу. Она упорно боролась за себя и не собиралась сдаваться.

По этой причине Мерета держалась подальше от двух иллюминаторов метрового диаметра, которые нащупала в темноте и к которым первое время часто подбиралась. Они располагались на высоте ее головы, и их зеркальные стекла скрывали все, что находилось снаружи. Спустя несколько дней ее глаза привыкли к свету; тогда она встала и подошла – с большой осторожностью, чтобы от неожиданности не испугаться собственного отражения. И вот, медленно поднимая взгляд, она наконец очутилась лицом к лицу сама с собой. Это зрелище болезненно поразило ее – до глубины души. Ее била дрожь, и Мерета на секунду невольно прикрыла глаза – так поразило ее отражение. Но не оттого, что сбылись ее худшие ожидания насчет собственного внешнего вида. Да, волосы были жирные и свалялись, как войлок, кожа – бледная, но не это главное.

Худшее было то, что она увидела перед собой человека, полностью лишенного надежды. Обреченного на смерть. Незнакомку, одинокую в целом мире.

– Ты – Мерета, – произнесла она тогда вслух и увидела со стороны, как произносит эти слова. – Это я там стою, – сказала она затем, желая в душе, чтобы это оказалось неправдой.

Она ощущала себя отдельно от своего тела, и в то же время та, что стояла перед ней в зеркале, была ею. Есть отчего сойти с ума.

Затем она отошла от иллюминаторов и присела на корточки. Попыталась запеть, но собственный голос показался чужим. Тогда она свернулась в позе зародыша и стала молиться. Дойдя до конца, начала сначала и молилась до тех пор, пока не вырвалась из безумного транса и не отдалась во власть другого. И, отдыхая душой в мечтах и воспоминаниях, она поклялась себе, что никогда больше не подойдет к этому зеркалу.

С течением времени она научилась различать сигналы своего тела. Замечала, когда желудок подсказывал, что еда запаздывает. Когда давление слегка менялось и когда ей лучше всего спалось.

Интервалы между переменой контейнеров были всегда одинаковы. Мерета попробовала отсчитать секунды между сигналом желудка о том, что пришло время еды, и до ее появления – длительность этих промежутков колебалась в пределах получаса. Таким образом, у нее появилась точка отсчета времени при условии, что пища будет все время подаваться один раз в день.

Знание этого факта было для нее утешением и проклятием. Утешением, потому что он давал ей хоть какую-то связь с привычками и ритмом окружающего мира. И проклятием – по той же причине. Снаружи шло время, наступало лето, осень, зима, а тут ничего не менялось. Она представляла себе летний дождик, смывающий с нее унижение и смрад. Мысленно она видела, как в день летнего солнцестояния горят костры, как зимой сверкает рождественская елка. Каждый день приходил со своими особенностями. Она помнила даты и знала, что они означают. Там, на воле!

Так она сидела одна на голом полу, заставляя свои мысли устремляться к жизни, текущей снаружи. Это давалось нелегко. Часто живые картины так и норовили ускользнуть, но она их удерживала. Каждый день получал свое особенное значение.

В день, когда Уффе исполнилось двадцать девять с половиной лет, она, прислонясь к холодной стене, представила себе, как гладит его по голове и поздравляет с праздником. Она решила мысленно испечь и послать ему пирог. Сперва нужно было приобрести необходимые продукты. Она не забыла надеть пальто, чтобы не замерзнуть на осеннем ветру. В кулинарном отделе купила все нужное, выбрала то, что понравилось. Чтобы Уффе получил самое лучшее.

Мерета считала дни, гадая, что задумали ее похитители и кто они такие. Иногда ей чудилось, что за темным стеклом мелькает еле заметная тень, и тогда она вздрагивала. Умываясь, старательно прикрывала свое тело, раздетая становилась к окнам спиной. Туалетное ведро она ставила к стене между иллюминаторами, чтобы никто не видел, как она на него садится.

Потому что они там были. Если бы их не было, все не имело бы смысла. Одно время она обращалась к ним, пытаясь заговорить, сейчас уже перестала. Они все равно не отвечали.

Она попросила дать ей гигиенические прокладки, они не дали. На пике менструаций туалетной бумаги не хватало, обходилась так.

Она просила также зубную щетку, щетки тоже не дали, и это стало лишней заботой. Вместо щетки она массировала десны пальцем и пыталась чистить пространство между зубами, продувая сквозь них воздух, но в этом было мало проку. Дохнув себе в ладошку, она убеждалась, что изо рта пахнет все сильнее.

Однажды Мерета вытащила пластинку из капюшона своей пуховой куртки. Она была пластиковая и достаточно твердая, но по толщине плохо годилась в качестве зубочистки. Мерета попыталась отломить от нее кусочек, а когда это удалось, начала обгрызать его передними зубами. «Надо следить, чтобы кусок пластика не застрял в зубах. Самой тебе его никогда потом не вытащить», – напомнила она себе, чтобы не торопиться.

Когда ей впервые за долгое время удалось наконец прочистить щели между зубами, она почувствовала большое облегчение. Эта щепочка стала ее драгоценностью. Надо тщательно беречь ее, как и оставшуюся часть пластинки.

Голос заговорил с ней немного раньше, чем она рассчитывала. В свой тридцать третий день рождения Мерета проснулась с таким ощущением в животе, которое говорило ей, что сейчас, вероятно, еще ночь. Несколько часов она просидела, неотрывно глядя на зеркальные иллюминаторы и пытаясь предположить, что сегодня произойдет. Без конца взвешивала вопросы и ответы, успев перебрать все возможные имена, события и причины, но ни до чего не додумалась и знала ровно столько же, сколько год назад. Возможно, это что-то связанное с деньгами. Возможно, с Интернетом. Или какой-то эксперимент, попытка неведомого безумца узнать, что может выдержать человеческий организм и психика.

Но она не собиралась безропотно принимать такие эксперименты. На это она никогда не пойдет.

И все же раздавшийся голос застал ее врасплох. Желудок еще не заявил о том, что голоден. Она задрожала, но скорее от внезапной разрядки напряжения, чем от неожиданного звука.

– Поздравляем, Мерета! – произнес женский голос. – Поздравляем тебя с тридцатитрехлетием. Мы видим, что у тебя все идет хорошо. Весь год ты была хорошей девочкой. С утра светит солнце.

Солнце! Господи! Лучше бы ей этого не знать!

– Ты подумала над вопросом? Почему мы держим тебя в клетке, как дикого зверя? За что тебе пришлось через это пройти? Ты додумалась до разгадки, Мерета, или нам снова придется назначить тебе наказание? Что же ты на этот раз должна получить: подарок или наказание?

– Дай мне какую-нибудь подсказку, чтобы не начинать с пустого места! – воскликнула Мерета.

– Ты не поняла правил игры. Нет, надо, чтобы ты догадалась сама. Сейчас мы передадим тебе ведра, а ты пока подумай, за что здесь оказалась. Кстати, мы приготовили для тебя небольшой подарочек и надеемся, что он тебе пригодится. У тебя очень мало времени на поиск ответа.

На этот раз она впервые по голосу смогла представить себе говорящую. Это была уже немолодая женщина, далеко не молодая. Что-то в ее произношении свидетельствовало о том, что когда-то давно она училась в приличной школе. Некоторые звуки она произносила так, как это делают только хорошо образованные люди.

– Для меня это не игра, – возразила Мерета. – Вы похитили меня и держите взаперти. Чего вам надо? Вы хотите денег? Я не знаю, как я, сидя здесь, могу вынуть для вас деньги из фонда. Неужели вы этого не понимаете?

– Знаешь что, моя милая, – сказала женщина. – Не кажется ли тебе, что, если бы речь шла о деньгах, все было бы совсем иначе?

Затем из люка послышалось шипение, и в нем показался первый бачок. Мерета втащила его к себе, ломая голову над тем, что ей еще сказать, как выиграть время.

– Я же в жизни никому не сделала зла, я этого не заслужила, понимаете?

В люке снова послышалось шипение, и показался второй бачок.

– Это уже ближе к сути, дурочка! Ты именно заслужила!

Мерета хотела было возразить, но женщина ее остановила:

– Не говори больше ничего! Ты не справилась с заданием и сделала себе только хуже. Загляни-ка лучше в бачок. Ну как? Рада ты такому подарку?

Мерета медленно подняла крышку, словно внутри пряталась кобра с раздутым капюшоном и ядовитой железой, до отказа наполненной ядом. Но то, что она увидела, было хуже.

Это был электрический фонарик.

– Спокойной ночи, Мерета, спи сладко! Давление у тебя внутри будет повышено еще на одну атмосферу. Посмотрим, поможет ли это освежить твою память.

Сначала из шлюза наверху послышалось шипение, вместе с ним внутрь проникли запахи извне. Запах духов и напоминания о солнце.

Затем вновь наступила тьма.

2007 год

Ксерокс, который им прислали из НЦР – Национального центра расследований, как называлась новая разъездная бригада государственной полиции, был совсем новенький, и дали его только взаймы. Прекрасное подтверждение того, что они совсем не знали Карла: уж что к нему в руки попало, то пропало.

– Ты сделаешь фотокопии всех документов, которые содержатся в деле, – сказал он Асаду. – Пусть даже это займет у тебя целый день, я не против. А когда закончишь, поедешь в клинику спинномозговых повреждений и введешь в курс дела моего старого сослуживца Харди Хеннингсена. Он будет вести себя так, словно не замечает тебя, но ты не обращай внимания. Память у него слоновья, а слух – как у летучей мыши.

Внимательно рассмотрев все обозначения и клавиши на большущем аппарате в подвальном коридоре, Асад спросил:

– А как обращаться с этой штуковиной?

– Тебе раньше никогда не приходилось делать фотокопии?

– На такой штуковине и с такими значками не приходилось.

Вот тебе на! И это говорит человек, который за десять минут установил телевизор!

– Господи, Асад! Смотри: кладешь оригинал сюда и нажимаешь вот эту кнопку.

«Оказывается, и я не такой уж отсталый», – подумал Карл.

Как и следовало ожидать, мобильный телефон Бака сообщил, что вице-комиссар криминальной полиции Бак, к сожалению, не может ответить, так как занят в связи с расследованием убийства.

Очаровательная секретарша с неровными зубками добавила в объяснение, что он и еще один сотрудник выехали в Вальбю на задержание.

– Лиза, ты же дашь мне знать, когда этот балбес снова объявится? – попросил Карл.

Через полтора часа он получил отмашку и без спросу ворвался в комнату для допросов, где у Бака и его помощника уже кипела работа. Арестованный в наручниках был самый обычный парнишка – усталый и насквозь простуженный.

– Взяли бы уж платок да утерли горемыке нос, – сказал Карл, указывая на густые сопли, которые текли у того по лицу.

Если даже они поймали того, кого надо, то сразу видно, что из этого парня никакими клещами не вытянешь ни слова.

– Карл, ты что, не понимаешь по-человечески? – На этот раз лицо Бака побагровело, чего не так-то легко было добиться. – Изволь подождать! И никогда больше не прерывай коллегу посреди допроса. Договорились?

– Пять минут, и я от тебя отстану, обещаю.

Правда, болвану Баку понадобилось целых полтора часа, дабы объяснить Карлу, что он, Бак, был привлечен к расследованию дела Люнггор только на последнем этапе и потому ни черта о нем не знает. Но кто его просил разводить долгие разговоры вокруг да около?

По крайней мере, теперь Карл узнал телефон Карен Мортенсен, вышедшей на пенсию социальной работницы из Стевнса, в ведении которой была карточка Уффе. А в придачу еще и телефон старшего полицейского инспектора Класа Дамгора, который в то время занимал начальственную должность в выездной следственной бригаде. Теперь он, по словам Бака, служил в полицейском округе Средней и Западной Зеландии. Почему было просто не сказать, что он работает в Роскилле?

Кстати, другой начальник, который руководил следствием, уже успел умереть – после выхода на пенсию прожил всего два года. Вот так в Дании обстоит дело с пенсионерами из числа полицейских.

Хоть сейчас – в Книгу рекордов Гиннесса.

Старший полицейский инспектор Клас Дамгор оказался человеком совсем другого сорта, нежели Бак, – дружелюбный, приветливый, с интересом относящийся к собеседнику. О да! Он уже слышал про отдел «Q» и хорошо знает, кто такой Карл Мёрк. «Кажется, это вы тогда раскрыли дело об утонувшей девушке с Фемарна и о зверском убийстве в Северо-Западном округе, когда старушку вышвырнули из окна?» Да, о Карле Мёрке он весьма наслышан! Как же не помнить, если речь идет о заслуженном полицейском! Разумеется, он будет рад повидаться и поделиться сведениями с Карлом Мёрком, если он приедет в Роскилле. Дело Люнггор – очень печальная история, так что он рад будет помочь, чем сможет, в любое время, когда тот пожелает.

«Какой молодчина!» – успел только подумать Карл, прежде чем собеседник на другом конце провода сказал ему, что придется только подождать с этим три недельки, так как сейчас он с женой, дочерью и зятем отправляется на Сейшелы. А с поездкой надо поторопиться, пока острова не затопили тающие ледники, с хохотом заключил он.

2007 год

– Просто не знаю, что нам теперь делать, Маркус. – Заместитель посмотрел на начальника с таким выражением, словно только что узнал о пожаре в его доме.

– И ты наверняка знаешь, что журналисты не предпочтут поговорить со мной или начальником отдела информации?

– Они настаивали на интервью с Карлом. Они беседовали с Пив Вестергор, и она посоветовала им обратиться к нему.

– Что же ты не сказал, что он болен, или уехал на задание, или отказался встречаться? Ну, что-нибудь в этом роде. Нельзя же отдавать его на растерзание этой своры! Журналисты ДР[19] вцепятся в него мертвой хваткой.

– Я понимаю.

– Ларс, надо заставить его отказаться.

– Эта задача скорее по плечу тебе.

Спустя десять минут хмурый Карл Мёрк появился на пороге кабинета.

– А, Карл! – начал Маркус Якобсен. – Ну как успехи?

Тот пожал плечами:

– Могу сообщить, к твоему сведению, что Бак ни черта не знает о деле Люнггор.

– Вот как? Странно! Но ты-то знаешь?

Карл зашел в кабинет и плюхнулся в кресло:

– Не жди от меня чудес.

– Значит, у тебя нет ничего нового по этому делу.

– Пока что нет.

– Стало быть, мне лучше сказать журналистам из телевизионных новостей, что у тебя еще рано брать интервью?

– Не буду я, черт возьми, давать никаких интервью!

Душу Маркуса затопило облегчение, и вслед за ним на лице расплылась широкая улыбка.

– Я тебя понимаю. Когда ты с головой погружен в расследование, хочется, чтобы не отвлекали. Нам, в отличие от тебя, приходится считаться с требованиями общественности, но в работе над такими старыми делами, как твои, человек имеет право вести расследование не торопясь, в спокойной обстановке. Я так и передам им. Ты имеешь на это полное право.

– Не мог бы ты распорядиться, чтобы мне в подвал прислали копию личного дела Асада?

Этого только не хватало! Уж не считает ли Карл, что Маркус – его секретарь?

– Ну конечно же! – тем не менее откликнулся начальник. – Я поручу это Ларсу. Ты доволен своим помощником?

– Поживем – увидим. Пока что доволен.

– Ты ведь не привлекаешь его к расследованию, могу я на это надеяться?

– Разумеется, можешь! – При этих словах на лице Карла появилась улыбка, что было большой редкостью.

– Так, значит, все-таки ты посвящаешь его в дела?

– Да ладно тебе! Сейчас, если хочешь знать, Асад находится в Хорнбэке, знакомит Харди с кое-какими документами, с которых снял фотокопии. Против этого ты же ничего не имеешь? Сам знаешь, какая голова у Харди, иногда он нам может дать сто очков вперед. И так у него хотя бы будет чем заняться.

– Ну, против этого, конечно, возразить нечего, – с надеждой ответил Маркус. – А как там Харди?

Карл пожал плечами.

Ничего другого Маркус не ожидал. Очень печально!

Они обменялись кивками: аудиенция была закончена.

– Ах да! Вот еще что, – обернулся с порога Карл. – Когда будешь вместо меня давать интервью «Новостям», то не говори, пожалуйста, что в этом отделе нас полтора человека. Как бы Асад не обиделся, если услышит. А вместе с ним, я думаю, еще и те, кто выделял на это деньги.

А ведь он прав! Вот уж, как говорится, связались на свою голову, а теперь выпутывайся!

– Да, кстати, Маркус, еще одно!

Подняв брови, Маркус посмотрел на лукавую физиономию Карла. Что еще он придумал?

– Когда увидишь в следующий раз кризисного психолога, скажи ей, что Карлу Мёрку требуется помощь.

Маркус снова обратил на Карла взгляд, в котором читалось: беда мне с тобой! А ведь с виду весело ухмыляющийся Карл ничуть не напоминал человека, который находится на грани нервного срыва.

– Да, меня изводят неотвязные мысли о смерти Анкера. Наверное, потому, что я так часто вижусь с Харди. Пускай она меня научит, как жить дальше.

2007 год

На следующий день все засы`пали Карла рассказами о телевизионном выступлении начальника отдела убийств Маркуса Якобсена. Рассказывали попутчики по электричке, сотрудники дежурного отдела и те люди с третьего этажа, которые сочли возможным снизойти до разговора с ним. Все посмотрели это выступление – за исключением одного только Карла.

– Поздравляю! – крикнула ему одна из секретарш на всю Полицейскую площадь, другие же старательно обходили его подальше.

Все это было очень странно.

Сунувшись в дверь крохотного чуланчика, который служил кабинетом Асаду, Карл был встречен такой улыбкой, от которой у помощника по всему лицу разбежались морщинки. Значит, Асад хорошо осведомлен обо всех новостях.

– Ну, ты обрадовался? – спросил тот и сам себе ответил энергичными кивками.

– Чему я должен радоваться?

– Ой! Маркус Якобсен столько хорошего говорил о нашем отделе и о тебе. Самые приятные слова от начала и до конца, чтобы ты знал. Вот и моя жена сказала: мы с тобой можем очень гордиться. – Асад подмигнул Карлу. Дурная привычка! – И еще ты станешь комиссаром полиции.

– Чего?

– Сам спроси у фру Сёренсен! Она приготовила для тебя бумаги и велела, чтобы я не забыл тебе сказать.

Но Асад зря старался – из коридора уже слышалось цоканье каблучков приближающейся фурии.

– Поздравляю! – выдавила она с усилием, одновременно одарив сладкой улыбкой Асада. – Вот бумаги, которые тебе нужно заполнить. Занятия на курсах начинаются в понедельник.

– Дивная женщина! – произнес Асад, как только она целеустремленно направила свои стопы прочь из подвала. – О каких курсах она говорит, Карл?

Карл вздохнул:

– Не посидев за партой, нельзя стать комиссаром.

– Тебя забирают отсюда? – Асад скорчил разочарованную гримасу.

– Никто меня ниоткуда не заберет.

– Тогда я не понимаю.

– Ничего, поймешь! Расскажи-ка мне лучше, как там все прошло у Харди!

Глаза Асада неожиданно округлились.

– Мне там совсем не понравилось. Большой мужчина лежит под периной и даже не двигается. Потом пришла сестра и хотела меня выгнать. Но с этим ничего, уладилось. Она по-своему даже очень приятная женщина. – Он заулыбался. – Думаю, она это поняла по моему лицу, так что просто ушла.

Карл воззрился на него в полном недоумении. Иногда Асад доводил его до такого отчаяния, что хоть бросай все и беги на край света.

– А Харди, Асад? Я же спрашивал тебя о Харди! Что он сказал? Ты прочел ему что-нибудь из этих фотокопий?

– Да. Я читал два с половиной часа, после этого он заснул.

– Ну и дальше что?

– Дальше он спал.

Только могучий мозг Карла смог удержать руки от того, чтобы не схватить Асада за глотку и не придушить.

А тот улыбался:

– Но я туда еще вернусь. Когда я уходил, сиделка попрощалась со мной очень вежливо.

У Карла опустились руки:

– Раз уж ты так хорошо умеешь ладить с дамочками, то давай-ка сходи наверх и подмажь на всякий случай секретарш.

Асад оживился. На его лице ясно читалось: это гораздо приятнее, чем торчать в подвале, обрядившись в халат уборщика и зеленые перчатки.

Карл посидел немного, глядя в пустоту. О чем бы он ни думал, на заднем плане все время крутилась мысль о разговоре с Карен Мортенсен, служащей отдела здравоохранения Стевнса. Существует ли какой-то способ достучаться до сознания Уффе? Можно ли пробудить его память? Не спрятано ли в ней то, что объяснило бы исчезновение Мереты Люнггор, и нельзя ли как-то это извлечь, если нажать на нужную кнопку? Можно ли использовать память об аварии, чтобы найти эту кнопку? Вопросов, которые требовали решения, становилось все больше и больше.

Он окликнул своего помощника, бывшего уже на полпути к лестнице:

– Асад, еще одно поручение! Раздобудь мне все сведения, относящиеся к аварии, в которой погибли родители Мереты и Уффе. Решительно все. До ниточки. Фотографии, отчет дорожного патруля, вырезки из газет. Пусть секретарши тебе помогут. Я хотел бы получить это безотлагательно.

– Безотлагательно?

– Безотлагательно, Асад, это значит поскорее. Есть такой парень по имени Уффе, с которым мне очень хотелось бы потолковать об этой аварии.

– Потолковать? – повторил Асад себе под нос.

Вид у него сделался задумчивый.

На время обеденного перерыва у Карла была назначена встреча, которую он с удовольствием пропустил бы. Накануне Вигга весь вечер приставала к нему, чтобы он пришел посмотреть на ее чудо-галерею. Находилась она на улице Нансена – не в закоулке каком-нибудь, зато и стоило это бешеных денег. Карл никакими силами не мог вызвать в душе ликование ввиду неизбежной перспективы вытряхнуть из кармана последние деньги, чтобы какой-то несчастный мазилка по имени Хугин выставлял свои произведения рядом с чертовыми картинами Вигги.

Уходя из полицейского управления, он столкнулся в вестибюле с Маркусом Якобсеном. Тот шел ему навстречу бодрым шагом, не отрывая глаз от мозаичного пола, украшенного узором из свастик, и тем не менее тут же приметил Карла. Во всей полицейской префектуре не было человека столь приметливого, пусть внешне это и не проявлялось. Недаром Маркус Якобсен был их шефом.

– Я слышал, Маркус, ты хвалил меня перед журналистами. Так сколько же дел мы, с твоих слов, уже разобрали в отделении «Q»? И мало того – одно из них, как ты сказал, уже находится на пороге раскрытия. Ты просто представить себе не можешь, до чего я рад это слышать! Вот уж и впрямь прекрасные новости!

Начальник отдела убийств взглянул ему прямо в глаза. Этот взгляд тоже был одной из составляющих его авторитета. Он и сам знал, что переборщил с похвалами, и также знал, почему это сделал. Честь мундира – прежде всего! Деньги – лишь средство. А уж задачи определять самому шефу.

– Ну, пока, – сказал Карл. – Мне надо спешить, чтобы успеть до завтрака раскрыть еще парочку дел. Да! – Уже возле выхода он обернулся. – Скажи, Маркус, на сколько разрядов в расписании ставок повысилось мое жалованье? – крикнул он через зал начальнику отдела убийств, который растаял за выкрашенными в бронзовый цвет стульями, расставленными вдоль стены. – И ты поговорил с кризисной психологиней?

Выйдя на свет, Карл на секунду остановился, щурясь на солнце. Никто не будет решать за него, какое количество побрякушек украсит его парадный мундир. Насколько Карл знал Виггу, ей уже все известно о его повышении, так что плакала прибавка к зарплате. И с какой стати ему еще ходить ради этого на курсы?

Торговое помещение, которое она выбрала, когда-то служило магазином трикотажных изделий. В дальнейшем в нем располагались издательство, печатное бюро, контора по импорту предметов искусства и магазин CD-дисков, и сейчас от прежней отделки остался только потолок из матового стекла. Общая площадь составляла не более тридцати пяти метров, как на глазок определил Карл. Широкое окно в сторону прохода, ведущего к озерам, вид на пиццерию, со стороны заднего двора – островок зелени и в довершение – соседство с кафе «Банкрот», где за несколько дней до гибели побывала Мерета Люнггор. Улица Нансена с ее уютными кафе и ресторанами – это вам не какая-нибудь захудалая улочка. Почти парижская идиллия!

Карл обернулся и сразу увидел возле булочной приближающуюся парочку – Виггу и ее парня. Выход Вигги на улицу был таким же победоносным и красочным зрелищем, как вступление на арену матадора. В ее живописном одеянии артистически смешалась вся палитра цветов. Уж Вигга всегда умела выглядеть празднично, чего нельзя было сказать о хиловатом мужичонке, который своей черной облегающей одеждой и черными кругами на бледном как мел лице больше всего походил на одного из обитателей свинцовых гробов в фильмах про Дракулу.

– Ми-и-лый! – крикнула она с другой стороны перехода через Алефельдсгаде.

Это дорогого стоило, так что влетит в копеечку.

К тому времени как тощее привидение закончило измерять это великолепие, Вигга довела Карла до нужной кондиции. С него причитается всего лишь две трети арендной платы, остальное она как-нибудь наскребет сама.

– Мы тут будем грести деньги лопатой! – воскликнула она, широким жестом обведя помещение.

«Ну да, – подумал Карл, – если не выгребать вон».

Он уже вычислил, что придется выкладывать по две тысячи шестьсот крон в месяц. Пожалуй, не миновать ему чертовых курсов переподготовки.

Чтобы изучить контракт, они устроились за столиком в кафе «Банкрот». Карл огляделся. Вот здесь побывала Мерета Люнггор, а всего через пару недель после этого исчезла с лица земли.

– Кто владелец этого кафе? – спросил он девушку в баре.

– Жан Ив. Вон он там сидит, – показала она на мужчину солидного вида: никакой развязной жестикуляции, ничего французского в облике.

Карл поднялся и достал полицейский жетон.

– Можно спросить, с каких пор вы владеете этим замечательным заведением? – спросил он, предъявив жетон.

Судя по любезной улыбке хозяина, в этом не было необходимости. Но что толку от жетона, если все время держать его в кармане?

– С две тысячи второго года.

– Не припомните, с какого месяца?

– А в связи с чем этот вопрос?

– В связи с депутатом фолькетинга Меретой Люнггор. Она исчезла, если помните.

Хозяин кивнул.

– И она сюда приходила, – продолжал Карл. – Незадолго до того, как погибла. Это было при вас?

Жан Ив помотал головой:

– Это предприятие перешло ко мне от одного из моих друзей первого марта две тысячи второго года, но я помню, что его спрашивали об этом: не может ли он назвать кого-то, кто видел, с кем она сюда приходила. Однако такого человека не нашлось. Возможно, я бы и запомнил, будь это при мне.

Карл тоже улыбнулся. Возможно, что и так – хозяин производил впечатление наблюдательного человека.

– Но вы опоздали на месяц. Что поделаешь – бывает! – сказал Карл, пожимая руку владельцу кафе.

Тем временем Вигга успела подписать все, что было разложено перед ней на столе. Она всегда очень щедро раздавала подписи.

– Дай-ка мне посмотреть. – Карл вытянул бумаги из руки Хугина.

Демонстративно разложив перед собой стандартный контракт, набранный мелким шрифтом, он уставился в него невидящим взглядом и подумал: «Столько людей ходит по земле, не подозревая, что с ними может случиться!»

В этом зале холодным февральским вечером сидела Мерета Люнггор и глядела в окно. Ждала ли она от жизни чего-то совсем другого или еще тогда догадывалась, что несколько дней спустя канет в холодную пучину Балтийского моря?

Когда Карл вернулся на рабочее место, Асад был по уши занят наверху, общаясь с секретаршами. Карла это вполне устраивало. Встреча с Виггой и ее ходячим покойником выкачала из него все силы, и теперь ему было просто необходимо немного посидеть, задрав ноги на стол и погрузившись в царство целительных снов.

Но не успел Карл так посидеть и десяти минут, как некий внутренний позыв вытолкнул его из медитативного состояния. Это ощущение хорошо знакомо всякому полицейскому – женщины называют его интуицией. Заговорил опыт, который не давал покоя подсознанию. Это было предчувствие того, что определенный ряд конкретных действий в итоге неизбежно приведет к определенному результату.

Открыв глаза, Карл посмотрел на записки, прикрепленные магнитами к доске. Потом поднялся и вычеркнул на одном листке «Служащая социального ведомства в Стевнсе». В списке под заголовком «Проверить» осталось: «Телеграмма – Секретарши в Кристиансборге – Свидетели на шлезвиг-гольштейнском пароме».

Телеграмма, полученная Меретой Люнггор, все-таки не могла пройти мимо ее секретарши. Кто в Кристиансборге вообще принял телеграмму-валентинку? Почему все так уверены, что это могла сделать только сама Мерета Люнггор? Ведь в тот момент она, кажется, была завалена работой, как никто другой из членов фолькетинга. Если рассуждать логически, телеграмма должна была пройти через руки секретарши. Не то чтобы Карл подозревал секретаршу в том, что она непременно сует нос во все бумаги шефа, но все же…

Вот что его встревожило!

– Нам пришел ответ от «Телеграмз онлайн», – объявил показавшийся в дверях Асад.

Карл вскинул голову.

– Они не могли сообщить, что в ней было написано, зато у них зарегистрировано, кто ее послал. Чудное такое имя. – Асад посмотрел в записку и прочитал: – Таге Баггесен. Они говорят, что телеграмма была от кого-то из фолькетинга. Я только это хотел сказать.

Передав листок Карлу, помощник уже повернулся, чтобы уйти, но добавил:

– Мы собираем материал о той аварии. Меня ждут наверху.

Карл кивнул, затем взял трубку и набрал номер фолькетинга.

Ответила ему служащая секретариата радикального центра. Она говорила любезно, однако сказала, что, к сожалению, Таге Баггесен в отъезде, уехал на уик-энд на Фарерские острова.

– Ничего, – успокоил девушку Карл. – Я свяжусь с ним в понедельник.

– В таком случае хочу вас предупредить, что в понедельник Баггесен будет очень занят. Просто чтобы вы знали.

Тогда он попросил соединить его с секретариатом «демократов».

Там тоже трубку взяла секретарша, только очень усталая, и сказала, что вот так, с ходу, ничего не может ответить. Но если она, дескать, не ошибается, то последней секретаршей Мереты Люнггор была девушка по имени Сёс Норуп.

Карл подтвердил, что именно так ее и звали.

– Не то чтобы она была такой уж незапоминающейся, – продолжал голос в трубке, – просто здесь очень недолго проработала.

Тут вмешался голос другой секретарши, которая подсказала, что Сёс Норуп перешла сюда вроде бы из ДСЮЭ, а потом туда же вернулась, хотя ей предлагали остаться у преемника Мереты Люнггор.

– Вобла была сушеная, – произнес кто-то еще, и это, по-видимому, освежило память остальных девушек в комнате.

«Так и есть, – с удовлетворением подумал Карл. – Таких, как мы, положительных, надежных зануд люди запоминают надолго».

Тогда он позвонил в ДСЮЭ, и – что бы вы думали! – все в секретариате хорошо помнили Сёс Норуп. Нет, она не вернулась на старое место. Куда-то ушла и как в воду канула.

Положив трубку, Карл покачал головой. Как-то вдруг в его работе все пошло так, что, с какого бы конца он ни принимался за дело, все нити приводили к бесследному исчезновению. У него совсем не вызывала восторга перспектива пускаться на поиски секретарши, которая, может быть, помнит что-то про телеграмму, которая, может быть, укажет на некую личность, которая, может быть, встречалась с Меретой Люнггор в кафе и, может быть, знает что-то о том, в каком настроении та находилась пять лет назад. Пожалуй, лучше уж разузнать, насколько Асад с помощью здешних секретарш продвинулся в деле расследования той проклятой аварии.

Следователи обнаружились в одном из вспомогательных помещений в окружении разложенных на столе факсов, фотокопий и разных бумажек. Впечатление было такое, словно Асад открыл центр по работе с избирателями для участия в президентской кампании. Три секретарши трещали без умолку, а Асад подливал чая и старательно кивал при каждом новом повороте этой светской беседы. Удивительно результативный метод работы!

Карл осторожно постучал по дверному косяку.

– Похоже, вы собрали большое количество документов, – произнес он, кивая на бумаги.

И почувствовал себя невидимкой: одна только фру Сёренсен удостоила его взглядом, хотя это и не доставило ему большой радости.

Он молча удалился в коридор и впервые после окончания школы испытал что-то похожее на ревность.

– Карл Мёрк, – раздался у него за спиной голос, который тотчас же заставил его забыть о горьком чувстве поражения и ощутить себя победителем. – Маркус Якобсен сказал, что вы хотели поговорить со мной. Назначим время для встречи.

Обернувшись, Карл тут же поймал взгляд Моны Ибсен. Назначить встречу? Еще бы, черт возьми!

2003–2005 годы

После того как на день рождения Мереты они выключили свет и увеличили давление, она проспала целые сутки. Ее совершенно сразило сознание того, что ее жизнью полностью распоряжается кто-то другой и что она, судя по всему, находится на пути к бездне. Лишь на следующий день, когда в шлюзе загремело ведро с едой, она открыла глаза и попыталась сориентироваться в обстановке.

Подняв взгляд, она посмотрела на иллюминаторы: оттуда к ней проникал еле заметный свет. Значит, в помещении за стеклом загорелась лампочка. Мерете она давала не больше света, чем зажженная спичка, но это было хоть что-то. Встав на колени, она попыталась определить, где находится источник света, но за стеклом все было смутно. Тогда она повернулась в другую сторону и осмотрелась в своей камере. Света хватало, чтобы, привыкнув к нему, глаза через несколько дней начали различать отдельные детали.

В первый миг она обрадовалась, но тут же одернула себя. Ведь как ни мало этого света, его тоже можно выключить.

Кнопкой распоряжалась не она.

Вставая, Мерета задела рукой лежавшую на полу металлическую трубку. Это был фонарик, который они ей передали. Она крепко сжала его в руке, стараясь упорядочить мысли. Фонарик означал, что рано или поздно они собираются выключить жалкие остатки света, которые проникали к ней из-за стекла. Иначе зачем было давать ей фонарик?

В первый момент она хотела его включить – просто потому, что у нее имелась такая возможность. Искушение было велико – ведь в остальном у нее давно уже отняли право самой что-то решать. Однако она не стала этого делать.

«У тебя есть глаза, Мерета, вот пусть они и работают», – остановила она себя и положила фонарик рядом с отхожим ведром к стене под иллюминатором. Если зажечь свет, то, погасив его, она надолго окажется в непроницаемой тьме.

Это все равно что пытаться утолить жажду морской водой.

Ее опасения не оправдались, и слабый свет не погас. Она могла различать очертания комнаты и наблюдать за тем, как постепенно хирело ее тело. В таких условиях, напоминавших зимнюю ночь, она провела почти пятнадцать месяцев. Затем все опять радикально переменилось.

В тот день она впервые различила за слепым стеклом какие-то тени.

Она лежала на полу, вспоминая книжки. Так она поступала часто, чтобы отвлечь себя от мыслей о том, как бы она сейчас могла жить, если бы поступила как-то иначе. Думая о книжках, она переселялась в совершенно другой мир. Одно только воспоминание о сухости бумажных страниц под пальцами наполняло душу тоской. Запах целлюлозы и типографской краски. Сотни раз Мерета мыслями улетала в свою воображаемую библиотеку, отыскивая там единственную книжку на свете, которая в точности сохранилась у нее в памяти, без домыслов, привнесенных собственной фантазией. Не ту, которую ей хотелось бы вспомнить, не ту, которая произвела на нее наибольшее впечатление. Но единственную книжку, которая целиком сохранилась в ее измученном сознании вместе с воспоминаниями о радостных взрывах смеха.

Эту книгу читала ей мама, и Мерета читала ее вслух братцу Уффе, и вот теперь, в потемках, она пыталась читать ее самой себе. Маленький философствующий медвежонок Пух стал ее спасательным кругом, защитой от безумия. Они все обитатели стометрового леса. Она как раз находилась в далекой медовой стране, когда на освещенное еле брезжущим светом окно вдруг надвинулось черное пятно.

Мерета изо всех сил вытаращила глаза и затаила дыхание. Нет, ей не показалось. Впервые за долгое-долгое время она почувствовала, что слегка вспотела. На школьном дворе, в узких вечерних улочках незнакомых городов, в фолькетинге в самые первые дни – вот где ее посещало это же ощущение: будто где-то рядом посторонний человек, который подглядывает за ней исподтишка.

«Эта тень хочет причинить мне зло», – подумала она и, обхватив себя руками за плечи, продолжала пристально следить за пятном. Оно постепенно увеличивалось и наконец застыло над нижним краем иллюминатора, будто тень человека, сидящего на высоком табурете.

«Видят ли они меня?» – подумала Мерета и, напрягая зрение, посмотрела на стену у себя за спиной. Да, белая поверхность стены четко выделялась из тьмы, ее разглядел бы любой, кто не привык жить во мраке. А значит, и ее, Мерету, эти, снаружи, тоже могут видеть.

Всего несколько часов назад она приняла из шлюза бачок с едой: она знала это совершенно точно, поскольку единственное событие ее жизни изо дня в день происходило регулярно и ритмы организма настроились на него. До прибытия следующего бачка осталось еще много-много часов. Тогда зачем они сейчас тут? Что им нужно?

Очень медленно Мерета встала и пошла к окну. Тень за стеклом даже не шелохнулась.

Тогда Мерета приложила ладонь к стеклу, закрыв ею черную тень, и стала ждать, глядя на свое полузаслоненное отражение. Так она простояла до тех пор, пока не усомнилась, стоит ли доверять собственному рассудку. Есть ли тень – или ее нет? Может быть, так, а может, иначе. Почему сейчас кто-то должен стоять за стеклом, если раньше никто в него не заглядывал?

– Подите вы к черту! – крикнула она так, что эхо отдалось в теле, будто электрический разряд.

И тут вдруг это произошло. Мерета отчетливо увидела, как тень за стеклом сдвинулась – немного вбок и немного назад. Чем дальше от стекла, тем больше она уменьшалась и становилась более расплывчатой.

– Я знаю, что вы там! – крикнула Мерета; ее пробрал озноб, губы и все лицевые мышцы задрожали. – Убирайтесь отсюда! – прошипела она, наклонившись к стеклу.

Но тень осталась на том же месте.

Тогда Мерета села на пол, уткнулась в колени и обхватила голову руками. От одежды сильно тянуло затхлостью. Она носит эту блузу, не меняя, вот уже три года.

Серые сумерки висели в помещении день и ночь, но это было лучше, чем полный мрак или никогда не гаснущий свет. Они давали выбор: можно было не замечать света или не замечать тьмы. Теперь она уже не закрывала глаз, когда хотела сосредоточиться, а позволяла мозгу самому решать, в каком состоянии ему удобнее отдыхать.

Этот серый свет содержал множество оттенков – почти как во внешнем мире, где день может быть по-зимнему ясным, по-февральски темным, по-октябрьски серым, дождливо-пасмурным, сияюще-ярким и включать всю палитру красок. В этих стенах ее палитра ограничивалась черным и белым цветом, и она смешивала эти краски, смотря по настроению. Пока у нее был холст в виде этого серого цвета, ей еще не грозило безнадежное отчаяние.

А Уффе, Винни Пух, Дон Кихот, Дама с камелиями и Смилла врывались в ее мысли, сыпали песок в песочные часы и засыпали им тени, встающие за стеклом. Благодаря им было гораздо легче жить в ожидании новых козней со стороны тюремщиков. Они все равно приходили, несмотря ни на что.

И тени за стеклом стали обыденным явлением. Каждый день, через какое-то время после прибытия еды, в одном из окошек на стекле появлялась тень. Первые несколько недель она была маленькой и немного размытой, но скоро сделалась отчетливей и крупней, придвигаясь все ближе.

Мерета знала, что из-за окна ее хорошо видно. В один прекрасный день они направят на нее прожектор и велят делать то или другое. Можно только догадываться, какую радость могли находить в этом скоты за окном, – ей это совершенно неинтересно!

Незадолго до ее тридцатипятилетия за стеклом неожиданно возникла еще одна тень. Немного крупнее и не такая четкая, она явно возвышалась над первой.

«Позади одного человека стоит второй», – подумала Мерета и ощутила новый приступ страха: теперь она оказалась в меньшинстве, противники имеют явное численное преимущество.

Ей потребовалось несколько дней, чтобы свыкнуться с изменившейся ситуацией, но спустя некоторое время она решила бросить вызов своим тюремщикам.

Ожидая, когда появятся тени, она легла на полу под окнами. Здесь они ее не увидят. Они придут, чтобы посмотреть на нее, но она не даст им этого сделать. Мерета не знала, сколько времени они будут ждать, чтобы она вышла из своего укрытия. В этом и заключался задуманный маневр.

Когда ей во второй раз за день потребовалось сходить в туалет, она поднялась и прямо посмотрела в окно. За ним, как всегда, чуть брезжил слабый свет, но тени исчезли.

Она повторяла этот сценарий три дня подряд. «Если они желают видеть меня, то пускай так и скажут», – думала Мерета.

На четвертый день она держалась настороже. Залегла под окнами и терпеливо вспоминала свои книжки, судорожно сжимая в руке фонарик. Ночью она проверила, как он работает, и мощь света произвела на нее сокрушительное воздействие: стало дурно и заболела голова.

Когда подошло привычное время появления теней, она немного запрокинула голову, чтобы увидеть стекла. Словно два грибовидных облака, тени внезапно появились в одном из иллюминаторов, придвинувшись к стеклу ближе обыкновенного. Они тотчас же заметили ее, так как оба несколько отстранились, но через минуту или две вернулись на прежнее место.

В тот же миг Мерета вскочила на ноги, зажгла фонарик и направила луч прямо в стекло.

Отраженный поток света заметался по противоположной стене, но какая-то его частичка проникла сквозь зеркальную поверхность, и в слабом лунном сиянии предательски высветились два темных силуэта. Направленные на нее зрачки сузились и снова расширились. Она заранее подготовилась к тому, что почувствует, если ей удастся осуществить задуманное, однако не представляла, что смутный вид двух этих лиц так остро врежется в сознание.

2007 год

В Кристиансборге у Карла были назначены две встречи. До кабинета заместителя председателя Демократической партии его проводила долговязая женщина: она шла через путаницу коридоров так уверенно, что, по-видимому, давно изучила там все ходы и выходы не хуже, чем улитка извилины собственного домика.

Биргер Ларсен был опытным политиком. Он сменил Мерету Люнггор на посту заместителя председателя партии через три дня после ее исчезновения и с тех пор выполнял роль соединительного звена, которому более или менее удавалось скреплять воедино два противоборствующих крыла этой партии. В этом смысле исчезновение Мереты Люнггор оставило ощутимый пробел. Старый лидер, недолго думая, выбрал себе в преемники даму с широкой улыбкой, оказавшуюся на деле совершенным нулем. Ей впервые довелось выступать в роли докладчика по политическим вопросам, и ее назначение не обрадовало никого, кроме того, кто дал ей рекомендацию. Не прошло и двух секунд, как Карл уже догадался, что Биргер Ларсен с удовольствием предпочел бы карьеру на каком-нибудь скромном поприще в провинции, чем работу под началом этой самовлюбленной кандидатки в премьер-министры.

Наверное, недалеко то время, когда решение будет зависеть уже не от него.

– Я до сих пор не могу поверить, что Мерета покончила с собой, – сказал Биргер Ларсен, наливая Карлу остывший кофе, который вместо ложечки спокойно можно было помешивать пальцем. – Сколько нахожусь здесь, ни разу не встречал более жизнерадостного человека, чем Мерета. Хотя, вообще-то, если подумать, много ли мы знаем о своих ближних? – добавил он, пожав плечами. – Много ли найдется среди нас таких, у кого не случалось в жизни какой-нибудь непредвиденной трагедии?

Карл кивнул.

– У нее были враги здесь, в Кристиансборге?

Биргер обнажил чрезвычайно неровные зубы, пытаясь изобразить улыбку:

– У кого же их нет? В перспективе Мерета была очень опасной женщиной для правительства: она могла подорвать влияние Пив Вестергор, перехватить у радикального центра пост премьер-министра. Да в сущности, для каждого, кто мысленно уже видел себя на том месте, на котором бесспорно могла бы оказаться Мерета, останься она здесь еще на несколько лет.

– Как вы думаете, кто-нибудь тут пытался ей угрожать?

– Ну что вы, господин Мёрк! Для этого мы в фолькетинге слишком умны!

– Может быть, у нее с кем-то сложились такие личные отношения, которые могли обернуться ревностью? Вам не известно чего-нибудь такого?

– Насколько я знаю, Мерета не стремилась заводить личные отношения. Она вся была нацелена на работу, работу и еще раз работу. Даже я, хотя мы с ней были знакомы еще со студенческих лет, был ей не ближе, чем она того желала.

– А она не желала?

– Вы о том, пытались ли за ней ухаживать? – Биргер Ларсен снова показал свои зубы. – Да, если вспомнить, я мог бы назвать человек пять или десять из здешних, которые, пожалуй, не прочь были бы обмануть своих жен ради десяти минут наедине с Меретой.

– Включая вас? – Тут Карл позволил себе улыбнуться.

– Ну как сказать! С кем не бывает! – Зубы спрятались. – Но мы с Меретой были друзьями. Я знал, где проходит черта.

– Но кто-то, вероятно, не знал?

– Об этом лучше спросить Марианну Кох.

– Ее прежнюю секретаршу? – Они обменялись кивками. – Вы знаете, почему ее заменили на другую?

– Ну что сказать?! Вообще-то, не знаю. Они ведь несколько лет проработали вместе, но, возможно, на вкус Мереты, Марианна вела себя слишком фамильярно.

– А где сейчас можно найти эту Марианну Кох?

В глазах Биргера промелькнул веселый огонек:

– Думаю, там, где вы десять минут назад с ней здоровались.

– Она теперь ваша секретарша? – Отставив чашку, Карл ткнул пальцем в сторону двери. – И сидит у вас в приемной?

Марианна Кох очень сильно отличалась от той женщины, которая провожала Карла наверх, – миниатюрная, с густыми курчавыми черными волосами, обольстительный аромат которых долетал до собеседника через стол.

– Почему вы не остались в секретарях у Мереты Люнггор до момента ее исчезновения? – поинтересовался Карл после нескольких вступительных фраз.

Стараясь сообразить, она сдвинула бровки, на лбу появились морщинки.

– Я сама не могла понять почему. По крайней мере, в то время я на нее даже очень обиделась. Потом стало известно, что у нее был брат, отставший в умственном развитии, за которым она ухаживала.

– И что?

– Ну, я подумала, что у нее есть возлюбленный, она была такая таинственная и так спешила после работы домой.

Он улыбнулся:

– И вы ей это сказали?

– Ну да. Очень глупо, я это теперь понимаю. Но я-то считала, что между нами более близкие отношения, чем это было на самом деле.

Девушка лукаво улыбнулась, так что на щеках появились ямочки. Если бы ее увидел Асад, то так и застыл бы, не в силах оторвать глаз.

– Кто-нибудь тут, в Кристиансборге, пытался за ней ухаживать?

– Еще бы! Ей то и дело присылали записочки, но только один проявил серьезные намерения.

– Вы не могли бы приоткрыть тайну, кто это был?

Она опять улыбнулась:

– Могу. Таге Баггесен.

– Это имя мне приходилось слышать.

– Он бы страшно обрадовался, если бы узнал. Он уже тыщу лет занимает пост докладчика от партии радикального центра.

– А раньше вы кому-нибудь говорили об этом?

– Говорила полиции. Но они не придали этому значения.

– А вы сами?

Она в ответ пожала плечами.

– Ну а другие?

– Других было много, но ничего серьезного. Она брала свое, когда ездила в отпуск.

– Вы хотите сказать, что она вела себя легкомысленно?

– Ой! Неужели это можно понять в таком смысле? – Марианна отвернулась от Карла, пытаясь удержаться от смеха. – Нет, этого у нее точно не было. Однако и монашкой она не жила. Вот только не знаю, с кем она удалялась в монастырь. Мне она не рассказывала.

– Но ее интересовали мужчины?

– По крайней мере, она очень смеялась, когда в бульварных газетах намекали на что-то другое.

– Можно ли допустить такую мысль, что у Мереты Люнггор была причина отрезать прошлое и начать новую жизнь?

– Вы хотите сказать, что она могла сбежать в Мумбаи и спокойно греется сейчас на солнышке? – Марианна посмотрела на него с возмущением.

– Ну да. Куда-нибудь, где будет поменьше проблем. Такое возможно?

– Это уже полный абсурд! У нее было такое чувство долга! Я знаю, что есть тип людей, которые разваливаются, словно карточный домик, и в один прекрасный день вдруг исчезают. Но только не Мерета! – Марианна замолчала и задумалась. – Однако мне нравится эта мысль: а вдруг Мерета жива?

Карл кивнул. После исчезновения Мереты Люнггор не раз составлялся ее психологический портрет, но во всех случаях вывод был одинаков: Мерета Люнггор не могла просто сбежать. Даже бульварные газеты не принимали во внимание такую возможность.

– Вы что-нибудь слышали про телеграмму, которую она получила в последний день своей работы в Кристиансборге? – спросил Карл. – Телеграмму-валентинку?

Этот вопрос расстроил Марианну. Очевидно, она никак не могла пережить, что в последнее время не занимала в жизни Мереты Люнггор значительного места.

– Нет. Полиция меня тоже об этом спрашивала, но я могу только, как и тогда, посоветовать обратиться с этим вопросом к Сёс Норуп, которая пришла на мое место.

Карл посмотрел на Марианну, приподняв брови:

– Вы на это обиделись?

– Как же тут не обидеться? Мы с ней проработали два года без всяких осложнений.

– А вы, случайно, не знаете, где сейчас Сёс Норуп?

Она пожала плечами. Ее это совершенно не интересует!

– А этот Таге Баггесен? Где его можно найти?

Она нарисовала план, как пройти к нужному кабинету. Похоже, это будет довольно сложно.

На то, чтобы разыскать вотчину радикального центра и добраться до Таге Баггесена, у Карла ушло не менее получаса, и это не было приятной прогулкой. Непонятно, как люди вообще могут работать в таком изолгавшемся окружении! В полицейской префектуре ты, по крайней мере, знаешь, чего ожидать. Там друзья и враги не стесняются показывать свое истинное лицо, но, несмотря ни на что, все вместе работают ради общей цели. А тут у них все наоборот. Все лебезят и обхаживают друг дружку, как лучшие друзья, но, когда доходит до дела, каждый думает только о себе. Тут все главным образом сводится к денежным интересам и борьбе за власть, а результат для них – на последнем месте. Большим человеком здесь считается тот, который других делает мелочью. Может, так было и не всегда, но сейчас именно так.

Таге Баггесен не был исключением на общем фоне. Его поставили блюсти интересы своего отдаленного округа и политику партии в области транспорта, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять его истинное лицо. Он уже обеспечил себе жирную пенсию, а все, что попутно перепадало ему сейчас, шло на дорогие костюмы и выгодные инвестиции. Карл обвел глазами стены, на которых красовались дипломы турниров по гольфу и заснятые с высоты птичьего полета четкие виды его загородных вилл, разбросанных по всей стране.

Карлу захотелось уточнить, в какой партии состоит хозяин, но Таге Баггесен отвлек его обезоруживающим похлопыванием по спине и гостеприимными мановениями рук.

– Я бы посоветовал закрыть дверь, – сказал Карл, кивая в сторону коридора.

Вместо ответа Баггесен посмотрел на него с благодушным прищуром. Этот финт, вероятно, не раз сослужил ему хорошую службу, например на переговорах по поводу шоссейных дорог в Хольстенбро, но с вице-комиссаром полиции, имевшим наметанный глаз на такие приемчики, это не возымело желаемого действия.

– В этом нет необходимости. Мне нечего скрывать от товарищей по партии, – сказал Таге Баггесен.

– Мы слышали, что вы проявляли большой личный интерес к Мерете Люнггор. Между прочим, послали ей телеграмму, к тому же телеграмму-валентинку.

От этих слов Таге слегка побледнел, но самоуверенная улыбка по-прежнему не сходила с его лица.

– Телеграмму-валентинку? Что-то не припомню.

Карл кивнул. На лице у собеседника было ясно написано: лжет. Конечно же, он помнит. Значит, можно переходить в наступление.

– Я предложил вам закрыть дверь, потому что хочу спросить напрямик: это вы убили Мерету Люнггор? Вы же были в нее сильно влюблены. Наверное, она вам отказала и вы утратили над собой контроль? Это так?

Казалось, каждая клеточка в самоуверенной башке Таге Баггесена лихорадочно заработала. Лицо его налилось краской, соперничая яркостью с рыжими волосами. Он явно испытал потрясение и не мог прийти в себя; теперь его можно было брать голыми руками. Об этом кричала каждая пора его тела. Карл давно научился читать ответ по поведению клиента, но такая реакция говорила о чем-то необычном. Если этот человек имел отношение к делу, то ему остается только написать чистосердечное признание; если же нет, значит есть что-то другое, отчего его так корежит. Сейчас надо действовать аккуратно, а то его того и гляди кондрашка хватит. Во всяком случае, было совершенно очевидно, что ничего подобного Таге Баггесену еще никогда не приходилось слышать за всю свою жизнь, проведенную в высших сферах.

Карл попробовал улыбнуться: при виде столь бурной реакции он поневоле как-то подобрел, словно в этом организме, взращенном на тучной ниве административной власти, проглянуло что-то человеческое.

– Постарайтесь выслушать, Таге Баггесен! Вы посылали Мерете Люнггор записочки. Много записочек. Прежняя секретарша Мереты, Марианна Кох, наблюдала за вашими попытками с большим, скажу я вам, интересом.

– Здесь все посылают друг другу записочки.

Баггесен попытался небрежно развалиться в кресле, но так и не смог прислониться к спинке.

– Значит, ваши записки были не личного содержания?

Тут депутат фолькетинга вылез из-за стола и тихонько закрыл дверь.

– Я действительно питал сильные чувства к Мерете Люнггор, – произнес он с такой неподдельной печалью, что в душе Карла даже шевельнулось нечто вроде жалости. – Я очень тяжело переживал ее смерть.

– Понимаю и постараюсь не затягивать разговор.

Ответом на это была благодарная улыбка. Ну вот клиент и положен на обе лопатки.

– Как нам совершенно точно известно, в феврале две тысячи второго года вы посылали Мерете Люнггор телеграмму-валентинку. Сегодня мы получили соответствующую справку от бюро телеграмм.

У Таге Баггесена сделался совсем убитый вид. Воспоминания о прошлом жестоко его мучили.

Он вздохнул:

– Ведь знал же я, что она мной, увы, совершенно не интересуется в этом смысле! И уже давно это понимал.

– И все равно не оставляли попыток?

Таге молча кивнул.

– И что же было написано в телеграмме? Постарайтесь на этот раз придерживаться истины.

Политик склонил голову набок:

– Обычные вещи. Что хотел бы повидаться с ней. Точно уже не помню. Это истинная правда.

– И тогда вы убили ее за то, что она не захотела вас?

Таге Баггесен сощурился и поджал губы. В тот миг, когда в глазах его проступили слезы, Карл уже склонялся к тому, чтобы его задержать, но тут Баггесен поднял голову и взглянул на него – не как на своего палача, который накидывает тебе петлю на шею, а как на духовника, готового выслушать твою исповедь.

– Кто же будет убивать человека, ради которого стоит жить? – спросил он.

Секунду они смотрели друг на друга, не мигая. Затем Карл отвел взгляд.

– Вы не знаете, не было ли у Мереты здесь, в ригсдаге, врагов? Не политических противников – я говорю о настоящих врагах.

Таге Баггесен отер набежавшие слезы:

– У всех у нас есть враги, но вряд ли такие, каких вы имеете в виду.

– Никого, кто мог бы покуситься на ее жизнь?

Таге Баггесен помотал своей холеной головой:

– Я бы очень удивился, если бы это было так. Ею все восхищались, включая даже политических противников.

– У меня сложилось другое впечатление. По-вашему, она не занималась громкими делами, из-за которых у кого-то могли возникнуть такие проблемы, что стало важно остановить ее? Не было таких группировок, чьи интересы из-за нее оказывались под угрозой?

Таге Баггесен снисходительно посмотрел на Карла:

– Поспрашивайте представителей ее собственной партии. В политическом плане у нас с ней не было доверительных отношений, скорее уж напротив. Или вы располагаете какими-то конкретными сведениями?

– Во всем мире политикам порой приходится жизнью платить за свои взгляды. Их могут ненавидеть противники абортов, фанатичные защитники животных, мусульмане и их оппоненты. Что угодно может стать причиной расправы. Спросите хотя бы в Швеции, в Голландии, в США!

Карл сделал вид, будто собирается встать, и увидел на лице собеседника облегчение, однако понимал, что этому нельзя придавать особое значение. Кто бы на его месте не обрадовался окончанию такого разговора!

– Баггесен, – заговорил Карл снова. – Надеюсь, вы свяжетесь со мной, если вдруг наткнетесь на что-то такое, что мне следует знать. – Он протянул депутату визитку. – Если не ради меня, так ради себя самого. Я думаю, здесь мало найдется людей, кто испытывал бы к Мерете Люнггор такие же горячие чувства.

Эти слова сразили Баггесена. Должно быть, слезы хлынули у него еще прежде, чем Карл успел затворить за собой дверь.

Согласно данным госрегистра, последнее местожительство Сёс Норуп находилось по тому же адресу, по которому проживали ее родители, – дом стоял в самом центре квартала «Ку-ку» района Фредриксберг. На медной табличке значились оптовый торговец Вильгельм Норуп и актриса Кая Бранд Норуп.

Карл позвонил. За массивной дубовой дверью поднялся оглушительный трезвон, после которого послышался тихий голос: «Да-да. Уже иду».

Показавшийся в дверях старичок, видимо, уже лет двадцать пять как находился на пенсии, однако, судя по куртке и шелковому кашне, еще не проел до конца свои сбережения. Болезненные глазки смотрели на Карла с таким выражением, словно это пришла старуха с косой.

– Вы кто? – спросил он без предисловий и уже приготовился захлопнуть дверь перед носом незваного гостя.

Карл представился, во второй раз за эту неделю вытащил из кармана жетон и попросил разрешения войти.

– С Сёс что-нибудь стряслось? – подозрительно спросил старичок.

– Ничего такого не слышал. А почему вы так решили? Она дома?

– Если вы к ней, она тут больше не живет.

– Кто это, Вильгельм? – послышался слабый голосок из-за двустворчатой двери гостиной.

– Это не к нам, а к Сёс, моя радость.

– Тогда ему не сюда, – раздалось в ответ.

Оптовый торговец схватил Карла за рукав:

– Она живет в Вальбю. Скажите ей, что мы просим ее зайти и забрать свои вещи, если она желает и дальше жить, как живет.

– Это как?

Старик не ответил. Сообщил адрес на Вальхойвай, а затем дверь захлопнулась.

В небольшом доме, принадлежавшем жилищному товариществу, на домофоне значилось всего три фамилии. Когда-то здесь наверняка обитало шесть семей с четырьмя или шестью детьми в каждой, но теперь бывшие трущобы населяла избранная публика. Тут, в мансарде, Сёс Норуп нашла свою любовь – сорокапятилетнюю женщину, которая при виде полицейского жетона Карла скептически поджала бледные губы.

Губы Сёс Норуп выглядели ненамного более свежими. Карл с первого взгляда понял, почему ни ДСЮЭ, ни кристиансборгский секретариат Демократической партии не стали рыдать после ее исчезновения. От нее веяло таким недружелюбием, какое не часто можно встретить.

– Мерета Люнггор была несерьезной начальницей, – заявила она.

– Отлынивала от работы? Я слышал совершенно другое.

– Она предоставляла все на мое усмотрение.

– Я бы расценил это как положительный момент.

Карл посмотрел на собеседницу. Она производила впечатление женщины, которую всю жизнь держали на коротком поводке и которая из-за этого злилась. По-видимому, у оптового торговца Норупа и его, без сомнения, знаменитой в прошлом жены она сполна испытала, каково это – молча терпеть унижения, попреки и нотации. Горькая пища для единственного ребенка, в глазах которого родители – божества! Наверняка она их одновременно ненавидела и любила. Ненавидела за все, что они собой представляли, и любила за это же самое. Поэтому, став взрослой, она все время разрывалась между тягой к родным корням и стремлением бежать от них как можно дальше – так, по крайней мере, показалось Карлу.

Он перевел взгляд на ее подругу, которая в свободном балахоне сидела тут же с дымящейся сигаретой в зубах, следя за тем, чтобы он не позволил себе лишнего. Уж она-то даст неуверенной Сёс Норуп твердые установки на всю дальнейшую жизнь, в этом можно было не сомневаться.

– Я слышал, Мерета Люнггор была вами очень довольна.

– Надеюсь.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов о личной жизни Мереты. Могло ли быть так, что перед своим исчезновением она была беременна?

Сёс Норуп поморщилась и отодвинулась от Карла.

– Беременна? – произнесла она так, словно упомянутое положение было не лучше проказы и бубонной чумы, и обменялась с сожительницей выразительными взглядами. – Нет, уж этого точно не было.

– А из чего это было видно?

– Ну а как вы думаете? Если бы она была таким собранным человеком, как все вокруг считали, то вряд ли занимала бы у меня прокладки каждый раз, как у нее начиналась менструация.

– Вы хотите сказать, что перед ее исчезновением у нее как раз началась менструация?

– Да, за неделю до этого. При мне у нас это всегда бывало одновременно.

Карл кивнул. Уж у Сёс с этим делом точно не было сбоев.

– Вы не знаете, имелся ли у нее возлюбленный?

– Об этом меня уже сто раз спрашивали.

– Мне вы еще не отвечали.

Сёс Норуп достала сигарету и постучала ею о край стола:

– Все мужчины пялились на нее такими глазами, словно готовы были тут же повалить ее на стол. Ну откуда я могу знать, крутила ли она с кем-нибудь романчик?

– В отчете сказано, что она получила телеграмму-валентинку. Вы знали, что телеграмма была от Таге Баггесена?

Сёс закурила и выпустила густой клуб дыма:

– Без понятия.

– И вы не знаете, было ли между ними что-то или нет?

– Было ли что-то между ними? С тех пор, если помните, прошло уже пять лет.

Она пустила струю дыма прямо в лицо Карлу, и ее сожительница одобрительно усмехнулась.

Карл слегка отодвинулся.

– Послушайте! Через четыре минуты я уйду отсюда. Но до тех пор давайте будем вести себя так, будто мы хотим друг другу помочь, договорились? – Он пристально посмотрел в глаза Сёс Норуп, которая все еще пыталась скрыть недовольство собой, бросая на гостя сердитые взгляды. – Я буду называть вас Сёс, ладно? Обычно я обращаюсь по имени к тем, с кем вместе курю.

Она опустила руку с сигаретой на колени.

– Итак, я спрашиваю вас, Сёс. Знаете ли вы о каком-либо эпизоде, случившемся перед самым исчезновением Мереты Люнггор, о котором следовало бы вспомнить? Сейчас я вам прочитаю целый список, а вы меня остановите.

Он кивнул ей, но не получил ответа.

– Телефонные разговоры частного характера? Желтые записочки, положенные кем-то ей на стол? Люди, которые обращались к ней не по служебному поводу? Коробки шоколадных конфет, цветы, новые кольца у нее на руке? Случалось ли ей вдруг заливаться краской, глядя перед собой в пустоту? Не стала ли она рассеянной в последние дни? – Он смотрел на Сёс, сидевшую перед ним, словно зомби. Ее бескровные губы ни разу не дрогнули. Еще один тупик. – Изменилось ли ее поведение, стала ли она раньше уходить домой, не выскакивала ли вдруг из зала заседаний в коридор, чтобы поговорить по мобильнику? Не стала ли позднее приходить на работу?

Он опять взглянул на Сёс и ободряюще кивнул, словно надеясь, что это вернет ее к жизни.

Сёс сделала новую затяжку и затушила сигарету в пепельнице:

– У вас все?

Карл вздохнул. Это значит – от ворот поворот! Чего еще можно было ожидать от этой тетери!

– Да, у меня все.

– Хорошо.

Женщина подняла голову, и сразу же стало видно, что она привыкла разговаривать авторитетным тоном.

– Я уже рассказывала полиции про телеграмму и про то, что она собиралась с кем-то идти в кафе «Банкрот». Я видела, как она записала это в свой ежедневник. Не знаю, с кем она собиралась встречаться, но на щеках у нее действительно появился румянец.

– Кто это мог быть?

Она пожала плечами.

– Таге Баггесен?

– Да кто угодно! Ей со многими приходилось встречаться в Кристиансборге. Был еще человек в одной делегации, который проявлял к ней особый интерес. Таких было много.

– В делегации? Когда это было?

– Тоже незадолго до того, как она исчезла.

– Вы помните, как его звали?

– Спустя пять лет? Нет, ей-богу, не помню.

– Что это была за делегация?

Она посмотрела на него раздраженно:

– Что-то связанное с иммунной защитой. Но вы не дали мне договорить. Мерета действительно получала цветы. Это несомненно был кто-то, с кем она поддерживала личные контакты. Я не знаю, какого рода и в чем там было дело, но все это я уже говорила полиции.

Карл поскреб под подбородком. Где это было написано?

– Кому, разрешите спросить, вы это рассказывали?

– Не помню.

– Может быть, Бёрге Баку из разъездной бригады?

Она ткнула в его сторону вытянутым пальцем. «Бинго!» – говорил этот жест.

Чертов Бак! Неужели он всегда так грубо отбирает, что писать, а что не писать в отчете?

Он посмотрел на добровольно выбранную Сёс Норуп соседку по камере. Щедрой на улыбки ее нельзя было назвать. Сейчас она с нетерпением ждала, чтобы он поскорее убрался.

Карл кивнул на прощание и собрался уходить. В простенке между окнами висели крошечные цветные портреты и черно-белые фотографии ее родителей, сделанные в лучшие времена. Когда-то они, наверное, были красивы, но сейчас это трудно было разглядеть, так они были исчирканы и изрезаны. Он нагнулся поближе к маленьким рамочкам и по одежде и общим очертаниям узнал одну из газетных фотографий Мереты Люнггор. Ее лицо тоже оказалось скрыто под сетью мелких порезов. Оказывается, Сёс Норуп коллекционирует фотографии ненавистных людей! «Если немножко постараться, то и я, возможно, заслужу здесь почетное место», – подумал Карл.

На этот раз Бак в виде исключения оказался в своем кабинете. Кожаная куртка на нем выглядела крайне помятой – несомненное доказательство, что он трудится не покладая рук, денно и нощно.

– Карл, разве я не говорил тебе, чтобы ты не врывался без предупреждения? – Он хлопнул по столу блокнотом и сердито посмотрел на вошедшего.

– Ну и напахал же ты в этом деле, Бёрге, – сказал Карл.

Что уж там больше подействовало – обращение по имени или брошенное обвинение, но реакция была что надо. Морщины на лбу Бака подскочили до самой плеши.

– Мерете Люнггор за несколько дней до смерти передали цветы, чего раньше, говорят, никогда не бывало.

– Ну и что? – Взгляд Бака выражал крайнее презрение.

– Мы ищем человека, который мог совершить убийство. Может быть, ты упустил это из виду? Вполне вероятно, что это был любовник.

– Все это уже было проверено.

– Но не отражено в отчете.

Бак устало пожал плечами.

– Карл, брось суетиться. Не тебе критиковать чужую работу. Мы носимся так, что земля под ногами горит, а ты тут только штаны просиживаешь. Неужели ты думаешь, я этого не знал! Я пишу в отчете то, что важно, и это мне решать, – сказал он и швырнул блокнот на стол.

– Социальный советник Карин Мортенсен, наблюдая за игрой Уффе, заметила признаки того, что он помнит автомобильную аварию, а ты в отчете этот факт опустил. В таком случае он, возможно, помнит что-то, что произошло в тот день, когда пропала Мерета Люнггор. Но похоже, тут вы не добились особых успехов.

– Карен Мортенсен, Карл. Ее зовут Карен, а не Карин. Ты хоть сам себя слышишь, когда говоришь? Нечего тут читать мне нотации по поводу тщательности!

– Ты, как я полагаю, отдаешь себе отчет, какое значение могут иметь показания Карен Мортенсен?

– Ой, да заткнись ты лучше! Все это мы уже проверили. Уффе ни черта ни о чем не помнит. Он же чокнутый!

– За несколько дней до смерти Мерета Люнггор встречалась с каким-то мужчиной. Он появился в составе делегации, которая занималась исследованиями в области иммунной защиты. Об этом ты тоже ничего не указал.

– Не указал. Но это проверялось.

– Так, значит, ты знал, что с ней установил контакт какой-то мужчина и что она на него положительно реагировала. И ведь секретарша Сёс Норуп тебе об этом рассказывала, как она говорит.

– Ну да, черт возьми! Конечно же, я это знаю!

– Почему об этом ничего не сказано в отчете?

– Ну не знаю! Наверное, потому, что, как выяснилось, этот человек умер.

– Умер?

– Да, сгорел в автомобильной аварии на другой день после того, как исчезла Мерета. Его звали Даниэль Хейл, – произнес Бак с нажимом, чтобы показать Карлу, какая у него хорошая память.

– Даниэль Хейл?

За прошедшие годы Сёс Норуп это забыла.

– Да. Какой-то тип, участвовавший в исследованиях плаценты и приходивший с делегацией, которая обращалась в ригсдаг с просьбой выделить средства. У него была лаборатория в Слангерупе.

Бак сообщил это очень уверенно, значит тут он опирался на проверенные сведения.

– Если он умер только на следующий день, то вполне мог иметь отношение к исчезновению Мереты Люнггор.

– Не думаю. В день, когда она утонула, он как раз вернулся из Лондона.

– Он был влюблен в нее? Сёс Норуп намекала на это.

– В таком случае он заслуживает сочувствия – она-то им не заинтересовалась.

– А ты уверен, Бёрге?

Определенно, Бак болезненно реагирует, когда его называют по имени. Надо это учесть и повторять почаще.

– Не с этим ли Даниэлем Хейлом она ходила в «Банкрот»?

– Карл, послушай наконец, что я тебе скажу! В деле об убийстве мотоциклиста есть женщина, которая нам кое-что сообщила, и мы сейчас идем по следу. В данный момент у меня дел невпроворот. Неужели это не может немного подождать? Даниэль Хейл умер, точка. Он был за границей, когда пропала Мерета Люнггор. Она утонула, и Хейл не имел к этому ни малейшего отношения.

– Вы поинтересовались, не с Хейлом ли она была в кафе за несколько дней до своей смерти? В отчете об этом нет ни слова.

– Послушай! Следствие пришло к выводу, что это был несчастный случай. Притом нас было целых двадцать человек, которые занималось этим делом. Спроси кого-нибудь еще! И иди отсюда, Карл!

2007 год

Если бы Карл, в понедельник придя на работу, верил только слуху и обонянию, то решил бы, что вместо подвала полицейской префектуры очутился на одной из тесных улиц Каира. Никогда еще в этом почтенном здании не разносились такие сильные запахи жареного и экзотических пряностей и никогда еще оно не встречало своих посетителей звуками столь непривычной музыки.

Представительница администрации, с большой охапкой папок возвращавшаяся наверх из архива, проходя мимо Карла, бросила на него возмущенный взгляд, который красноречиво говорил: через десять минут все в здании узнают, какое безобразие творится в подвале.

Объяснение нашлось в крошечном кабинетике Асада, где весь стол был заставлен тарелками с пирожками и блюдечками из фольги, на которых лежал рубленый чеснок, зелень и какие-то желтые веточки. Неудивительно, что у кого-то от этого брови полезли на лоб.

– Асад, что тут происходит? – закричал Карл, одновременно делая потише звук магнитофона.

Помощник безмятежно улыбнулся. Очевидно, он не замечал, какая культурная пропасть разверзалась в этот момент у них под ногами, грозя разрушить прочный фундамент полицейского здания.

Карл тяжело опустился на стул напротив.

– Асад, пахнет замечательно, но здесь полицейская префектура, а не ливанский гриль в районе Ванлёсе.

– Карл, угощайся, и поздравляю тебя, с твоего позволения, господин комиссар! – сказал Асад, протягивая треугольный пирожок из очень сдобного теста. – Это от моей жены. А дочки вырезали бумажные украшения.

Проследив за движением его руки, Карл обвел глазами помещение и увидел яркие бумажные гирлянды, которые свисали с полок и светильников под потолком.

Ситуация не из легких.

– Вчера я и Харди кое-что отнес. Я уже почти дочитал ему все дело.

– Угу… – произнес Карл, живо представив себе лицо сиделки при виде того, как Асад угощает Харди египетскими рулетиками. – Ты навещал его в свой свободный день?

– Он думает над делом. Он молодчина.

Карл кивнул и откусил от пирожка. Завтра надо будет съездить к Харди.

– Все, что нашлось насчет автомобильной аварии, я сложил у тебя на столе. Если хочешь, могу пояснить на словах.

Карл снова кивнул. Чего доброго, Асад еще и отчет напишет, не дожидаясь окончания расследования!

В сочельник 1986 года в других районах Дании температура доходила до плюс шести, но Зеландии повезло меньше, и десять жителей страны из-за этого расстались с жизнью. Пятеро из них погибли на второстепенном шоссе на пути через лесной участок в Тибирке, и двое из них были родители Мереты и Уффе Люнггор.

Они обогнали машину марки «форд сиерра» на отрезке дороги, который под воздействием ветра покрылся льдом, и это кончилось бедой. Никто не был признан виновным, и требования о компенсации не выдвигались. Это был просто заурядный несчастный случай, только последствия его нельзя было назвать заурядными.

Машина, которую они обогнали, врезалась в дерево, и, когда приехали пожарные, она уже тихо догорала. Машина родителей Мереты лежала вверх дном в пятидесяти метрах впереди. Мать Мереты вылетела, пробив лобовое стекло, и осталась лежать в кустах со сломанной шеей. Отцу повезло меньше. Он промучился десять минут, задавленный двигателем, который до середины воткнулся ему в живот, из груди торчала прошедшая насквозь ветка. Уффе, по-видимому, все время оставался в сознании, потому что, пока его вырезали из машины, он следил за происходящим удивленными, испуганными глазами. Он крепко держал сестру за руку и не выпустил ее, даже когда Мерету вынули и положили на дорожное полотно, чтобы оказать первую помощь.

Отчет полиции был составлен просто и кратко, чего нельзя сказать о сообщениях газетных писак – слишком уж это был для них лакомый материальчик.

Последствия для пассажиров другой машины оказались трагическими – более или менее невредимым остался только мальчик. Там погибла девочка и вслед за ней отец. Мать была на последних днях беременности, и они как раз направлялись в больницу. Пока пожарные пытались затушить огонь в радиаторе, женщина разрешилась двойняшками: голова ее лежала на мертвом теле мужа, а ноги застряли под сиденьем. Несмотря на все старания поскорее вырезать их всех из машины, один из младенцев умер, так что ко второму дню Рождества газетам был обеспечен текст для первой полосы.

Асад показал Карлу как местные листки, так и газеты национального масштаба. Во всех эта новость получила достойное место. Снимки были ужасными. Машина, врезавшаяся в дерево, вспаханная поверхность шоссе, роженица, отправляющаяся в больницу, и рядом с ней сын-подросток. Мерета Люнггор без сознания на носилках посреди дороги, с кислородной маской на лице, и сидящий на снегу Уффе с испуганными глазами, крепко вцепившийся в ее руку.

– Вот, – сказал Асад, подавая Карлу две страницы бульварной газеты «Госсип» из папки, хранившейся у того в кабинете. – Лиза обнаружила, что потом, когда Мерету Люнггор выбрали в фолькетинг, газеты перепечатывали многие из этих фотографий.

Похоже, каждый кадр, отщелкнутый за сотые доли секунды, в результате принес случайно оказавшемуся на месте фотографу солидный доход. Он же увековечил затем похороны родителей Мереты, на этот раз уже в цвете. Четкие, хорошо скомпонованные снимки юной Мереты, держащей за руку окаменевшего от горя брата, во время церемонии установки урн с прахом на кладбище Вестре Киркегор. Вторые похороны никто не запечатлел на пленке. Они прошли тихо и незаметно.

– Что тут у вас, черт возьми, происходит? – неожиданно раздался чей-то голос. – Это из-за вас по всему зданию вплоть до нашего этажа пахнет как в Рождество?

Это был Сигурд Хармс – один из полицейских надзирателей со второго этажа. Он с недоумением разглядывал свисающие с ламп праздничные гирлянды, сверкающие всеми цветами радуги.

– На, вот тебе, Сигурд-ищейка! – сказал Карл, протягивая ему один из самых пахучих рулетиков. – То ли еще будет на Пасху, когда мы в придачу зажжем и курительные палочки!

Сверху Карлу сообщили, что начальник отдела убийств просит до перерыва явиться в его кабинет. Предложив Карлу сесть, Маркус Якобсен продолжил с самым мрачным видом сосредоточенно читать какие-то бумаги.

Карл собрался было извиниться за Асада, заверив шефа, что стряпня уже прекращена и ситуация находится под контролем, но не успел открыть рот, как в дверь вошли двое из новеньких следователей и сели у стены.

Карл мельком глянул в их сторону. Вряд ли они пришли его арестовывать из-за парочки самосаров, или как там еще называются эти жареные пирожки!

Дождавшись появления Ларса Бьёрна и Терье Плоуга, которым было передано дело об убийстве с помощью строительного пистолета, начальник отдела закрыл папку и обратился непосредственно к Карлу:

– Хочу сообщить, почему я тебя вызвал. Сегодня утром произошло еще два убийства. Двое молодых ребят найдены убитыми в автомобильной мастерской в окрестностях Сорё.

«Сорё? – подумал Карл. – Мы-то тут при чем?»

– Оба найдены с двадцатипятимиллиметровыми гвоздями в черепе, выпущенными из строительного пистолета. Тебе ведь это наверняка о чем-то говорит?

Карл повернулся к окну и поймал взглядом стаю пролетающих над соседними крышами птиц. Он чувствовал, как шеф сверлит его взглядом, но решил не поддаваться – никакого удовольствия он не даст ему из этого извлечь. То, что вчера случилось в Сорё, совсем не обязательно должно быть связано с амагерским делом. В наши дни строительный пистолет в качестве орудия убийства можно встретить даже в сериалах.

– Может быть, ты продолжишь, Терье, – услышал он откуда-то издалека голос Маркуса Якобсена.

– Да, мы убеждены, что тут действовал тот же преступник, который в бараке на Амагере убил Георга Мадсена.

– Почему вы так считаете? – спросил Карл, мельком глянув на него, и снова отвернулся к окну.

– Исходя из примет некоего человека, который, судя по всему, находился на месте преступления в момент совершения обоих убийств. Поэтому криминальный инспектор Стольц и полицейские из Сорё просят тебя сегодня выехать туда, чтобы сравнить приметы с тем, что ты видел.

– Ни черта я тогда не видел. Я был без сознания.

Терье Плоуг бросил на Карла взгляд, который тому очень не понравился. Уж он-то наверняка изучил отчет вдоль и поперек, так к чему теперь эти глупые вопросы? Или Карл не подчеркивал, что был без сознания с того момента, как его задело пулей, и до тех пор, пока ему не поставили капельницу? Не верят они ему, что ли? Какие у них могут быть для этого основания?

– В отчете сказано, что еще до выстрелов ты заметил красную клетчатую рубашку.

Рубашка! Так, значит, речь только об этом?

– Что же мне, ехать опознавать рубашку? Можно было бы просто прислать фотографии.

– У них свой собственный план, – вставил Маркус. – Все заинтересованы в том, чтобы ты туда поехал. Включая тебя самого.

– Что-то мне не особенно хочется. – Карл посмотрел на часы. – Кроме того, время уже позднее.

– Тебе что-то не хочется! Скажи-ка мне, Карл, когда у тебя назначена встреча с кризисным психологом?

Карл надулся. Неужели нужно сообщать об этом при всем отделе?

– На завтра.

– В таком случае, по-моему, ты можешь сегодня съездить в Сорё, а завтра по свежим следам пойдешь и обсудишь с Моной Ибсен свою реакцию. – С дежурной улыбкой Маркус взял верхнюю папочку с самой большой стопки на столе: – И вот тебе, кстати, копия документов из ведомства по делам иностранцев относительно Хафеза Асада. Изволь, пожалуйста!

Вести машину досталось Асаду. Прихватив на дорожку несколько пряных рулетиков и треугольничков, он покатил по шоссе Е-20. Сидя за рулем, он имел вид веселого и довольного жизнью человека; улыбаясь, покачивал головой в такт музыке, звучавшей по радио.

– Асад, я получил твои бумаги из ведомства по делам иностранцев, но еще не успел их прочитать, – сказал Карл. – Не мог бы ты рассказать мне, что там написано?

Идя на обгон грузовика, шофер на секунду отвлекся от дороги, чтобы кинуть внимательный взгляд на своего пассажира:

– День моего рождения, место рождения и что я тут делаю? Ты об этом?

– Почему тебе дали право на постоянное жительство? Это тоже там написано?

Асад кивнул:

– Меня убьют, если я вернусь домой, – такое вот дело! Власти Сирии не очень любили меня, понимаешь!

– За что?

– У нас были разные взгляды, этого достаточно.

– Достаточно для чего?

– Сирия – большая страна. Люди иногда просто исчезают.

– Ладно, ты уверен, что тебя убьют, если ты вернешься?

– Именно так, Карл.

– Ты работал на американцев?

Асад резко повернулся к нему:

– Почему ты так говоришь?

Карл отвернулся:

– Сам не знаю. Я просто спросил.

Когда он в последний раз был в старом полицейском участке Сорё на Сторгаде, тот принадлежал шестнадцатому округу рингстедской полиции. Сейчас он был отнесен к Южно-Зеландскому и Лолланд-Фальстерскому округам, но стены из красного кирпича ничуть не изменились, из-за барьера смотрели те же лица, и обязанностей ни у кого не убавилось. И какой был смысл переписывать людей из одной графы в другую?

Карл ожидал, что кто-нибудь из здешних криминалистов попросит его еще раз описать клетчатую рубашку. Но нет! Все оказалось не так примитивно. В кабинете, размером с чуланчик Асада, гостя встретили четверо полицейских с такими лицами, как будто каждый из них потерял в неприятном ночном происшествии близкого родственника.

– Йоргенсен! – объявил один из них, протягивая Карлу руку.

Рука оказалась холодна как лед. Наверняка этот Йоргенсен несколько часов тому назад смотрел в глаза тем парням, которые были убиты из монтажного пистолета. В таком случае он уж точно за эту ночь ни секунды не спал.

– Хочешь осмотреть место преступления? – спросил один из ребят.

– Это необходимо?

– Там картина немного иная, чем на Амагере. Их убили в авторемонтной мастерской. Одного в гараже, другого в конторе. Стреляли с очень близкого расстояния, так как гвозди вошли очень глубоко. Их можно было обнаружить, только внимательно присмотревшись.

Другой полицейский протянул фотографии размера А4. Все так. Из черепа торчит только верхний конец гвоздя, даже крови почти нет.

– Видишь, оба были заняты работой. Руки грязные, одежда – рабочий комбинезон.

– Пропало что-нибудь?

– Ничегошеньки!

Этого слова Карл не слышал уже много лет.

– Какой работой они занимались? Дело было поздним вечером? Может, они подхалтуривали?

Криминалисты обменялись взглядами. Очевидно, они сами ломали над этим голову.

– На полу остались сотни разных следов. Похоже, там никогда не делали уборки, – вмешался в разговор Йоргенсен.

Ему явно пришлось нелегко.

– А теперь, Карл, приглядись вот к этому внимательно, – продолжил он, приподнимая покрывало на столе. – И не говори ничего, пока не сможешь ответить с полной уверенностью.

Под покрывалом обнаружились четыре рубашки в крупную красную клетку. Они лежали на столе, словно четыре лесоруба, отправившиеся на вырубку.

– Есть ли здесь похожая на ту, что ты видел на месте преступления на Амагере?

Это было самое странное опознание, в каком Карлу приходилось участвовать. Нужно было ответить на вопрос: какая рубашка это сделала? Звучит прямо как розыгрыш. Он никогда не был специалистом по рубашкам. И своих-то не помнил.

– Карл, я понимаю, что это трудно, когда прошло столько времени, – устало произнес Йоргенсен. – Но ты нам очень поможешь, если сделаешь это.

– Да с чего вы, черт побери, взяли, что убийца будет ходить в той же рубашке спустя несколько месяцев? Небось и сами в своем деревенском захолустье иногда все же меняете одежонку.

– Мы все проверяем. – Йоргенсен не обратил внимания на его тон.

– И откуда у вас такая уверенность, будто свидетель, видевший предполагаемого убийцу издалека да к тому же ночью, сумел с такой точностью запомнить рубашку преступника, что его показания окажут серьезную помощь следствию? Да эти проклятые рубашки похожи одна на другую, как четыре капли воды! Они, конечно, отличаются, но есть же наверняка тысячи других похожих.

– Человек, который их видел, работает в магазине одежды. Мы доверяем ему. Он очень точно нарисовал нам эту рубашку.

– А того, кто был в нее одет, он не нарисовал? Так было бы лучше.

– И его тоже, причем довольно неплохо, но все-таки хуже, чем рубашку. Ведь нарисовать человека и нарисовать рубашку – это как-никак не одно и то же.

Карл взглянул на рисованный портрет, который положили перед ним поверх рубашек. Человек как человек. Если не знать, кто тут изображен, можно принять его за продавца копировальных аппаратов из Слагельсе: круглые очки, аккуратно выбритое лицо, простодушный взгляд и какие-то мальчишеские губы.

– Не узнаю. А рост какой, по словам свидетеля?

– Метр восемьдесят пять, не меньше.

Затем они убрали рисунок и кивнули на рубашки. Карл тщательно рассмотрел каждую. На первый взгляд они были одинаковыми.

Затем он закрыл глаза и постарался мысленно представить себе ту самую рубашку.

– Ну и что было дальше? – спросил Асад, когда они ехали назад в Копенгаген.

– Ничего. По мне, так они все одинаковые. Я уже не могу в точности вспомнить ту проклятую рубашку.

– Ты взял с собой фотографию, на которой она заснята?

Карл ничего не ответил, думая о другом. Мысленно он видел лежащего на полу рядом с собой мертвого Анкера, над ним хрипел Харди. Как же он тогда сразу не выстрелил! Достаточно было просто обернуться, едва послышались шаги входящих в барак, и ничего этого бы не произошло. И вместо этого странного существа, Асада, сейчас рядом за рулем сидел бы Анкер. А Харди! Харди не лежал бы, черт побери, прикованный к кровати на всю оставшуюся жизнь.

– Карл, разве они не могли сначала просто прислать тебе снимки?

Карл посмотрел на своего водителя. Иногда взгляд из-под этих широких бровей выражал такую дьявольскую невинность!

– Конечно, Асад. Разумеется, можно было и так.

Он взглянул на дорожные указатели: всего несколько километров до Тострупа.

– Сверни здесь!

– А зачем? – спросил Асад, двумя колесами заезжая за белые полосы.

– Затем, что я хочу посмотреть на то место, где был убит Даниэль Хейл.

– Кто?

– Парень, который заинтересовался Меретой Люнггор.

– Откуда ты об этом узнал?

– Бак рассказал. Хейл погиб в автомобильной аварии. У меня есть отчет дорожной полиции.

Асад присвистнул так, словно погибнуть в автомобильной аварии мог только очень и очень невезучий человек.

Карл взглянул на спидометр. Может быть, Асаду все-таки следовало бы поменьше нажимать на газ, а то как бы им обоим тоже не пополнить эту статистику.

Прошло пять лет с тех пор, как Даниэль Хейл погиб на дороге, ведущей в Каппелев, но и сегодня следы аварии были отчетливо видны. Здание, в которое врезалась машина, немножко подлатали и отмыли от копоти, но деньги, полученные по страховке, явно ушли на что-то другое.

Карл бросил взгляд на дорогу впереди, где простирался довольно длинный открытый отрезок. Это как же не повезло человеку! Случись авария на десять метров ближе или дальше, он бы не врезался в это безобразное здание, а просто вылетел в открытое поле.

– Надо же, чтобы такое невезение! Как ты думаешь, Карл?

– Ужасное невезение!

Асад пнул пень от сломанного дерева, сохранившийся перед поврежденной стеной:

– Он налетел на дерево, и дерево переломилось, как спичка, а затем врезался в стену дома и машина загорелась?

Карл кивнул и обернулся. Немного дальше, как ему было известно, на шоссе выходила проселочная дорога. Если он правильно запомнил то, что было написано в протоколе, то другая машина выехала как раз оттуда.

– Даниэль Хейл ехал на своем «ситроене» с той стороны из Тострупа, – Карл махнул рукой на север, – и, по словам другого водителя, они столкнулись именно здесь. – Он показал на разделительные полосы. – Может быть, Хейл уснул. Во всяком случае, он заехал за разделительную полосу и столкнулся с другой машиной, после чего его отбросило прямо на дерево и стену дома. Все произошло за какую-то долю секунды.

– А что было с тем человеком, с которым они столкнулись?

– А тот вылетел вон туда. – Карл указал на ровное поле, которое по воле ЕС несколько лет назад было переведено в разряд невозделываемых.

Асад присвистнул:

– Так с ним, значит, ничего не случилось?

– Ничего. Он ехал на каком-то жутком гигантском полноприводном тягаче. Ты, Асад, сейчас в сельской местности.

По выражению лица помощника было видно, что он прекрасно все понимает.

– В Сирии тоже много полноприводных тягачей, – произнес он.

Карл кивнул, не особенно вслушиваясь в сказанное:

– Асад, правда странно?

– Что? Что он въехал в дом?

– Что он умер на другой день после исчезновения Мереты Люнггор. Этот парень, которого Мерета только что повстречала и который, вероятно, влюбился в нее. Очень странно.

– Ты думаешь, это могло быть самоубийство? Что он так огорчился, узнав, что она пропала в море? – Асад посмотрел на Карла и слегка изменился в лице. – Вдруг он убил себя сам из-за того, что убил Мерету? Такое бывает.

– Самоубийство? Нет. В таком случае он бы просто сам врезался в стену дома. Кроме того, он не мог убить Мерету. В то время, когда она исчезла, он летел в самолете.

– О’кей! – Асад снова потрогал выбоины на стене дома. – Тогда вряд ли это он принес письмо, где было написано «Удачной поездки в Берлин».

Карл кивнул, глядя на садившееся солнце:

– Да, вряд ли.

– Так что же мы тут делаем?

– Что мы делаем? – Карл посмотрел вдаль на поля, на которых уже высовывались из земли первые сорняки. – Могу сказать тебе: ведем следствие, вот что мы делаем.

2007 год

– Большое спасибо, что вы согласились устроить это для меня, и спасибо, что так скоро нашли время для встречи. – Карл дружески протянул Биргеру Ларсену руку. – Я ненадолго вас задержу. – Он обвел взглядом знакомые лица людей, сидевших перед ним в кабинете заместителя председателя партии демократов.

– Да, Карл Мёрк. Я собрал тут всех, кто работал с Меретой Люнггор перед самым ее исчезновением. Некоторые вам, наверное, знакомы?

Карл кивнул собравшимся. Да, некоторых он уже знал. Тут было несколько политиков, которые в следующие выборы могли, пожалуй, вытеснить нынешнее правительство. Надежда всегда есть. Политический лидер в юбке по колено, парочка менее заметных членов фолькетинга и несколько человек из секретариата, включая Марианну Кох. Она бросала на Карла ободряющие взгляды, и это напомнило ему о назначенном через три часа перекрестном допросе у Моны Ибсен.

– Как вам, вероятно, уже говорил Биргер, я сейчас занимаюсь повторным расследованием исчезновения Мереты Люнггор перед окончательным закрытием дела. В связи с этим мне нужно знать все, что помогло бы мне понять, чем жила Мерета Люнггор в последние несколько дней и каково было в это время ее душевное состояние. Полиция тогда уже на очень раннем этапе расследования установила, что она упала за борт в результате несчастного случая, и, вероятнее всего, они правы в этом заключении. Если это так, то более точно нам обстоятельства выяснить не удастся. Прошло несколько лет, и тело давно уже ушло на дно.

Все закивали. Вид у собравшихся был серьезный и даже опечаленный. Здесь были те люди из окружения Мереты Люнггор, на которых она могла положиться. Возможно, за исключением новой кронпринцессы.

– Многое в нашем расследовании говорит в пользу несчастного случая, поэтому думать иначе – значит проявлять крайнюю придирчивость. Но что поделаешь, такие уж мы собрались недоверчивые скептики в отделе «Q», за это нас, как видно, туда и назначили.

Слушатели слегка заулыбались. Хорошо – по крайней мере, они слушают.

– Поэтому я хочу задать вам ряд вопросов и прошу вас говорить не колеблясь, если вам есть хоть что-нибудь сообщить.

Большинство опять закивали.

– Помнит ли кто-нибудь из вас, была ли у Мереты Люнггор встреча с какой-то группой, агитировавшей за исследования по изучению плаценты?

– Да, я помню, – заговорила одна из работниц секретариата. – Была группа, которая собралась в поддержку запроса, направленного Билле Антворскоу из «БейзикГен».

– Билле Антворскоу? Какой Билле Антворскоу? Тот, что ворочает миллиардами?

– Да, тот самый. Он собрал группу и получил согласие на встречу с Меретой Люнггор. Они делали «общий обход».

– Общий обход? Вместе с Меретой Люнггор?

– Нет, – улыбнулась говорившая. – Мы так называем встречи делегаций, защищающих интересы какой-то организации, по очереди со всеми партиями. Эта группа пыталась собрать в свою поддержку большинство голосов фолькетинга.

– Остался ли где-нибудь отчет об этой встрече?

– Да, отчет должен быть. Я не знаю, был ли он распечатан, но можно поискать в компьютере прежнего секретаря Мереты Люнггор.

– А он еще существует? – спросил Карл, не веря своим ушам.

Женщина из секретариата улыбнулась:

– Мы всегда оставляем старые жесткие диски, когда переходим на новую систему программного обеспечения. Когда мы перешли на Windows ХР, пришлось заменить по меньшей мере десять дисков.

– Ваши компьютеры не объединены в сеть?

– Сеть тоже есть, но тогда секретарь Мереты и еще несколько человек не были к ней подсоединены.

– Паранойя, что ли? – Он улыбнулся девушке.

– Может, и паранойя.

– И вы попробуете раздобыть мне этот отчет?

Она опять кивнула.

Тогда Карл обратился к остальным присутствующим:

– Одного из участников звали Даниэль Хейл. По слухам, они с Меретой почувствовали интерес друг к другу. Найдется ли среди вас кто-нибудь, кто способен это подтвердить или дополнить?

Несколько человек начали переглядываться. Значит, опять в точку. Вопрос в том, кто захочет ответить.

– Я не знаю, как его звали, но видела, как она разговаривала у нас в Снапстинге с каким-то незнакомым мужчиной. – На этот раз слово взяла политический лидер – волнующего вида телегеничная молодая женщина с твердым характером, которую со временем, вероятно, ожидал какой-нибудь важный министерский пост. – Она, кажется, очень обрадовалась, встретив его внизу. Когда Мерета потом за столиком разговаривала с докладчиками по здравоохранению от социалистов и радикального центра, то казалась несколько несобранной. Думаю, многие обратили на это внимание.

– Потому что обычно Мерета вела себя иначе?

– Думаю, тогда впервые случилось, чтобы Мерета отводила глаза. Да, это было очень необычно.

– Мог ли этим человеком быть Даниэль Хейл?

– Не знаю.

– А кто-нибудь другой знает?

Все замотали головами.

– Как бы вы описали этого человека? – спросил Карл у говорившей.

– Его наполовину скрывала колонна, но он был стройный, загорелый и хорошо одетый мужчина.

– А возраст?

Она пожала плечами:

– Думаю, наверное, немного постарше Мереты.

Стройный, хорошо одетый, немного постарше Мереты. Если бы не загар, описание подошло бы к любому из мужчин в этом кабинете, включая самого Карла, если отвлечься от пяти- или десятилетней разницы в возрасте.

– Вероятно, после Мереты осталось довольно много бумаг, которые, как я себе представляю, нельзя было просто взять и передать ее преемнику, – сказал Карл, кивнув в сторону Биргера Ларсена. – Я имею в виду еженедельники, записные книжки, рукописные заметки и прочее в этом роде. Все это просто выбросили? Никто же не знал, вернется ли Мерета.

И опять отреагировала женщина из секретариата:

– Что-то забрали полицейские, что-то выбросили. Не думаю, чтобы еще много осталось.

– А как насчет ее еженедельника? Куда он делся?

Она пожала плечами:

– Во всяком случае, тут его не было.

Здесь вмешалась Марианна Кох.

– Уходя с работы, Мерета всегда забирала еженедельник с собой. – Нахмуренные брови девушки не допускали возражений. – Всегда, – подчеркнула она решительно.

– Как он выглядел?

– Самый обыкновенный еженедельник. Маленькая потертая книжечка в рыжевато-коричневом кожаном переплете. Планирование, встречи, заметки для памяти и телефоны – все под одной обложкой.

– Насколько я знаю, его так и не нашли. Приходится предположить, что он утонул вместе с хозяйкой.

– Я так не думаю, – тотчас же откликнулась секретарша.

– И почему же?

– Потому что Мерета всегда ходила с маленькой сумочкой и еженедельник в ней просто бы не поместился. Она почти всегда убирала его в кейс, а кейса точно не могло быть при ней на прогулочной палубе. Она же находилась в отпуске, так зачем ей было брать его с собой? В машине ведь его тоже не оказалось, да?

Карл помотал головой – насколько он помнил, кейса там не нашли.

Кризисную психологиню с хорошенькой попкой Карлу пришлось прождать очень долго, и в конце концов он почувствовал себя немного не в своей тарелке. Если бы она пришла вовремя, он бы пустил в ход свое врожденное обаяние, но сейчас, после двадцати минут мысленных репетиций своих реплик и соответствующих улыбок, сдулся, как воздушный шарик.

Появившись наконец на третьем этаже, она не казалась отягощенной чувством вины, но все же попросила извинения. Как раз такая самоуверенность всегда заводила Карла. На нее-то он и клюнул в свое время с Виггой. На это и на ее заразительный смех.

Мона Ибсен села за стол спиной к окну, и свет, лившийся с улицы Отто Мёнстеда, окружил ее головку сияющим ореолом. В легкой тени на ее лице проступали тонкие морщинки, губы у нее были чувственные и ярко-красные. Все в ней было классно. Он старательно смотрел ей в глаза, чтобы не пялиться на пышную грудь. Ни за что на свете ему не хотелось бы выходить из нынешнего состояния.

Она стала задавать вопросы по поводу того, что случилось на Амагере. Уточняла время, события и их последствия. Спрашивала о том, что не имело значения, и Карл наддал жару для пущего эффекта. Чуть больше крови, чем на самом деле. Чуть громче выстрелы, чуть глубже вздохи. Она напряженно вглядывалась в него и брала на заметку важные моменты. Когда он дошел до рассказа о том, какое впечатление произвело на него зрелище одного убитого и другого раненого товарища и как скверно он с тех пор все еще спит, она отодвинула свой стул от стола, положила перед Карлом свою визитную карточку и начала собираться.

– Что происходит? – спросил он, наблюдая, как ее блокнот исчезает в сумочке.

– Думаю, вы сами себе должны задать этот вопрос. Когда будете готовы рассказать мне правду, тогда, пожалуйста, приходите.

Он хмуро посмотрел на нее:

– Что это значит? Все так и было, как я сейчас рассказал.

Она прижала сумку к животу, выпуклому под облегающей юбкой:

– Во-первых, я вижу, что вы превосходно спите. Во-вторых, весь рассказ сильно приукрашен. Но может быть, вы не подумали, что я заранее прочту отчет?

Он начал было возражать, но она остановила его, приподняв руку:

– В-третьих, я все по глазам вижу, когда вы упоминаете Харди Хеннигсена и Анкера Хойера. Не знаю почему, но, когда вы говорите о своих коллегах, которым не повезло выйти из той переделки живыми и невредимыми, вы при одном воспоминании готовы совершенно расклеиться. Когда захотите рассказать мне правду, я с удовольствием снова встречусь с вами. А до тех пор ничем не могу помочь.

Карл издал какой-то слабый звук, пытаясь возразить, но протест замер у него на губах. Вместо этого он кинул на Мону тот выразительный взгляд, в котором женщина угадывает желание, не зная о нем наверняка.

– Одну секунду! – заставил он себя выговорить, прежде чем она успела захлопнуть за собой дверь. – Наверное, вы правы, хотя я сам этого не понимал.

Лихорадочно соображая, что бы такое сказать, он увидел, что она уже повернулась, намереваясь уйти.

– Не могли бы мы поговорить об этом за обедом? – вырвалось у него.

И тут он увидел, что, можно сказать, попал пальцем в небо. Вопрос был так глуп, что она не удостоила его даже язвительным ответом, а лишь бросила на Карла взгляд, в котором читалась искренняя озабоченность.

Билле Антворскоу недавно исполнилось пятьдесят. Он был завсегдатаем телевизионной программы второго канала «С добрым утром, Дания» и всех без исключения ток-шоу. Он принадлежал к числу так называемых авторитетных личностей, и в этом качестве за ним предполагалась способность судить обо всем на свете. Но так уж у нас повелось: кого датчане однажды признали, к тому относятся так серьезно, что дальше некуда. А этот человек вдобавок еще и хорошо смотрелся на экране: раскованные манеры, высокий рост, крутой волевой подбородок и энергетика, в которой дерзость уличного мальчишки сочеталась со сдержанным обаянием буржуазного воспитания. За рекордно короткий срок он сумел сколотить такое состояние, которое в скором времени обещало войти в число крупнейших в стране, а в придачу еще и запустил в интересах общества ряд отмеченных высокой степенью риска проектов в области медицины. Все это приводило завороженного датского зрителя в неописуемый восторг, вызывая безграничное преклонение.

Что касается Карла, то он был к национальному герою равнодушен.

Войдя в приемную, он сразу понял, что время будет ему отмерено скупо и что Билле Антворскоу очень занятой господин. На стульях вдоль стены сидели четверо делового вида мужчин, каждый из которых всем обликом выражал, что до остальных ему нет никакого дела. У каждого на полу стоял зажатый коленями портфель, на коленях же лежал раскрытый ноутбук. У всех было дел выше головы, и все заранее трепетали перед тем, что их ожидает за дверью кабинета.

Секретарша встретила Карла официальной дежурной улыбкой: он вторгся в ее график без предупреждения и ей оставалось только надеяться, что больше это не повторится.

Сам шеф приветствовал гостя своей характерной угловатой улыбкой и вежливо осведомился, бывал ли он прежде в этом районе Копенгагена, где располагаются новые конторские здания. Затем широко развел руки в сторону большого, во всю стену, окна, за которым взору представала гигантская мозаичная картина, запечатлевшая все разнообразие мира: корабли, порт, краны и небо; все эти красоты соперничали друг с другом, стараясь завоевать внимание наблюдателя.

Действительно, по части видов подвальный кабинет Карла никак не мог с этим соперничать.

– Вы хотели поговорить со мной о встрече в Кристиансборге двадцатого февраля две тысячи второго года. Она у меня тут, – сказал Билле, нажимая на клавиши компьютера. – Да ведь это же был настоящий палиндром! Надо же, как занятно!

– Какой палиндром?

– Двадцатое второго две тысячи второго. Дата! Одинаково читается с начала и с конца. Я пришел к моей бывшей жене в двадцать ноль два, вот оно здесь записано. Мы отметили это бокалом шампанского. Once in a lifetime![20] – воскликнул он с улыбкой.

На этом развлекательная часть была закончена.

– Вы хотели знать, с какой целью я встречался с Меретой Люнггор? – продолжал хозяин кабинета.

– Да, если можно. Но сперва я хотел бы услышать о Даниэле Хейле. Какова была его роль в этой встрече?

– М-да, занятно, что вы об этом заговорили. Он, вообще-то, не играл в этом никакой роли. Даниэль Хейл был у нас одним из главных специалистов по разработке разных видов лабораторной техники, и без его лаборатории и опытных специалистов значительная часть наших проектов тащилась бы где-нибудь в самом хвосте, не имея возможности вырваться вперед.

– Но он не участвовал в разработке новых проектов?

– Он не касался политической и финансовой стороны дела. Только технической.

– Так почему же он присутствовал на той встрече?

Лицо хозяина погрустнело, что говорило в его пользу:

– Сколько помню, он тогда позвонил и попросил, чтобы его включили в группу. Какие причины он тогда приводил, я уже не помню. Вероятно, собирался вложить большие средства в новое оборудование и для этого ему нужно было быть в курсе политической подготовки. Он был очень добросовестный сотрудник. Наверное, поэтому нам так хорошо вместе работалось.

От внимания Карла не укрылось, что Билле Антворскоу похвалил самого себя. Некоторые деловые люди считают ниже своего достоинства выставлять напоказ собственные заслуги, но Билле Антворскоу не принадлежал к породе таких скромников.

– Что представлял собой, на ваш взгляд, Хейл как человек?

– Как человек? – Антворскоу помотал головой. – Не имею понятия. Поставщиком оборудования он был надежным и исполнительным, а как человека я его практически не знал.

– Значит, частным образом вы не общались?

Тут послышалось всем знакомое рычание, которое у Билле Антворскоу заменяло смех.

– Частным образом? Да я ни разу не видел его до этой встречи в Кристиансборге! На это ни у меня, ни у него не было времени. Кроме того, Даниэля Хейла вообще нельзя было застать дома. Он никогда не сидел на месте, а все время куда-то мотался. Сегодня он в Коннектикуте, завтра уже в Ольборге. Взад-вперед без остановки. Если я сумел наскрести немного бонусных очков, то уж Даниэль Хейл, я думаю, оставил после себя столько, что хватило бы, наверное, на десяток кругосветных полетов для целого школьного класса.

– Вы никогда не виделись с ним до этой встречи?

– Ну да, ни разу!

– Но ведь бывали же у вас совещания, обсуждения и переговоры об оплате и тому подобное.

– Видите ли, этим у меня есть кому заниматься. Я знал реноме Даниэля Хейла, мы несколько раз переговорили с ним по телефону, а там уж все пошло по накатанному. В остальном взаимосвязи осуществлялись через моих и его служащих.

– О’кей. Я бы очень хотел поговорить с кем-то из сотрудников вашего предприятия, кто в свое время работал с Хейлом. Это возможно?

Билле Антворскоу вздохнул так глубоко, что даже конторское кресло под ним заскрипело.

– Не знаю, кто еще тут остался от тех времен. Прошло пять лет, а в нашей отрасли такая текучка. Все так и смотрят, где откроются интересные перспективы.

– Вот как!

Неужели у него хватает идиотизма открыто заявлять о том, что он не способен удержать у себя работников? Что-то непохоже!

– А вы не дадите мне адрес его предприятия?

На это Билле только скривил рот. Для таких дел у него тоже, вероятно, существуют специальные люди.

Построенные шесть лет назад здания имели такой вид, словно их возвели только на прошлой неделе. «Интерлаб АО» – было написано метровыми буквами на щите, который красовался рядом с фонтанами перед парковочной площадкой. Значит, лавочка по-прежнему работает и без капитана.

В вестибюле на полицейский жетон Карла взглянули так, словно это какая-то штуковина, купленная в магазине шуточных сюрпризов, но через десять минут к нему все же спустился кто-то из секретарей. Карл сказал, что пришел по вопросу частного характера, и его сразу же провели из вестибюля в помещение с кожаными креслами и столами из березы, а также несколькими стеклянными шкафами с разными напитками. Очевидно, тут заграничные гости впервые знакомились с эффективной работой «Интерлаба». Повсюду можно было видеть подтверждения высокого статуса лаборатории. Одна стена была сплошь украшена призами и дипломами со всего света, две другие – фотографиями проектов и планами зданий. Окна были только в стене, обращенной к оформленному в японском стиле подъезду, и через них в комнату вливались потоки солнечного света.

Основателем фирмы был, по-видимому, отец Даниэля Хейла, но, судя по фотографиям на стенах, существовала она уже очень давно. Даниэль руководил предприятием недолго, но добился значительного подъема. Как видно, он занимался этим с любовью. Его, несомненно, тоже любили и правильно направляли. На одной фотографии отец и сын стояли рядом плечом к плечу, оба весело улыбались. Отец в пиджаке и жилетке символизировал старые времена, которым приходит конец. Сын, еще не доросший до начальственного поста, смотрел в объектив с широкой улыбкой на здоровом и чистом лице, готовый вложить свою лепту.

За спиной послышались шаги.

– Вы хотели о чем-то спросить. О чем же?

Это оказалась пухленькая женщина в туфлях на низком каблуке. Она представилась начальницей отдела информации, а на планшетке, приколотой к отвороту жакета, Карл прочитал имя – Айно Хууринайнен. Финские имена вообще такие чудные.

– Я хотел поговорить с кем-нибудь, кто часто сталкивался по работе с Даниэлем Хейлом в последний год его жизни. С кем-нибудь, кто хорошо знал его как частное лицо. Что он думает, о чем мечтает и все такое.

Она посмотрела на него так, словно он ее изнасиловал.

– Вы могли бы свести меня с таким человеком?

– Я думаю, никто не знал его лучше, чем директор по продажам Нильс Бак Нильсен. Но боюсь, он не захочет говорить с вами о частной жизни Даниэля Хейла.

– Почему же он не захочет? Разве ему есть что скрывать?

Она снова взглянула на него так, точно он оскорбил ее до глубины души:

– Ни Нильсу, ни Даниэлю нечего было скрывать. Но Нильс так и не оправился после смерти Даниэля.

Карл уловил подтекст:

– Вы хотите сказать, что они были парой?

– Да, Нильс и Даниэль всегда были неразлучны во всех делах – на работе и в частной жизни.

Карл повнимательнее заглянул в ее блекло-голубые глаза и подумал, что не удивился бы, если бы она сейчас сложилась пополам в пароксизме неудержимого хохота. Но этого не случилось. Она вовсе не шутила.

– Я не знал, – произнес он после недолгой паузы.

– Понимаю, – откликнулась она.

– Не найдется ли у вас, случайно, лишней фотографии Даниэля Хейла, которой вы могли бы поделиться со мной?

Она протянула руку и взяла со стеклянного подноса брошюру, лежавшую рядом с несколькими бутылками минеральной воды.

– Вот, – произнесла она. – Первые десять – как раз то, что вам нужно.

Вновь пробиться по телефону к Билле Антворскоу Карлу удалось лишь после долгих препирательств с его недовольной секретаршей.

– Я тут отсканировал фотографию и хочу послать ее вам по электронной почте. Вы не против, если мы прямо сейчас потратим на это две минуты? – спросил он, представившись собеседнику.

Антворскоу согласился и дал ему свой электронный адрес. Карл взялся за мышку и переслал файл.

Это была превосходная фотография Даниэля Хейла, отсканированная из полученной брошюры. Стройный светловолосый мужчина, явно высокого роста, загорелый и хорошо одетый, как было отмечено в столовой ригсдага, не производил впечатления отъявленного педика. Возможно, у него были и другие наклонности. «Он мог заинтересоваться и женщиной», – подумал Карл и представил себе этого человека – раздавленного и сгоревшего на шоссе в Каппелев.

– Да, сообщение пришло, – сказал Билле Антворскоу на другом конце провода. – Вот я открыл прикрепленный файл.

Затем последовала пауза.

– Ну и что вы хотите, чтобы я с этим сделал?

– Можете подтвердить, что здесь изображен Даниэль Хейл? Это он участвовал во встрече в Кристиансборге?

– Этот? Я никогда его раньше не видел.

2005 год

Когда ей исполнилось тридцать пять, в помещение снова хлынуло море света из люминесцентных ламп на потолке. Лица за стеклом исчезли.

На этот раз за армированным стеклом загорелись не все трубки.

«Однажды им придется войти, чтобы поменять лампочки, иначе в конце концов наступит вечная тьма, – подумала Мерета. – Они по-прежнему подсматривают за мной исподтишка и не захотят лишиться этой возможности. Когда-нибудь они зайдут сюда поменять трубки. Они снизят давление, ничего не сказав, и тут я их подстерегу».

В прошлый день рождения они опять увеличили давление, но ее это больше не волновало. Если она выдержала четыре атмосферы, то выдержит и пять. Она не знала предельной черты, но пока что предел не был достигнут. Как и в прошлом году, у нее несколько дней продолжались галлюцинации. Дальние участки помещения кружились перед глазами, но остальное она видела четко, пела песни, и на сердце у нее было легко. Реальность утратила значение. Только спустя несколько дней она опомнилась и ощутила шум в ушах. Сначала это были совсем слабые звуки, и она открывала рот, чтобы, насколько получится, выровнять давление, но через две недели шум в ушах стал постоянным. Это был пронзительный свист, какой бывает, когда на экране телевизора мерцает настроечная таблица. Звук стал выше, чище, но в сто раз мучительнее для нервов. «Это пройдет, Мерета. Ты привыкнешь к давлению. Просто нужно дождаться, и в одно прекрасное утро ты проснешься и поймешь, что он исчез. Это непременно пройдет, непременно пройдет», – твердила она себе, как заклинание. Но пустые заклинания всегда кончаются разочарованием. Прошло три месяца, а свист не исчез, и Мерета почувствовала, что сходит с ума от бессонницы и постоянного напоминания: она живет в камере смертника и находится во власти своих палачей. Она начала обдумывать, как ей покончить с собой.

Она давно поняла, что так или иначе для нее все кончится смертью. Выражение, которое она видела на лице женщины, не позволяло питать какую-то надежду. Колючий взгляд посылал недвусмысленный сигнал: ей отсюда не выйти, ни за что и никогда. Так лучше уж покончить с собой своими руками. Самой решить, когда это случится.

Если не считать туалетного бачка и бачка с пищей, фонарика и двух кусочков пластинки из капюшона, один из которых служил ей теперь зубочисткой, двух рулонов туалетной бумаги и одежды, которая на ней, в комнате было совершенно пусто. Кругом гладкие стены. Здесь не имелось ничего, к чему она могла бы прикрутить рукав куртки, ничего, за что могла бы подвесить свое тело и на чем бы оно держалось, пока не наступит освобождение. У нее была только одна возможность – уморить себя голодом. Отказаться от однообразной пищи и жалких глотков воды, которыми они ее снабжали. Может быть, этого они и ждут. Может быть, она для них – предмет какого-то дикого пари. Во все времена случалось, что люди забавы ради мучили своих ближних. В любом пласте человеческой истории залегал толстый слой бесчувственного отношения к людям. И к нему непрерывно добавлялись новые отложения, это она узнала на собственной шкуре. Больше она не желала терпеть.

Отодвинув бачок с пищей, Мерета подошла к иллюминатору и объявила, что больше не будет ничего есть. С нее, дескать, хватит. Она легла на пол, завернулась в лохмотья своей одежды и предалась мечтам. По ее подсчетам, сегодня было шестое октября, и она полагала, что выдержит так неделю. К тому времени ей будет тридцать пять лет, три месяца и семь дней. А если совершенно точно, она проживет двенадцать тысяч триста двенадцать дней, но полной уверенности в этом не было. У нее не будет надгробия. Нигде нельзя будет найти надпись с датами ее жизни. После ее смерти не останется ничего, что связало бы ее имя с пребыванием в этой клетке, где она провела последние долгие годы. Кроме ее убийц, только она сама будет знать день своей смерти. И только ей самой он будет известен заранее с относительной точностью. Она умрет приблизительно 13 октября 2005 года.

На другой день после того, как она объявила о своем отказе от пищи, ей крикнули снаружи, чтобы она поменяла бачки, но она не шевельнулась. Что они могут сделать, если она не выполнит приказание? Либо оставить бачки в шлюзе, либо забрать их оттуда. Ей до этого нет дела.

Они действительно оставили бачки в шлюзе и так же делали в последующие несколько дней: забирали старый бачок и ставили на его место новый. Бранили ее. Грозились, что повысят давление в помещении, а затем сразу выпустят весь воздух. Но как они могут испугать ее смертью, если она сама хочет умереть? Войдут они к ней или нет – ей это безразлично. Она дала волю своим мыслям, позволила себе без оглядки бежать от действительности, погружаясь в образы и воспоминания, которые помогали забыть про звон в ушах. На пятый день все слилось и смешалось. Мечты о счастье, политическая деятельность, одиноко стоящий на палубе Уффе, несостоявшаяся любовь, так и не рожденные дети, мистер Бин и тихие вечера перед телевизором. Тело постепенно начало забывать о своих неудовлетворенных потребностях: уже легче стало лежать на полу, наступило удивительное спокойствие, а время все шло, и содержимое продовольственного бачка понемногу прокисало и портилось.

Все было так, как надо. И тут вдруг она почувствовала, как у нее запульсировала десна.

В своем замутненном состоянии она сперва восприняла это как вибрацию откуда-то извне, которая заставила ее чуть-чуть приоткрыть глаза, но не более того. «Если они войдут сюда, что они сделают?» – подумала она и снова погрузилась в тихую дрему. Но через несколько часов внезапно пробудилась от острой боли, которая словно ножом полоснула ее по лицу.

Она не имела представления, в котором часу это было, не знала, наблюдают ли они за ней в окно, и закричала таким криком, какой еще ни разу не раздавался среди этих голых стен. Все лицо у нее раскалывалось от боли. Зубная боль билась во рту тяжелой кувалдой, и нечем было ее унять. Господи! Неужели это наказание за то, что она хотела самовольно уйти из жизни? Всего пять дней она за собой не следила, и так за это наказана! Она осторожно запустила в рот указательный палец и нащупала нарыв возле заднего коренного зуба. Этот зуб всегда был у нее слабым местом. Источник гарантированного дохода для дантиста: туда вечно что-то забивалось и эту щель она ежедневно обрабатывала самодельной зубочисткой. Осторожно нажав на вспухшую десну, она почувствовала резкую боль, которая пронзила ее до мозга костей. Мерета согнулась пополам, отчаянно хватая воздух разинутым ртом. Только что ее тело пребывало в мирном спокойствии и вдруг очнулось, охваченное адской болью. Оно вело себя словно дикий зверь, пытающийся откусить собственную лапу, чтобы вырваться из капкана. Если боль – средство борьбы со смертью, то сейчас она была живее, чем когда-либо.

– Ой! – взвыла Мерета.

Схватившись за зубочистку, она медленно засунула ее в рот. Осторожно попыталась нащупать, не застряло ли под десной что-нибудь, способное вызвать это воспаление, но едва острие коснулось десны, как мучительная боль вспыхнула с новой силой.

– Давай, Мерета, надо проткнуть в ней дырку, – сказала она себе сквозь слезы.

Она снова притронулась кончиком зубочистки к нарыву, и от этого то немногое, что оставалось у нее в желудке, чуть не вывернулось наружу. Надо было сделать прокол, но она не смогла. Просто не смогла, и все тут!

Не справившись с этой задачей, она подползла к шлюзу посмотреть, что они ей сегодня прислали. Вдруг там найдется что-нибудь, что поможет хоть немного облегчить эту боль? Допустим, если прополоскать рот, боль утихнет?

Она заглянула в ведро и увидела там такие привлекательные вещи, о которых прежде не смела и мечтать. Два банана, яблоко, кусочек шоколада. Полный абсурд! Значит, они решили раздразнить ее аппетит, заставить есть. А она не может! Не может и не хочет.

Новый приступ боли чуть не свалил ее с ног. Тогда она вытащила из ведра все фрукты, выложила на пол и схватила канистру с водой. Сунув пальцы в воду, поднесла их к нарывающей десне, но холод не оказал ожидаемого действия. Вот боль, вот вода, но одно к другому не имело никакого отношения. Вода даже не утоляла жажду.

Тогда она уползла обратно и улеглась под иллюминаторами, свернувшись в позе зародыша и моля Бога о прощении. Когда-нибудь тело устанет от борьбы, она это понимала. Последние дни ей придется провести в мучениях.

Но и они пройдут.

Сквозь туман до нее донеслись голоса. Они звали ее по имени. Требовали, чтобы она откликнулась. Приоткрыв глаза, она сразу же отметила, что боль от нарыва успокоилась, а ее обессиленное тело по-прежнему лежит возле туалетного ведра под окнами. Она посмотрела на потолок: высоко над головой одна из люминесцентных ламп слабо замерцала. Только что она слышала голоса? Это было на самом деле или ей только показалось?

– Действительно, фрукты она забрала, – произнес в этот миг отчетливый голос, которого Мерета раньше не слышала.

«Значит, это было на самом деле», – подумала она, но от слабости даже не испытала потрясения.

Голос был мужской – не юношеский, но и не старческий.

Она приподняла голову, но только немножко – так, чтобы сверху ее нельзя было разглядеть.

– Мне отсюда видны фрукты, – произнес женский голос. – Они лежат на полу.

Говорила та женщина, которая обращалась к ней один раз в год, ее голос Мерета не спутала бы ни с каким другим. Очевидно, люди за стеной пробовали с ней говорить, а потом забыли отключить переговорное устройство.

– Она заползла под окна. Я уверена, она там, – продолжала женщина.

– Думаешь, она умерла? Прошла ведь уже неделя? – спросил мужчина.

Они разговаривали так естественно, но на самом деле это было неестественно. Речь шла о ней.

– От этой гадины всего можно ожидать.

– Давай выровняем давление и войдем посмотрим.

– А с ней-то как тогда быть, ты об этом подумал? Все клетки ее тела приспособились к давлению в пять атмосфер. Чтобы она привыкла к меньшему давлению, потребуется не один день. Если открыть дверь сейчас, у нее не просто начнется кессонная болезнь, ее тут же разорвет в клочья. Ты же видел ее стул, как все расширяется. А моча – она же кипит и пузырится. Не забывай, она провела в барокамере три года.

– Разве нельзя посмотреть и сразу же снова поднять давление, если мы увидим, что она еще жива?

Женщина за стеной ничего не ответила. Но было уже ясно, что об этом не может быть и речи.

Мерете было все труднее дышать. Она слышала голоса двух дьяволов. Если бы это было возможно, они бы заживо содрали с нее кожу, и снова зашили, и продолжали бы так бесконечно. Она попала в самый нижний круг ада. Там, где люди мучаются вечной мукой.

«Попробуйте только зайти, скоты!» – подумала она, осторожно пододвигая к себе фонарик.

От этого движения свист в ушах усилился. Она врежет фонариком в глаз первому, кто к ней приблизится. Ослепит мерзавца, который посмеет нарушить священные пределы ее камеры. Уж с этим она как-нибудь справится, перед тем как умереть!

– Мы не будем ничего предпринимать до возвращения Лассе, понял? – сказала женщина тоном, не допускавшим возражений.

– Но его придется ждать еще целую вечность. Она помрет гораздо раньше, – ответил мужчина. – Что же нам делать? Лассе будет в ярости.

Последовало тяжелое и гнетущее молчание, словно стены надвинулись на нее, зажав, как пойманную блоху, которую вот-вот раздавят ногтями.

Мерета еще крепче стиснула в руке фонарик и принялась ждать. И тут вдруг на нее, точно дубинка, снова обрушилась боль. Выпучив глаза, она вдохнула как могла глубже. Еще немного, и боль прорвалась бы наружу в невольном крике, но Мерета сдержалась. К горлу подступала тошнота, казалось, ее вот-вот вырвет, но она не издала ни звука. Только запрокинула голову, глотая слезы, скатывавшиеся на пересохшие губы.

«Я их слышу, но они не должны слышать меня», – повторяла она себе снова и снова. Она хваталась за горло, проводила рукой по щеке, за которой сидел нарыв, раскачивалась взад и вперед и непрестанно сжимала и разжимала свободный кулак. Каждый нерв в организме отзывался на эту адскую боль.

И крик вдруг вырвался. Он жил своей отдельной жизнью. Тело взяло свое. Глухой, утробный вой звучал и звучал не переставая.

– Слышишь? Она жива. Я так и знала.

Затем в переговорном устройстве раздался щелчок.

– Отойди от стены, чтобы мы тебя видели, – потребовал мерзкий голос женщины за стеной.

И только тут они заметили, что у них что-то не в порядке.

– Слушай, – сказала женщина. – Кнопка застряла.

Она постучала по кнопке, но это не помогло.

– Так ты, дрянь, значит, подслушивала, о чем мы тут говорим? – В хамской грубости ее тона ощущалась многолетняя привычка к жестокости и холодная бесчувственность.

– Лассе починит, когда вернется, – сказал мужчина. – Он починит. Какое это имеет значение?

Челюсть у Мереты болела так, что казалось, щека сейчас лопнет. Мерета старалась не обращать внимания, но ничего не могла с собой поделать. Надо встать. Что угодно, только бы подавить ответную реакцию организма на сигналы пульсирующей боли. Она встала на четвереньки, оттолкнулась руками, борясь с неодолимой слабостью, приподнялась и села на корточки. Боль во рту вспыхнула с новой силой, но кое-как она привстала, оторвав от пола одно колено.

– Господи помилуй! Ну и вид же у тебя, красавица! – произнес холодный голос за стеной. Затем женщина расхохоталась, и этот хохот ранил Мерету, как град из скальпелей. – Да у тебя же зубы болят! – насмехалась женщина. – Надо же, вы только посмотрите – у этой грязной свиньи в клетке зубки болят.

Резким движением Мерета повернулась к непроницаемому стеклу. Даже разомкнуть губы было убийственно трудно.

– Погоди, ты мне еще заплатишь за это, – прошептала она и плотно прижалась лицом к стеклянной поверхности. – Ты мне еще заплатишь, вот увидишь!

– Если ты не станешь есть, то в скором времени будешь гореть в аду, не успев отомстить, – прошипела женщина с другой стороны.

Она словно играла, как кошка с мышью, и не закончила эту игру. Она хотела, чтобы добыча еще пожила – ровно столько времени, сколько она решила ей отвести, и ни часом больше.

– Я не в состоянии есть, – простонала Мерета.

– У тебя зуб нарывает? – спросил мужской голос.

Она кивнула.

– Управляйся с этим сама, как умеешь, – ответил он холодно.

В иллюминаторе она увидела свое отражение. У несчастной женщины в зеркале щеки ввалились, а глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит. Верхняя часть щеки перекосилась от флюса, круги под глазами красноречиво говорили о ее болезненном состоянии. Сразу становилось видно, что она находится на грани смерти.

Прислонившись спиной к окну, Мерета медленно соскользнула на пол и села. На глазах у нее проступили злые слезы, и одновременно ее осенило неожиданное открытие: ее тело может и хочет жить. Она возьмет то, что ей подали в бачке, и заставит себя это съесть. Боль убьет ее или не убьет – это покажет время. Во всяком случае, она не сдастся без борьбы, потому что дала мерзкой бабе за окном обещание и собиралась его сдержать. Придет время, и она отплатит ей той же монетой.

На мгновение в теле Мереты воцарился покой – как в разоренной бурей местности в сердцевине урагана. И тут же снова вернулась боль. На этот раз Мерета заорала не сдерживаясь, во всю глотку. Ощутила на языке крошки от пломбы, а пульсирующая боль распространилась по всей щеке и била уже в висок.

Тут из шлюза послышалось шипение, и в отверстии показался новый бачок.

– На! Мы послали тебе кое-что в качестве первой помощи. Бери, не бойся, – со смехом произнес женский голос.

Мерета торопливо подползла на четвереньках, вытащила бачок из отверстия и заглянула внутрь.

На самом дне, на кусочке марли, как положено для хирургических инструментов, лежали щипцы.

Большущие щипцы. Большущие и ржавые.

2007 год

Утро у Карла выдалось тяжелое. Дурные сны, а потом еще пререкания с Йеспером за завтраком выкачали из него последние остатки энергии; а затем, плюхнувшись в служебную машину, он обнаружил, что бензин в ней уже на нуле. Поход за три квартала по загазованному шоссе на участке между Нюмёллевай и Вэрлёсе также не способствовал пробуждению таких качеств, как обаяние, любезность и терпение.

Усевшись наконец на свое место в подвале под полицейской префектурой и увидев перед собой лучащееся утренней бодростью лицо Асада, он вдруг ощутил позыв подняться к Маркусу Якобсену и расколошматить там парочку стульев, чтобы его отправили в такое место, где за ним будут как следует присматривать и куда всевозможные житейские невзгоды проникают лишь в виде телевизионных новостей.

Своему ассистенту он только кивнул. Если бы на минутку приглушить энергию Асада, тогда, может быть, батарейки Карла успели бы как-то подзарядиться. Он покосился на кофеварку с пустой емкостью и принял из рук Асада протянутую чашку.

– Я не совсем понимаю, что к чему, – начал Асад. – Даниэль Хейл, ты говоришь, мертв, но на встрече в Кристиансборге был не он. Тогда кто же?

– Не знаю. Но Хейл не имеет к Мерете Люнггор никакого отношения. Зато тот, кто подменил Хейла, очень даже имеет.

Карл отхлебнул мятного чая. Его вполне можно было бы пить, если бы Асад положил сахара на четыре-пять ложечек меньше.

– Но откуда же тогда этот парень знал, что тот миллиардер, который организовывал встречу в Кристиансборге, никогда раньше не видел Даниэля Хейла?

– Действительно, откуда? Допустим, этот тип и Хейл встречались.

Карл поставил чашку на стол и поднял глаза на доску объявлений, к которой приколол брошюру из «Интерлаб АО» и где на портрете можно было видеть ухоженную личность Даниэля Хейла.

– Так, значит, это не Хейл принес письмо, да? И совсем не с ним Мерета Люнггор была в «Банкроте»?

– По словам сотрудников Хейла, он вообще в это время находился за границей.

Обернувшись к своему помощнику, Карл спросил:

– Что там говорится в полицейском протоколе об автомобиле Хейла после аварии, ты не помнишь? Был он в порядке? Обнаружились в нем какие-нибудь поломки, которые могли стать причиной аварии?

– Ты про то, в порядке ли были тормоза?

– Тормоза, рулевое управление, что угодно. Были ли признаки, что там что-то откручивали?

Асад пожал плечами:

– Там трудно было что-то обнаружить, потому что машина горела. Но если я правильно понял то, что написано в протоколе, это была обыкновенная авария.

Ну да, Карл помнил то же самое. Ничего подозрительного.

– К тому же там не было свидетелей.

Оба взглянули друг на друга.

– Я помню, Асад. Помню.

– Только тот водитель, который на него наехал.

– Да, именно.

Карл в рассеянности снова отпил из чашки, и его передернуло. Не хватало только еще и к этому пристраститься. Нет уж, спасибо!

Он подумал, что надо бы выкурить сигарету, но даже на это у него не хватило энергии. Надо же было такому случиться! Он как раз собирался закрыть дело и покончить с этой морокой, и тут вдруг всплывают новые весьма неожиданные обстоятельства! Перед его внутренним взором выросло непаханое поле работы, а ведь это всего одно дело, в то время как на столе громоздилось еще штук сорок-пятьдесят других таких же.

– Карл, а как насчет свидетеля из другой машины? Может, нам поговорить с человеком, который столкнулся с этим Даниэлем Хейлом?

– Я уже настропалил Лизу, чтобы она его разыскала.

На лице Асада проступило разочарованное выражение.

– Для тебя я припас другое задание, – утешил его Карл, чем вызвал у своего помощника мгновенный приступ радости и широкую улыбку. – Ты поедешь в Хольтуг в округе Стевнс, еще раз встретишься там с домработницей Хелле Андерсен, покажешь ей фотографию Даниэля Хейла и спросишь, этот ли человек передал ей письмо.

– Но ведь это же был не он, а другой человек, который…

Карл жестом остановил Асада:

– Не он. Мы с тобой это знаем. Но когда она, как мы ожидаем, ответит «нет», ты спросишь, есть ли между этими людьми какое-то сходство. Нам же надо как-то выйти на этого типа. И еще одно: спроси, присутствовал ли при этом Уффе и видел ли он, хотя бы мельком, человека с письмом. И последнее, что тебе надо спросить: куда Мерета, придя домой, клала свой кейс. Он был черного цвета и с одной стороны поцарапан. Кейс раньше принадлежал их отцу и был при нем в машине, когда они попали в аварию. Эта вещь явно что-то значила для нее. – Карл снова поднял руку, не дав Асаду открыть рот. – А затем ты поедешь к антикварам, которые купили дом Люнггоров в Маглебю, и спросишь у них, не попадался ли им где-нибудь такой кейс. И тогда уж завтра мы обо всем этом поговорим, хорошо? Можешь забирать машину. Сегодня я буду ездить на такси, а домой вернусь поездом.

Но тут Асад выразительно замахал руками.

– Да, Асад?

– Одну минуточку! Ладно? Я только хочу взять блокнот. А ты уж, пожалуйста, повтори мне все еще раз!

Харди выглядел уже получше. Раньше казалось, что его голова просто впаяна в подушку, но теперь она приподнялась и стали видны тонкие жилки, бьющиеся на висках. Лежа с закрытыми глазами, он имел умиротворенный вид. Постояв над ним, Карл подумал, не лучше ли просто уйти. Часть прежней аппаратуры из палаты была вынесена, хотя дыхательный аппарат остался и продолжал качать воздух. Надо думать, все это было хорошим знаком.

Карл осторожно повернулся и сделал шаг к двери, но тут его остановил голос Харди:

– Почему ты уходишь? Не можешь смотреть на лежачего?

Карл обернулся: Харди был все в том же положении.

– Если хочешь, чтобы люди не уходили, покажи как-нибудь, что не спишь. Например, открой глаза.

– Нет. Не сегодня. Сегодня мне неохота открывать глаза.

И тотчас же огорошил Карла во второй раз.

– Мне приходится так делать, чтобы один день хоть чем-то отличался от другого.

– Понятно.

– Завтра я решил смотреть только направо.

– О’кей, – согласился Карл, но в глубине души ему стало очень больно от таких слов. – Харди, ты несколько раз разговаривал с Асадом. Ничего, что я его к тебе прислал?

– Очень даже чего, – сказал Харди, почти не шевеля губами.

– Ну, раз уж прислал, так что же теперь? И буду посылать его столько раз, сколько потребуется. Не возражаешь?

– Только если он притащится с этими пахучими жареными штучками.

– Непременно скажу ему.

Из неподвижного тела, когда-то бывшего его товарищем Харди, вырвались звуки, которые при желании можно было принять за смех:

– От этих штук меня потом так пронесло, как никогда в жизни. Сиделку довел до отчаяния.

Карл попытался отогнать от себя эту картину. Слышать такое было тяжело.

– Я скажу Асаду, чтобы в следующий раз не пичкал тебя такими сильнодействующими угощениями.

– Есть какие-нибудь новости в деле Люнггор?

С тех пор как Харди парализовало, он впервые проявил к чему-то интерес. Карл почувствовал, как стало жарко щекам. Пожалуй, так недолго и заплакать.

– Да, появились кое-какие новости.

Он рассказал о развитии событий, связанных с именем Даниэля Хейла.

– Знаешь, что я думаю? – спросил Харди, выслушав рассказ.

– Ты подумал, что в этом деле появились зацепки, от которых можно танцевать.

– Точно. За километр слышно: тут что-то нечисто. – Харди на миг открыл глаза, глянул в потолок и снова закрыл. – Ты не наткнулся, случайно, на какой-нибудь политический след?

– На это ни намека.

– Разговаривал с представителями прессы?

– Ты о ком?

– С каким-нибудь политическим комментатором в Кристиансборге. Они первые все разнюхивают. Или с кем-нибудь из бульварных газет? Например, Пелле Хюттестед из «Госсипа». Этот пустозвонный бочонок после увольнения из «Актуэльт» занялся выгребанием грязи из закоулков Кристиансборга, так что он на этих делах собаку съел. Спроси у него, и будешь знать больше.

На лице Харди мелькнула улыбка и тотчас же пропала. «Скажу ему прямо сейчас», – подумал Карл и заговорил очень медленно, чтобы все дошло с первого раза:

– Харди, в Сорё произошло убийство. Думают, это те же люди, что на Амагере.

Харди даже бровью не повел.

– Ну и?..

– Те же самые обстоятельства, то же оружие, та же, очевидно, красная клетчатая рубашка, тот же круг лиц, то же…

– Я спросил – «ну и?..»

– Так я же и говорю.

– Ну и мне-то какое до этого дело?

В редакции «Госсипа» наступило затишье: очередной номер был собран, подготовка следующего еще только начиналась. Несколько журналистов, занимающихся светскими сплетнями, взглянули на Карла без всякого интереса: очевидно, не узнали. Тем лучше.

Пелле Хюттестеда он обнаружил в уголке в компании старших товарищей по перу, впавших в непробудный сон, среди которых только он один задумчиво теребил свою рыжую, жиденькую, аккуратно подстриженную окладистую бороденку. Этого деятеля Карл отлично знал по отзывам: негодяй и проходимец, остановить которого могли только деньги. Непонятно было, отчего столько датчан обожали читать его напыщенную многословную брехню, чего нельзя было сказать о его жертвах. Судебные иски нескончаемой чередой сыпались на Хюттестеда, но главный редактор прикрывал мелкую сволочь, состоявшую у него на службе: статьи Хюттестеда поднимали тираж и главный редактор зарабатывал на нем бонусы. Подумаешь, велика важность – иной раз штраф заплатить!

Бросив быстрый взгляд на полицейский жетон Карла, журналист снова повернулся к коллегам.

Карл взял его за плечо:

– Я сказал, что у меня есть к вам несколько вопросов.

Журналист обернулся и посмотрел на него как на пустое место.

– Вы не видите, что я на работе? Или хотите забрать меня в участок?

Тогда Карл вытащил из бумажника единственную тысячную купюру, которую удалось отложить за несколько месяцев, и помахал у труженика пера перед носом.

– О чем речь? – спросил тот, присосавшись к купюре взглядом.

Возможно, он мысленно подсчитывал, сколько ночных часов в «Энди-баре» сможет провести на эти деньги.

– Я занимаюсь расследованием исчезновения Мереты Люнггор. Мой сослуживец Харди Хеннингсен полагает, что вы, вероятно, знаете, имелись ли у нее причины опасаться кого-нибудь из среды политиков?

– Опасаться кого-нибудь? Забавная формулировка! – произнес Хюттестед, непрестанно оглаживая волосинки на подбородке. – А почему вы об этом спрашиваете? Неужели в деле всплыло что-то новенькое?

Перекрестный допрос повернулся в противоположную сторону.

– Что-то новенькое? Нет, ничего такого. Но назрел момент, когда в некоторые вопросы пора наконец внести полную ясность.

Хюттестед кивнул:

– Спустя пять-то лет после ее исчезновения? Давайте лучше так: вы расскажете мне, что знаете, и тогда я расскажу, что знаю я.

Карл снова помахал тысячей, чтобы направить внимание собеседника в нужную сторону.

– То есть, как я понимаю, вы ничего такого не слышали, чтобы кто-нибудь был очень зол на Мерету Люнггор в то время?

– Да все ненавидели эту бабенку. Если бы не ее классные сиськи, ее бы давно послали куда подальше.

Сделав закономерный вывод, что собеседник не принадлежит к числу избирателей Демократической партии, Карл не удивился.

– О’кей, – сказал он. – Стало быть, ничего не знаете.

Он повернулся к остальным:

– А кому-то из вас что-нибудь известно? Пускай это даже не имеет отношения к Кристиансборгу. Какие-нибудь слухи. Люди, появлявшиеся в ее окружении, когда там охотились ваши папарацци. Смутные ощущения. Хоть кто-то найдется среди вас, кому есть чем поделиться?

Он обвел взглядом коллег Хюттестеда. Вероятно, половине из них можно было сразу поставить диагноз «смерть мозга»: пустые глаза и полное равнодушие. Может, среди тех, кто помоложе, еще сохранились какие-то признаки умственной деятельности и они что-то знают если не по собственным наблюдениям, то хотя бы с чужих слов? Как-никак недаром же это все-таки царство сплетен.

– Говоришь, вас прислал Харди Хеннингсен? – раздался голос Хюттестеда, который подтянулся поближе к купюре. – Уж не вы ли его тогда так подставили? Я хорошо помню, что там был какой-то Карл Мёрк. Вас, кажется, так зовут? Это же вы использовали одного из товарищей как прикрытие, спрятались под Харди Хеннингсеном и притворились мертвым.

У Карла по спине пробежал мороз, как от полярного холода. Откуда этот тип вывел такое заключение? Все внутреннее расследование проходило в закрытом режиме. Никто даже намеком не высказывал ничего, что могло навести на такие выводы.

– Ты нарочно так говоришь, чтобы я схватил тебя за шиворот и размазал по стене и тебе было потом о чем написать статейку в следующий номер? – Карл надвинулся на журналиста, и Хюттестед быстро отвел глаза, сделав вид, что смотрит только на купюру. – Лучшего товарища, чем был Харди Хеннингсен, нельзя себе представить. Я бы отдал за него жизнь, если б мог. Ты это понял?

Хюттестед бросил на своих коллег торжествующий взгляд. Вот и готов заголовок для следующего номера, и Карл выбран жертвой. Вот уж чертово невезение! Не хватало только сюда еще фотографа, чтобы запечатлеть этот момент. Пока не поздно, надо отсюда убираться.

– Дашь тысчонку, если я скажу, кто из фотографов специализировался на Мерете Люнггор?

– А какой мне от этого прок?

– Не знаю. Может, и пригодится. Или ты не полицейский? Можешь позволить себе разбрасываться подсказками?

– И кто же это?

– Попробуй поговорить с Йонасом.

– С Йонасом? А как его дальше?

Тысячная купюра маячила всего в десяти сантиметрах от жадных рук Хюттестеда.

– Йонас Хесс.

– И где его искать? Он сейчас здесь, в редакции?

– Таких, как Йонас Хесс, у нас не берут в штат. Посмотри его по телефонной книге.

Карл записал имя и молниеносным движением спрятал купюру в карман. Все равно этот дурак напишет о нем в следующем номере. Кроме того, Карл в жизни никогда не покупал информацию за деньги, а Хюттестед не настолько важная птица, чтобы ради него изменять своим принципам.

– Ты готов был отдать жизнь за Харди Хеннингсена? – крикнул вслед удаляющемуся сквозь строй Карлу Хюттестед. – Что ж ты этого не сделал тогда?

Адрес Йонаса Хесса Карл получил внизу у портье. Такси доставило его на Вайландс-алле и высадило возле крохотного оштукатуренного домика, занесенного песками времени в виде излишков общественного благосостояния: старых велосипедов, треснутых аквариумов и стеклянных баллонов, оставшихся как память о старинном домашнем пивоварении, истлевших кусков брезента, которые уже не прикрывали гнилых досок, кучи бутылок и всякого другого хлама. Очевидно, владелец домика был одним из тех многочисленных персонажей, которым требовалась помощь какой-нибудь из неимоверно размножившихся программ по обустройству жилища, заполонивших все телевизионные каналы. Здесь пригодилась бы помощь даже самого незаметного садового дизайнера.

Валяющийся на земле велосипед и негромкое мурлыканье радиоприемника за немытыми окнами подсказывали, что внутри кто-то есть. Нажав на кнопку звонка, Карл упорно удерживал ее, пока палец не онемел.

– Заткнись ты, что ли, и прекрати трезвонить! – послышалось наконец из дома.

Дверь открыл человек с красным лицом, несущим все признаки сильного похмелья, и стал вглядываться в Карла, щурясь от слепящего солнца.

– Черт, это сколько же сейчас времени? – спросил он и, отпустив ручку двери, снова скрылся в доме.

Чтобы последовать за ним, вряд ли требовался судебный ордер. Вид у комнаты был такой, какой бывает в фильмах катастроф после падения кометы, расколовшей земной шар. Обитатель дома со вздохом облегчения плюхнулся на просиженный диван, схватил бутылку виски и отхлебнул прямо из горлышка, пытаясь в то же время краем глаза следить за Карлом.

Опыт подсказывал гостю, что в лице этого субъекта ему достался далеко не идеальный свидетель.

В надежде, что это поднимет ему настроение, он передал хозяину дома привет от Пелле Хюттестеда и в ответ услышал:

– Он мне денег должен.

Карл собрался было предъявить полицейский жетон, но передумал.

– Я работаю в особом отделе полиции, который занимается неразгаданными делами, где пострадали люди, – проговорил он.

Такое уж, наверное, никого не могло напугать. Хесс на секунду опустил бутылку. Возможно, эта фраза была слишком длинной для его понимания.

– Я пришел по поводу Мереты Люнггор, – сделал Карл новую попытку. – Я знаю, что ты на ней, так сказать, специализировался.

Хозяин дома попытался улыбнуться, но помешала кислая отрыжка.

– Мало кто это знает, – отозвался он. – Ну и что там насчет нее?

– Нет ли у тебя неопубликованных фотографий Мереты?

Выдавив из себя подобие ухмылки, фотограф подался ему навстречу:

– Заткнулся бы лучше, чем спрашивать глупости. Да у меня их, поди, все десять тысяч.

– Десять тысяч! Это действительно много.

– Слушай сюда! – Он выставил перед собой растопыренную пятерню. – По две-три пленки через день в течение двух-трех лет – это сколько получается снимков?

– Наверное, куда больше, чем десять тысяч.

Так прошел час, и Йонас Хесс благодаря тем калориям, которые как-никак содержатся в неразбавленном виски, приободрился настолько, что смог, не шатаясь, отвести Карла в свою фотолабораторию, размещенную в маленькой бетонной пристройке за домом.

Здесь Карл попал словно в совершенно иной мир, чем тот, что он увидел в доме. Ему довелось побывать в разных фотолабораториях, но он еще никогда не встречал в них такой стерильной чистоты и такого порядка. Разница между обитателем дома и хозяином лаборатории прямо-таки поражала воображение.

Йонас Хесс выдвинул металлический ящик и углубился в его недра.

– Вот, – произнес он, протянув Карлу папку, на которой было написано: «Мерета Люнггор. 13/11.2001 – 1/3.2002». – Здесь лежат негативы, относящиеся к последнему периоду.

Карл начал просматривать папку с конца. В каждом из пластиковых кармашков помещались негативы целой пленки, но в последнем лежало всего пять снимков. На них четко виднелась написанная аккуратным почерком дата: «1/3.2002 М. Л.».

– Ты фотографировал ее накануне того дня, когда она исчезла?

– Да. Ничего особенного. Просто несколько снимков, сделанных во дворе ригсдага. Я поджидал в воротах.

– Поджидал, когда она выйдет?

– Она или еще кто-нибудь из фолькетинга. Если бы ты знал, сколько занятных эпизодов я видел на этой лестнице! Надо только ждать, и в один прекрасный день – вот оно!

– Но в тот день, как я вижу, ничего забавного не случилось.

Карл вынул из папки пластиковый кармашек и положил на стеклянную подставку с подсветкой. Значит, снимки были сделаны в пятницу, перед тем как Мерета уехала домой. Накануне ее исчезновения.

Он нагнулся над негативами.

Да, тут отчетливо видно – под мышкой у нее кейс.

Карл покачал головой. Просто невероятно! Первый же снимок, и сразу то, что он искал! Вот оно доказательство – на негативе, белым по черному. Мерета уехала с кейсом. Тем самым – старым, потрепанным, с царапиной, все совпадало.

– Можно мне взять это на время?

Фотограф снова отхлебнул из горлышка и отер губы:

– Я никогда не отдаю негативы из дома. Даже не продаю. Но мы можем снять копию. Я его просто отсканирую. Тебе ведь не обязательно идеальное качество.

Он втянул в себя воздух, захохотал и отхаркнул мокроту.

– Да, спасибо, копия меня вполне устроит. Счет можешь прислать на мой отдел. – Карл протянул фотографу визитную карточку.

Тот посмотрел на негативы:

– Нет, все правильно. В тот день не случилось ничего выдающегося. Но у Мереты Люнггор вообще ничего такого нельзя было поймать. Разве что летом в прохладную погоду торчащие под блузкой соски. За эти снимки мне неплохо заплатили.

Снова харкающий смешок. Хозяин лаборатории направился к небольшому красному холодильнику, непрочно стоявшему на железных банках из-под химикалий. Достав бутылку пива, он сделал движение, словно предлагал гостю выпить, но опустошил емкость еще быстрее, чем Карл успел отреагировать.

– Сенсацией стала бы фотография, на которой она была бы заснята с каким-нибудь любовником, – сказал Йонас, пытаясь найти, чем бы еще утолить жажду. – За несколько дней до этого мне показалось, что я ее подловил.

Захлопнув холодильник, он взял папку и пролистал кармашки немного вперед:

– Ну, зато вот тут есть фотография Мереты, беседующей в кулуарах фолькетинга с несколькими представителями Датской партии. С этих негативов я даже снял контактные копии. – Он ухмыльнулся. – Я заснял это не ради того, чтобы увековечить беседующих, а ради той, что стоит на заднем плане. – Он указал на даму за спиной у Мереты. – В таком формате это не очень хорошо видно, но ты потом посмотри, когда получишь увеличение. Она же была по уши влюблена в Мерету Люнггор, эта ее новая секретарша.

Карл наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Да, это действительно была Сёс Норуп. Совершенно неузнаваемая – если сравнить с тем, какой она выглядела под бдительным оком своей сожительницы в Вальбю. В совершенно ином настроении.

– Я, конечно, не знаю, было ли между ними что-нибудь или это только секретарша была не той ориентации. Может, этот снимок когда-нибудь и даст какой-то прибыток? – произнес он, переходя к следующему кармашку с негативами. Вот он! – Хесс ткнул влажным пальцем в пластиковую упаковку. – Я же помнил, что это было двадцать пятого февраля, в день рождения моей сестры. Я еще подумал, что сделаю ей какой-нибудь хороший подарок, если эта фотография окажется золотым дном. Вот, смотри.

Он вынул пластиковый пакетик и положил на подсвеченную поверхность:

– Вот они, те кадры, о которых я говорю. Тут она стоит на ступенях Кристиансборга и разговаривает с каким-то мужчиной. – При этих словах Хесс ткнул в верхнюю фотографию. – Взгляни на этот снимок. Тут же сразу видно, что она взволнована. Что-то такое в глазах, отчего сразу понимаешь, что ее затронуло.

Он протянул Карлу лупу. И как можно что-то такое разобрать на негативе? Вместо глаз на нем два белых пятна.

– Она заметила меня, когда я ее снимал, так что я сразу смылся. По-моему, она даже меня не разглядела. Я потом попробовал сфотографировать мужчину, но не удалось поймать его спереди, так как он направился со двора другим путем, в сторону моста. Но это, похоже, была случайная встреча – просто он как-то ненароком ее затронул. Многие бы на его месте постарались сделать то же самое, если бы им это сошло.

– У тебя есть контактные копии этой серии?

Хесс снова чуть не рыгнул, но удержался. Наверное, в горле у него все горело.

– Контактные копии? С удовольствием сделаю для тебя прямо сейчас, а ты пока сбегай за пивом, а?

Карл кивнул:

– Только ответь мне сначала еще на один вопрос. Раз уж ты так мечтал заполучить снимок Мереты с каким-нибудь любовником, то, наверное, фотографировал ее и возле дома в Стевнсе?

Хесс, не отрываясь, внимательно рассматривал предыдущие кадры:

– Конечно. Сколько раз там бывал!

– В таком случае ты должен был ее видеть в обществе брата-инвалида Уффе.

– А как же! Много раз видел. – Хесс отметил крестиком один из кармашков с негативами. – Вот тут по-настоящему хороший снимок Мереты с этим мужчиной. Я могу дать тебе копию. Ты знаешь, кто он такой? Если да, то расскажи мне, когда придешь, ладно?

Карл снова кивнул:

– Но почему же ты тогда не сделал хороших снимков Мереты с братом, чтобы весь мир узнал, почему она всегда так спешит из Кристиансборга домой?

– Я так не сделал, потому что у меня в семье тоже есть инвалид. Моя сестра.

– Но ты же профессионал и зарабатываешь этим на жизнь.

Хесс тупо посмотрел на Карла. Если сейчас не принести ему пива, то не дождешься никаких копий.

– Знаешь что, – ответил фотограф, мутным взглядом уставившись в глаза Карлу. – Будь человек даже последним подонком, какие-то остатки самоуважения у него имеются. А ты что думал?

От станции «Аллерёд» Карл отправился пешком по пешеходной улице и с огорчением убедился, что окрестности принимают все более убогий вид. Бетонные коробки, закамуфлированные под здания типа люкс, уже выглядывали из-за Квикли, и скоро старинные низенькие домики на той стороне улицы тоже исчезнут. То, что раньше как магнитом притягивало взгляд, превратилось в туннель из разукрашенного бетона. Еще два-три года назад он бы поклялся, что этого никогда не случится, и вот уже это безобразие вплотную подступило к его городку. Чиновники везде постарались – бесценные городские пейзажи загублены.

Дóма, в Рённехольте, компания любителей гриля снова развернула бурную деятельность, – впрочем, погода этому способствовала. Сейчас было 18 часов 24 минуты 22 марта 2007 года – вот когда, оказывается, весна по-настоящему вступила в свои права!

Мортен Холланн в честь сегодняшнего торжества облачился в свободное одеяние, которым прибарахлился в Марокко. В таком парадном наряде можно в два счета основать какую-нибудь новую секту.

– Карл, ты как раз вовремя подоспел, – сказал он, щедро накладывая на тарелку жареные свиные ребрышки.

Его соседка Сюссер Петерсен, похоже, изрядно наклюкалась, однако не роняла достоинства.

– Все, скоро мое терпение кончится. Продаю все, к черту, и переезжаю отсюда. – И она как следует приложилась к своему бокалу с красным вином. – У нас в управлении мы тратим больше времени на заполнение идиотских формуляров, чем на помощь проживающим в городе гражданам. Карл, ты это знал? Пускай бы самодовольные господа из правительства сами так попробовали! Если бы им пришлось заполнять формуляры на каждый бесплатный обед, и шоферов, и на бесплатное жилье, и на всякие надбавки, и бесплатные поездки, и бесплатных секретарей, и вообще на каждый чох, у них не оставалось бы времени ни пожрать, ни поспать, ни на всякие там разъезды и вообще ни на что. Представляешь себе? Если бы премьер-министру пришлось пыхтеть над формулярами и ставить галочки, о чем он будет разговаривать с министрами, никакие бы совещания не могли состояться. В трех экземплярах, напечатанных на компьютере, который работает через день! Да если бы ему еще приходилось сначала посылать все на визирование какому-нибудь чиновнику, прежде чем выносить какой-то вопрос на обсуждение. Он вообще бы ноги протянул!

Она захохотала, запрокинув голову. Карл кивнул. Скоро разговор перейдет на то, имеет ли министр культуры право затыкать рот средствам массовой информации, да и вообще – по какому праву кто-то там позволяет себе разорять больницы, всю налоговую систему, если на то пошло! И эти разговоры будут тянуться до тех пор, пока не кончится вино и мясо.

Он приобнял Сюссер, потрепал по плечу Кенна и, забрав тарелку, удалился к себе наверх. В конечном счете они думают одинаково. Более половины населения мечтало, чтобы премьер-министр убрался куда подальше, и будет мечтать об этом завтра, и послезавтра, и до того самого дня, пока не минуют все беды, по его вине свалившиеся на страну. А на это уйдут десятки лет.

Но сегодня у Карла имелись другие заботы.

2007 год

Карл проснулся в кромешной тьме. Было три часа ночи. Где-то в глубине сознания маячили красные клетчатые рубашки и монтажные пистолеты, а на переднем плане стояла отчетливая мысль, что у одной из рубашек в Сорё был тот самый, нужный рисунок. Пульс колотился бешено, настроение – на нуле, на душе скверно. Имелась одна вещь, о которой он даже не решался думать, – но кто остановит кошмар, от которого простыни стали влажными и холодными?

А тут в придачу этот низкопробный писака Пелле Хюттестед! Неужели теперь еще и он начнет в этом ковыряться? Неужели в одном из ближайших выпусков «Госсипа» появится заголовок, где пойдет речь о работнике криминальной полиции, который попал в грязную историю?

Вот черт! При одной мысли об этом у Карла так свело живот, что до самого утра он так и не смог расслабиться.

– Что-то у тебя усталый вид, – встретил его начальник отдела убийств.

Карл только отмахнулся:

– Ты позвал Бака?

– Он будет здесь через пять минут, – ответил Маркус и, наклонившись вперед, продолжил: – Я смотрю, ты так и не подал заявление на курсы руководящего состава. Можешь не успеть к сроку!

– Ну и что! Значит, попаду в следующий раз.

– Карл, ты же знаешь, что у нас существуют определенные планы. Когда твой отдел сможет предъявить результат, тогда, естественно, в помощь тебе будут подключены твои прежние сослуживцы. Но какая от этого будет польза, если у тебя к тому времени не появится тех полномочий, которые дает звание комиссара полиции? Карл, тебе не приходится выбирать – ты обязан пройти курсы.

– Оттого что я буду протирать штаны на курсах, я не стану лучшим следователем.

– Ты начальник нового отдела, а к этой должности полагается звание. Либо ты идешь на курсы, либо будешь искать себе новую работу как следователь.

Карл устремил взгляд на Золотую башню в парке Тиволи, которую несколько рабочих подготавливали к новому сезону. Прокатить бы его разика четыре или пять вверх и вниз на этой штуке, и Маркус Якобсен запросил бы пощады.

– Я подумаю над этим, господин криминальный инспектор.

Когда в кабинет вошел Бёрге Бак в своей неизменной кожаной куртке, накаленная атмосфера уже несколько охладилась.

Карл не стал дожидаться, пока начальник отдела убийств произведет вступительные маневры.

– Ну, Бак, и напортачили же вы в деле Мереты Люнггор! У вас была куча косвенных улик, которые подсказывали, что не все там так гладко, как выглядит. Что же вы всей командой их проморгали?

Когда наконец их глаза волей-неволей встретились, Карл натолкнулся на стальной взгляд Бака. Нет, черт побери, на этот раз ты у меня так легко не отделаешься!

– А теперь я хотел бы узнать, какие еще жгучие тайны ты держишь в себе по поводу этого дела, – продолжал Карл. – Есть ли кто-нибудь или что-нибудь такое, что создавало препоны на пути твоего расследования, Бёрге?

В этот момент начальник отдела убийств явно подумал, а не надеть ли свои бифокальные очки, чтобы скрыться за ними, но нахмуренное лицо Бака заставило его вмешаться.

– Если отвлечься от нескольких замечаний того рода, на какие способен один только Карл, – бросил Маркус Якобсен, предостерегающе поведя бровью в сторону означенного сотрудника, – то его вполне можно понять, поскольку он сейчас сказал нам, что покойный Даниэль Хейл – не тот человек, с которым Мерета Люнггор встречалась в Кристиансборге. Что, кстати, как справедливо считает Карл, полагалось бы установить еще в ходе предыдущего расследования.

Куртка на плечах Бака пошла кожаными складками, но ничем другим он не показал своего напряжения.

Но Карл уже держал его за горло и не собирался отпускать:

– Это еще не все, Бёрге. Ты, к примеру, знал, что Даниэль Хейл был голубой и вдобавок находился за границей в то время, когда якобы мог состояться его предполагаемый контакт с Меретой Люнггор? Мне кажется, ты мог бы, по крайней мере, потрудиться показать фотографию Хейла секретарше Мереты Люнггор Сёс Норуп или руководителю делегации Билле Антворскоу и сразу бы выяснил, что тут что-то не сходится.

При этих словах Бак медленно опустился на стул. Видно было, что у него голова пошла кругом. Конечно, через него с тех пор прошла куча других дел и нагрузка у работников отдела всегда была огромная, но все равно Карл его дожмет и положит на обе лопатки!

– Ты и теперь еще считаешь, что в этом деле можно полностью исключить преступление? – спросил Карл, а затем обратился к начальнику: – А ты, Маркус, что на это скажешь?

– Будем считать, Карл, что ты займешься расследованием обстоятельств, связанных со смертью Даниэля Хейла.

– Оно и так уже ведется полным ходом.

И снова Карл повернулся к Баку:

– В хорнбэкской клинике спинномозговых повреждений лежит наш старый сотрудник, вдумчивый и пытливый. – Карл бросил на стол перед шефом фотографии. – Если бы не Харди, я бы никогда не вышел на фотографа, которого зовут Йонас Хесс, а значит, и не заполучил бы снимков, которые доказывают, во-первых, что Мерета Люнггор в последний день пребывания в Кристиансборге увезла домой свой кейс, во-вторых, что у нее была секретарша-лесбиянка, проявлявшая большой интерес к начальнице, и, наконец, что был человек, с которым Мерета Люнггор о чем-то беседовала на ступенях Кристиансборга за несколько дней до своего исчезновения. Эта беседа, по-видимому, ее очень взволновала. – Он указал на фотографию, где было видно лицо Мереты и как она отводит глаза. – Мужчину мы, правда, видим со спины, но если сравнить цвет волос, осанку и рост, то заметно большое сходство с Даниэлем Хейлом, хотя это и не он. – Карл положил рядом снимки Даниэля Хейла из брошюры, изданной предприятием «Интерлаб». – Так вот, я спрашиваю тебя, Бёрге Бак: не кажется ли тебе довольно странным, что кейс Мереты Люнггор исчезает где-то по дороге из Кристиансборга в Стевнс, ведь вы его так и не нашли? И не кажется ли тебе также странным, что Даниэль Хейл погибает на следующий день после исчезновения Мереты Люнггор?

Бак пожал плечами. Разумеется, ему тоже так показалось, но болван не хотел признавать это вслух.

– Ну, исчез кейс, – начал он. – Она могла его забыть по дороге на бензоколонке. Да где угодно. Мы искали у нее в доме, в машине на пароме. Мы сделали все возможное.

– Ага, вот мы и подошли к этому! Забыла на бензоколонке, говоришь. Но возможно ли это? Насколько я могу судить по счету, она в тот день не снимала денег и не делала никаких покупок по пути домой. Не очень-то тщательно вы работали!

Сейчас Бак уже еле сдерживался, чтобы не взорваться.

– А я говорю, мы много сил потратили на поиски этого кейса.

– Мне кажется, – укоризненным тоном вставил начальник, – мы с Баком оба поняли, что у нас впереди еще много работы.

Начальник сказал «у нас». Что это значит? Никак они все собираются теперь раскапывать это дело?

Карл взглянул на шефа. Нет, Маркус Якобсен, конечно, произнес эти слова, ничего такого не имея в виду. Потому что сверху ему не предоставят для этого никакой помощи. Карл очень хорошо знал, как работает эта лавочка.

– Бак, спрашиваю тебя еще раз. Как ты считаешь, мы теперь в курсе всего, что было? Ты не написал в отчете о Хейле, не было там упомянуто и о наблюдениях Карен Мортенсен относительно Уффе Люнггора. Может быть, еще чего-то не хватает? Ты ничего не можешь сказать? Мне теперь нужна помощь, ты понимаешь?

Бак сидел, опустив глаза, и потирал нос. Сейчас он другой рукой проведет по волосам. Можно было ожидать, что после всех намеков и обвинений, которые прозвучали в его адрес, он вскочит и закатит страшный скандал. Его можно понять: он же как-никак следователь с большой буквы и сейчас действительно дошел до точки кипения.

Их общий шеф бросил на Карла выразительный взгляд, который означал «не торопи его», и Карл промолчал. Он был согласен с начальником отдела: Баку нужно дать передышку.

Они помолчали минутку. Наконец Бак провел рукой по волосам и заговорил:

– Тормозной путь. Я про тормозной путь после аварии, в которой погиб Даниэль Хейл.

– И что с тормозным путем?

Бак поднял голову.

– Как записано в протоколе, на дороге не было следа тормозного пути ни от того ни от другого автомобиля. То есть ни малейших признаков того, что Хейл по невнимательности выехал на встречную полосу дороги. Бенц! – Бак резко хлопнул ладонями. – Ни тот ни другой не успели среагировать перед столкновением, так мы предполагали.

– Да, именно так записано в полицейском протоколе. Почему ты об этом вспомнил?

– Потом, спустя пару недель, я случайно проезжал мимо того места, вспомнил, что тут произошла авария, и остановился.

– Да?

– Как записано в протоколе, следов не осталось, однако было совершенно отчетливо видно, где это случилось. Там даже не спилили еще сломанное и обгорелое дерево и не заштукатурили стену, так что на земле оставались следы другого автомобиля.

– Однако? Дальше, наверное, следует «однако».

Бак кивнул:

– Однако в двадцати пяти метрах оттуда в сторону Тострупа я обнаружил след. Он был уже довольно сильно затерт и вообще очень короткий – всего-то полметра в длину или около того. И я подумал: «А что, если это след от той аварии?»

Карл старался представить себе описанную картину, но тут, как назло, вмешался шеф:

– Он хотел свернуть, чтобы предотвратить аварию?

Бак опять кивнул.

– Ты хочешь сказать, что Хейлу грозило столкновение с чем-то, чего мы не знаем, но он затормозил и свернул в сторону? – продолжал Маркус.

– Да.

– А другая полоса оказалась несвободной?

По описанию это было возможно.

– В отчете сказано, что столкновение произошло на встречной полосе. – Карл поднял указательный палец. – А ты, как я понимаю, ведешь к тому, что дело не обязательно происходило так. Ты думаешь, что это могло случиться с ним на своей полосе, где никакого встречного движения быть не должно. Я правильно понял?

С глубоким вздохом Бак ответил:

– В какой-то момент я так подумал, но потом отбросил эту мысль. А сейчас вижу, что такая возможность все же была. Кто-то или что-то появляется на проезжей части, Хейл сворачивает, чтобы избежать наезда, и тут выскакивает встречный транспорт, который сталкивается с ним лоб в лоб на разделительной полосе. Возможно, и преднамеренно. Не исключено, что метров на сто дальше по встречной нашелся бы след ускорения. Возможно, встречный транспорт прибавил скорость, чтобы уж точно столкнуться с Хейлом, когда тот свернет в сторону разделительной полосы, чтобы избежать наезда на кого-то или на что-то.

– А если этот кто-то оказался вышедшим на проезжую часть человеком и если этот человек и тот водитель, который столкнулся с Хейлом, были в сговоре, то это будет уже не несчастный случай, а убийство. А если так, то вполне обоснованным выглядит предположение, что исчезновение Мереты Люнггор является звеном той же цепи преступлений, – заключил Якобсен и сделал пометку в блокноте.

– Да, похоже. – У Бака опустились уголки рта. Сейчас он чувствовал себя неважно.

Тут Карл встал с места:

– Свидетелей не было, так что больше мы ничего не узнаем. В данный момент мы ищем водителя.

Он повернулся лицом к Баку, который съежился и весь ушел в свой кожаный футляр.

– Я догадывался о том, что ты только что рассказал, Бак, и хочу тебе сказать: твой рассказ мне все-таки очень помог. Ты же зайдешь ко мне, если вдруг еще что-то вспомнишь?

Бак кивнул. Его взгляд стал серьезным. Ведь тут речь шла не о его личном авторитете, а о работе, которую нужно исполнять как следует. Ну что ж! Это вызывает уважение!

Того и гляди захочется потрепать его по плечу!

– Карл, – сказал Асад, – из Стевнса я привез хорошие и плохие новости.

– Мне все равно, в каком порядке, – вздохнул Карл. – Так что давай выкладывай.

Асад уселся на край стола, только что не плюхнулся к нему на колени.

– О’кей. Начну с плохого.

Уж если он плохие новости сопровождает такой улыбкой, то от хороших должен будет вообще хохотать до упаду.

– Тот человек, который столкнулся с Даниэлем Хейлом, тоже умер, – начал докладывать Асад, внимательно наблюдая за реакцией Карла. – Лиза сказала так по телефону. Я записал все вот здесь. – Он указал на арабские закорючки, которые с таким же успехом могли означать, что завтра на Лофотенах будет дождь.

Карл даже не снизошел до того, чтобы как-то отреагировать. Это было до отвращения типично. Разумеется же, этот человек погиб. Чего еще можно было ожидать? Что он окажется жив-здоров и радостно побежит делать признание, что выдавал себя за Хейла, убил Мерету Люнггор и затем прикончил Хейла? Нонсенс!

– Лиза сказала, что он был оболтус и мелкая шантрапа. Говорит, он несколько раз отсидел в тюрьме за неосторожное вождение. А ты понимаешь, что такое оболтус и шантрапа?

Карл устало кивнул.

– Ладно, – сказал Асад и начал зачитывать свои иероглифы.

Надо будет ему как-нибудь сказать, чтобы он лучше вел записи по-датски.

– Жил он в Скевинге в Северной Ютландии, – продолжал Асад. – Его нашли мертвым в собственной постели с содержанием алкоголя не меньше миллиона промилле. Вдобавок он наглотался таблеток.

– Вот как! И когда это было?

– Довольно скоро после аварии. В заключении сказано, что все это произошло в результате аварии.

– То есть из-за аварии он упился до смерти?

– Да, по причине постдраматического стресса.

– Пост-травма-тического стресса, – поправил Карл, который слушал, закрыв глаза и барабаня пальцами по столу.

Возможно, на дороге во время столкновения находились три человека, и в таком случае это, очевидно, являлось убийством. А если это убийство, то оболтусу из местной скевингской шантрапы было из-за чего напиваться до смерти. Но где же тогда, спрашивается, третье лицо, тот или та, кто выскочил на дорогу перед машиной Даниэля Хейла, если действительно там присутствовал кто-то третий? Может быть, он тоже на себя руки наложил?

– Как звали этого человека?

– Деннис. Деннис Кнудсен. Ему было двадцать семь, когда он умер.

– У тебя есть адрес, где он жил? Остались ли у него родственники? Семья?

– Да. Он жил у отца и матери. – Асад улыбнулся. – В Дамаске тоже многие в двадцать семь лет живут у родителей.

Карл приподнял брови. На этом форуме средневосточный опыт Асада больше ничего не мог подсказать.

– Ты говорил, у тебя есть и хорошая новость.

Тут лицо Асада, как он и предвидел, выразило предельное счастье. Вероятно, от гордости.

– Вот! – Он пододвинул к Карлу черный пластиковый пакет, стоявший у его ног на полу.

– Ну хорошо. И что же там у тебя? Двадцать килограмм зерен сезама?

Карл встал, засунул руку в пакет и сразу же нащупал ручку. Вспыхнувшая догадка заставила его мгновенно похолодеть. Он потянул… Так и есть! Это оказался потертый кейс. Так же как на фотографии Хесса, на нем была большая царапина, причем не только на замке, но и на боковой поверхности.

– Черт-те что! – воскликнул Карл и медленно опустился на стул. – Неужели еще и с календарем внутри?

Когда Асад кивнул, по коже у Карла побежали мурашки. Ощущение было такое, как будто он коснулся священного Грааля.

Он не мог оторвать глаз от кейса.

«Спокойно, Карл!» – приказал он себе, открыл замок и поднял крышку.

Внутри было все: ее еженедельник в коричневом переплете, письменные принадлежности, мобильный телефон и к нему плоский зарядник, рукописные заметки на линованной бумаге, несколько шариковых ручек и пачка влажных салфеток. И впрямь священный Грааль!

– Каким образом? – только и сказал Карл, уже прикидывая мысленно, нужно ли передать это сначала полицейским техникам для исследования.

– Сперва я побывал у Хелле Андерсен, – донесся откуда-то издалека голос Асада, – и ее, конечно, не было дома. А когда она пришла, я показал ей фотографию Даниэля Хейла, но она сказала, что не помнит такого лица.

Карл не отрывал глаз от кейса и его содержимого. «Терпение, – говорил он себе мысленно. – Рано или поздно дойдет дело и до кейса».

– Уффе присутствовал, когда приходил человек с письмом? Ты не забыл об этом спросить? – вставил он, чтобы вернуть Асада к нужной теме.

– Да. – Тот кивнул. – Она сказала, что он все время стоял с ней рядом. Он был очень заинтересован. Всегда выходил на звонки.

– Был ли, на ее взгляд, человек с письмом чем-то похож на Хейла?

Асад наморщил нос.

– Не очень, но немного – да. Мужчина с письмом был, кажется, помоложе, волосы у него были потемней и вид более мужественный. По поводу подбородка, глаз и всего такого она не могла ничего сказать.

– И тогда ты спросил про кейс, да?

Тут на лице Асада снова появилась та же улыбка:

– Да. Она не знала, где эта вещь. Она хорошо ее помнила, но не могла сказать, привезла ли Мерета ее домой в последний раз. Ее же тогда там не было, верно?

– Асад, давай уже о деле! Где ты его нашел?

– Возле печки в подсобном помещении.

– Ты побывал в Маглебю, в доме, где живут антиквары?

Асад кивнул:

– Хелле Андерсен сказала, что Мерета Люнггор каждый день делает все одинаково. За прошедшие годы она обратила на это внимание. Всегда все одинаково. Обувь она скидывала в подсобном помещении, но сперва всегда заглядывала в окно. К Уффе. Каждый день она сразу переодевалась и оставляла вещи возле стиральной машины. Не потому, что они грязные, а потому, что они всегда там лежали. Она всегда надевала халат. И они с братом всегда смотрели одни и те же видеофильмы.

– Ну а кейс? Что с кейсом?

– Вот этого домработница, оказывается, не знала. Она никогда не видела, где Мерета его оставляет, но подумала, что, наверное, либо в прихожей, либо в подсобке.

– Как же тебе, черт возьми, удалось обнаружить его в подсобке у печки, если вся команда разъездной бригады не сумела его там отыскать? Его было не видно? Где он там пролежал до сих пор? По моему впечатлению, эти антиквары довольно тщательно следят за уборкой. Что тебе послужило подсказкой?

– Антиквары позволили мне походить там самому по всем нижним помещениям, а я просто прокрутил все это в голове. – Асад постучал себя по лбу. – Я скинул башмаки и пальто и повесил пальто на крючок в подсобке. Я проделал это только в уме, потому что крючка там уже нету. А затем я мысленно представил, что у нее могли быть вещи в обеих руках. Бумаги в одной и кейс в другой. И тогда я подумал, что она не могла снять пальто, пока руки у нее заняты, сперва надо было положить эти вещи.

– И ближе всего оказалась печка?

– Да, Карл. Прямо перед носом.

– Почему же она после не забрала кейс в гостиную или в свой кабинет?

– Сейчас я до этого дойду, Карл, через минутку. Я посмотрел наверх, на печку, но там кейса не было. Но я на это и не рассчитывал. Но знаешь, Карл, что я там увидел?

Карл только молча смотрел, дожидаясь, когда Асад сам скажет.

– Так вот! Что между печкой и потолком был целый метр пустого пространства.

– Поразительно, – только и сумел сказать Карл.

– И тогда я подумал, что она не положила кейс на грязную печку потому, что он ведь принадлежал ее отцу и был ей поэтому дорог.

– Что-то я не совсем понял!

– Она не положила его, а поставила на печку. Так, как ставят кейс на пол. Места ведь там было достаточно.

– Она его поставила, а он свалился за печку.

Улыбка Асада подтвердила правильность его догадки.

– Царапина на той стороне совсем свежая, посмотри сам.

Карл закрыл кейс и перевернул обратной стороной. На его взгляд, царапина была не такой уж свежей.

– Ну да. Я вытер кейс, он же там совсем запылился, так что теперь царапина потемнела. Но она была совсем свежая, когда я достал кейс.

– Асад, что же ты наделал! Неужели ты вытер кейс? Может быть, ты еще и трогал то, что лежало внутри?

Помощник снова кивнул, но уже без прежнего энтузиазма.

– Асад! – Карл перевел дыхание, чтобы не высказаться слишком уж резко. – В следующий раз, когда ты найдешь что-то важное для расследования, ты уж, пожалуйста, ничего не лапай, ладно?

– Не лапай?

– Не трогай руками. Если так делать, то можно уничтожить важные следы, понимаешь?

Асад кивнул.

– Я закрывал пальцы рукавом рубашки, – смущенно добавил он.

– Ладно. Это была хорошая мысль. Так ты думаешь, что вторая царапина могла иметь такое же происхождение? – Карл еще раз перевернул кейс.

Обе царапины были несомненно похожи. Значит, старая царапина появилась не во время аварии 1986 года.

– Да. Я думаю, он не первый раз падал с печки. Я обнаружил его за печкой, он там застрял между трубами парового отопления. Я его еле выдернул, для этого надо было приложить силу. Думаю, что и Мерета так сделала, я просто уверен в этом.

– А почему же он не сваливался чаще, а только два раза?

– Наверняка сваливался, потому что в подсобке сильный сквозняк, когда открывается дверь, но тогда он не проваливался в самый низ.

– Возвращаюсь к предыдущему вопросу: почему она не взяла его с собой, когда пошла в комнаты?

– Дома она не хотела думать о делах. Не хотела отвечать на звонки по мобильнику. Ты так не думаешь? – Брови Асада поднялись так высоко, что глаза стали круглыми.

Карл заглянул в кейс. Мерета Люнггор забирала его домой, и это было вполне логично. Тут лежал ее еженедельник, заметки, которые в каких-то случаях могли ей понадобиться. Но как правило, она брала домой кучу бумаг для прочтения, так что работы у нее хватало. У нее был телефон обычной проводной сети, которым могли пользоваться некоторые избранные. Мобильник предназначался для более широкого круга, его номер значился на ее визитке.

– А ты не думаешь, что его можно было услышать из комнаты, когда он звонил в подсобке?

– No way[21].

Карл и не подозревал, что Асад знает английский.

– И чем тут занята тесная мужская компания? – раздался вдруг сзади звонкий голос.

Оба даже не слышали, как к ним вошла Лиза.

– У меня тут для вас еще несколько дел. Их прислали из округа Южная Ютландия. – От Лизы по кабинету распространился аромат, который мог соперничать с курительными палочками Асада, однако производил совершенно иное воздействие. – Они очень извиняются за задержку, но она случилась по болезни сотрудника.

Она вручила папки сверхпредупредительному Асаду и одарила Карла таким взглядом, который был способен сразить любого мужчину, как удар ниже пояса.

Не в силах отвести взгляд от влажных губ Лизы, Карл задумался о том, сколько времени у него уже не было близких контактов с противоположным полом. Перед его мысленным взором отчетливо проступили розовые двухкомнатные покои бывшей жены. У нее там стояла в воде лаванда и свеча на подставке, а на лампу у кровати был наброшен ярко-красный платок, но лица женщины он не мог вспомнить.

– Что ты сказал Баку, Карл? – спросила Лиза.

Вынырнув из потаенного мира эротических фантазий, он увидел перед собой голубые глаза.

– Бак? А что он там – ходит и всем жалуется?

– Нет. Он отправился домой. Но его коллеги говорят, что после вашего разговора в кабинете шефа он вышел весь белый.

Мобильник Мереты Люнггор Карл поставил на зарядку, понадеявшись, что батарейки еще живы. Усердные пальцы Асада – хоть и через рукав – перещупали в кейсе все содержимое, так что Карл решил не обращаться к помощи техников. Сделанного не воротишь.

Только на двух листках для записей виднелись какие-то строчки, прочие оставались пустыми. Записи относились преимущественно к вопросу о коммунальной помощи на дому и почасовому учету рабочего времени, то есть ничего интересного и в то же время весьма характерно для той действительности, которую покинула Мерета Люнггор.

Затем Карл сунул руку в боковой кармашек из растянувшегося от времени эластика и достал несколько смятых бумажек. Первая бумажка оказалась квитанцией за куртку фирмы «Джек-энд-Джонс» от 13 апреля 2001 года, остальные же были сложенными гармошкой белыми листками формата А4, какие можно найти в школьном портфеле любого мальчишки. Исписанные карандашом довольно неразборчиво и, конечно же, без указания даты.

Он направил свет настольной лампы на верхний листок и немножко его расправил. Всего восемь слов: «Мы можем поговорить о моем проекте налоговой реформы?» – и подпись в виде инициалов Т. Б. Можно предположить различную расшифровку, но, пожалуй, лучше всего подойдет Таге Баггесен. По крайней мере, так решил Карл.

Он усмехнулся: Таге Баггесен хочет поговорить с Меретой Люнггор. Еще бы! Только не многого он добился своими разговорами.

Карл расправил следующий листок, быстро прочел, и на этот раз содержание вызвало у него совсем другое чувство. Тон был уже гораздо более личным. Баггесена что-то мучило. На листке было написано: «Не могу представить себе, что будет, если ты это предашь гласности. Пожалуйста, не делай этого. Т. Б.».

И вот Карл принялся за последний листок. Строки почти стерлись, словно его много раз вынимали из сумки. Он долго вертел записку, разбирая написанное слово за словом: «Мерета, я думал, что мы понимаем друг друга. Все это меня глубоко огорчает. Умоляю тебя, не говори никому, чтобы это не пошло дальше. Я намерен больше с этим не связываться».

На этот раз внизу не имелось никаких инициалов, однако почерк, несомненно, был тот же самый.

Он схватил телефонную трубку и набрал номер Курта Хансена.

Ответила девушка из секретариата Консервативной партии. Она разговаривала вежливо, но сказала, что Курт Хансен, к сожалению, в данный момент занят, и предложила Карлу подождать. Судя по всему, до конца заседания осталось несколько минут.

Не отнимая трубки от уха, Карл ждал, разглядывая разложенные на столе листки. Они пролежали в кейсе с марта 2002 года и, вероятно, были положены туда годом раньше. Может быть, речь в них идет о чем-то пустячном, а может, нет. Возможно, Мерета припрятала их, потому что позднее они могли приобрести важное значение – или нет.

Несколько минут из трубки доносились чьи-то разговоры, затем в ней щелкнуло и раздался характерный голос Курта Хансена.

– Карл, чем я могу тебе помочь? – без предисловий спросил депутат фолькетинга.

– Как мне узнать, когда Таге Баггесен подавал свой законопроект налоговой реформы?

– На кой черт тебе эти сведения? – рассмеялся Хансен. – Что может быть интересного в том, каково видение налоговой реформы у правых радикалов?

– Мне нужно уточнить время некоторых событий.

– Нелегкая задача. Таге Баггесен каждую секунду выдвигает новый законопроект. – Хансен снова засмеялся. – Ладно, шутки в сторону! Таге Баггесен занимает пост докладчика по вопросам транспорта по крайней мере уже пять лет. Почему он ушел с поста докладчика по налогообложению, я не знаю, но погоди минуточку.

Карл продолжал держать трубку. На том конце слышалось бормотание.

– Кажется, это было в начале две тысячи первого, еще при старом правительстве. Тогда он имел больше возможностей развернуться со своими глупостями. Мы предполагаем, что это было в марте-апреле две тысячи первого.

Карл удовлетворенно кивнул:

– Ладно, Курт. Это сходится с тем, о чем я думаю. Спасибо, старина. Если можешь, то переведи-ка меня прямо на кабинет Таге Баггесена, хорошо?

Он подождал, пока через несколько гудков трубку не взяла другая секретарша, которая сообщила, что Таге Баггесен уехал в заграничную командировку: он должен посетить Венгрию, Швейцарию и Германию, чтобы ознакомиться там с сетью спортивных дорог. Назад он вернется в понедельник.

Командировка? Сеть спортивных дорог? Пускай поищут другого дурачка, который в это поверит! Карл сразу понял, что это отдых. Просто отдых, и ничего больше.

– Мне нужен номер его мобильника. Будьте так добры дать мне его!

– К сожалению, я не имею права.

– Слушайте, вы тут разговариваете не с деревенским жителем с Фюна! Если понадобится, я за четыре минуты выясню номер его телефона. Только будет ли доволен Таге Баггесен, узнав, что секретариат заставил меня добывать его телефон официальным путем?

В трубке сильно трещало, но по голосу Таге Баггесена можно было понять, что он далеко не в восторге от звонка.

– У меня тут есть очень старые записки, по поводу которых мне срочно требуются разъяснения, – вкрадчиво начал Карл. Он уже знал, какая реакция возможна у его собеседника. – Ничего особенного, так, для порядка.

– И что же именно? – Отрывистый тон проводил резкую черту между нынешним и предыдущим разговором.

Карл поочередно прочитал вслух все записки. Когда он дошел до последней, Таге Баггесен, казалось, затаил дыхание.

– Таге Баггесен? – спросил Карл. – Вы слушаете?

И тут в трубке раздались гудки.

«Как бы он, чего доброго, не кинулся с горя в реку», – подумал Карл, пытаясь вспомнить, какая река протекает через Будапешт. Записку он пришпилил к доске рядом со списком подозреваемых, а к пункту 3 приписал инициалы Таге Баггесена и слова «коллеги по Кристиансборгу».

Едва он положил трубку, как телефон снова зазвонил.

– Беата Лундгор, – представились на другом конце провода.

Кто такая Беата Лундгор, Карл не имел ни малейшего представления.

– Мы проверили жесткий диск Мереты Люнггор, и, к сожалению, я должна сообщить, что он стерт, и сделано это очень профессионально.

Тут он припомнил: это одна из девушек, с которыми он разговаривал в секретариате демократов.

– Я думал, что вы не выбрасываете жесткие диски как раз потому, что хотите сохранить информацию, – сказал он.

– Это так и есть, но, очевидно, никто не предупредил секретаря Мереты Сёс Норуп.

– Как это понимать?

– Это она стерла диск. И сделала об этом очень аккуратную надпись на обороте: «Отформатировано двадцатого марта две тысячи второго года. Сёс Норуп». Сейчас я держу его в руке.

– Это же было недели через три после ее исчезновения!

– Да, действительно так.

Опять напортачили Бёрге Бак и его присные! Неужели в этом расследовании вообще ничего не делалось согласно правилам?

– Можно, конечно, передать диск специалистам для анализа. Некоторые умеют извлекать уничтоженную информацию.

– Да, разумеется, и это, наверное, уже было сделано. Одну минуточку.

Порывшись где-то, она вернулась к телефону и с удовлетворением сказала:

– Да, вот записка. В начале апреля две тысячи второго года уже пробовали восстановить утраченные данные. Здесь есть подробный отчет, почему это оказалось невозможным. Прочитать?

– Нет, не нужно. Очевидно, Сёс Норуп умела делать это как следует.

– Очевидно, да, – подтвердила Беата Лундгор. – Она из тех, кто все делает как следует.

Карл поблагодарил и положил трубку.

Несколько минут он сидел, уставясь на телефон, затем закурил сигарету, взял со стола потрепанный еженедельник Мереты Люнггор и раскрыл его почти благоговейно. Это чувство всегда появлялось у него, когда ему попадалась в руки ниточка, которая, как пуповина, восстанавливала живую связь с последними днями ныне покойного человека.

Здесь, как и в записках, заметки были сделаны торопливым и неразборчивым почерком. Небрежно написанные печатные буквы, некоторые из них незаконченные, наезжающие одно на другое слова. Карл начал со встречи с группой, явившейся по вопросу исследования плаценты, которая состоялась 20 февраля 2002 года. Немного ниже на той же странице было написано «„Банкрот“, 18:30». И больше ничего.

В последующие дни не было почти ни одной незаполненной строчки. От такого количества записей прямо захватывало дух, но Карл не нашел ни одного намека, позволявшего соотнести их со сферой частной жизни.

По мере приближения к последнему дню, проведенному Меретой на работе, Карл чувствовал, как им начинает овладевать отчаяние. Нигде никаких зацепок. Наконец он перевернул последнюю страницу. Пятница, 01.03.2002. Два совещания комиссии и одна встреча с группой, вот и все. Все прочее кануло в прошлое.

Он положил записную книжку на стол и посмотрел на пустой кейс. Неужели он так и пролежал все пять лет за печкой, никому не нужный? Карл опять взялся за еженедельник и заново просмотрел все разделы. Кроме расписания на каждый день и размещавшегося в самом конце списка телефонов, Мерета ничем не пользовалась.

Просмотр телефонной книжки Карл начал с первых строк. Можно было бы сразу начать с букв Д или X, но Карл гнал от себя вероятное разочарование. Среди имен на буквы А, Б и В девяносто процентов оказались ему знакомы. Эта телефонная книжка не шла ни в какое сравнение с его собственной, где преобладали имена таких людей, как Йеспер и Вигга, и многочисленных обитателей Рённехольтспарка. Как легко можно было заметить, в частной жизни Мереты было очень мало друзей. Скорее, их не было вовсе. У этой красавицы имелся брат, ставший инвалидом из-за мозговой травмы, и уйма работы, вот и все.

Добравшись до буквы Д, Карл заранее знал, что не встретит на этой странице телефона Даниэля Хейла. Мерета Люнггор заносила телефоны в записную книжку не на имя человека, как это делала Вигга, а на его фамилию. Разные люди поступают по-разному. Да и кто будет искать телефон премьер-министра Дании на букву Г, хотя его и зовут Гёран? Не считая, конечно, Вигги.

И вдруг – вот оно, есть! Дойдя до страницы на букву X, Карл сразу же понял, что дело повернулось новой стороной. Раньше в нем говорили о несчастном случае, говорили о самоубийстве и в конце концов зашли в тупик. В ходе расследования встречались косвенные свидетельства того, что в деле об исчезновении Мереты Люнггор много неясностей, но эта страница просто кричала об этом! Весь еженедельник был заполнен наскоро сделанными записями. Почерк, которым были накорябаны эти буквы и цифры, был даже хуже, чем у Йеспера, и это ровным счетом ни о чем не говорило. Ее почерк не радовал глаз, она вовсе не была той аккуратисткой, какой представляешь себе такую политическую звезду, как она. Но нигде в записях Мереты Люнггор ему ни разу не попалось признаков того, чтобы она, сделав запись, потом об этом пожалела! Ни разу нигде не встретилось ни единой поправки. Каждую запись она делала с полным сознанием, почему ей так нужно. Обдуманно и безошибочно. За исключением одного места в телефонном списке на букву X. Внешне ничто не подтверждало, что речь тут шла об имени Даниэля Хейла, но что-то в тех глубинах, которые выручают полицейского в самых трудных случаях, подсказывало Карлу, что тут он попал в самую точку. Одно имя в книжке было густо замазано шариковой ручкой. Разглядеть, что там написано, было невозможно, но это имя Даниэля Хейла и рядом телефонный номер. Просто Карл это знал.

Он улыбнулся. Значит, техники все-таки понадобятся! От них только требуется как следует и поскорей выполнить свою работу.

– Асад! – позвал Карл. – Зайди-ка, пожалуйста, ко мне!

Из коридора послышался какой-то стук, что-то звякнуло, и на пороге показался помощник в зеленых резиновых перчатках и с ведром в руке.

– У меня есть для тебя поручение. Пускай техники попробуют выявить, какой тут был номер. – Карл показал на зачеркнутую строчку. – Лиза объяснит тебе, как с ними связаться. Скажи им, что с этим надо поторопиться.

Осторожно постучав в комнату Йеспера, Карл, разумеется, не получил ответа.

«Как всегда, нет дома», – подумал он, памятуя о ста двенадцати децибелах, которые в противном случае артиллерийскими залпами обрушивались бы на дверь изнутри. Однако на этот раз Карл ошибся, что и обнаружилось, едва он открыл дверь.

Йеспер таки находился у себя в комнате и в данный момент щупал через блузку грудь какой-то девушки, сидевшей с ним рядом на диване. При появлении Карла девушка издала пронзительный визг, от которого незваный гость едва не оглох, а сверкающий взгляд пасынка еще более подчеркнул всю серьезность данной ситуации.

– Извините, – недовольно произнес Карл.

Руки Йеспера вернулись из неловкого положения в нормальное, а щеки девушки стали такими же красными, как плакат с изображением Че Гевары позади них. Карл знал ее. Жила она в Седервангене, и ей было не больше четырнадцати лет, хотя с виду можно было дать все двадцать. Вероятно, так же выглядела в свое время ее мать, но с годами убедилась, что выглядеть старше своего возраста – не такое уж преимущество.

– Карл, какого черта тебе тут надо? – вскричал Йеспер, вскакивая с дивана.

Карл извинился еще раз и обратил внимание присутствующих на то, что сперва постучался, однако в доме уже с треском разверзлась пропасть, разделяющая разные поколения.

– Вы не смущайтесь, продолжайте, на чем… остановились. Йеспер, у меня к тебе только один небольшой вопрос. Ты не помнишь, куда положил свои старые игрушки из «Плеймобиля»?

Пасынок посмотрел на отчима так, словно готов был забросать его гранатами. Карл и сам понимал, что со своим вопросом явился не вовремя.

Он виновато взглянул на девушку:

– Понимаешь, они мне понадобились для следственной работы, хотя это и странно звучит.

Переведя взгляд на Йеспера, Карл увидел, что глаза у того мечут молнии.

– Скажи, нет ли у тебя пластиковых фигурок? Я бы их купил у тебя.

– Карл, проваливай отсюда! Поди к Мортену. Может, он тебе что-нибудь и продаст, но только если ты придешь с тугой мошной.

Карл нахмурил брови – при чем тут тугая мошна?

В последний раз Карл стучался в дверь к Мортену года полтора назад. Хотя жилец запросто расхаживал по квартире, словно у себя дома, эта подвальная обитель была его крепостью. И деньги, которые Карл получал за квартиру, являлись для него ощутимым подспорьем и причиной того, что он смотрел сквозь пальцы на те привычки Мортена, которые могли бы пошатнуть его статус. Поэтому Карл и старался сюда не соваться.

Между тем все опасения оказались напрасными, так как внизу у Мортена царила вполне добропорядочная атмосфера – если не обращать внимания на чрезвычайно широкоплечих парней и грудастых девиц, смотревших с метровых плакатов. Все остальное выглядело как самая обыкновенная квартирка немолодых съемщиков где-нибудь в районе аллеи Принца Вальдемара.

Услышав вопрос о судьбе игрушек из набора «Плеймобиль», Мортен потащил Карла в сауну. Изначально сауна имелась при всех домах Рённехольтспарка, но к настоящему времени в девяноста пяти процентах случаев была либо уничтожена, либо служила местом хранения всяческого хлама.

– Вот, взгляни, пожалуйста! – Мортен с гордостью распахнул дверь.

За ней открылось пространство, снизу доверху занятое полками, до отказа уставленными игрушками из тех, что несколько лет назад загромождали все блошиные рынки, потому что никак не могли дождаться своих покупателей. Фигурки из «киндер-сюрпризов», из «Звездных Войн», черепашки-ниндзя и фигурки из набора «Плеймобиль». На этих полках разместилось не меньше пластиковых предметов, чем имелось во всем доме.

– Видишь, вот две оригинальные фигурки из серии, которая продавалась на Нюрнбергской игрушечной ярмарке семьдесят четвертого года! – Гордый Мортен взял с полки две маленькие фигурки в шлемах. – Номер три тысячи двести девятнадцать с мотыгой и номер три тысячи двести двадцать с палочкой дорожного полицейского. Ни одна деталь не утрачена! – похвастался он. – Обалдеть можно, правда?

Карл только кивнул. Более подходящего слова невозможно было придумать.

– Не хватает еще только номера три тысячи двести восемнадцать, и тогда у меня будет полный набор всех профессий. От Йеспера я получил номера три тысячи двести один и три тысячи двести три. Смотри, это же просто чудо! Разве подумаешь, глядя на них, что Йеспер ими когда-нибудь пользовался?

Карл помотал головой. Действительно, это явно были впустую выброшенные деньги.

– И он продал их мне всего-то за пару тысчонок. Очень благородно с его стороны.

Глядя на полки, Карл подумал, что, будь его воля, он бы сказал Мортену и Йесперу пару теплых слов, припомнив те времена, когда он сам получал по две кроны в час за разбрасывание навоза, а жареная сосиска с двумя кусочками хлеба стоила одну крону и восемьдесят эре.

– Ты не мог бы одолжить мне какие-нибудь из них до завтра? Вот эти, например. – Карл указал на семейство с собачкой и всем, что полагается.

Мортен Холланн посмотрел на него так, как будто он сказал величайшую глупость:

– Карл, ты с ума сошел? Это же номер три тысячи девятьсот шестьдесят пять выпуска двухтысячного года. Я собрал весь ящик с домом, балконом и всем, что туда входит.

Мортен ткнул пальцем в сторону верхней полки. И впрямь, на ней красовался дом во всем блеске своего пластикового великолепия.

– У тебя не найдется других, которые ты можешь одолжить? Только до завтрашнего вечера?

У Мортена сделалось совершенно растерянное лицо. Наверное, примерно так же он смотрел бы на Карла, если бы тот спросил, нельзя ли дать ему пинка под зад.

2007 год

Пятница обещала быть насыщенной. Асад отпросился до двенадцати часов, чтобы пойти на собеседование в Обслуживание иностранных граждан – так теперь, политкорректности ради, именовалось Управление по делам иностранцев. Карлу же предстояло выполнить целый ряд разнообразных дел.

Накануне вечером, когда Мортен ушел на свою смену в видеоцентре, Карл умыкнул из его сокровищницы семейку «Плеймобиля», и сейчас, когда он ехал по северозеландскому захолустью, пластиковые человечки укоризненно смотрели на него с соседнего сиденья.

Дом в Скевинге, где было найдено тело неудачливого водителя Денниса Кнудсена, захлебнувшегося собственными рвотными массами, отнюдь не был идеалом красоты, как, впрочем, и все другие дома, попадавшиеся по дороге. Однако он все же выделялся в ряду остальных гармоническим сочетанием покосившейся террасы, газобетонных стен, крыши из листов тернита, к чему по фактуре и долговечности материала превосходно подходили подслеповатые окна в отслуживших свое рамах.

Карл думал, что дверь откроет какой-нибудь крепыш, землекоп и бетонщик либо боевая подруга оного, но вместо этого увидел женщину лет под сорок, изящной наружности, с тем неопределенным налетом, который не позволял с первого взгляда сказать, была ли она секретаршей директора или работницей эскорт-сервиса какого-нибудь дорогого отеля.

Войти? Да, пожалуйста! Родители? Нет, к сожалению, их уже нет в живых.

Она представилась как Камилла и провела Карла в гостиную, в интерьере которой тон задавали рождественские настенные тарелки, треугольные амагерские полочки и коврики с длинным ворсом.

– Сколько лет было вашим родителям, когда они умерли? – спросил Карл, стараясь не замечать уродливой обстановки.

Она догадалась, почему он спрашивает: все вещи в доме принадлежали к другой эпохе.

– Моя мама получила дом в наследство от своей бабушки, так что вещи тут в основном еще прабабушкины. Мне все это досталось по наследству, недавно я развелась и теперь займусь ремонтом, если только удастся найти мастеров. Так что вам случайно повезло застать меня здесь.

Карл снял рамочку, стоявшую на главном украшении комнаты – фанерованном ореховом секретере. На фотографии было запечатлено семейство в полном составе: Камилла, Деннис и родители. Снимали не менее десяти лет назад, и родители сияли улыбками на фоне шпалеры, воздвигнутой в честь серебряной свадьбы. «Поздравляем с двадцатипятилетием совместной жизни Греты и Хеннинга», – гласила надпись. Камилла была в обтягивающих джинсах, а Деннис в кожаной куртке и бейсболке с надписью «Castrol Oil». Одним словом, в Скевинге реяли флаги и царили радость и веселье.

На каминной полке стояло еще несколько фотографий. Карл спросил, кто на них изображен, и догадался по ответам, что круг общения этой семьи был неширок.

– Деннис обожал все, что быстро ездит, – сказала Камилла и провела гостя в комнату, которая некогда принадлежала покойному.

Парочка лавовых ламп и музыкальный центр с мощными динамиками были тут чем-то вполне ожидаемым, но и в остальном эта комната представляла резкий контраст по отношению к остальному дому. Мебель в ней была светлая и все вещи подобраны друг к другу. Гардероб был новый и заполнен одеждой, развешанной на плечиках. Все стены покрывали аккуратно вставленные в рамочки дипломы, а под потолком красовались на полке кубки, выигранные Деннисом на протяжении жизни. Карл насчитал приблизительно сто штук или больше – это впечатляло.

– Да, – подтвердила Камилла, – Деннис во всем выигрывал, за что бы ни брался. Спидвей на мотоциклах, гонки на грузовиках, гонки на тракторах, ралли и автомобильные гонки всех классов. Он был талантлив. У него получалось все, чем бы он ни заинтересовался: он и писал, и в математике разбирался, и мог еще много чего. Очень печально, что он умер. – Она покивала, глаза ее затуманились. – Его смерть убила папу и маму. Он был чудесный человек и как сын, и как младший братишка.

Карл посмотрел на нее с пониманием, хотя на самом деле ничего не понял. Тот ли это Деннис Кнудсен, о котором говорили Лиза и Асад?

– Я рада, что вы взялись за это дело, – добавила Камилла. – Жаль только, что мама и папа не дожили.

Карл взглянул на нее, стараясь проникнуть в суть:

– Что вы имеете в виду, говоря о деле? Автомобильную аварию?

– Да, – кивнула Камилла. – Автомобильную аварию, а затем вскоре и смерть Денниса. Деннис и правда был не прочь выпить, но дурью раньше никогда не баловался, мы тогда так и сказали полиции. Это было совершенно исключено. Ведь он же работал с молодежью и предостерегал ребят, чтобы они не пробовали никакой гадости, но полиция не стала в это вникать. Для полиции имело значение только то, что его не раз штрафовали за неосторожное вождение, и, найдя в его спортивной сумке эти поганые таблетки экстази, они сразу решили, что все ясно. – Тут ее глаза сузились в щелочки. – Но здесь что-то не сходится, потому что Деннис никогда даже не прикасался к этой мерзости. Иначе он потерял бы скорость реакции при вождении. Он эту дрянь ненавидел.

– Может быть, он соблазнился быстрым заработком, хотел продать их кому-то. Или сам решил попробовать. Если бы вы только знали, с чем нам, полицейским, приходится сталкиваться!

Морщинки у нее вокруг рта вдруг проступили резкими складками.

– Кто-то ухитрился его этим напичкать, и я хорошо знаю кто. Я еще тогда им сразу сказала.

Карл вынул блокнот:

– Вот как?

Ищейка в его душе насторожилась и повела носом, принюхиваясь, учуяв след.

– И кто же это был?

Камилла отошла к стене, оклеенной обоями начала шестидесятых годов, и сняла с гвоздика фотографию. Похожий снимок когда-то сделал отец Карла, когда Карл выиграл кубок по плаванию в Брённерслеве, с гордостью запечатлев на память успех сына. На карточке Деннису было не больше десяти-двенадцати лет. В костюме для картинга у него был молодецкий вид, и он прямо светился от гордости, держа в руке маленький серебряный щиток.

– Этот вот. – Камилла ткнула пальцем в светловолосого парнишку, который стоял сзади, положив руку на плечо Денниса. – Не знаю почему, но они называли его Атомос. Они познакомились на картинге. Деннис был без ума от Атомоса, а Атомос был просто дрянь.

– Так, значит, их знакомство продолжалось и после того, как оба стали взрослыми?

– Точно не знаю. Кажется, когда Деннису было лет шестнадцать-семнадцать, они разошлись, но в последние годы, насколько я знаю, снова встречались, потому что мама говорила об этом и была недовольна.

– И почему же вы думаете, что этот Атомос имеет какое-то отношение к смерти вашего брата?

Камилла с грустью посмотрела на карточку:

– Просто он был нехороший человек с уродливой душой.

– Странное выражение! Что вы имеете в виду?

– Что у него сильно не в порядке с головой. Деннис считал, что я говорю ерунду, но это действительно было так.

– А почему же ваш брат так с ним дружил?

– Потому что Атомос всегда поддерживал увлечение Денниса автомобильным спортом. К тому же он был немного постарше. Деннис смотрел на него как на старшего.

– Ваш брат задохнулся от собственных рвотных масс. Он проглотил пять таблеток, и содержание алкоголя в его крови составляло четыре целых и одну десятую промилле. Я не знаю его точного веса, но в любом случае он хватанул столько, что никому бы мало не показалось. Вы не знаете, были ли у него особые причины так напиться? Раньше с ним такого не случалось? Вы замечали в нем особую подавленность после аварии?

Она взглянула на Карла с тоской:

– Да, родители говорили, что эта авария очень сильно на него повлияла. Деннис был потрясающий водитель. Мало того что это вообще была первая авария в его жизни, а тут еще и погибший человек.

– По моим сведениям, Деннис дважды сидел в тюрьме за неосторожное вождение, а значит, вряд ли был таким уж потрясающим водителем.

– Ха! – воскликнула Камилла, бросив на Карла иронический взгляд. – Он никогда не был неосторожным. Если он и гонял по шоссе, то всегда смотрел, сколько впереди свободной дороги. Он никогда и не думал подвергать опасности чужую жизнь!

Сколько нарушителей общественного порядка никогда не дошли бы до преступления, если бы их родственники вовремя обратили внимание на их поведение! Скольким идиотам удавалось остаться безнаказанными благодаря любящим родственникам! Сколько тысяч раз Карл все это уже слышал: мой брат, мой сын, мой муж ни в чем не виноваты!

– Вы очень высоко ставите своего брата. Не кажется ли вам это немного наивным?

Камилла взяла его за руку и так близко придвинулась к нему лицом, что ее челка щекотала его кожу.

– Если ты по части следствия такой же слабак, как по части женщин, то можешь отсюда убираться! – прошипела она.

Пожалуй, едва ли она могла быть директорской секретаршей, подумал Карл, отодвигаясь.

– Мой брат ничего плохого не сделал, понял? – продолжала она. – И если ты хочешь продвинуться в том деле, над которым работаешь, то советую тебе обратить внимание на то, что ты сейчас получил. – С этими словами она поддала ему в пах и быстро отпрянула.

Произошедшая метаморфоза застала его врасплох. Она снова стала пушистой и ласковой, открытой и вызывающей доверие. Чем же она занимается, если у нее такие профессиональные навыки!

Нахмурясь, Карл шагнул в ее сторону:

– Если ты еще раз посмеешь тронуть мой прибор, я проколю твои силиконовые бомбы и заявлю, что ты сопротивлялась задержанию и угрожала стукнуть меня одним из кошмарных кубков своего братца. Когда на твоих запястьях защелкнутся наручники и ты в ожидании врача будешь сидеть, глядя в белую стену арестантского помещения в Хиллерёде, ты будешь очень жалеть о том, что применила этот прием. Продолжим наш разговор или ты хочешь еще что-то добавить насчет моего мужского достоинства?

Она не повела бровью. Даже не усмехнулась.

– Я только говорю, что мой брат ничего плохого не сделал, а тебе придется в это поверить.

У Карла опустились руки. Эту женщину ничем не проймешь.

– Ладно. Но как мне отыскать вашего Атомоса? – спросил он, предусмотрительно отодвинувшись подальше от женщины-хамелеона. – Ты действительно ничего больше не можешь о нем вспомнить?

– Он был на пять лет моложе меня, так что я им не интересовалась.

Карл криво усмехнулся. Поразительно, как с годами меняются вкусы!

– Какие-нибудь особые приметы? Шрамы, волосы, зубы? Нет ли в городе других людей, которые тоже его знали?

– Не думаю. Он был из приюта где-то на севере в Тисвиллелейе.

На секунду Камилла замерла в задумчивости, отвернувшись.

– По-моему, приют назывался «Годхавн». – Она взяла фотографию в рамочке и протянула Карлу. – Если пообещаешь вернуть, то можешь взять с собой, чтобы показать в приюте. Авось они смогут ответить на твои вопросы.

Остановив машину на звенящем от солнца перекрестке, Карл задумался. Отсюда можно направиться на север, в Тисвиллелейе, чтобы поискать кого-нибудь, кто помнил бы жившего там двадцать лет назад мальчика, которого называли Атомосом. Или можно повернуть на юг, чтобы в «Эгелю» поиграть в прошлое с Уффе. Ну а кроме того, можно съехать на обочину и, переключив мозги на режим автопилота, часок-другой вздремнуть. Последнее было особенно соблазнительно.

Но с другой стороны, если вовремя не вернуть фигурки из «Плеймобиля» на полку Мортена Холланна, есть риск лишиться квартиросъемщика, а тем самым и значительной доли тех поступлений, которые обеспечивали материальное благополучие Карла.

Поэтому он отпустил тормоз и повернул налево.

В «Эгелю» было время завтрака. Припарковывая машину, Карл ощутил разлитые в воздухе ароматы тимьяна и томатного соуса. Заведующего он застал одного за длинным столом красного дерева на террасе перед рабочим кабинетом. Как и в прошлый раз, тот был воплощением аккуратности: на голове козырек от солнца, салфетка за воротом, изысканные движения, которыми он клал в рот маленькие кусочки лазаньи, лежащей в тарелке. Этот человек был не из тех, кто предается мирским усладам. Однако о подчиненных его нельзя было сказать то же самое: несколько административных работников и сиделок в десяти метрах от начальника вели несмолкаемую болтовню над щедро наполненными тарелками.

Заметив показавшегося из-за угла Карла, все внезапно умолкли. Сразу же стало хорошо слышно в кустах хлопотливое порхание по-весеннему возбужденных пернатых строителей и доносившийся из окон столовой звон тарелок.

– Приятного аппетита! – произнес Карл и, не дожидаясь приглашения, подсел за стол заведующего. – Я пришел спросить, не известно ли вам, чтобы Уффе Люнггор в игре воспроизводил аварию, которая стала причиной его инвалидности. Карен Мортенсен, социальный работник из Стевнса, наблюдала такое незадолго до исчезновения Мереты Люнггор. Вы знали об этом?

Заведующий неторопливо кивнул и положил в рот очередной кусочек. Карл взглянул на тарелку. Очевидно, ему надлежало дождаться, когда законный монарх «Эгелю» соизволит вступить в разговор с одним из представителей простого народа.

– Есть об этом запись в карточке Уффе? – задал Карл следующий вопрос.

Заведующий снова кивнул, продолжая жевать так же неспешно.

– Повторялось ли это затем снова?

Заведующий только пожал плечами.

– Так повторялось или не повторялось?

Монарх только помотал головой.

– Я хотел бы сегодня повидаться с Уффе наедине. Всего лишь десять-пятнадцать минут. Это возможно?

На этот вопрос не последовало ответа.

Карл терпеливо ждал. Наконец заведующий покончил с едой, утер рот матерчатой салфеткой и языком очистил зубы. Взяв стакан с ледяной водой, он сделал глоток и только тогда поднял взгляд на собеседника.

– Нет. Вам нельзя видеться с Уффе наедине, – гласил ответ.

– Можно узнать почему?

Король удостоил вопрошавшего милостивым взглядом:

– Не кажется ли вам, что ваша профессия довольно далека от нашей? – Не дожидаясь, что ответит на это Карл, он продолжил: – Мы не можем пойти на такой рискованный шаг, который способен оказать негативное воздействие на ход развития Уффе, вот почему.

– Разве в его состоянии происходит какое-то развитие? Этого я не знал.

Тут на стол легла чья-то тень. Обернувшись, Карл увидел старшую сестру, которая приветливо кивнула ему, тотчас же пробудив представление о более человеческом отношении, чем то, на какое был способен заведующий.

Сестра властно взяла дело в свои руки:

– Я сама этим займусь. Мы с Уффе как раз собирались отправиться на прогулку. Я могу проводить господина Мёрка.

Карл впервые шел бок о бок с Уффе Люнггором, и теперь стало ясно, насколько тот высок ростом. Однако неуверенная осанка говорила о том, что он все время сидит сгорбившись за столом.

Старшая сестра взяла пациента за руку, но он, по-видимому, не обращал на это внимания. Когда они дошли до рощицы на берегу фьорда, он отнял руку и сел на траву.

– Он у нас любит смотреть на бакланов. Правда, Уффе? – спросила сестра, указав на колонию этих доисторических птиц, расположившихся на полумертвых, загаженных деревьях.

– У меня тут есть с собой одна вещь, которую я хотел бы показать Уффе, – сказал Карл.

Она бдительно проследила, как он вынимает из пластикового пакета четыре человеческие фигурки и машинку из набора «Плеймобиль». Сестра быстро принимала решения, это он понял еще при первой встрече, но, возможно, все-таки была не настолько податливой, как он рассчитывал.

Женщина поднесла руку к эмблеме медицинской сестры, стараясь, вероятно, придать своим словам больше веса:

– Я знаю про тот эпизод, который описала Карен Мортенсен. Мне кажется, что повторить его снова – это не очень удачная идея.

– Почему?

– Вы хотите изобразить картину аварии и думаете, это пробудит в нем что-то живое?

– Да.

Сестра кивнула:

– Мне это тоже приходило в голову. Но, честно говоря, я не уверена.

Она было привстала, однако еще колебалась.

Карл осторожно положил руку на плечо Уффе и присел рядом на корточки. Глаза Уффе, в которых отражался блеск волн, светились безмятежным счастьем. Карл хорошо понимал его. Кому же не захотелось бы раствориться в чудесном мартовском просторе, особенно когда он полон такой ясной голубизны, как сегодня.

Затем Карл поставил на траву перед Уффе машинку из «Плеймобиля» и одну за другой рассадил по сиденьям фигурки. Папу с мамой спереди, а дочку и сына сзади.

Сиделка следила за каждым его движением. Возможно, придется прийти сюда как-нибудь еще раз и повторить эксперимент. Но сейчас Карл хотел убедить ее, по крайней мере, в том, что злоупотреблять доверием не собирается, а напротив, видит в ней союзницу.

– Тррр, – осторожно изобразил он звук мотора и стал возить машинку туда-сюда по траве перед Уффе, к великому смятению двух шмелей, кружащихся в танце над цветами.

Карл улыбнулся, заглядывая Уффе в лицо, и разгладил следы, оставленные машинкой. Именно это, казалось, больше всего заинтересовало Уффе – примятая и снова выпрямившаяся трава.

– Ну, Уффе, вот мы собрались и поехали – с Меретой, с папой и мамой. Ага, посмотри-ка, мы все тут. Смотри, как мы едем через лес! Видишь, как хорошо!

Карл поднял взгляд на стоящую перед ним женщину в белом. Она была напряжена, и в морщинках вокруг рта залегла тень сомнения. Он должен следить за собой и не слишком увлекаться. Если он повысит голос, она вздрогнет. Женщина гораздо сильнее заинтересовалась игрой, чем Уффе, – тот просто сидел, впитывая глазами солнечный блеск и не обращая внимания на окружающее.

– Осторожно, отец! – предостерег Карл тонким женским голосом. – Дорога обледенела, как бы не занесло! – На этих словах он подтолкнул машинку вперед. – Осторожно! Ту машину тоже занесло! Караул! Мы столкнемся!

Он изобразил визг тормозов и скрип металла. Тут Уффе обратил внимание на представление. Затем Карл опрокинул машинку, и фигурки вывалились на землю.

– Мерета, берегись! Берегись, Уффе! – воскликнул Карл тонким голосом.

Сестра наклонилась и взяла его за плечо.

– Я думаю, не надо, – сказала она, качая головой.

Еще секунда, и она схватит Уффе за руку и уведет прочь.

– Бабах! – гаркнул Карл и толкнул машинку; та покатилась по траве и перевернулась несколько раз, но Уффе не отреагировал.

– По-моему, он не воспринимает. – Карл знаком показал, что представление завершено. – У меня тут есть карточка, которую я очень хотел бы показать Уффе. Вы не против? На этом я закончу и не буду вас больше тревожить.

– Фотография? – переспросила она, глядя, как он вынимает пачку снимков из пластикового пакета.

Положив на траву снимки, которые ему одолжила сестра Денниса Кнудсена, Карл протянул руку с брошюрой с предприятия Даниэля Хейла так, чтобы она оказалась перед глазами Уффе.

Тот заметно заинтересовался – как обезьянка в клетке, после тысяч кривляющихся лиц увидевшая наконец что-то новое.

– Уффе, ты его знаешь? – спросил Карл, внимательно вглядываясь в лицо больного.

Единственным знаком могла стать любая мелочь, едва заметная дрожь ресниц. Если есть хоть малейшая возможность достучаться до затуманенного сознания брата Мереты, Карл должен внимательно следить, чтобы не упустить этот момент.

– Он приходил к вам, когда вы жили в Маглебю? Не этот ли человек приносил вам с Хелле письмо? Ты его помнишь? – Карл показал на блестящие глаза Хейла и его светлые волосы. – Это он?

Уффе смотрел на снимок без всякого выражения. Затем его взгляд переместился немного ниже и задержался на лежащих в траве фигурках.

Карл проследил за его взглядом и заметил, как зрачки Уффе внезапно сузились, а рот приоткрылся. Он был так же очевидно потрясен, как если бы его внезапно ударили чем-то тяжелым.

– Ну что, Уффе? Ты узнал его? Ты видел его раньше? – поторопился спросить Карл, быстро поднеся юбилейную фотографию с Деннисом Кнудсеном к его глазам. – Видел?

Карл спиной почувствовал, как сзади встала сиделка, но ему уже было все равно. Он хотел еще раз увидеть, как сужаются зрачки Уффе. Было чувство, будто в руках у него наконец оказался ключ, только неизвестно, к какой двери он подходит.

Но Уффе уже спокойно смотрел перед собой пустым рассеянным взглядом.

– По-моему, пора остановиться, – раздался голос сиделки.

Она осторожно придержала Уффе за плечи. Может быть, Карлу не хватило всего каких-нибудь двадцати секунд. Не исключено, что он достучался бы до Уффе, если бы они были с ним одни.

– Вы не заметили его реакцию?

Она покачала головой. Чертово невезение!

Карл положил фотографию в рамке на землю, где лежали все остальные, привезенные из Скевинга.

И в этот момент Уффе забеспокоился и пришел в движение. Сначала его словно ударило в корпус, и он резко выставил вперед плечи, будто в попытке прикрыть грудную клетку, затем дернулась правая рука и, согнувшись под прямым углом, прикрыла диафрагму.

Сестра бросилась успокаивать Уффе, но тот не обращал на нее внимания. Его дыхание сделалось быстрым и поверхностным. Карл и сестра одновременно обратили на это внимание, и женщина стала громко требовать, чтобы Карл перестал. Но в этот миг Карл и Уффе были одни. Уффе из своего мира нащупывал путь в мир Карла. Карл видел, как глаза больного медленно расширяются. Они распахивались, как механизм затвора старинной фотокамеры, вбирая в себя окружающее пространство.

Уффе снова взглянул вниз, и на этот раз Карл проследил за его взглядом, пока тот не уперся в траву. Сейчас сознание Уффе полностью включилось.

– Так ты действительно знаешь его? – спросил Карл и поднес к глазам Уффе фотографию, запечатлевшую Денниса Кнудсена на серебряной свадьбе его родителей.

Но Уффе отмел ее в сторону, отмахнувшись, словно обиженный ребенок, и начал издавать звуки, похожие не столько на младенческое лепетание, сколько на те, которые можно слышать от задыхающегося астматика. Дыхание его стало почти свистящим, и сиделка крикнула Карлу, чтобы он уходил.

Карл снова проследил за взглядом Уффе. На этот раз не могло быть никаких сомнений: тот смотрел на другую фотографию из принесенного Карлом набора. На снимок Денниса Кнудсена с его приятелем Атомосом, который стоял сзади, обнимая Денниса за плечи.

– Что? Он вот так должен выглядеть? – сказал Карл, указывая на юного Денниса в костюме для картинга.

Но Уффе смотрел на юношу за спиной Денниса. Карл ни у кого еще не встречал такого намертво впившегося взгляда. Казалось, мальчик на фотографии так завладел душой Уффе, словно эти глаза со старого снимка прожигали смотревшего насквозь, в то же время возвращая его к жизни.

И вдруг Уффе закричал – так страшно, что сиделка с силой оттолкнула Карла, опрокинув его на траву, и прижала Уффе к груди. Он так кричал, что в зданиях «Эгелю» поднялся переполох.

От этого крика бакланы стаями поднялись в воздух, ветви деревьев опустели.

2005–2006 годы

Три дня потребовалось Мерете, чтобы вырвать зуб, и это были трое суток сущего ада. Всякий раз ей приходилось делать над собой невероятное усилие, чтобы наложить щипцы на пульсирующую гадину: от нарывающей десны накатывали все новые волны боли и высасывали из нее последние силы. Чуть дернув щипцами в одну сторону, она ощущала, как этот рывок отдается во всем организме. Затем несколько секунд с бешено колотящимся от страха сердцем, и следующий рывок, и так до бесконечности. Несколько раз она пыталась дернуть посильнее, но силы и мужество изменяли ей, едва лишь ржавый металл прикасался к зубу.

Когда она наконец достигла того, что из зуба хлынул гной и давление на миг ослабло, у нее брызнули слезы облегчения.

Она знала, что снаружи за ней наблюдают. Тот, кого они называли Лассе, еще не приехал, и запавшая кнопка переговорного устройства находилась все в том же положении. За стеклом не разговаривали, но она слышала их шаги и дыхание. Чем больше она страдала, тем глубже становилось их дыхание, словно они испытывали сексуальное наслаждение, и это усиливало ее ненависть. Когда она наконец выдернет зуб, она подумает о дальнейшем. Уж она сумеет отомстить! Но сперва надо получить возможность вообще о чем-либо думать.

Поэтому она снова накладывала щипцы и, ощущая во рту противный вкус железа, продолжала расшатывать зуб, ни разу не усомнившись в том, что эту работу надо довести до конца. Этот зуб причинил ей достаточно зла, с ним надо было разделаться.

Она вытащила его однажды ночью, без свидетелей. Уже несколько часов до нее не доносилось признаков жизни из-за стены, и никто не слышал, как она от облегчения разразилась смехом. Вкус во рту, вызванный воспалением, показался омерзительным. Пульсирующие толчки, с которыми в рот выливалась кровь из раны, были приятны, как ласка. Она сплевывала в горсть и размазывала кровянистую массу сперва по одному окну, затем по другому. Когда кровь перестала течь, работа была закончена. Чистым остался только один маленький просвет на правом иллюминаторе размером двадцать на двадцать сантиметров. Теперь она лишила их удовольствия разглядывать беззащитную жертву, когда им угодно. Наконец-то она сама может решать, когда ей появляться в их поле зрения!

Следующим утром Мерету разбудила брань женщины (пришло время получать еду):

– Эта скотина измазала стекла. Посмотри! Эта поганая свинья заляпала их дерьмом!

Она услышала, как мужчина сказал, что это больше похоже на кровь, а женщина зашипела, как змея:

– Это твоя благодарность за то, что мы дали тебе щипцы? Чтобы ты все измазала своей поганой кровью? Если такова твоя благодарность, ты за это заплатишь! Мы погасим свет и посмотрим, что ты тогда скажешь, дрянь! Тогда ты все-таки ототрешь свою грязь. Хорошо же! Сиди теперь голодная, пока не приберешь за собой!

Она услышала, что они хотят вытащить ведро с едой обратно, но вовремя подскочила и сунула щипцы в карусельный затвор. Последнюю порцию им не удастся у нее отнять. Гидравлический механизм вытолкнул щипцы, но Мерета все же успела втащить к себе ведерко. Механизм с шипением повернулся, и дверца шлюза закрылась.

– Сейчас тебе удался этот фокус, но завтра он у тебя уже не пройдет, – крикнула из-за стены женщина.

Ярость в ее голосе была для Мереты утешением.

– Я буду давать тебе испорченную еду, пока ты не протрешь стекла. Поняла? – прибавила ведьма.

А затем люминесцентные лампы под потолком погасли.

Некоторое время Мерета сидела, подняв глаза на слабо светящиеся бурые пятна зеркальных стекол и маленький незамазанный уголок, сквозь который пробивалось чуть больше света. Она заметила, что женщина пытается до него дотянуться, чтобы заглянуть внутрь, но Мерета специально оставила его повыше. Она попыталась припомнить, когда она вот так, всем своим существом, в последний раз испытывала такое упоительное чувство победы. Она знала – это продлится недолго, но в том времени, в котором она жила, только такие моменты придавали смысл ее существованию.

А еще воображаемая месть и мечты о свободе. И о том, как в один прекрасный день она свидится с Уффе.

В ту ночь Мерета в последний раз зажгла фонарик. Подойдя к чистому уголку на непроницаемом стекле, она посветила себе в рот. В десне зияла огромная дыра, но, насколько можно было разглядеть в этих условиях, с ней все было в порядке. То же самое показало прощупывание языком. Рана уже начинала заживать.

Через несколько минут свет фонарика стал тускнеть, и Мерета, опустившись на колени, принялась изучать запирающий механизм люка. Она видела его уже тысячи раз, но сейчас, пожалуй, самое время запомнить его устройство. Кто знает, зажжется ли когда-нибудь еще освещение на потолке?

Дверца шлюза имела закругленную и, по-видимому, коническую форму. Нижняя выемка – очевидно, затвор люка – в высоту была не более семидесяти пяти сантиметров, и здесь также щели почти не прощупывались. Внизу спереди была приварена металлическая втулка, которая удерживала дверцу в открытом положении. Мерета тщательно изучила ее, пока фонарик не погас окончательно.

Оставшись в темноте, она стала обдумывать дальнейшие действия.

Для нее было важно оставить за собой право распоряжаться тремя вещами. Во-первых, возможностью решать, когда и как ее будут видеть окружающие, и эту задачу она уже выполнила. Давно-давно, когда она только здесь очутилась, она тщательно обследовала всю поверхность стен вплоть до мельчайших подробностей в поисках того, что могло быть камерой наблюдения. Чудовища, которые заперли ее здесь, решили целиком положиться на зеркальные стекла. И в этом был их просчет, потому что теперь она могла передвигаться по помещению, оставаясь для них невидимой.

Во-вторых, она намеревалась позаботиться о том, чтобы сохранить рассудок. Случались дни и ночи, которые она проводила в беспамятстве, не сознавая себя. Бывали недели, когда ее мысли вращались по замкнутому кругу, но она ни разу не допустила их полной остановки. Поняв, к чему это приведет, она заставила себя вспомнить случаи, когда другие люди справлялись с той же задачей. Люди, которым пришлось провести в изоляции десятки лет. В истории и литературе имелись такие примеры: Папийон[22], граф Монте-Кристо и многие другие. Раз они смогли, то сможет и она. Мерета силком заставляла свои мысли обращаться к книгам и фильмам, к самым лучшим воспоминаниям из своей жизни и таким образом сумела это преодолеть.

Потому что она желала остаться собой, Меретой Люнггор, до того самого дня, когда вырвется отсюда.

И еще она желала сама решать, как ей умереть, когда наступит срок. Это было третьей задачей, которую она перед собой ставила. Женщина за стеной говорила, что у них все решает какой-то там Лассе. Но когда дойдет до дела, эта волчица наверняка сумеет взять решение в свои руки. Мерета уже наблюдала, как в приступе ярости та теряла над собой контроль, и это могло повториться. Если она всерьез намерена открыть шлюз и выровнять давление, то для этого достаточно будет мгновенного припадка безумия. И когда-нибудь это мгновение, наверное, наступит.

Мерета провела в заточении почти четыре года, и для той женщины они тоже не прошли бесследно. Может быть, глаза глубже запали или голос изменился. В тех условиях, в каких находилась Мерета, ей трудно было точно определить возраст женщины, однако та прожила достаточно долго, чтобы потерять страх перед будущим. И это делало ее опасной.

Между тем, насколько могла судить Мерета, эта парочка за стеной была не сильна в технике. Они даже не сумели справиться с застрявшей кнопкой и, к ее счастью, вероятно, не знают иного способа выровнять давление в камере, кроме как через дверцу шлюза. Поэтому, если Мерета сделает так, чтобы они без ее согласия не могли открыть шлюз, у нее будет достаточно времени, чтобы покончить с собой. Орудие есть – щипцы. Она наверняка сумеет захватить щипцами артерию и перекусить ее, если те двое за стеной внезапно решат сбросить в камере давление. Мерета не очень представляла себе, что тогда должно случиться, однако предупреждение женщины, что Мерету от этого разорвет изнутри, было ужасным. Невозможно представить себе более страшную смерть. Поэтому, когда и как, она будет решать сама.

Если же появится этот Лассе и возьмет дело в свои руки, то Мерете придется худо. Наверняка в камере, кроме шлюза с карусельным затвором, имеются другие каналы, по которым можно спустить давление. Не исключено, что для этого служит также вентиляционное устройство. Мерета не знала, для чего было предназначено это помещение, но обошлось оно явно недешево. Вероятно, его построили для чего-то ценного или значительного. Следовательно, здесь непременно должны быть антиаварийные устройства. Мерета уже заметила, что наверху торчат концы маленьких металлических трубок. Они были немногим больше мизинца, но, может быть, этого хватит? Возможно, через них в камеру закачивали свежий воздух, но этого она не знала. С таким же успехом эти приспособления могли служить для выравнивания давления. Но она точно знала, где находятся кнопки, при помощи которых этот Лассе захочет причинить ей вред.

До тех пор она решила сосредоточиться на предотвращении наиболее очевидных непосредственных угроз. Для начала отвинтила донышко металлического фонарика, вынула из него батарейки и с удовольствием убедилась, что фонарик изготовлен из крепкого металла с острыми краями.

Расстояние от края шлюза до пола составляло всего лишь два-три сантиметра, так что, выкопав ямку под втулкой, приваренной для удерживания открытой дверцы, она сможет потом при помощи поставленного в ямку фонарика не дать шлюзу открыться.

Мерета стиснула фонарик в руке. Этот инструмент давал возможность хоть чем-то управлять в собственной жизни, это было невероятно приятное чувство. Нечто подобное она испытала, когда впервые приняла противозачаточную таблетку. Когда впервые взбунтовалась против приемной семьи и гордо вышла, ведя за собой Уффе.

Расковырять бетон оказалось гораздо, гораздо труднее, чем она себе представляла. Первые два дня, пока у нее были еда и питье, прошли быстро, но когда бачок с хорошей едой опустел, силы в пальцах становилось все меньше. Она и сама знала, что их хватит ненадолго, а пища, которую ей клали в бачок в последнее время, была совершенно несъедобной. Они отомстили ей за все. Из бачка воняло трупной гнилью. Каждую ночь Мерета, сидя на корточках, по пять-шесть часов подряд ковыряла фонариком бетонный пол под шлюзом, и это было очень изнурительно. Между тем тут нельзя было работать кое-как, и это составляло главную трудность. Нужна была ямка не шире фонарика, чтобы он входил в нее плотно и не падал. А поскольку фонарик был также единственным ее орудием, приходилось вдавливать его в пол, чтобы получить отверстие нужного диаметра, а затем тончайшими слоями выскребать из середины бетон.

На пятый день она не прокопала и двух сантиметров, а под ложечкой так и горело.

Ведьма за стеной ежедневно в одно и то же время повторяла свое требование: если Мерета не отчистит стекла, свет не зажжется и не будет свежей еды. Мужчина попробовал было вмешаться, но тщетно. И вот они снова стоят за окном и требуют, чтобы она сделала так, как они говорят. Темноту Мерета пережила бы, но живот нестерпимо сводило от голода. Если не поесть, она заболеет, а болеть не хотелось.

Она подняла взгляд к стеклу, подернутому чуть заметно подсвеченной красноватой пленкой.

– Мне нечем протереть стекла, если уж вам это так необходимо, – крикнула она наконец.

– Так протри своим рукавом и мочой, а мы тогда включим свет и дадим тебе еду, – потребовала женщина.

– Тогда пришлите мне новую кофту.

Тут женщина разразилась тем противным колючим смехом, который пронзал Мерету до мозга костей. Она так ничего и не ответила, а только хохотала, пока ей хватило воздуха, затем все стихло.

– Не буду протирать, – сказала Мерета, но все же протерла.

Времени на это ушло немного, но принесло чувство поражения.

Теперь они снова приходили к окну, но им было не видно, что делает Мерета. Под дверью, где она сидела, был как раз слепой угол, который так же не просматривался снаружи, как и место вплотную под окнами. Если бы они вздумали прийти без предупреждения ночью, то услышали бы царапанье, но этого они не делали. В этом заключалось для нее преимущество того железного распорядка, которому следовали надзиратели. Она знала, что ночь принадлежит ей.

Когда Мерета углубилась в бетон на четыре сантиметра, ее доселе столь предсказуемое существование радикально переменилось. Сидя под мерцающими люминесцентными лампами, она в ожидании еды вычислила, что скоро придет день рождения Уффе. Уже наступил май, пятый май с тех пор, как ее заперли в клетке. Май две тысячи шестого года. Сидя возле туалетного ведра, она чистила зубы и думала об Уффе. Словно наяву она видела, как там, на воле, в лазурных небесах сияет солнце. «Happy birthday to you!» – пропела Мерета сиплым голосом, представляя себе веселое лицо брата. Он там, на воле, и, где бы он ни был, у него все хорошо, в этом она не сомневалась. Конечно же, у него все хорошо! Она так часто это себе повторяла.

– Да, Лассе, вот эта кнопка, – неожиданно раздался голос женщины. – Запала и обратно не выскакивает, поэтому она там могла слышать все, что мы говорим.

Видение ясного неба тотчас же пропало, сердце сильно забилось. Впервые Мерета услышала, как женщина обращается к человеку, которого они называли Лассе.

– И давно? – отозвался приглушенный голос.

Услышав его, она невольно затаила дыхание.

– С тех пор, как ты в прошлый раз уехал. Уже месяца четыре или пять.

– Вы говорили что-нибудь о себе?

– Разумеется, нет!

На мгновение повисла тишина.

– Впрочем, скоро это уже будет все равно. Пускай она слушает, что мы говорим. Во всяком случае, пока я не решу иначе.

Эти слова обрушились на нее, как удар топора: «Скоро это уже будет все равно». Что будет все равно? Что он имел в виду? Что они задумали?

– Пока тебя не было, она вела себя подло. Пыталась уморить себя голодом, а один раз заблокировала шлюз. Кроме того, измазала стекла собственной кровью, так что нам ничего не было видно.

– Братишка говорит, у нее тогда болел зуб. Жаль, я этого не видел, – сказал Лассе.

Женщина за стеной издала сухой смешок.

Они же знают, что она тут и все слышит! Как они до такого дошли? Что она им сделала?

– Что я вам такого сделала, злодеи? – крикнула Мерета во весь голос, поднявшись с пола. – Выключите у меня свет, чтобы я могла вас увидеть! Выключите свет, чтобы я могла видеть ваши глаза, когда вы так говорите!

И снова послышался смех женщины.

– Размечталась, девка! – крикнула она.

– Хочешь, чтобы мы выключили свет? – Лассе коротко рассмеялся. – Ладно! Почему не выключить! Может быть, с этого-то все и начнется по-настоящему? Как знать, не ждет ли нас напоследок самое интересное?

Это были страшные слова. Женщина начала было что-то возражать, но он оборвал ее несколькими резкими словами. Мерцающие лампочки над головой Мереты внезапно погасли.

Она остановилась, дрожа и стараясь привыкнуть к слабому свету, проникавшему из-за стены. Сначала спрятавшиеся там чудовища казались ей смутными тенями, но постепенно их очертания проступили четче: женщина в самом низу одного иллюминатора и возвышающийся над ней мужчина. Мерета подумала, что это должен быть Лассе. Медленно он подошел ближе. Очертания фигуры стали четче: широкие плечи, хорошее сложение. Совсем не такой, как второй мужчина – долговязый и тощий.

Ей хотелось одновременно проклинать их и взывать к состраданию. Все, что угодно, только бы добиться объяснения, почему они так поступают с ней. Вот он явился, тот, от кого все зависит. Впервые она увидела его воочию, и это вызвало у нее необъяснимое возбуждение. Только он вправе решать, получит ли Мерета какое-то объяснение, она это чувствовала и готова была требовать то, что полагалось ей по справедливости. Но когда он приблизился еще на шаг и она увидела его, слова застряли в горле.

Пораженная, Мерета не могла отвести взгляд от его губ. Увидела, как на них зародилась насмешливая улыбка. Увидела, как губы медленно растянулись и блеснули белоснежные зубы. Все детали собрались в единое целое, и догадка пронзила ее, будто удар тока.

Она поняла, кто такой Лассе!

2007 год

На лужайке в «Эгелю» Карл сразу же извинился перед сиделкой за произошедшее, сгреб в пластиковый мешочек фотографии и фигурки из «Плеймобиля» и под крики Уффе у себя за спиной направился быстрым шагом к парковке, где осталась машина. Уже заводя мотор, он заметил на склоне холма сиделок и санитаров, беспорядочной толпой спешащих на помощь. Как видно, всем дальнейшим следственным мероприятиям в «Эгелю» отныне раз и навсегда положен конец. Ну что ж! Все справедливо.

Реакция Уффе оказалась неожиданно сильной. Теперь Карл знал, что брат Мереты не так уж замкнут в себе и по-своему осознает происходящее вокруг. Заглянув в глаза юного Атомоса на фотографии, Уффе испытал потрясение, в этом не оставалось никаких сомнений. И это было уже очень значительным шагом вперед.

На перекрестке с проселочной дорогой Карл остановился и через установленный в служебной машине бортовой компьютер поискал в Интернете приют «Годхавн». На экране тотчас же всплыл номер телефона.

Карл представился, и долгих объяснений не потребовалось. Очевидно, обитателям «Годхавна» обращения из полиции были не в новинку, так что сразу можно было приступить к делу.

– Не волнуйтесь, – начал Карл. – Речь не о том, что кто-то из ваших обитателей что-то натворил. Я хочу справиться об одном мальчике, который жил у вас в начале восьмидесятых. Фамилии я не знаю, но его называли Атомосом. Вам это имя что-нибудь говорит?

– В начале восьмидесятых? – переспросила дежурная. – Нет, я здесь не так давно. Но у нас имеются личные дела всех, кто тут жил, хотя вряд ли он значился как Атомос. Вы не знаете его фамилию?

– К сожалению, нет, – ответил Карл и поинтересовался, глядя на расстилающиеся вокруг поля, усеянные золотистыми крапинками: – А нет ли там у вас кого-нибудь, кто работал бы еще с того времени?

– Ну что вы! Среди постоянных служащих нет, я точно знаю. Э-э-э, разве что… есть у нас тут один пенсионер, Йон, который приходит раза два в неделю. Так привязан к ребятам, что не может без них, а они без него. Вот он точно в то время работал.

– А сегодня его, случайно, нет на месте?

– Йона-то? Нет, он уехал отдыхать. На Гран-Канарию за тысячу двести девяносто шесть крон. Как Йон говорит: кто же от такого откажется! Но в понедельник он уже возвращается, а я придумаю, как его выманить, чтобы сюда зашел. Он же всегда старается прийти, когда ребятам что-то надо. Они его любят. Попробуйте позвонить в понедельник, а мы уж постараемся.

– А не могли бы вы дать мне его домашний телефон?

– Сожалею, но не могу. У нас такой порядок – не давать частные номера наших работников. Никогда ведь не знаешь, кто позвонит!

– Меня зовут Карл Мёрк, я же сказал это с самого начала. Напоминаю, я из криминальной полиции.

Она рассмеялась:

– При ваших возможностях вы наверняка и сами узнаете его номер, но я советую подождать до понедельника и еще раз позвонить нам. О’кей?

Карл взглянул на часы: около часа дня. Еще можно успеть на работу и проверить мобильник Мереты Люнггор, если батарейка жива, что, правда, сомнительно после пяти лет. В противном случае нужно не забыть запастись новой.

Далеко за холмами над полями с громким криком стаями взлетали чайки. Тарахтел мотор, и вздымались тучи пыли от пересохшей земли. Вот показалась верхушка водительской кабины. Это был трактор – мощный «Ландин» с голубой кабиной неторопливо ехал через пашню. Кому смолоду пришлось потоптаться в деревянных башмаках по навозу, тот достаточно разбирается в таких вещах. «Значит, удобрения уже в поле», – подумал Карл. Он включил зажигание и только собрался тронуться, как вдруг сильным порывом ветра в его сторону принесло этот запах и он попал в кондиционер.

В тот же миг Карл разглядел за плексигласовыми стеклами кабины водителя в кепке: тот сосредоточенно занимался своей работой, мечтая о невиданном урожае, который обеспечит себе к лету. Лицо у него было красное, и одет он был в клетчатую рубашку лесоруба. Самую что ни на есть лесорубскую клетчатую рубашку, как раз такую, какие Карлу уже приходилось видеть.

«Черт!» – мысленно воскликнул Карл. Как же он забыл позвонить коллегам в Сорё, чтобы рассказать им о рубашке, которую заметил на преступнике с Амагера! При этой мысли он вздохнул. Не хватало только, чтобы они опять в него вцепились. Как бы, чего доброго, не пришлось еще и ехать туда и снова показывать нужную рубашку!

Карл набрал номер, попал на дежурного, и тот сразу же соединил его с уже знакомым ведущим следователем по фамилии Йоргенсен.

– Говорит Карл Мёрк из Копенгагена. Кажется, теперь я могу подтвердить, что одна из предложенных рубашек идентична той, которая была надета на преступнике с Амагера.

От Йоргенсена – никакой реакции. Хоть бы крякнул, что ли, или подал еще какой-нибудь знак, а то думай как хочешь, жив он там или помер!

Карл кашлянул, чтобы расшевелить его своим примером, но на другом конце провода по-прежнему молчали. Он уже забеспокоился, что, может быть, сам нечаянно отключился.

– Понимаешь, в последнее время мне постоянно это снилось, – продолжал Карл. – И в голове всплыли отдельные сцены перестрелки и мелькнувшая рубашка. Теперь у меня все это ясно стоит перед глазами.

– Ага, – наконец изрек Йоргенсен, прервав свое тревожно затянувшееся молчание. Мог бы, наверное, хоть как-то выразить радость по этому поводу.

– Не желаешь узнать, на каком месте лежала та рубашка, о которой я думаю?

– Ты хочешь сказать, что запомнил это?

– А как по-твоему? Уж если я, с пулей в башке и придавленный парализованным телом в сто пятьдесят кило веса, залитый полутора литрами крови моих ближайших товарищей, сумел запомнить эту рубашку, то уж, наверное, способен как-нибудь вспомнить те чертовы шмотки, которые видел четыре дня назад!

– Что-то в этом есть не совсем нормальное!

Карл мысленно сосчитал до десяти. Вероятно, на Сторгаде в Сорё это выглядит ненормальным. Поэтому ведь он и очутился в отделе, где дел об убийстве в двадцать раз больше, чем у Йоргенсена.

– Я, кстати, хорошо играю в «Мемори»[23], – только и сказал Карл.

Наступила выразительная пауза.

– Ну… Если так… Тогда, конечно, мне очень интересно это услышать! – наконец был вынесен вердикт.

Заткнись уж ты, деревенская задница!

– Это та рубашка, которая лежала слева с краю, – сказал Карл. – То есть та, что ближе всего к окну.

– Ладно, – ответил Йоргенсен. – На нее же очень уверенно указал и свидетель.

– Прекрасно, я очень рад. Это все, что я хотел сказать. Я пришлю сообщение, чтобы у тебя было это также и в письменном виде.

Работавший в поле трактор подобрался угрожающе близко. Брызги мокрого навоза разлетались из-под гусениц, шлепающих по жиже на радость хозяину.

Карл поднял стекло со стороны пассажирского сиденья и хотел уже дать ходу.

– Минуточку, не отключайся, – добавил Йоргенсен. – Мы тут взяли подозреваемого. А между нами, коллегами, могу даже сказать: мы почти на сто процентов уверены, что поймали одного из преступников. Когда ты мог бы приехать сюда для очной ставки? Как ты думаешь – например, завтра?

– Очная ставка? Нет, я не могу.

– Это как же?

– Завтра суббота, мой свободный день. Сначала я высплюсь, потом встану, сварю себе чашку кофе и снова залягу в постель. Так может продолжаться целый день, поэтому заранее ответ дать не могу. К тому же я не видел лица ни одного из преступников на Амагере и повторял это достаточно часто, как ты можешь убедиться, если читаешь отчеты. И в вещем сне он мне не являлся. Поэтому я не приеду. О’кей, Йоргенсен?

Тут опять, господи прости, последовала пауза! С ним было хуже, чем с политиками, которые вставляют длинные промежутки в отвратительно тягучие фразы, перемежая их через слово всякими эканьями и меканьями.

– О’кей это или не о’кей, тебе самому лучше знать, – наконец ответил Йоргенсен. – Он же твоих друзей загубил. Мы, между прочим, произвели обыск в доме подозреваемого, и многие из найденных вещественных доказательств свидетельствуют о том, что события на Амагере и в Сорё связаны между собой.

– Это здорово, Йоргенсен, желаю удачи! Я буду следить по газетам.

– Ты понимаешь, что тебе придется выступать свидетелем, когда начнется процесс? То, что ты опознал рубашку, – главное доказательство, устанавливающее связь между обоими преступлениями.

– Да-да, я понял. Удачной охоты!

Карл повесил трубку, чувствуя себя как-то нехорошо. Возможно, его замутило от мерзкой вонищи, которая неожиданно проникла в салон машины. Минуту он сидел тихо, пережидая, пока тяжесть, сдавившая грудь, немного отпустит. Затем ответил на приветствие деревенского жителя из плексигласовой кабины и тронулся с места. Отъехав на пятьсот метров, он сбавил скорость, открыл окно и постарался отдышаться. Схватившись за грудь, он гнулся, пытаясь расслабиться, затем съехал на обочину и принялся дышать как можно глубже. Ему случалось видеть такого рода панические приступы у других, но ощущения оказались чем-то сюрреалистическим. Карл приоткрыл дверцу, прижал ко рту сложенные лодочкой ладони, чтобы уменьшить нагрузку на легкие, а затем распахнул дверь.

– Тысяча чертей! – воскликнул он и, согнувшись пополам, на подкашивающих ногах выбрался из машины на обочину.

А неутомимый поршень все поддавал и поддавал в бронхи воздух.

Затем Карл раскорякой плюхнулся на землю и полез в карман куртки за телефоном. Ну уж нет! Черта с два он согласится безропотно помирать от сердечного приступа.

Рядом на дороге притормозила какая-то машина. Видеть его, сидящего на краю кювета, люди в ней не могли, зато, видимо, слышали.

– Странно, – произнес женский голос, однако машина не остановилась.

«Знай я их номер, я бы их, черт побери, проучил!» – успел только подумать Карл, а потом провалился в темноту.

Очнулся он с прилипшим к уху телефоном и измазанным землей подбородком. Облизал губы, сплюнул, растерянно огляделся. Приложил руку к груди – боль прошла еще не совсем – и убедился, что дела его не так уж плохи, бывает и хуже. Затем Карл с трудом поднялся на ноги и рухнул на переднее сиденье. Стрелки на часах еще не дошли до половины второго. Значит, он провалялся без сознания не так уж и долго.

– Что это было? – спросил он сам себя, чувствуя, что во рту пересохло, а язык распух вдвое против обыкновенного.

Ноги были холодны как лед, зато торс весь взмок от пота. С организмом творилось что-то неладное.

«Ты сейчас отключишься!» – вопил ему внутренний голос, пока он усаживался на водительское место. И тут зазвонил мобильник.

Асад даже не спросил, как он себя чувствует. Впрочем, с какой стати ему было об этом спрашивать?

– Карл, у нас проблема, – сразу заявил он, и Карл мысленно выругался. – Техники боятся убирать верхний слой с замазанной записи в телефонной книжке Мереты. Говорят, что номер и зачеркивание выполнены одной и той же шариковой ручкой и, хотя зачеркивание сделано по высохшей надписи, есть большой риск, что исчезнут оба слоя.

Карл схватился за грудь. Сейчас ему казалось, что он никак не может выдохнуть. Больно было чертовски. Неужели это действительно сердечный приступ? Или ему только кажется?

– Они говорят, что все это надо отправить в Англию. Там применяют какие-то компьютерные технологии в комбинации с химическими прогрессами. Ну, как-то так, мне сказали.

Вероятно, он ожидал, что Карл его поправит, но Карлу сейчас было совершенно не до того. Крепко зажмурившись, он старался усилием воли прогнать отвратительные спазмы, которые сотрясали грудь.

– Я думаю, все это займет слишком много времени. Они говорят, результаты придут через три-четыре недели. Ты согласен со мной?

Карл попытался сосредоточиться, но у Асада не хватило терпения дождаться его ответа.

– Не знаю, стоит ли говорить тебе, но я считаю, что могу на тебя положиться, поэтому все-таки скажу. Я знаю одного человека, который может сделать то, что нам нужно. – Асад сделал паузу в ожидании какого-то отклика, однако просчитался. – Карл, ты еще здесь?

– Здесь, черт возьми, – глухо выдавил из себя Карл, после чего последовал глубокий вдох, от которого легкие раздулись до предела.

Ой, черт, до чего же было больно, пока давление не упало!

– Кто он такой? – спросил Карл, пытаясь расслабиться.

– Нет, этого тебе не надо знать. Но этот человек большой умелец с Ближнего Востока. Я правда очень хорошо его знаю, он сумеет. Дать ему это поручение?

– Минуточку, Асад! Минуточку, мне надо подумать.

Карл кое-как выбрался из машины и встал согнувшись, упершись руками в колени и наклонившись. Кровь снова прилила к голове. Лицо запылало, давление в груди ослабло. Ах, какое блаженство! Несмотря на висевшую вокруг вонь, воздух между живыми изгородями показался ему сладким и почти освежающим.

Затем он выпрямился, радуясь хорошему самочувствию.

– Да, Асад, – сказал он в мобильник. – Теперь я здесь. Мы не можем сотрудничать с человеком, занимающимся изготовлением поддельных паспортов. Ты слышишь?

– Кто сказал, что он занимается изготовлением поддельных паспортов? Я этого не говорил!

– А чем же?

– Просто он хорошо умел это делать в той стране, откуда приехал. Он умеет так удалять печати, что никто ничего не заметит. Наверное, сумеет удалить и чернила. Больше тебе ничего не надо знать. Он тоже не будет знать, для чего это нужно. Он работает быстро, и это ничего не будет стоить. Он должен мне за услугу.

– Как быстро?

– Если захотим, можем получить в понедельник.

– Ну так отдай ему эту штуку, Асад! Отдай ему.

Из трубки послышалось какое-то бормотание. Вероятно, «ладно» по-арабски.

– Карл, еще одно. Фру Сёренсен из отдела убийств наверху передает тебе, что та свидетельница по убийству велосипедиста понемногу заговорила. Я узнал, что она…

– Асад, не надо. Это дело нас не касается. – Карл снова сел в автомобиль. – Хватит нам наших собственных.

– Фру Сёренсен не пожелала прямо сказать, но мне кажется, на третьем этаже хотят знать твое мнение. Только так, чтобы не обращаться к тебе напрямую.

– Выведай у нее, что ей об этом известно. А сам сходи в понедельник утром к Харди и все ему расскажи. Я уверен, он заинтересуется этим больше, чем я. Возьми такси, и встретимся потом в префектуре, хорошо? А сейчас ты свободен. Будь здоров, Асад! Передай от меня привет Харди и скажи, что я зайду к нему на той неделе.

Карл прервал связь и посмотрел за окно. Там, похоже, только что побрызгала одинокая тучка, но дождя не было, он чуял это даже с закрытыми окнами. В меню значилось свинячье дерьмо à la carte[24], как тому и следует быть весной.

На столе Карла стоял громадный, щедро разукрашенный чайный агрегат и отчаянно кипел. Если Асад рассчитывал, что керосиновая горелка будет только подогревать мятный чай, чтобы не остыл до прихода Карла, то ошибся в своих расчетах, потому что к этой минуте вода настолько выкипела, что у чайника уже потрескивало дно. Карл задул огонь, тяжело опустился на стул и снова почувствовал, как сдавило грудь. Известное дело: предостерегающий звоночек, потом облегчение. Потом, может быть, еще звоночек, а затем бац – и помер! Веселенькая перспектива для мужчины, которому до пенсии еще пилить и пилить.

Он взял визитку Моны Ибсен и взвесил на ладони. Двадцать минут тесного контакта с ее нежным, теплым телом – и у него наверняка прошли бы все болезни. А вот поможет ли так же хорошо близкий контакт с ее нежным, теплым взглядом – это еще вопрос.

Карл взял трубку и набрал номер. Пока он слушал гудки, в груди снова появилась тяжесть. Что это: жизнеутверждающее сердцебиение или, напротив, грозное предостережение? Поди разбери!

Когда она ответила, назвав свое имя, он еле-еле смог продохнуть.

– Карл Мёрк, – брякнул он неуклюже. – Теперь я готов исповедаться по полной программе.

– В таком случае обращайтесь в церковь Святого Петра, – сухо ответила она.

– Нет, честно. Вчера у меня, по-моему, был припадок страха. Мне нехорошо.

– Тогда в понедельник в одиннадцать. Позвонить вам для успокоительной беседы или продержитесь выходные?

– Продержусь, – сказал он, но, кладя трубку, уверенности не чувствовал.

Часы неумолимо тикали. Оставалось менее двух часов до возвращения Мортена Холланна после дневной смены в видеомагазине.

Карл взял мобильник Мереты Люнггор с заправки и нажал кнопку включения. Загорелась надпись «Введите пинкод». Значит, батарейка еще работает. Добрый старый «Сименс» – там знают дело!

Затем он набрал 1–2–3–4 и получил в ответ сообщение об ошибке. Тогда он попробовал наоборот: 4–3–2–1 – с тем же результатом. В запасе был последний подход, после чего останется только обращаться к специалистам. Открыв дело, Карл отыскал дату рождения Мереты Люнггор. С другой стороны, она с таким же успехом могла использовать день рождения Уффе. Полистав бумаги, он нашел и эту дату. Точно так же это могла быть комбинация из обеих дат или вообще что-то совсем другое. Карл выбрал сочетание первых цифр обоих дней рождения, начав с дня рождения Уффе, и потыкал кнопки.

Когда на экране появился улыбающийся Уффе в обнимку с Меретой, тяжесть в груди на секунду отпустила. Другой бы на месте Карла издал победный крик, но ему было не до того. Вместо этого он задрал ноги на стол.

Преодолевая затруднение, вызванное неудобной позой, он открыл список входящих и исходящих звонков за период с 15 февраля до того дня, когда Мерета Люнггор исчезла. Их было немало. За расшифровкой некоторых из этих номеров придется обращаться в архивы телефонных компаний – с тех пор телефоны у людей могли поменяться и, возможно, не один раз. Хлопот хватало, но через час он имел представление о целостной картине. В течение этого периода Мерета Люнггор общалась по телефону только с коллегами и людьми, которые возглавляли группы, представляющие те или иные интересы. Тридцать из поступивших звонков были из ее секретариата, последний из них был сделан первого марта.

Таким образом, фальшивый Даниэль Хейл звонил на ее стационарный телефон в Кристиансборге. Если вообще звонил.

Вздохнув, Карл отодвинул ногой пачку бумаг, лежавшую в центре стола. Правая нога у него так и чесалась дать пинка под зад Бёрге Баку. Если старая следовательская группа и составляла список звонков, поступавших на рабочий телефон Мереты, впоследствии он был утрачен, так как в деле ничего подобного не нашлось.

Что ж, эту работу придется в понедельник поручить Асаду, пока сам Карл будет на лечебном сеансе у Моны Ибсен.

В магазине в Аллерёде оказался совсем неплохой выбор игрушек «Плеймобиля», скорее даже напротив, зато и цены были немалые. Уму непостижимо, как только городские обыватели еще решаются обзаводиться детишками, подумал Карл. Он выбрал самый дешевый набор из тех, в которые входило более двух фигурок: полицейскую машину с двумя полицейскими за 269 крон 75 эре – и попросил выдать чек. Ведь Мортен Холланн наверняка пойдет менять покупку, Карл даже не сомневался.

Придя домой и увидев в кухне Холланна, Карл тотчас же перед ним повинился. Вынул из пластикового пакета позаимствованные фигурки и протянул Мортену вместе с новой коробкой. Сказал, что ужасно сожалеет о своем поступке и никогда больше так делать не будет. Что во владения Мортена он в его отсутствие вообще больше ни ногой. И хотя он ждал, что Мортен будет недоволен, реакция его удивила. Карл никогда не видел, чтобы столь крупный, увесистый мужчина, показательный образец того, какой вред наносит излишек жиров в пище и малоподвижный образ жизни, так напрягся от злости. Оказалось, что подобное тело может прямо-таки трястись от возмущения и что для выражения своей обиды человек способен найти очень много разных слов. Пожалуй, он не просто наступил Мортену на больное место, а прямо-таки размазал его по ламинату.

Карл с досадой взглянул на пластиковую семейку на краю кухонного стола, жалея о том, что сделанного не вернешь, и тут тяжесть в груди возникла вновь, уже в совершенно иной форме.

В пылу бурных заверений, что Карл может искать себе нового квартиросъемщика, Мортен не замечал, что у наймодателя возникли свои проблемы, пока Карл не повалился на пол в корчах. На сей раз болью в груди дело не ограничилось. Внезапно Карлу стало тесно в собственной оболочке: кожа, казалось, вот-вот лопнет, мускулы рвались от притока крови, а мышцы живота свело такой судорогой, что все кишки словно притиснуло к позвоночнику. Было не то чтобы больно, а просто невозможно дышать.

И вот уж Мортен склонился над ним и, вытаращив поросячьи глазки, спрашивал, не принести ли стакан воды.

«Стакан воды? – пронеслось у Карла в голове, между тем как ошалелый пульс вытворял что-то непотребное. – На кой черт мне вода?» Он хочет побрызгать на Карла из этого стакана, чтобы напомнить ощущения летнего дождя, или думает влить воду ему в рот сквозь стиснутые зубы, из которых сейчас вырывалось шипение сдавленных мехов?

– Да, спасибо, Мортен, – заставил он себя сказать.

Когда Карл наконец сумел подняться и был пристроен в самом просиженном углу дивана, испуг Мортена сменился прагматическими соображениями. Уж если у такого рассудительного мужчины, как Карл, извинения сопровождаются проявлениями нервного расстройства, то можно верить, что они идут от души.

– Хорошо, Карл. Значит, мы договорились и поставим на этом крест, – сказал Мортен, глядя куда-то в пол.

Карл кивнул. Он готов был согласиться на что угодно ради мира в доме, чтобы как-то скоротать оставшиеся часы перед тем, как Мона Ибсен примется копаться в его внутреннем мире.

2007 год

Внизу книжной полки, за книжками, у Карла были припрятаны полупустые бутылки с джином и виски, до которых еще не добрался Йеспер, чтобы широким жестом устроить своим друзьям импровизированный праздник.

Карл выпил обе почти до дна, после чего к нему пришел покой, и бесчисленные часы выходных дней, вместо того чтобы тащиться черепашьим шагом, пролетели в глубоком сне. За два дня он только три раза вставал, чтобы поискать в холодильнике остатки какой-нибудь еды. Йеспера все равно не было дома, а Мортен уехал навестить родителей в Нэстведе, поэтому удивляться странно составленному меню было некому.

Когда наступил понедельник, пришел черед Йеспера расталкивать спящего Карла:

– Ну, вставай же, что тут у тебя делается? Мне нужны деньги, чтобы купить еды, в холодильнике хоть шаром покати.

Карл посмотрел на пасынка взглядом, который отказывался воспринимать окружающее, а тем более соглашаться, что время отдыха прошло.

– Который час? – промычал он, а сам даже не сразу сообразил, какой нынче день недели.

– Карл, давай, пора, а то я вообще не знаю, на сколько опоздаю.

Карл взглянул на будильник, который Вигга из великой милости ему оставила. Сама она не считалась с тем, когда там кончается ночь.

Как-то сразу взбодрившись, он раскрыл глаза. Было десять минут одиннадцатого. Оставалось меньше пятидесяти минут до того времени, когда ему полагалось предстать перед докторскими очами Моны Ибсен.

– Вам иногда бывает трудно утром вставать? – предположила она, мельком взглянув на свои часики. – Я вижу, вы все еще плохо спите, – добавила она так, словно состояла в деловой переписке с его подушкой.

Карл злился на себя. Жаль, он не успел принять душ перед тем, как опрометью выскочить из дома.

«Надеюсь, от меня не воняет», – подумал он и чуть-чуть наклонил голову в сторону подмышки.

Мона сидела перед ним спокойная, сложив руки на коленях – белые ручки, скрещенные на черных брюках. Волосы у нее были подстрижены неровно и показались ему короче, чем в прошлый раз, брови – чернее сажи. Все вместе такое, что оробеешь.

Он рассказал о своем обмороке на полях Ларса Тюнскида, надеясь на сочувствие. Вместо этого она сразу взяла быка за рога:

– У вас такое чувство, что в перестрелке вы подвели своих товарищей?

Карл проглотил комок, забормотал что-то про пистолет, который можно было вытащить быстрее, про инстинкты, которые, видимо, ослабли за годы общения с преступниками.

– Вы чувствуете, что подвели товарищей. Я в этом убеждена. В таком случае вы будете мучиться этим, пока не признаете, что события не могли развиваться иначе.

– Все, что происходит, могло бы произойти по-другому, – сказал он.

Она словно и не слышала:

– Вам надо знать, что Харди Хеннингсен тоже мой пациент. Поэтому я смотрю на эту ситуацию с двух сторон, и мне следовало бы заявить, что этим случаем я неправомочна заниматься. Однако, поскольку нет правил, регулирующих такие случаи, я спрашиваю вас: согласны ли вы разговаривать со мной, зная про это обстоятельство? Вы должны ясно понимать: я не могу распространяться о том, что мне рассказал Харди Хеннингсен, но, с другой стороны, и вы тоже защищены в силу моей обязанности хранить врачебную тайну.

– По мне, так нормально, – неискренне сказал Карл. Если бы не этот пушок на щеках, если бы не губы, которые так и просились, чтобы их поцеловали, он бы сейчас встал и послал ее к черту. – Но с Харди я об этом поговорю, – добавил он. – Между мной и Харди не должно быть никаких тайн, это не годится.

Она кивнула и выпрямила спину:

– Вам когда-нибудь раньше приходилось попадать в такие ситуации, когда вы чувствовали, что управлять ими не в вашей власти?

– Да.

– Когда?

– Да вот сейчас. – И он бросил на нее выразительный взгляд.

Она не обратила внимания. Хладнокровная женщина.

– Что бы вы отдали за то, чтобы Анкер и Харди оставались с вами? – спросила она и тут же подбросила еще четыре вопроса, которые наводили на Карла тоску.

При каждом вопросе она заглядывала ему в глаза и записывала ответы в блокнот. Казалось, она хочет подвести его к самому краю – словно он должен неминуемо туда свалиться, прежде чем она сможет подать ему руку помощи.

Она раньше Карла заметила, что у него потек нос. Затем, подняв взгляд, отметила у себя, что глаза у него подернулись влагой.

«Надо смотреть не мигая, иначе потекут слезы», – сказал он себе, не в силах понять, что шевельнулось в душе. Он не боялся плакать и ничего не имел против, чтобы она это увидела, и не понимал только одного: почему это должно произойти именно сейчас.

– Вы поплачьте, это ничего, – сказала она так по-житейски просто, как мать говорит переевшему младенцу, чтобы отрыгнул лишнее.

Через двадцать минут сеанс закончился, и Карл встал с чувством, что душевным стриптизом сыт по горло. У Моны Ибсен же было довольное лицо; она пожала ему руку и назначила следующий сеанс, еще раз заверив, что последствия пережитой перестрелки вполне поддаются лечению и через несколько сеансов у него все встанет на свои места.

Он кивнул, чувствуя, что в каком-то смысле ему уже лучше. Возможно, потому, что ее приятный запах заглушал его собственный, или потому, что ее рукопожатие было таким легким, ласковым и теплым.

– Свяжитесь со мной, если у вас что-нибудь накипит. Не важно, будет ли это нечто значительное или какой-то пустяк. Возможно, это сыграет важную роль в нашей дальнейшей совместной работе. Тут никогда не угадаешь наперед.

– В таком случае у меня уже есть вопрос, – сказал он, стараясь выставить на вид свои жилистые и, если верить другим, весьма сексуальные руки. Женщины их всегда раньше нахваливали.

Она заметила его позерство и впервые за все время улыбнулась. За нежными губами Моны угадывались зубки белее, чем у Лизы с третьего этажа. Редкостное зрелище в наш век, когда от красного вина и напитков с содержанием кофеина у большинства женщин зубы подернуты налетом, как дымчатое стекло.

– И о чем же?

Карл мысленно собрался. Тут уж пан или пропал!

– Вы уже заняты или нет?

Он сам испугался, как грубо это прозвучало, но было поздно.

– Да, извините. – Он потряс головой, не зная, как продолжать. – Я только хотел спросить, не согласитесь ли вы как-нибудь со мной пообедать?

Улыбка застыла у нее на губах, потом белые зубки спрятались.

– Думаю, вам нужно сперва поправиться, прежде чем пускаться в такие авантюры. И, кроме того, следует более осмотрительно выбирать свои жертвы.

Повернувшись к нему спиной, она взялась за ручку двери, ведущей в коридор, а он, провожая ее глазами, чувствовал досаду, пронимающую до глубины души. Черт знает что!

– Если вы не относите себя к категории «осмотрительно выбираемых», – буркнул он ей в спину, – то просто не знаете, какое действие оказываете на лиц противоположного пола.

Она обернулась, выставила руку и указала на палец с кольцом.

– Ошибаетесь, я это очень хорошо знаю, – сказала она и, пятясь, удалилась с поля боя.

А он так и остался стоять, понурившись и осознавая, как только что отличился. Тоже мне, сыщик называется! Он сам удивлялся, как мог упустить из виду такую простую вещь.

Потом Карлу позвонили из приюта «Годхавн» и сообщили, что вышедший на пенсию воспитатель Йон Расмуссен появился на связи и завтра собирается в Копенгаген навестить сестру. Просил передать, что всегда мечтал побывать в полицейской префектуре, поэтому с удовольствием нанесет Карлу визит между десятью и половиной одиннадцатого, если это его устроит. Карл не может ему позвонить, так как этого не позволяют их правила, но может сообщить в приют, если что-то помешает их встрече.

Только положив трубку, Карл вернулся к действительности. После осечки с Моной Ибсен у него в мозгу отключилась связь между двумя полушариями, и сейчас он только начинал собирать все воедино. Итак, к нему должен зайти воспитатель из «Годхавна», уезжавший на Гран-Канарию. Наверное, лучше все-таки сначала получить от старика подтверждение, что он знал мальчика по прозвищу Атомос, прежде чем вести гостя на экскурсию по полицейской префектуре. А вообще, все паршиво!

Карл вдохнул поглубже и попробовал выбросить из головы мысли о Моне Ибсен и ее кошачьих глазах. В деле Люнггор набралось множество разрозненных нитей, которые требовалось связать между собой, так что надо скорей приниматься за работу, пока его не начала терзать жалость к самому себе.

Одной из первоочередных задач было показать домработнице Хелле Андерсен в Стевнсе фотографии, которые он привез из дома Денниса Кнудсена. Вдруг ее тоже удастся заманить в префектуру, прельстив экскурсией, которую проводит вице-комиссар криминальной полиции? Только бы снова не отправляться за речку Трюгтевельде!

Он позвонил домработнице по домашнему телефону и попал на супруга, который утверждал, что сидит на больничном с ужасной болью в спине, хотя голос его при этом звучал очень бодро. Он так сказал «Привет, Карл!» – словно они вместе жили в бойскаутском лагере и ели кашу из одного котла.

Разговор с ним был все равно что встреча с незамужней тетушкой. Как же, как же! Он бы с удовольствием позвал Хелле, кабы она была дома. Да вот беда, она, как всегда, с утра носится по клиентам и вернется только… Ой, надо же! Вон ее машина как раз подъезжает к дому! Ну да, она наконец-то, слава богу, обзавелась новой машиной. Сразу слышно разницу между двигателем в один и три и в один и шесть. По телевизору все правильно сказали, эти «сузуки» действительно всегда оправдывают ожидания автолюбителя. «А ведь здорово, понимаешь, если бы можно было продать старый „опель“ за хорошую цену», – продолжал лопотать старый трепач, между тем как на заднем плане уже послышался голос его жены, громко возвещавшей о своем прибытии: «Привет! О-о-оле-е-е! Ты дома? Уже сложил поленницу?»

Повезло Оле, что этого вопроса не слышит никто из социальной службы!

Кое-как отдышавшись и подойдя к телефону, Хелле Андерсен отвечала очень любезно. Карл поблагодарил ее за то, что она третьего дня была так предупредительна в разговоре с Асадом, а затем спросил, может ли она принять по электронной почте отсканированные фотографии.

– Сейчас? – спросила она, видимо собираясь объяснить, почему это не совсем кстати. – Я тут как раз принесла пиццу. Оле любит пиццу с салатом, а она становится несимпатичной, когда зелень совсем расплывется и потонет в сырной массе.

Через двадцать минут она перезвонила, судя по голосу дожевывая последний кусок.

– У вас уже открыта электронная почта?

– Да, – подтвердила Хелле. Она обнаружила там три новых файла.

– Откройте первый. Что вы там видите?

– Это он, тот самый Даниэль Хейл, которого мне недавно показывал на снимках твой помощник. Раньше я его никогда не видела.

– Теперь второй. Ну, что вы скажете про этого?

– Кто это такой?

– Это я у вас и спрашиваю. Его зовут Деннис Кнудсен. Вы видели его раньше? Тогда он был на несколько лет старше, чем на фотографии.

– Уж точно не в этой дурацкой шапчонке! – Ее, кажется, фотография рассмешила. – Нет, я раньше его не видела, могу сказать с уверенностью. Он похож на моего двоюродного брата Горма, только Горм вдвое толще.

Должно быть, это у них семейное.

– Ну а как насчет третьего снимка? Мерета на дворе Кристиансборга говорит с каким-то человеком. Он, правда, заснят сзади, но, может быть, вам это что-то напоминает? Одежда, волосы, осанка, рост, телосложение – что-нибудь такое?

Последовала небольшая пауза. Это обнадеживало.

– Ну, не знаю. Он же тут, как вы говорите, спиной повернулся. Но вроде я его все-таки видела. Вот только где?

– Вообще-то, это вы мне должны сказать.

«Ну, давай же, Хелле, – поторапливал Карл мысленно. – Так ли уж много наберется эпизодов, с которыми это можно связать?»

– Я понимаю, вы имеете в виду мужчину, который приходил передать письмо. Я хорошо разглядела его сзади, но тогда он был совсем по-другому одет, и все не так просто. Многое совпадает, вот только я не совсем уверена.

– Тогда лучше не говори ничего, душенька, – подал голос как бы страдающий болью в спине любитель пиццы.

Ну как тут удержаться – поневоле вздохнешь!

– Хорошо, – произнес Карл. – Осталась еще одна фотография, которую я хочу вам послать.

Он нажал на кнопку мыши.

– Я ее вижу, – послышалось через десять секунд из трубки.

– Скажите, что вы видите.

– Фотографию мужчины. По-моему, этот тот же человек, что на втором снимке. Деннис Кнудсен. Так ведь, кажется, его звали? Тут он еще мальчик, но его всегда узнаешь по странному выражению лица. Надо же, какие забавные щечки! Мальчишкой он ездил на карте, это точно. Смешно, но мой двоюродный брат Горм тоже занимался картингом.

«Вероятно, до того, как набрал пятьсот килограммов», – так и хотелось вставить Карлу.

– Посмотрите, пожалуйста, на другого мальчика, который стоит позади Денниса Кнудсена. Он вам никого не напоминает?

На другом конце воцарилось молчание. Даже симулянт с якобы больной спиной не открывал рта. Карл не торопил женщину. Говорят, терпение – главная добродетель сыщика. Вот и докажи это на деле!

– Даже как-то жутковато, – заговорила наконец Хелле Андерсен упавшим голосом. – Это же он! Я просто уверена, что это он.

– Тот, кто приходил в дом и передал письмо?

– Да.

Снова последовало молчание, как будто она сейчас пыталась представить себе, как изменился этот мальчик под разрушительным воздействием времени.

– Так это его вы разыскиваете? Считаете, он имеет какое-то отношение к тому, что случилось с Меретой? Мне надо его бояться?

В ее голосе звучала неподдельная озабоченность. Возможно, на каком-то этапе у нее были для этого все основания.

– Хелле, с тех пор прошло пять лет, так что вам нечего опасаться. Не волнуйтесь, пожалуйста. – В трубке послышался вздох. – Итак, вы считаете, что он и человек с письмом – одно и то же лицо. Вы совершенно в этом уверены?

– Вроде бы так. Да, я совершенно уверена. У него же такой особенный взгляд. Разве вы не заметили? Ой, как посмотрю, мне прямо не по себе.

«А это уже от пиццы», – подумал Карл, поблагодарил Хелле, положил трубку и откинулся в кресле.

Перед глазами у него на папке лежал один из снимков желтой прессы, запечатлевших Мерету Люнггор. Сейчас Карл более, чем когда-либо с тех пор, как занялся этим делом, чувствовал, что нащупал связь между жертвой и виновником преступления. Да, впервые за все это время у него появилась уверенность в том, что он на правильном пути. Образно говоря, этот Атомос, оставив позади детство, вырос в человека, способного на дьявольское злодейство. Зло, жившее в нем, столкнуло его с Меретой Люнггор. Вопрос только в том, где и каким образом. Возможно, Карл никогда не сможет на него ответить, однако он горел желанием найти этот ответ.

А женщины вроде Моны Ибсен могут спокойно носиться со своими обручальными кольцами.

Затем Карл отправил фотографии на адрес Билле Антворскоу. Не прошло и пяти минут, как в электронной почте уже лежал ответ: да, один из мальчиков на фотографии очень похож на человека, который ходил с ним в Кристиансборг, но он не стал бы с полной уверенностью утверждать, что это одно и то же лицо.

Карл остался доволен. Он был убежден, что Билле Антворскоу никогда не решится что-либо утверждать, не исследовав вопрос вдоль и поперек.

Тут опять зазвонил телефон, но оказалось, что это не Асад и не учитель из «Годхавна», как он подумал, а не кто иной, как Вигга, что стало для Карла полной неожиданностью.

– Куда ты пропал? – обрушились на него знакомые интонации ее голоса.

Карл попробовал расшифровать, каков смысл этого обращения, но не успел, как последовала целая тирада:

– Презентация началась полчаса тому назад, и до сих пор ни единого посетителя. У нас десять бутылок вина и двадцать пакетов закусок. Если и ты не придешь, то я просто не знаю, что мне делать!

– Это у тебя в галерее, что ли?

В трубке засопели – еще немного, и она разревется.

– Я не слышал ничего ни о какой презентации.

– Позавчера Хугин разослал пятьдесят приглашений.

Она еще раз шмыгнула носом напоследок, и на свет снова явилась настоящая Вигга:

– Ну почему никогда нельзя понадеяться на твою поддержку? Ведь ты тоже вложил в это деньги!

– Может, спросишь об этом свое ходячее привидение, то есть Хугина?

– Кого это ты назвал привидением? Хугина?

– А что, у тебя там пригрелись и другие сокровища вроде него?

– Хугин не меньше меня заинтересован, чтобы тут все сработало.

Карл и не сомневался. Где ж этому красавцу еще выставлять свои намазюканные одним пальцем картинки с рекламой нижнего белья и корявые изображения, приглашающие отведать макдоналдсовских «Хеппи милз», намалеванные самой дешевой краской для заборов.

– Я просто хочу сказать, Вигга, что если даже этот Эйнштейн действительно удосужился опустить письма в субботу, то сейчас они валяются в почтовых ящиках и люди вынут их только вечером, когда придут домой с работы.

– О господи, только этого еще не хватало! – простонала Вигга.

Ну, значит, некий человек в черном сегодня будет спать на кушетке в одиночестве. Чем не повод для радости?

Сигареты в пачке целыми часами прямо-таки взывали к Карлу, приглашая уделить им внимание, но стоило ему внять призывам и сунуть одну в рот, как в дверь постучали. Посетителем оказался Таге Баггесен, вежливо поскребшийся в открытую створку.

– Да, – откликнулся Карл и выдохнул дым.

Посетитель оказался под хмельком и внес с собой запах коньяка и пива.

– Я извиняюсь, что в прошлый раз так резко прервал наш телефонный разговор. Мне надо было сперва подумать, коли все равно какие-то вещи выходят наружу.

Карл пригласил его сесть и предложил чего-нибудь выпить, но депутат фолькетинга отрицательно помахал правой рукой, одновременно левой пододвигая себе стул. Действительно, ему уже хватит!

– И о каких же вещах вы подумали? – небрежно поинтересовался Карл, будто у него и своих предметов для размышления было хоть отбавляй.

– Завтра я ухожу с моего поста в фолькетинге, – поведал Баггесен, тоскливо обводя глазами кабинет. – Прямо от вас пойду к нашему председателю. Мерета предупреждала меня, что так и будет, если я к ней не прислушаюсь, но я не прислушался. Я все равно сделал так, как ни в коем случае нельзя было делать.

Карл прищурился:

– В таком случае лучше нам объясниться начистоту, прежде чем вы пойдете публично каяться.

Государственный муж кивнул и понуро опустил голову:

– В двухтысячном и две тысячи первом году я купил акции и получил прибыль.

– Какие акции?

– Да всякую там дрянь. А затем я обзавелся новым фондовым консультантом, и тот посоветовал мне инвестировать в оружейные заводы США и Франции.

Вряд ли консультант из местного аллерёдского банка, где хранил свои деньги Карл, додумался бы посоветовать ему такой способ приумножения трудовых сбережений. Еще раз затянувшись напоследок, Карл располовинил сигарету. Да уж, как тут не понять: такая операция явно была не к лицу одному из лидеров пацифистской партии радикального центра.

– Кроме того, два из своих домов я сдавал в аренду массажным клиникам. Сначала я действительно не разобрался, а потом узнал. Они находились в Стрёбю Эгеде, поблизости от того места, где жила Мерета, там пошли разговоры. У меня тогда было много дел начато. К сожалению, я проболтался о своих деловых проектах Мерете. Я был так влюблен, а она так равнодушна ко мне! Наверное, я надеялся, что она мной как-то заинтересуется, если узнает, что я такой воротила, но, конечно, ничего подобного. – Он потер затылок. – Она же была совсем не такая.

Карл провожал глазами дымок, пока тот не рассеялся в воздухе.

– И она просила вас прекратить эти дела?

– Нет, не просила.

– А что же?

– Она сказала, что может нечаянно проговориться об этом при своей секретарше Марианне Кох. Так что смысл был понятен. Уж от нее-то это мигом стало бы известно всем. Мерета просто предостерегала меня.

– А почему вообще она заинтересовалась вашими делами?

– Да не интересовалась она! В том-то и дело, из-за того-то все и случилось. – Таге Баггесен вздохнул и подпер голову руками. – Я так долго к ней клеился, что под конец она только о том и думала, как бы меня отвадить. Ну вот она и добилась своего. Я уверен, если бы я не отвязался от нее, она бы разгласила сведения о моих делах. И я ее не укоряю. Что еще ей было делать?

– То есть вы оставили ее в покое, но зато продолжили свои коммерческие дела?

– Я разорвал контракт с массажными клиниками, акции же оставил. Продал их только спустя некоторое время после одиннадцатого сентября.

Карл кивнул. Да, на этой катастрофе многие нажились.

– Сколько же вы на этом заработали?

Баггесен поднял голову:

– Миллионов десять, не меньше.

Карл прикусил губу.

– И тогда убили Мерету, чтобы она это не разгласила?

Депутат фолькетинга так и подскочил на месте, и Карл снова увидел на его лице то же выражение, которое уже замечал в прошлый раз.

– Нет-нет! С какой стати мне было ее убивать? Ведь в моих делах не было ничего противозаконного. Подумаешь, великое дело! Все так поступали.

– Тогда вам не удалось бы уйти из фолькетинга по собственному желанию, вас бы просто выгнали.

Взгляд Баггесена судорожно заметался, потом остановился на списке подозреваемых на стене, среди которых были и его собственные инициалы.

– Спокойно можете их вычеркнуть, – сказал он и поднялся со стула.

Асад явился на работу только около трех часов дня – значительно позже, чем можно было ожидать от человека при такой скромной должности и шатком положении. Карл на секунду задумался о пользе начальственного внушения, но сияющая физиономия помощника и написанный на ней энтузиазм перевесили, и Карл отказался от мысли нанести исподтишка такой удар.

– И где ж ты столько времени пропадал? – спросил он только, показывая на часы.

– Тебе привет от Харди. Ты же сам меня послал к нему.

– Ты что, сидел у Харди семь часов? – Карл снова показал на часы.

Асад потряс головой:

– Я рассказал ему все, что узнал об убийстве велосипедиста. И знаешь, что он сказал?

– Он, наверное, сказал тебе, кто убийца.

Асад обратил на начальника потрясенный взгляд:

– Ну ты и правда знаешь его очень хорошо! Да, так и было.

– Имя он все-таки вряд ли назвал?

– Имя? Нет. Но он сказал, что надо искать человека, который играл значительную роль в жизни детей. Что это, вероятно, или учитель, или воспитатель из внешкольного учреждения – кто-то, от кого они сильно зависят. Бывший муж свидетельницы, или врач, или кто-нибудь, кого дети очень уважают. Учитель верховой езды или что-нибудь в этом роде. Но это должен быть кто-то, кто имел дело с обоими детьми. Я сразу сообщил об этом на третьем этаже.

– Вот как! – Карл поморщился. Надо же, как гладко он вдруг начал излагать! – Представляю себе, в какой неизъяснимый восторг это привело Бака.

– Неизъяснимый, – повторил Асад новое слово. – Может быть. Какое при этом у человека бывает лицо?

Карл пожал плечами. Перед ним был прежний Асад.

– А что ты еще делал?

Брови сирийца зашевелились, и Карл понял: у того припасено еще что-то.

– Смотри, что у меня тут.

Вытащив из пакета для вещественных доказательств потертый еженедельник Мереты, он выложил его перед Карлом.

– Вот гляди сам: разве не здорово?

Карл раскрыл телефонную книжку на букву X. Ничего не скажешь – классно сработано. Там, где раньше была густо замазанная строчка, сейчас отчетливо проступила слегка выцветшая запись: Даниэль Хейл 257720560. Просто сногсшибательно! Еще сногсшибательнее была та скорость, с какой его пальцы забегали по клавиатуре, чтобы проверить номер в телефонном регистре.

Можно было, конечно, просто набрать этот номер. Но это, скорее всего, будет напрасный труд.

– Там указано, что номера не существует. Позвони Лизе и попроси ее немедленно проверить. Скажи, что, возможно, он пятилетней давности. Мы не знаем, у какого он был оператора, но она сумеет это выяснить, я уверен. Поспеши, Асад, – закончил Карл и похлопал своего помощника по твердокаменному плечу.

Закурив сигарету, Карл начал подводить итоги.

Мерета Люнггор встретила фальшивого Даниэля Хейла в Кристиансборге и, возможно, пофлиртовала с ним, а через несколько дней бросила. То, с какой тщательностью она вымарала его номер, было необычным и даже походило на некий ритуал. Какова бы ни была причина ее поступка, но встреча с так называемым Даниэлем Хейлом стала в жизни Мереты выдающимся событием.

Карл попытался представить себе эту женщину. Красавицу-политика, у которой, казалось бы, вся жизнь впереди, и вдруг неудачная встреча с неподходящим человеком. С обманщиком, строившим темные замыслы. Многие связывают его с мальчиком по прозвищу Атомос. Домработница из Маглебю считала, что этот мальчик и человек, доставивший письмо со словами «Удачной поездки в Берлин!», по-видимому, одно и то же лицо. А согласно показаниям Билле Антворскоу, Атомос впоследствии выдавал себя за Даниэля Хейла. Тот же мальчик, который, как утверждала сестра Денниса Кнудсена, имел большое влияние на ее брата в детстве и, судя по всему, много лет спустя подговорил Денниса совершить столкновение с автомобилем настоящего Даниэля Хейла, что привело к смерти последнего. Очень запутанно, но в то же время логично.

Между тем набралось довольно много косвенных улик: например, странная смерть Денниса Кнудсена вскоре после аварии. Сюда же относится бурная реакция Уффе на совсем старую фотографию Атомоса, который, по всей видимости, встретился по прошествии лет с Меретой под именем Даниэля Хейла. И чтобы устроить эту встречу, он предпринял много усилий.

И наконец, исчезновение Мереты Люнггор.

Карл почувствовал первые признаки начинающейся изжоги; появилось даже желание выпить глоток варева, приготовленного Асадом.

Карл терпеть не мог ждать. Ну почему, черт возьми, нельзя поговорить с этим, будь он неладен, воспитателем из «Годхавна» прямо здесь и сейчас? Должно же у мальчика Атомоса быть имя и персональный номер! Что-то такое, что сохранилось за ним по сей день. Только это и требовалось узнать, но безотлагательно!

Карл загасил сигарету, сорвал старые листки, относящиеся к расследованию, и пробежал глазами.

Подозреваемые:

Уффе.

Неизвестный почтальон. Письмо о Берлине.

Мужчина/женщина из кафе «Банкрот».

Коллеги из Кристиансборга.

Убийство с ограблением после разбойного нападения. Сколько денег в сумочке?

Нападение по сексуальным мотивам.

На другом листе Карл когда-то написал:

Проверить:

Служащая социального ведомства в Стевнсе.

Телеграмма.

Секретарши в Кристиансборге.

Свидетели на шлезвиг-гольштейнском пароме.

Приемная семья после аварии / старые друзья по университету. Имела ли по натуре склонность к депрессии? Была ли беременна? Влюблена?

Возле пункта «неизвестный почтальон» он приписал в кавычках «Атомос в роли Даниэля Хейла». Затем вычеркнул инициалы Таге Баггесена, а внизу второго листка – вопрос о беременности.

Кроме пункта три, на первом листке еще оставались пункты пять и шесть. Даже небольшая сумма могла оказаться соблазнительной для больных мозгов грабителя, в то время как пункт шесть, в котором речь шла о сексуальном мотиве преступления, уже утратил актуальность ввиду открывшихся условий и временных рамок, связанных с пребыванием на пароме.

Что касается пунктов, перечисленных на втором листке, по-прежнему отсутствовали свидетели, бывшие на пароме, приемная семья и товарищи по университету. Отчеты не вносили в этот вопрос никакой ясности, остальное же сейчас отпало за ненадобностью. Здесь определенно не было речи о самоубийстве.

«Нет, с этими записками я не продвинусь вперед ни на шаг», – подумал Карл, посмотрел на них еще раз и выбросил в корзину для бумаг. Что-то же надо в нее кинуть!

Потом он взял телефонный список Мереты и поднес к самым глазам. Работа, произведенная по инициативе Асада, действительно была выполнена чертовски хорошо! Пятно пасты поверх надписи исчезло без следа. Просто невероятно!

– Расскажешь мне, кто над этим поработал, – крикнул он Асаду через коридор, но тот жестом остановил его.

Тут Карл увидел, что его помощник слушает и кивает, прижав к уху трубку. Вид у него был мало сказать, что не оживленный, а даже напротив. Очевидно, найти абонента по старому мобильному номеру из записной книжки и впрямь было непростой задачей.

– В мобильнике была сим-карта? – поинтересовался Карл, когда Асад вошел со своей запиской и с укоризненным видом помахал ею, разгоняя дым.

– Да. – Асад протянул ему листок. – Мобильник был записан на семиклассницу, которая ходила в школу в Греве. Она подавала заявление о том, что телефон украли у нее восемнадцатого февраля две тысячи второго года из кармана пальто, которое висело за дверью классной комнаты. Заявление о пропаже было сделано не сразу, а спустя несколько дней, и никто не знает, кто украл телефон.

Карл кивнул. Итак, абонент известен, но неизвестно, кто украл мобильник и затем им воспользовался. Все совпадало. Теперь он был уверен в том, что события связаны. Исчезновение Мереты Люнггор было не случайным. Этот человек познакомился с ней, как говорится, под надуманным предлогом и запустил цепочку событий, в результате которых красавица-депутат фолькетинга бесследно исчезла. С тех пор прошло более пяти лет. Естественно, Карл предполагал самое худшее.

– Лиза спрашивает, нужно ли дальше продолжать в этом направлении? – спросил Асад.

– В каком?

– Надо ли ей запрашивать данные о разговорах, которые велись со старого телефона в конторе Мереты Люнггор с этим номером? – Асад указал на записку, где рядом с номером 257720560 значились аккуратно выписанные печатными буквами имя и адрес девочки – Санна Йонссон, Тверсагер, 90, Греве Странд. Оказывается, Асад умеет писать вполне разборчиво.

Карл только покачал головой, коря свою забывчивость. И как он мог упустить из виду, что нужно сравнить списки телефонных разговоров? Пора обзаводиться записной книжкой, пока его окончательно не одолела болезнь Альцгеймера!

– Ну конечно же! – начальственным тоном спокойно ответил он.

Таким путем, возможно, получится установить последовательность телефонных переговоров, которая покажет, как завязывались и развивались отношения между Меретой Люнггор и фальшивым Даниэлем Хейлом.

– Но знаешь что, Карл, на это уйдет несколько дней. У Лизы сейчас нет времени, и она говорит, что это будет довольно трудно, поскольку с тех пор прошло много времени. Едва ли вообще что-то выйдет. – Асад выглядел печальным.

– Давай уж скажи, кто у тебя есть, чтобы классно выполнить такую работу, – подбодрил Карл, взвешивая на ладони еженедельник Мереты.

Но Асад заупрямился. Карл только хотел было разъяснить ему, что не стоит напускать на себя таинственность, ибо это отнюдь не способствует сохранению рабочего места, как вдруг зазвонил телефон.

Звонил заведующий «Эгелю». Из трубки Карла обдала волна возмущения:

– Хочу сообщить вам, что Уффе Люнггор покинул наше заведение вскоре после безумной выходки, которую вы позволили себе с ним в пятницу. Мы не знаем, где он сейчас. Полиция в Фредерикссунне оповещена о происшествии, но если с ним случилось что-то серьезное, то я позабочусь о том, чтобы ваша, Карл Мёрк, карьера отныне была навсегда испорчена.

С этими словами он бросил трубку, оставив Карла Мёрка в звенящей пустоте.

Две минуты спустя сверху позвонил начальник отдела убийств и попросил зайти к нему в кабинет. Уснащать свою речь грозными выражениями ему не потребовалось, Карл достаточно хорошо разбирался в интонациях шефа.

Раз уж надо идти наверх, то отчего не пойти сейчас – не все ли равно когда!

2007 год

Кошмар начался с железнодорожного киоска на станции Аллерёд. Особо толстый пасхальный номер «Госсипа» поступил в продажу на день раньше обычного, и теперь всякий, кто что-то слышал о Карле, мог полюбоваться означенным вице-комиссаром криминальной полиции на фотографии, размещенной в нижнем углу первой полосы рядом с главной сенсацией номера – статьей о предстоящей женитьбе кронпринца на его французской любовнице.

Несколько человек из местных, покупавшие сэндвичи и фрукты, от неловкости стушевались и прикинулись, будто их тут нет.

«Полицейский угрожает журналисту!» – трубил крупный заголовок, а под ним мелкими буковками было написано: «Правда о смертоносных выстрелах».

На лице киоскера проступило явственное разочарование, когда он понял, что сам Карл не собирался тратить деньги на новости о себе.

«Нетушки!» – решил Карл. Не хватало еще помогать Пелле Хюттестеду зарабатывать на пропитание!

В поезде люди со всех сторон глазели на него, и Карл снова почувствовал, как у него сдавило грудь.

Не лучше было и в полицейской префектуре. Вчерашний день завершился для него тем, что в кабинете шефа ему пришлось выслушать разнос за бегство Уффе Люнггора, а сегодня его снова вызвали наверх.

– Ну, чего уставились, шакалы? – облаял он по пути нескольких встречных, которые явно не испытывали к нему сочувствия.

– Да, Карл. Вопрос в том, что мне с тобой делать, – встретил его Маркус Якобсен. – На следующей неделе мне, вероятно, следует ожидать заголовков, в которых будет написано, что ты психически терроризировал умственно отсталого инвалида. Ты же сам понимаешь, что начнет твориться в прессе, если Уффе Люнггор погибнет. Правда? – продолжал он, тыча пальцем в газету, где был напечатан снимок с угрюмым Карлом, сделанный каким-то фотографом несколько лет назад на месте преступления.

Карл прекрасно помнил, как вытурил тогда представителей прессы из огороженного пространства и как на него злились журналисты.

– Так вот я снова спрашиваю: что нам с тобой делать?

Карл потянул к себе газету и с досадой проглядел текст, расположенный среди красно-желтых пятен заголовков. Уж на том, как смешать человека с грязью, бульварные писаки собаку съели – что умеют, то умеют!

– Я вообще никак не высказывался об этом деле для «Госсипа», – заявил Карл. – Я только сказал, что охотно отдал бы жизнь за Харди и Анкера, вот и все. Не отвечай на это вообще ничего или поручи адвокату.

Он швырнул газету на стол и встал. Ну вот он и дал правдивые показания в соответствии с истиной. И черт с ним, как с этим поступит Маркус! Уволит его, что ли? Если так, он добьется только появления еще нескольких хлестких заголовков.

Шеф бросил на него безнадежный взгляд:

– Звонили из ТВ-два. Криминальный журнал «Участок два» хочет получить от тебя интервью. Я сказал, пусть даже и не мечтают.

– О’кей.

Вероятно, у шефа не было другого выхода.

– Они спрашивали, есть ли какая-то правда в том, что напечатали про тебя в «Госсипе» по поводу перестрелки на Амагере.

– Понятно. Но я хотел бы знать, что ты на это ответил.

– Что все это чушь собачья.

– Ладно, с этим в порядке, – сквозь зубы произнес Карл. – А ты-то сам тоже так считаешь?

– Карл, постарайся услышать, что я скажу. Ты же давно на службе. Сам, наверное, не раз видел, как кто-нибудь из твоих коллег оказывался загнанным в угол. Да вспомни хотя бы, как ты сам когда-то в первый раз выходил на ночное патрулирование своего участка в Раннерсе! Ты идешь, и вдруг тебе навстречу орава распоясавшихся хулиганов: им, видите ли, не понравилась твоя полицейская форма. Помнишь это чувство? А с годами случается сталкиваться с ситуациями еще в сто раз хуже. Я испытал это на себе, Ларс Бьёрн и Бак испытали, и еще множество старых служак, которые сейчас занимают другие места, тоже испытали. Твоя жизнь в опасности. Тебе угрожают топорами и молотками, железной арматурой, ножами, разбитыми пивными бутылками, дробовиками и другим стрелковым оружием. До каких пор ты будешь это выдерживать? А когда нервы откажут? Кто это может знать! Заранее ведь тут ничего не предугадаешь, верно? Всем нам когда-нибудь приходилось облажаться. Если нет, значит ты по-настоящему и не нюхал полицейской службы. От этого не скроешься, такая уж у нас работа.

Карл кивнул.

– Так какие же отсюда последуют выводы, шеф? – Он указал на газету. – Что ты на это скажешь? И что ты об этом думаешь?

Начальник отдела убийств спокойно посмотрел на Карла, потом, не говоря ни слова, встал, открыл выходящее на Тиволи окно, нагнулся, провел газетой по собственному заду, словно подтерся, повернулся к окну и вышвырнул листки на улицу.

Яснее невозможно было выразиться.

Губы Карла невольно сложились в улыбку. Какому-нибудь прохожему подфартило бесплатно получить телевизионную программу!

Он кивнул шефу. Вообще, это было даже трогательно.

– Я близок к тому, чтобы доложить по делу Люнггор кое-что новое, – сообщил он в качестве благодарности, ожидая, что шеф разрешит ему уйти.

Начальник отдела кивнул. В этом жесте чувствовалось уважительное одобрение. В такие моменты, как сейчас, становилось понятно, за что его все так любят и почему ему удается вот уже тридцать лет удерживать рядом с собой красавицу-жену.

– Напоминаю тебе, кстати, что ты все еще не подал заявления на курсы руководящего состава, – добавил он. – И это надо сделать не позже завтрашнего дня – не забудешь?

Карл кивнул, но это ничего не значило. Если шеф так настаивает на повышении квалификации, то надо будет сперва заглянуть в профсоюзную организацию.

Четыре минуты, нужные на дорогу от кабинета начальника до подвала, Карл шел будто сквозь строй – сопровождаемый насмешливыми взглядами и неодобрительными гримасами. «Ты нас всех опозорил!» – читалось в глазах встречных. «Да подите вы все!» – думал в ответ Карл. Ну что им стоило его поддержать! Тогда, наверное, у него не было бы такого чувства, словно его грудь изнутри бодает здоровенный бык.

Даже Асад уже успел ознакомиться с этой статьей, но он, по крайней мере, похлопал Карла по спине и высказался в том духе, что фотография на первой странице сделана хорошо, четко, но газета стоит слишком уж дорого. Ну что ж! Такой свежий взгляд – это тоже неплохо!

Ровно в десять позвонили с вахты у входа.

– Карл, к тебе тут посетитель, – холодно известил дежурный. – Ты назначал встречу некоему Йону Расмуссену?

– Да-да, пропусти его, пускай идет.

Через пять минут за дверью послышались неуверенные шаги, затем вопрос:

– Здравствуйте! Тут кто-нибудь есть?

Карл заставил себя выйти навстречу гостю и очутился на пороге лицом к лицу с живым анахронизмом в исландском свитере и бархатных брюках.

– Йон Расмуссен. Это я работал воспитателем в «Годхавне», мы договаривались о встрече, – сказал анахронизм и протянул руку, устремив на Карла недоверчивый, настороженный взгляд. – Послушайте, это не ваша фотография напечатана сегодня на первой странице газеты?

С ума сойти можно! Человеку в таком прикиде, казалось бы, и смотреть на подобную дрянь зазорно!

Для начала они выяснили, что Йон Расмуссен помнит Атомоса, и договорились обсудить подробности до начала экскурсии. Это дало Карлу возможность отделаться ускоренным обходом первого этажа и беглым обзором внутренних дворов.

Воспитатель производил впечатление чудака и, на взгляд Карла, мало соответствовал типу людей, которых могут терпеливо сносить социально неадаптированные малолетние шалопаи. Хотя, признаться, Карл не так уж много и знал о социально неадаптированных малолетних шалопаях.

– Я непременно пришлю по факсу то, что у нас есть, я уже договорился в конторе, и это вполне решаемо. Дело в том, понимаете ли, что наберется не слишком много. Личное дело Атомоса куда-то пропало несколько лет назад, а потом, когда мы его нашли завалившимся за полку, в нем недосчитались по крайней мере половины документов. – Тут экс-педагог так затряс головой, что отвислая кожа под подбородком замоталась туда-сюда.

– Почему его к вам отправили?

Воспитатель пожал плечами:

– Ну, знаете, проблемы на домашнем фронте, потом приемная семья, подобранная не самым удачным образом. Это дает соответствующую реакцию и иногда срывает резьбу. Вообще-то, он был неплохой мальчик, голова у него хорошая, но ему в жизни было негде применить свои способности. Скверное сочетание! Это сплошь и рядом можно видеть в гастарбайтерских гетто. Нерастраченная энергия молодежи приводит ко взрыву.

– У него были преступные наклонности?

– В каком-то смысле да, но только так, по мелочам. Он действительно был несдержанный, но, сколько мне помнится, в «Годхавн» попал не за какие-то насильственные действия. Нет, ничего такого я не помню, но ведь все это было двадцать лет назад, верно?

Карл достал блокнот:

– Сейчас я буду быстро задавать вопросы и хотел бы, чтобы вы отвечали коротко. Если ответа не знаете, переходим к следующему. Если что-то не сразу вспомнится, можно потом вернуться к пропущенному. Договорились?

Воспитатель вежливо покивал Асаду, который поднес ему только что приготовленное липкое, обжигающе горячее варево, налитое в хорошенькую чашечку с золотыми цветочками. Воспитатель с улыбкой принял ее, о чем скоро наверняка пожалеет, и перевел взгляд на Карла:

– Да, согласен.

– Настоящее имя мальчика?

– Кажется, его звали Ларс Эрик, или Ларс Хенрик, или как-то похоже. Фамилия была из самых распространенных. Кажется, Петерсен, но это мы уточним, когда я пришлю факс.

– Почему его называли Атомос?

– Это было как-то связано с работой его отца. По-своему, отца он очень уважал. Тот умер за несколько лет до того, но, как мне кажется, он был инженером и выполнял какие-то работы вроде бы на мысе Рисё, где атомная станция. Но это, я думаю, можно потом проверить, когда будет известно имя и персональный номер мальчика.

– У вас сохранился его персональный номер?

– Да. Вообще-то, он пропал вместе с другими документами из папки, но в нашей бухгалтерии учитывались дотации, поступавшие от коммуны и от государства, так что номер был снова записан в папку.

– Сколько времени он у вас пробыл?

– По-моему, года три или четыре.

– Это долгий срок для его возраста?

– И да и нет. Иногда так случается. Его никак не удавалось пристроить куда-нибудь. Он не хотел снова попадать в приемную семью, а родная семья не могла его принять домой.

– Вы слышали что-нибудь, что с ним потом стало? Как у него сложилась дальнейшая жизнь?

– Случайно я повстречался с ним через несколько лет, и мне показалось, что у него все наладилось. Кажется, это было в Хельсингёре. Помнится, он работал стюардом или, может быть, штурманом – что-то в этом роде. Во всяком случае, он был в форменной одежде.

– То есть, выходит, стал моряком?

– Кажется, так. Что-то из этой области.

«Надо раздобыть список экипажа шлезвиг-гольштейнского парома, – подумал Карл. – Интересно, наши его тогда затребовали?»

Перед ним вновь встало виноватое лицо Бака, каким он видел его в четверг в кабинете шефа.

– Одну минутку, – извинился Карл перед гостем и крикнул Асаду, чтобы тот сходил к Баку и спросил, имелся ли список экипажа парома, с которого исчезла Мерета Люнггор, и если да, то где он теперь.

– Мерета Люнггор? Речь об этом расследовании? – спросил воспитатель.

Глаза у него по-детски загорелись надеждой, и он жадно отхлебнул из чашки сладкого чая, больше похожего на сироп.

Карл одарил его улыбкой, давая понять, что счастлив услышать этот вопрос, но ничего не ответил и продолжил:

– За мальчиком замечались признаки психопатии? Был ли он способен на проявления сочувствия?

Воспитатель с тоской посмотрел на опустевшую чашку. Очевидно, он не принадлежал к числу тех, кто закалил свои вкусовые рецепторы при помощи микро- и макродиет.

– У многих мальчиков, которых к нам направляют, присутствуют врожденные отклонения, – ответил он, приподняв седые брови. – Разумеется, некоторым из них ставят диагноз, но я не припомню, чтобы это имело место в случае Атомоса. Мне кажется, он был способен сочувствовать. Во всяком случае, за свою мать он часто переживал.

– Для этого имелись причины? Она была наркоманкой или что-нибудь в этом роде?

– Нет, что вы! Ничего подобного. Сколько я помню, она сильно болела. Поэтому-то ему так долго нельзя было вернуться домой к родным.

Экскурсия после этой беседы получилась короткой. Йон Расмуссен оказался ненасытным исследователем и комментировал все, что попадалось ему на глаза. Будь его воля, они обошли бы всю префектуру, не оставив без внимания ни одного квадратного метра. Ни одна деталь не казалась ему не стоящей внимания, поэтому Карл притворился, будто в кармане у него лежит пейджер, который вдруг завибрировал.

– Ах, простите! Это сигнал о том, что где-то произошло убийство, – сказал он с таким серьезным лицом, что воспитателю передалось его настроение. – Боюсь, что на сегодня нам придется закончить. Спасибо вам, господин Расмуссен. Значит, я рассчитываю через пару часов получить факс. Итак, всего хорошего.

Во владениях Карла более или менее наступила тишина. Перед ним лежала записка, в которой говорилось, что Баку ничего не известно о каком-либо списке экипажа. Чего еще можно было ожидать?

Из каморки Асада доносилось тихое бормотание: это он молился на коврике в уголке. Кроме этого, не слышно было ни звука. Карл чувствовал себя кораблем, потрепанным бурей: целый час телефон разрывался от звонков по поводу статейки из поганой газетенки. Позвонили все, начиная с директора полиции, который пожелал поддержать его добрым словом, до местных радиостанций, редакторов, газетных писак и всякой мелкой шушеры, вращающейся в сферах, близких к СМИ. По-видимому, фру Сёренсен с третьего этажа получала особое удовольствие, переключая на подвал всех без разбору, так что он наконец вырубил в телефоне звук и активировал кое-какие функции, касающиеся входящих звонков. Беда была лишь в том, что он всегда плохо запоминал номера, но, по крайней мере, так он обезопасил себя от дальнейших обращений.

Первой весточкой, которая вывела его из состояния зимней спячки, стал факс от воспитателя Расмуссена.

Йон Расмуссен, как и следовало ожидать, показал себя воспитанным человеком, поблагодарил за оказанный ему прием и похвалил Карла за то, что тот провел для него экскурсию, не пожалев времени. Далее шли документы, содержание которых, несмотря на краткость, дорогого стоило.

Мальчика по прозвищу Атомос на самом деле звали Ларс Хенрик Йенсен. Персональный номер его был 020172–0619, то есть 1972 года рождения, а значит, сегодня ему должно быть тридцать пять лет. Следовательно, с Меретой они были приблизительно ровесниками.

«С ума сойти, до чего обыкновенное имя – Ларс Хенрик Йенсен», – устало подумал Карл. Казалось бы, чего стоило Баку или кому-то еще во время первого следствия распечатать список команды шлезвиг-гольштейнского парома? Кто знает, возможно ли вообще его теперь раскопать?

Карл нахмурился. Какой бы это был гигантский шаг вперед на пути следствия, если бы выяснилось, что этот человек работал тогда на шлезвиг-гольштейнском пароме. Надо надеяться, что это можно будет установить, запросив сведения в «Скандлайнз». Он еще раз проглядел факс и устремился к телефону, чтобы позвонить в управление компании.

Но прежде чем он успел набрать номер, в трубке раздался голос. В первый миг Карл посчитал, что это Лиза с третьего этажа, но когда в его уши проник гладкий, как воск, бархатный голос Моны Ибсен, он невольно затаил дыхание.

– Что у вас с телефоном? – спросила она. – Я даже не слышала гудка.

Это он и сам хотел бы знать. Вероятно, его соединили с ней в тот момент, когда он взялся за трубку.

– Я видела сегодняшний «Госсип».

Карл молча выругался. Теперь еще и она! Если бы в этом паршивом еженедельнике знали, скольких читателей Карл привлек им в эту неделю, они бы навечно поместили его портрет в верхней части первой полосы сразу под логотипом!

– Карл, это неординарная ситуация. Какое значение она имеет для вас?

– Охотно соглашусь, что это, конечно, не самое приятное событие в моей жизни.

– Нам нужно в ближайшее время встретиться.

Почему-то ее предложение не показалось ему таким заманчивым, как в прошлый раз. Вероятно, по причине создающего помехи для нужных сигналов обручального кольца, которое уже нарушило четкую работу его внутренних антенн.

– Мне представляется, что вы с Харди освободитесь в психическом плане тогда, когда будет пойман убийца. Вы с этим согласны?

– Отнюдь нет, – ответил Карл, чувствуя, что дистанция между ними сохраняется. – Это вообще не имеет никакого отношения к тем идиотам. Такие, как мы с Харди, всегда живут рядом с опасностью. – Он постарался вспомнить тираду начальника отдела убийств, однако дыхание сексапильной дамы на другом конце провода не способствовало хорошей работе памяти. – Надо учитывать, что в прошлом у профессионала непременно есть масса случаев, когда все складывалось хорошо. Но когда-то неизбежно случается неудача.

– Очень хорошо, что вы так говорите, – одобрила она.

Значит, и Харди высказал что-то похожее.

– Но знаете, Карл, вы недавно наговорили полной ерунды. Я надеюсь, мы с вами будем встречаться регулярно и постепенно приведем все в порядок. На следующей неделе в газетах такого уже не появится, и вам ничто не будет мешать.

В управлении «Скандлайнз» к Карлу отнеслись очень внимательно, как всегда бывало при поисках пропавших людей. Архивную папку с делом Мереты Люнггор даже не пришлось долго искать, точно так же он незамедлительно получил ответ относительно списков экипажа, работавшего в тот злополучный день, – он давно уже был распечатан, и копия списка была передана разъездной следственной бригаде. Были опрошены все, кто работал на палубе и во внутренних отсеках, и, к сожалению, никто не мог сообщить ничего такого, что пролило бы свет на случившееся с Меретой Люнггор во время морского перехода.

Карл готов был схватиться за голову. Куда только их угораздило подевать этот список? Использовали вместо кофейного фильтра? Черт бы побрал Бака с компанией и всех им подобных!

– У меня тут есть один персональный номер. Не могли бы вы его проверить?

– Сегодня, к сожалению, нет. Сотрудники на курсах в Департаменте учета.

– О’кей. А список у вас составлен в алфавитном порядке?

Оказалось, что нет. На первых местах должны быть капитан и его главные помощники, такой тут порядок. У моряков все четко знают свое место.

– Нельзя ли проверить, есть ли в нем имя Ларс Хенрик Йенсен?

Собеседница на другом конце издала усталый смешок. Очевидно, корабельные списки были огромной книжищей и к ней обращались нечасто.

Наконец, когда Асад уже поднялся с коврика после следующей молитвы, омыл лицо из маленького тазика в уголке, громогласно прочистил нос, а затем поставил на огонь очередную порцию переслащенной водицы, конторская служащая в управлении «Скандлайнз» завершила свои поиски.

– Нет, – сказала она. – Ларса Хенрика Йенсена в списке нет.

На том разговор был закончен.

Неудача сильно огорчила Карла.

– Что же ты так повесил голову? – с улыбкой спросил Асад. – Не думай ты больше об этой дурацкой картинке в дурацком еженедельнике. Представь, что было бы, если бы ты вдруг переломал себе ноги и руки, вот тогда было бы плохо.

Ничего не скажешь – необычное утешение!

– Я узнал, как звали того мальчика, Атомоса, – сказал Карл. – И предполагал, что он работал на пароме, с которого пропала Мерета Люнггор, но оказалось, нет. Вот почему у меня такой вид.

Засим Карл получил аккуратно отвешенный хлопок по спине.

– Но зато ты все выяснил про корабельный список. Ты молодец! – похвалил его Асад тем тоном, каким хвалят ребенка, когда тот все сделал, посидев на горшке.

– Да, только от этого вышло мало пользы. Ну ничего, как-нибудь справимся. В факсе из «Годхавна» был указан персональный номер Ларса Хенрика Йенсена, так что как-нибудь мы разыщем этого парня. Слава богу, в нашем распоряжении все нужные регистры!

Чувствуя, как Асад топчется у него за спиной, Карл набрал на клавиатуре номер, испытывая чувства мальчика, разворачивающего пакет с рождественским подарком. Момент установления личности преступника – это самое радостное событие в жизни полицейского.

И вот – новое разочарование!

– Что это значит? – спросил Асад, указывая на экран.

Карл бросил мышку и уставился в потолок:

– Это значит, что персональный номер не найден. Попросту говоря, во всем Датском королевстве нет лица с таким номером.

– А ты все правильно написал? В факсе все так?

Карл сверил. Да, номер тот же самый.

– Наверное, это неправильный номер.

Ценное замечание!

– Может быть, тут кто-то подправил. – Асад взял из руки Карла листок и, наморщив лоб, стал вглядываться в номер. – Посмотри! Мне кажется, что одна или две цифры тут были подправлены. Что ты скажешь? Похоже, бумага тут и тут поцарапана? – Он ткнул пальцем в две цифры из последних четырех.

Разглядеть это было трудно, но на копии, присланной по факсу, над этими двумя машинописными цифрами действительно проступала легкая тень.

– Если даже переправлены только две эти цифры, Асад, с ними уже возникают сотни разных комбинаций.

– Ну и что? Фру Сёренсен напечатает эти номера за какие-то полчаса, если отправить ей это с букетом.

Поразительно, как он втерся в доверие к этой гордячке!

– Асад, тут возможны еще и другие варианты. Если можно переправить две цифры, то можно изменить и все десять. Надо запросить из «Годхавна» оригинал и исследовать его более тщательно, прежде чем браться за подсчет вариантов.

Не откладывая, Карл сразу позвонил в «Годхавн» и попросил прислать в полицейскую префектуру этот документ с курьерской почтой. Они ответили отказом: их ведомство не согласно расставаться с оригиналами документов.

Тогда Карл объяснил, почему это так важно:

– Судя по всему, вы на протяжении ряда лет хранили у себя поддельный документ.

Такие инсинуации у них не прошли.

– Я так не думаю. Мы бы это обнаружили при подаче сведений в органы управления для получения выплат, – гласил самоуверенный ответ.

– Хорошо, но что, если документ был подделан гораздо позднее, когда клиент давно уже уехал от вас? Кто бы это тогда мог обнаружить, с учетом того, что новый персональный номер появился в ваших учетных карточках лет через пятнадцать после отъезда Атомоса.

– И все же, боюсь, мы не можем выдать этот документ.

– Хорошо. Тогда нам придется действовать правовым путем. По-моему, с вашей стороны не очень любезно отказывать нам в помощи. Примите во внимание, что речь, возможно, идет о расследовании убийства.

То ли это последнее соображение наконец возымело действие, то ли опасение получить судебное постановление, как и рассчитывал Карл. Нет, апеллировать к себялюбию человека гораздо более эффективно. Кому же захочется, чтобы на него навесили неприятные ярлыки? Во всяком случае, не чиновникам! Выражение «не очень любезно» было настолько смягченным, что действовало очень сильно. Это была та «тирания тихого слова», о которой любил говорить один из его преподавателей в школе полиции.

– Сначала вам придется направить нам письмо с просьбой прислать оригинал, – сказала канцелярская работница.

Итак, цель достигнута.

– Так как же по-настоящему звали мальчика Атомоса? А мы знаем, за что ему дали это прозвище? – спросил Асад позже.

– Говорят, Ларс Хенрик Йенсен.

– Ларс Хенрик. Необычное имя. Наверное, не много людей носят такое.

«На родине Асада, наверное, не много», – подумал Карл, ожидая очередного острого замечания.

Асад задумался, и на лице у него было какое-то новое, непривычное выражение. На секунду он вдруг превратился в совершенно другого человека. В каком-то смысле они с Карлом как бы сравнялись.

– О чем ты думаешь? – спросил Карл.

По глазам Асада словно скользнула маслянистая пленка, они заиграли радужными гранями разных оттенков. Нахмурив брови, он взял папку с делом Люнггор, а в следующую секунду уже нашел то, что хотел.

– Может ли это быть совпадением? – спросил он, указывая пальцем на одну из строчек лежавшего сверху документа.

Прочитав имя, Карл только тут понял, какое открытие сделал Асад. Где-то в глубинах сознания – там, где логика и рассудочные объяснения не ставят уму непреодолимых барьеров, где мысли живут вольно и свободно сочетаются друг с другом, именно там все вдруг расставилось по местам, и он понял, каким образом одно связано с другим.

2007 год

То, что она испытала, взглянув в глаза Даниэлю – тому самому мужчине, к которому некогда чувствовала такое влечение, – стало для Мереты еще не самым большим шоком. Как, впрочем, и то, что Даниэль и Лассе оказались одним и тем же лицом. У нее подкосились ноги, но не только от этого. Самое страшное для нее было узнать, кто он на самом деле. Это вынуло из нее душу. Осталась только тяжесть ужасной вины, которая страшным бременем лежала на ней всю ее взрослую жизнь.

Узнала она его даже не по глазам, а по их выражению. По тому страданию, отчаянию и ненависти, которые в одно мгновение заполнили жизнь этого мужчины. Вернее, мальчика, как она теперь поняла.

Ведь Лассе было всего четырнадцать лет, когда он ясным морозным днем, посмотрев из окна машины, увидел в другой машине безрассудно жизнерадостную девочку, так самозабвенно дразнившую своего брата на заднем сиденье, что отвлекла этим отца. Отвлекла на те миллисекунды, когда руки и внимание не должны отрываться от управления машиной. Она отняла у него те драгоценные крохи сосредоточенности, которые спасли бы жизнь пяти человек, а троим покалеченным сохранили бы здоровье. Только Лассе и Мерета вышли из этой аварии почти невредимыми, и вот поэтому сведение счетов должно было произойти между ними.

Она поняла это и покорилась судьбе.

В последующие месяцы человек, который так привлек ее когда-то под именем Даниэля и которого она теперь возненавидела в качестве Лассе, каждый день приходил в соседнюю комнату и глядел на нее сквозь иллюминаторы. Иногда он молча рассматривал ее, словно какую-то виверру в клетке, которой вскоре предстояло вступить в смертельную схватку с целым полчищем кобр, иногда заговаривал с ней. Вопросы он задавал редко, для него в этом не было необходимости. Казалось, он заранее знает, что она ответит.

– Когда ты посмотрела мне в глаза из окна вашего автомобиля, когда твой отец пошел на обгон, ты показалась мне самой красивой девочкой, какую я когда-либо видел в жизни, – сказал он однажды. – А в следующую секунду, когда ты рассмеялась мне в лицо и, не задумываясь, что ты творишь, продолжала дикую возню в машине, я тебя уже ненавидел. Еще за секунду до того, как мы перевернулись и моя сестренка сломала себе шею о мое плечо. Я слышал, как хрустнули кости, ты это понимаешь?

Он пристально посмотрел на нее, стараясь заставить ее опустить взгляд, но она этого не сделала. Стыд она чувствовала, но и только. Ненависть была обоюдной.

Затем он рассказал ей свою историю о мгновениях, перевернувших его жизнь. Как его мать рожала близнецов в искореженной машине и как его обожаемый отец, которым он восхищался до беспамятства, не сводил с него полного любви взгляда, пока не остался лежать мертвый с раскрытым ртом. О пожаре, пламя которого лизало придавленные сиденьем ноги его матери. О любимой младшей сестренке, такой прелестной и забавной, которую он придавил своим телом; о новорожденном, который как-то нелепо лежал с обмотавшей шейку пуповиной, и о другом из двойняшек, который на осколках стекла заливался криком, а огненные языки подползали к нему все ближе.

Это было ужасно. Слушая этот рассказ, Мерета, терзаемая острым чувством вины, вспоминала их крики, как будто это происходило сейчас.

– Моя мать не может ходить с тех пор, как пережила эту аварию. Мой брат не смог посещать школу, он так и не научился тому, чему учатся все другие дети. Жизнь всех нас разбита из-за тебя. Как ты думаешь, каково это, когда еще вчера у тебя был отец, очаровательная сестренка, а скоро должны были родиться два братика, и вдруг потерять всех, оставшись без ничего? Моя мама была очень ранимым человеком, но все же она порой так беззаботно смеялась, пока в нашу жизнь не ворвалась ты и она не потеряла все. Все!

Женщина к тому времени тоже появилась в комнате, и было заметно, что его рассказ производит на нее сильное впечатление. Похоже, она плакала, Мерета не могла этого разглядеть.

– Каково мне пришлось, по-твоему, в первые месяцы, когда я остался один в приемной семье, где все меня били? Это я-то, который всю жизнь встречал только любовь и ласку! Не было ни одной минуты, когда бы я не горел желанием ответить ударом на удар тому скоту, который добивался, чтобы я называл его папой, и все это время у меня перед глазами стояла ты, Мерета. Ты и твои красивые бесстыжие глаза, которые истребили все, что я любил. – Он сделал паузу, которая продлилась так долго, что следующие слова потрясли ее. – Ах, Мерета, я поклялся в душе, что отомщу тебе и всем им. Чего бы это ни стоило. И знаешь что? Сегодня мне радостно. Моя месть настигла всех вас, скотов, которые погубили нашу жизнь. Скажу тебе, чтоб ты знала: когда-то я думал убить и твоего брата. Но однажды я, внимательно наблюдая за вами, увидел, каким камнем на шее он висит у тебя. Как виновато ты смотришь, когда бываешь с ним рядом. Как он своим присутствием подрезает тебе крылышки. Так неужели же я сниму с тебя этот груз, отправив его на тот свет? И разве он тоже не был одной из твоих жертв? Поэтому я оставил его в живых. Другое дело – мой приемный папенька и ты, Мерета! Тебя – ни за что!

В детский дом его отдали после того, как он в первый раз попытался убить приемного отца. Семья не рассказала властям, что он сделал и что глубокая рана на лбу мужчины была нанесена лопатой. Они сказали только, что мальчик не в своем уме и они боятся за него отвечать. Таким образом, они могли сменить его на нового мальчика, чтобы получать за него деньги.

Но дикий зверь в душе Лассе уже проснулся. Больше он никому не позволит командовать собой и распоряжаться своей жизнью.

После этого прошло пять лет, два месяца и тринадцать дней – дело о возмещении было закончено, и его мать почувствовала себя настолько оправившейся, что была в состоянии забрать домой уже почти взрослого Лассе и его брата, отделавшегося не очень тяжелой инвалидностью. Да, один из двойняшек обгорел так сильно, что его не смогли спасти, второй же выжил, несмотря на обмотавшуюся вокруг шеи пуповину.

Пока мать находилась в больнице и в восстановительном центре, малыш был отдан на воспитание, но она взяла его к себе, когда ему еще не исполнилось трех лет. На лице и на груди у него оставались шрамы от ожогов, имелись нарушения моторики вследствие перенесенной гипоксии, но он был единственным утешением матери в те годы, пока она не забрала домой Лассе. В возмещение за разрушенную жизнь они получили полтора миллиона. Полтора миллиона за утрату отца, его процветающего предприятия, которое не могло обходиться без хозяйской руки, утрату младшей сестренки и едва родившегося младенца, в придачу к потерянному здоровью матери, ставшей неходячим инвалидом, и гибели материального достатка. Каких-то жалких полтора миллиона! После того как Мерета перестанет целиком занимать их внимание, месть обрушится также на страховщиков и адвокатов, которые мошеннически лишили их законного возмещения. Это Лассе обещал своей матери.

Мерете же придется ответить за многое.

Отпущенное ей время подходило к концу, Мерета это понимала, и это одновременно вызывало у нее страх и облегчение. Почти пять лет в таком отвратительном плену измотали ее до предела, и вот он подходит к концу. Когда-то этому пора было случиться.

Накануне нового, 2007 года давление в ее камере было доведено до шести атмосфер, и только одна люминесцентная трубка под потолком еле заметно мерцала. В сопровождении матери и брата в комнату за стеной вошел празднично одетый Лассе и, поздравив ее сквозь непрозрачное стекло с Новым годом, прибавил, что наступление следующего года ей уже не придется отмечать.

– Ведь если хорошенько подумать, Мерета, нам давно известна дата твоей смерти, не так ли? Тут все очень логично. Прибавь те годы, месяцы и дни, которые прошли у меня в разлуке с семьей, к тому дню, когда я поймал тебя, как дикого зверя, потому что ты и есть дикий зверь, и ты узнаешь, когда тебе предстоит умереть. Ты будешь страдать в одиночестве ровно столько времени, сколько отстрадал я, но не более. Посчитай, Мерета! Когда настанет срок, мы откроем шлюз. Будет больно, зато все случится быстро и ощущения будут сильными. В жировой ткани у тебя скопился азот. Ты, конечно, очень худая, но учти, что воздушные карманы расположены по всему организму. Когда у тебя начнут раздуваться кости, а их обломки разлетаться по всему телу, когда ты почувствуешь пронзительную боль в плечевых и бедренных суставах, ты поймешь, что час твой пришел. Можешь сама рассчитать. Пять лет, два месяца и тринадцать дней, считая от второго марта две тысячи второго года. Сложи цифры, и узнаешь дату на своем надгробном камне. У тебя есть надежда на то, что тромбы в легких и в мозгу вызовут паралич, или что легкие разорвутся и ты потеряешь сознание, или наступит мгновенная смерть, но не рассчитывай на это наверняка. Да и кто сказал, что я сделаю это моментально?

Итак, ей предстояло умереть 15 мая 2007 года. До этой даты оставался девяносто один день, так как сейчас, по ее расчетам, было 13 февраля: после Нового года прошло ровно сорок четыре дня. Каждый день, начиная с новогоднего вечера, она проживала с мыслью о том, что сама положит этому конец, когда настанет время. Но до тех пор она старалась по возможности отгонять от себя мрачные мысли и, напротив, бережно хранить самые хорошие воспоминания.

Так она мысленно готовилась к тому, чтобы покинуть мир живых. Много раз она брала в руки щипцы и разглядывала их острия или вынимала более длинную пластинку, раздумывая, не разломить ли ее пополам, а затем заточить кончики обеих половинок о бетонный пол так, чтобы они стали острыми, как иголки. У нее есть эти два инструмента на выбор. Она собиралась лечь на пол под иллюминаторами и проколоть себе артерии. Слава богу, на ее исхудалых руках они отчетливо проступали под кожей.

Такими мыслями она утешала себя вплоть до нынешнего дня. Но сегодня, после передачи еды, за стеной послышались голоса Лассе и его матери: оба сердитые, словно между этими двумя разгорелась нешуточная перебранка.

«Между мерзавцем и ведьмой не всегда царит нерушимая дружба и согласие», – подумала Мерета, оживившись.

– Что же ты не можешь управиться со своей мамашей, Лассе? – крикнула она.

Мерета, конечно же, понимала, что за подобную дерзость придется отвечать – ей ли было не знать старую ведьму!

Но вскоре выяснилось, что она все-таки узнала ее еще недостаточно хорошо. Мерета думала, что ей на несколько дней как-то урежут питание, но никак не ожидала, что эти слова будут стоить ей свободы распоряжаться собственной жизнью.

– Лассе, будь начеку! – послышался сварливый голос старухи. – Она старается нас рассорить. Не успеешь оглянуться, как она тебя оставит ни с чем. Гляди за ней в оба! У нее там есть щипцы. Как бы она ими не порешила себя в последний момент. Разве ты хочешь, чтобы верх остался за ней? Неужели ты ей позволишь?

Последовало несколько секунд молчания, и вот уже над Меретой повис дамоклов меч.

– Ты ведь слышала, что сказала моя мама? – раздался из динамика его холодный голос.

Какой прок отвечать?

– Отныне ты будешь держаться подальше от окон. Я желаю, чтобы ты была все время у меня на виду, понятно? Отнеси туалетное ведро к противоположной стене. Быстро! Если ты попытаешься либо уморить себя голодом, либо покалечить, спрятавшись в укромном месте, то знай, что тогда я уберу давление в камере раньше, чем ты успеешь отреагировать. Если ты где-нибудь уколешь себя, то кровь брызнет из тебя фонтаном. Ты взорвешься изнутри прежде, чем успеешь потерять сознание, это я тебе обещаю. Я поставлю видеокамеры, и отныне ты будешь у нас под наблюдением двадцать четыре часа в сутки. Мы направим на стекла несколько прожекторов и включим их на полную мощность. Имей в виду: я могу менять давление в камере с помощью дистанционного управления. Так вот. Можешь ложиться под топор сейчас – можешь позже. Хотя кто знает, Мерета? А вдруг завтра мы тут все свалимся мертвые, отравимся той великолепной лососиной, которая ждет нас на ужин? Или в один прекрасный день явится принц на белом коне и спасет тебя. Никогда нельзя знать наперед. Так что терпи. Пока живу – надеюсь! Разве не так? Поэтому держись, Мерета. Но выполняй правила.

Она подняла взгляд на один из иллюминаторов. За ним можно было смутно различить очертания Лассе. Серый ангел смерти – вот он кто. Дрожащий силуэт за стеклом, находящийся в плену черных мыслей, что дурманят его больное сознание и, надо надеяться, будут терзать вечно.

– Как ты убил своего приемного отца? Таким же изуверским способом? – громко спросила она, заранее ожидая, что он засмеется.

Неожиданно к нему присоединились и два других голоса. Так, значит, они собрались там все трое!

– Я ждал этого четыре года, Мерета. А затем вернулся, прибавив двадцать килограммов веса и настолько отбросив всякое почтение, что одно это, казалось мне, должно было его убить.

– Уж ты-то, поди, никакого почтения не добился, – ответила она с ехидной усмешкой.

Она готова была бросить ему в лицо все, что угодно, лишь бы сбить с него спесь.

– Я забил его насмерть. Как по-твоему: разве этого мало, чтобы заслужить уважение? Довольно примитивный способ, но так уж случилось. Я забивал его очень неторопливо. Чтобы насытить свою месть, мне нужно было отплатить ему только его же монетой.

Ей стало тошно от его слов. Он же совершенно сумасшедший!

– Ты такой же, как он, глупое, ненормальное животное! – прошептала она. – Жаль, что тебя не успели поймать еще тогда.

– Поймать? Поймать, говоришь? – Он опять засмеялся. – Где же им было меня поймать! Было время жатвы. Его дрянная старая жнейка стояла в поле. Я запустил ее и бросил его в механизм. У старого дурака хватало всяких заскоков. Он выезжал в поле ночью, и никто не удивился, что он погиб именно так. Никто и не понял, что с ним случилось на самом деле.

– И впрямь, Лассе, ты великий человек! Кого же ты еще убил? Есть у тебя еще кто-то на совести?

Мерета не думала, что он ограничился только этим. И все же ее глубоко потрясло, когда она услышала, как он использовал Даниэля Хейла, чтобы подобраться к ней, занял место этого человека, а потом его убил. Даниэль Хейл не сделал Лассе ничего плохого – просто стал для него лишним свидетелем. То же самое относилось и к Деннису Кнудсену, его помощнику. Так уж вышло, что и этого тоже пришлось убить. Лассе говорил об этом совершенно невозмутимо.

«Боже мой! – шептала она сама себе. – Сколько же людей пострадало из-за тебя, хотя ты об этом ничего не знала?»

– Отчего же ты меня просто не убил, скотина? – крикнула она, глядя на иллюминатор. – У тебя же была возможность. Ты ведь сказал, что наблюдал за нами с Уффе. Почему ты просто не зарезал меня, когда залезал ко мне в сад? Ведь ты же залезал туда, правда?

Наступила секундная пауза. Затем он произнес очень медленно – так, чтобы она могла прочувствовать всю глубину его цинизма:

– Во-первых, это было бы слишком легко. Твои мучения должны были происходить у нас на глазах так же долго, как длились наши страдания. Кроме того, милая Мерета, я хотел до тебя добраться. Видеть тебя беззащитной. Я хотел, чтобы ты прочувствовала это до глубины души. Ты должна была полюбить этого Даниэля Хейла, чтобы затем научиться его бояться. Ты должна была отправиться в свою последнюю поездку с Уффе с ощущением, что по возвращении тебя ждет дело, которое еще не разрешилось. Чтобы ты знала: для меня в этом было особое удовольствие.

– Ты просто болен, у тебя с головой не в порядке!

– Болен, говоришь? Для меня ничто не сравнится с тем днем, когда я узнал, что моя мать обращалась в Люнггоровский фонд за помощью, чтобы она могла после больницы вернуться к себе домой. И оттуда она получила отказ на том основании, что, согласно уставу фонда, он предназначен исключительно для оказания помощи прямым потомкам Лотты и Александра Люнггор. Она просила у вашего паршивого фонда всего лишь сто тысяч крон, а они отказали, хотя знали, кто она такая и что ей довелось пережить! Поэтому ей еще несколько лет пришлось провести в лечебных учреждениях. Понимаешь теперь, за что она тебя так ненавидит, корова ты балованная? – Психопат за стеной расплакался. – Паршивые сто тысяч крон! Что для тебя и для твоего брата сто тысяч? Все равно что ничего!

Она могла бы сказать, что ничего не знала об этом. Но долг был уже оплачен. Оплачен с лихвой.

В тот же вечер Лассе и его брат установили камеры наблюдения и включили прожекторы. Две ослепительно-яркие лампы превратили ночь в день, выставив темницу во всем ее фантастическом безобразии, которого раньше Мерета не могла себе даже представить. Подробности оказались жуткими. Смотреть в лицо собственному унижению было слишком ужасно, и первые сутки она предпочитала сидеть с закрытыми глазами. Место казни было выставлено напоказ, но приговоренная к смерти предпочла тьму.

Потом они протянули провода к обоим иллюминаторам и подключили их к взрывателям, которые в случае так называемых чрезвычайных обстоятельств должны были вынести стекла. И наконец, притащили баллоны со сжатым кислородом и водородом, а также «горючими жидкостями», расставив их под дверью.

Лассе объявил, что все готово. После того как Мерету разорвет изнутри, они собирались пропустить ее тело через компостную мельницу, а затем взорвать всю эту дрянь, чтобы она взлетела на воздух. Взрыв будет такой, что его услышат на много миль вокруг. На этот раз страховая компания не отвертится от выплаты. Такого рода несчастный случай нужно только хорошенько подготовить и надежно скрыть все следы.

«Обещаю вам, что у вас ничего не получится», – мысленно ответила на это Мерета и стала продумывать план мести.

Спустя несколько дней она уселась на корточки спиной к окнам и принялась выцарапывать щипцами черточки на бетонном полу. На эту работу потребуется несколько дней, а щипцы наверняка придут в негодность. Значит, чтобы проколоть вены, придется использовать зубочистку. Но ей это было все равно – какая разница, чем убить себя?

Царапать бетон пришлось не два-три дня, а почти неделю, но борозды получились достаточно глубокими, чтобы пережить любые катаклизмы. Она присыпала их пылью и сором, скопившимся по углам. Букву за буквой. Когда сюда придут дознаватели страховой компании для установления причины пожара, то на пепелище они обязательно обнаружат хотя бы несколько слов, а затем наверняка докопаются и до всего смысла послания. Оно гласило:

Лассе, владелец этого здания, убил своего приемного отца и Даниэля Хейла, а также одного из своих приятелей, а затем меня.

Позаботьтесь хорошенько о моем брате Уффе и скажите ему, что его сестра все пять лет вспоминала о нем каждый день.

Мерета Люнггор. 13.2.2007, похищенная и просидевшая в этом богом забытом месте со второго марта 2002 года.

2007 год

Догадка осенила Асада благодаря записи в протоколе дорожной полиции об аварии, в которой погибли родители Мереты Люнггор, случившейся в сочельник 1986 года. В нем упоминались трое погибших из второй машины: новорожденный ребенок, восьмилетняя девочка и водитель – Хенрик Йенсен, инженер и основатель фирмы под названием «Йенсенз индастриз». Однако тут у составителей протокола возникли некоторые сомнения, о чем свидетельствовал ряд вопросительных знаков на полях. Согласно сделанному от руки примечанию, это было «процветающее предприятие, производившее газонепроницаемые стальные контейнеры». Далее следовали заключенные в кавычки слова «гордость датской промышленности». Вероятно, это была цитата из чьих-то показаний.

Да, память не обманула Асада. Погибшего водителя второй машины звали Хенрик Йенсен. Сходство с именем Ларса Хенрика Йенсена очевидно – Асаду нельзя было отказать в сообразительности.

– Попробуй еще раз просмотреть старые газеты, – предложил ему Карл. – Может, там упомянуты имена выживших. Я не удивлюсь, если окажется, что мальчика из другой машины звали Ларс Хенрик в честь отца. Ну как? Есть там где-нибудь его имя? – Затем, устыдившись, что так распределил роли, Карл и сам потянулся за газетой. – Дай мне тоже часть статеек. Кстати, и этих тоже, – добавил он, махнув в сторону вырезок из утренних газет.

Снимки, найденные среди фотографий лиц, не имевших отношения к происшествию и лишь стремившихся прославиться любыми средствами, были отвратительны. Море пламени, бушевавшего вокруг «форда сиерры», пожрало все без остатка, о чем свидетельствовал снимок почерневшего остова, в который превратилась машина. Просто чудом случайно проезжавшая мимо спасательная команда вытащила пострадавших, прежде чем все сгорели. Согласно протоколу дорожной полиции, пожарные не могли подоспеть вовремя из-за обледенения дороги.

– Тут написано, что мать звали Улла Йенсен и у нее были переломы берцовых костей обеих ног, – сообщил Асад. – Не могу сказать, как звали мальчика, тут не написано, они называют его просто старшим сыном Йенсенов. Но ему было четырнадцать лет, это здесь напечатано.

– Это совпадает с годом рождения Ларса Хенрика Йенсена, если только можно хоть в чем-то доверять подделанному персональному номеру из канцелярии «Годхавна», – отметил Карл, продолжая изучать вырезки из утренних газет.

Первая оказалась пустышкой. Репортаж помещался среди заметок о разных мелких происшествиях и незначительных скандалах. Девизом этой газеты было: печатаем без разбору все, что поднимает тиражи. Этот неувядающий рецепт, по-видимому, не давал сбоев, правда, сложно было сразу догадаться, какой из номеров вчерашний, а какой – пятилетней давности.

Ворча, Карл начал листать следующую газету, и тут искомое имя прямо-таки бросилось ему в глаза. То самое, которое он и надеялся найти.

– Асад, вот оно! – воскликнул Карл, не спуская глаз с нужной строчки.

В этот миг он был словно коршун, который стрелой падает вниз, чтобы схватить увиденную с высоты своего полета жертву. Потрясающая добыча! Тяжесть, сдавившая грудь, отступила, мышцы расслабились от облегчения.

– Послушай, что тут пишут: «В автомобиле, в который врезалась машина оптового торговца Александра Люнггора, выжили жена Хенрика Йенсена Улла Йенсен, сорока лет, один из ее новорожденных близнецов, а также их старший сын Ларс Хенрик Йенсен, четырнадцати лет».

Асад выронил газетный лист. Темно-карие глаза сузились от заигравших вокруг веселых морщинок.

– Асад, подай-ка мне полицейский протокол с места аварии!

Карл схватил протянутый документ. Вдруг там записаны все персональные номера? Скользнув пальцем по строчкам с описанием аварии, он обнаружил только два: номера обоих водителей, отцов Мереты и Ларса Хенрика.

– Карл, если у тебя есть персональный номер отца, ты же, наверное, можешь быстро найти номер мальчика? Тогда мы сравним его с тем, который получили из «Годхавна».

Карл кивнул. Вероятно, это будет совсем нетрудно.

– Я сейчас посмотрю, какие данные можно найти о Хенрике Йенсене. А ты тем временем попроси Лизу проверить персональные номера. Скажи ей, что мы разыскиваем адрес Ларса Хенрика Йенсена. Если у него нет постоянного места жительства в Дании, то попроси узнать адрес матери. А если Лиза найдет его персональный номер, то пускай распечатает к нему все адреса, по которым он проживал после аварии. Захвати с собой наверх папку и постарайся сделать все поскорее.

Войдя в Интернет, Карл поискал «Йенсенз индастриз», но поиск не дал никаких результатов. Затем он поискал «газонепроницаемые стальные контейнеры для атомных реакторов», в результате чего получил список различных предприятий, в частности во Франции и Германии. Затем он добавил «внутреннее покрытие для контейнеров», что, насколько он знал, означало примерно то же самое, однако и это не дало ничего нового.

Он уже почти отчаялся, как вдруг ему попался файл, в котором говорилось о некоем предприятии в Кёге, причем там содержались слова «гордость датской промышленности» – те же, что он уже встречал в протоколе дорожной полиции. Очевидно, цитата была взята из этого текста. Карл помянул добрым словом полицейского, который так хорошо вник в материал. Можно спорить, что в конце концов этот сотрудник перешел в криминальную полицию.

О «Йенсенз индастриз» ничего найти не удалось. Значит, в названии фирмы ошибка. Позвонив в отдел регистрации компаний, Карл узнал, что предприятий, зарегистрированных на имя Хенрика Йенсена с указанным персональным номером, не существует. Карл сказал, что так не должно быть, и получил три объяснения этой странности: предприятие может находиться в собственности иностранного владельца, оно может быть зарегистрировано под другим названием на имя другого владельца или находиться в составе холдинга и быть зарегистрировано под названием холдинговой компании.

Карл взял шариковую ручку и вычеркнул в блокноте название фирмы. На данный момент «Йенсенз индастриз» представляло собой белое пятно на материке высоких технологий.

Потом он закурил сигарету и, откинувшись в кресле, стал наблюдать, как струйка дыма рассеивается среди труб под потолком. В один прекрасный день пожарная сигнализация в коридоре возьмет след, поднимет страшный переполох и выгонит всех служащих из здания. Карл заулыбался и, затянувшись поглубже, выдохнул в сторону двери густое облако дыма. Разумеется, это положит конец его незаконному развлечению, но воображаемая картина стоящих на улице Бака, Бьёрна и Якобсена, раздраженно и опасливо поглядывающих на окна своих кабинетов и хранилищ, в которых по стеллажам стоят километровые ряды архивированных кошмаров, была так хороша, что ради нее стоило рискнуть.

И тут он вспомнил, что сказал Йон Расмуссен из «Годхавна»: отец Атомоса, то есть Хенрик Йенсен, вроде как имел дело с атомной станцией на Рисё.

Карл отыскал нужный номер телефона. Возможно, это окажется тупиком, но если хоть кто-то знает про газонепроницаемые контейнеры для атомных реакторов, то в первую очередь такого человека следует искать на Рисё.

Дежурный был предупредительно вежлив и соединил его с инженером по фамилии Матиасен, который, в свою очередь, перевел звонок на другого, по фамилии Стейн, который также перевел звонок на другого, по фамилии Йонассен. По мере того как его передавали из рук в руки, голоса становились все более старческими. Инженер Йонассен вообще представился Миккелем, и ему было очень некогда. Но раз нужно помочь полиции, он согласен уделить Карлу пять минут. Так в чем дело?

– Вы спрашиваете, знаю ли я предприятие, которое здесь, в Дании, в середине восьмидесятых изготавливало внутренние покрытия для контейнеров? – выслушав вопрос, с некоторым самодовольством начал он. – Еще бы мне не знать! «Эйч-Джи индастриз» была в этой области одной из ведущих в мире.

«Эйч-Джи индастриз»! Карл чуть не хлопнул себя по колену. Инициалы Хенрика Йенсена. Ну конечно же! Вот, оказывается, как просто! Могли бы и подсказать, когда он звонил в регистр компаний, черт бы их побрал!

– Да, вообще-то, компания Хенрика Йенсена официально называлась «Трабека холдинг», почему – не смогу сказать. Однако название знают сегодня во всем мире. Их стандарты до сих пор остаются признанными. Очень печальная была история: внезапная смерть Хенрика Йенсена, а затем крах компании. Но без его руководства двадцать пять сотрудников фирмы не справились, без его требовательности к качеству предприятие просто не могло продолжать свою деятельность. Вдобавок ко всему незадолго до этого там произошли большие изменения: переезд в другое место, строительство новых зданий, так что все очень неудачно совпало. Из-за этого были утрачены большие ценности и огромное ноу-хау. Если спросите мое мнение, то предприятие можно было бы спасти, если бы Рисё тогда вмешалось, однако в то время это не отвечало политике нашего руководства.

– Где размещалась фирма?

– Фабрика долгое время располагалась в Кёге, я и сам там бывал несколько раз, но потом, перед тем как случилось несчастье, они переехали в другое место, к югу от Копенгагена. Точно не знаю куда. Я могу поискать в своей старой телефонной книжке, она у меня где-то здесь. Подождете минутку?

Минут пять Карл слышал, как его собеседник роется где-то рядом, используя свой, без сомнения, могучий интеллект для извлечения самых вульгарных слов из богатых запасов датского языка. Судя по голосу, он ужасно злился на себя. Ничего подобного Карлу уже давно не приходилось слышать.

– Нет, – сказал он наконец, наругавшись. – К сожалению, не смог ее найти. А ведь я никогда ничего не выбрасываю! Но вы попробуйте спросить его вдову Уллу Йенсен. Она как будто еще жива и не такая уж старая. Она может рассказать все, что надо. Замечательная женщина! Жаль, что ей досталась такая судьба.

– Действительно жаль, – согласился Карл, приготовившись задать заключительный вопрос.

Но инженер так разговорился, что не мог остановиться.

– Да, то, что они делали, было прямо-таки гениально придумано. Только сварка. Шва было вообще не видно, как ни просматривай рентгеновские снимки, сделанные при помощи самой лучшей аппаратуры. Разработанные ими методы обнаружения протечек были самыми прогрессивными в мире. Например, у них имелась барокамера для проверки прочности их изделий, в которой давление можно было поднять до шестидесяти атмосфер. Пожалуй, это самая большая барокамера, какую я когда-либо видел. И управлялась она самой современной аппаратурой. Уж если там контейнеры выдерживали проверку, то можно было не сомневаться, что оборудование атомной станции будет первоклассным. Вот как работали у Хенрика Йенсена! Во всем на самом передовом уровне.

Слушая его, можно было подумать, что старик сам держит акции этого предприятия – так он разгорячился.

– Вы, наверное, не знаете, где сейчас живет Улла Йенсен? – поспешил вставить Карл свой вопрос.

– Чего нет, того нет. Но это указано в регистре населения. Наверное, она там, куда переехало предприятие. Не могли же ее оттуда вытурить, насколько я понимаю.

– Так вы говорите, это где-то к югу от Копенгагена?

– Да, точно. Именно там.

И как можно сказать «точно, именно там», сообщая такие неопределенные данные, как «к югу от Копенгагена»?

– Если вас интересуют такие вещи, я с удовольствием приглашу вас к нам. Хотите подъехать? – спросил Карла собеседник.

Карл поблагодарил, но отказался, отговорившись тем, что сейчас находится в большом цейтноте. Принимая во внимание, что предприятие, подобное Рисё, вызывало у него лишь одно желание – переехать его тысячетонным катком, а затем продать расплющенные остатки подальше в Сибирь как материал для мощения дорог, принять любезное приглашение Йонассена значило бы злоупотребить и без того дефицитным временем.

Когда Карл наконец положил трубку, Асад уже две минуты ждал на пороге, когда шеф освободится.

– Ну что? – спросил Карл. – Раздобыл нужное? Они там сверили персональные номера?

Асад помотал головой.

– Мне кажется, тебе самому надо пойти наверх и договариваться с ними. Сегодня у них… – Он покрутил указательным пальцем у виска. – Совсем не то с головой.

К Лизе в секретариате Карл подошел осторожно, крадучись вдоль стены, словно мартовский кот. Сегодня у нее и впрямь был неприступный вид: волосы, обыкновенно уложенные в живописно небрежную прическу, гладко прилизаны, облегая голову, как шлем мотоциклиста. За спиной Лизы грозно сверкала очами фру Сёренсен, из кабинетов доносились громкие голоса. Беда, да и только!

– Что тут стряслось? – спросил Карл Лизу, поймав ее взгляд.

– Сама не знаю. Не можем зайти ни в один государственный архив. Как будто везде разом переменились коды доступа.

– Интернет вроде бы работает нормально.

– А ты попробуй зайти в регистр персональных номеров или в налоговый и посмотри, что будет.

– Так что тебе придется подождать, как и всем остальным, – тусклым голосом объявила фру Сёренсен.

Карл постоял немного, придумывая какой-нибудь выход, но махнул рукой – у него на глазах на экране монитора раз за разом выскакивало сообщение об ошибке.

Он пожал плечами. Ну и черт с ним, не так уж это и спешно! Такой стреляный воробей, как он, всегда сумеет повернуть форс-мажорные обстоятельства себе на пользу. Раз электроника вздумала бастовать, значит ему пока лучше засесть в подвале, задрать ноги на стол и часика на два погрузиться в глубокомысленный диалог с кофейными чашками.

– Привет, Карл, – услышал он вдруг у себя за спиной. Это был начальник отдела, в белоснежной рубашке и с полосатым галстуком. – Хорошо, что ты здесь. Не мог бы ты сейчас пройти со мной в столовую? – По тону Маркуса было слышно, что это предложение не предполагает отказа. – Бак проводит брифинг, который, по-моему, и для тебя представляет некоторый интерес.

В буфете толпилось человек пятнадцать. Карл оказался в заднем ряду, начальник отдела расположился сбоку, а несколько полицейских из отдела по борьбе с наркотиками, заместитель начальника Ларс Бьёрн и Бёрге Бак вместе со своим первым помощником – в центре, спиной к окнам. Особенно довольные лица были у ближайших сотрудников Бака.

Затем Ларс Бьёрн предоставил слово Баку, и все уже знали, что тот сейчас скажет.

– Утром мы произвели задержание по делу об убийстве велосипедиста. Задержанный в настоящее время совещается со своим адвокатом, и мы уверены, что уже сегодня получим письменное признание.

Он улыбнулся и пригладил волосы. Это был его час.

– Удостоверившись в том, что подозреваемый задержан, Аннализа Квист дала развернутые показания, которые стопроцентно подтверждают наши предположения. Речь идет об уважаемом и активно практикующем враче из Вальбю, который не только зарезал в парке распространителя наркотиков, но также приложил руку к мнимой попытке самоубийства свидетельницы и высказывал конкретные угрозы в отношении ее детей.

Тут Бак кивнул своему ассистенту, передавая слово ему. Тот продолжил:

– Во время обыска на квартире главного подозреваемого мы обнаружили более трехсот килограммов различных наркотических средств, регистрацией которых в настоящее время заняты наши техники. – Он остановился, пережидая поднявшийся шумок. – Нет никакого сомнения в том, что этот врач создал крупную и широко разветвленную сеть из своих коллег, которые обеспечили себе большие доходы путем продажи на сторону выдаваемых строго по рецепту различных медицинских препаратов – от метадона до стесолида, валиума, фенобарбитала и морфина, – а также путем импортирования таких препаратов, как амфетамин, зопиклон, ТНС или ацетофеназин. Кроме того, речь идет о больших партиях нейролептиков, снотворных и галлюциногенных препаратов. Подозреваемые не брезговали ничем. Похоже, что покупатели находились на все. В качестве главного дистрибьютора этих препаратов, распространяемых в основном среди посетителей дискотек, выступал человек, который был найден убитым в парке Вальбю. Мы полагаем, что он пытался шантажировать врача и тот с ним расправился, однако убийство не было запланированным. Нечаянной свидетельницей стала Аннализа Квист, знавшая врача. Именно благодаря этому обстоятельству ему так легко удалось ее отыскать и принудить к молчанию.

Тут выступающий сделал паузу, и слово опять взял Бак:

– Теперь мы знаем, что сразу после убийства врач наведался в дом к Аннализе Квист. Как специалист по болезням дыхательных путей, он был лечащим врачом детей Аннализы Квист, которые страдали астмой и по этой причине не могли обходиться без соответствующих лекарств. В тот вечер врач предпринял в квартире Аннализы Квист насильственные действия, заставив ее дать детям таблетки, которые вызвали у детей сильный спазм легочных альвеол, угрожавший их жизни. Тогда он сделал им укол, введя средство, снимающее спазм. Очевидно, когда дети на глазах матери посинели и перестали реагировать на ее слова, это стало для нее тяжелой психической травмой.

Он обвел глазами присутствующих, которые слушали и кивали.

– Затем врач объявил, – продолжал Бак, – что жизнь девочек теперь будет зависеть от ежедневных посещений его учреждения, где они будут получать спасительное средство. Таким образом он обеспечил себе молчание Аннализы Квист. Получить ее свидетельство нам удалось благодаря ее матери. Женщина была не в курсе ночного интермеццо, но знала о том, что ее дочь видела убийство. Она добилась от дочери ответа на следующий день, когда увидела, в каком та состоянии. Единственное, чего не знала мать, это личность убийцы. Дочь ни за что не соглашалась его назвать. Поэтому, когда мы по совету матери забрали Аннализу Квист на допрос, мы имели дело с женщиной в состоянии душевного кризиса.

Сегодня мы также знаем, что врач вскоре повторно навестил Аннализу Квист и угрожал убить ее девочек, если она проболтается. Он использовал такие выражения, как «живьем сдеру с них кожу», и довел ее до того, что она согласилась принять смертельную смесь таблеток.

Конец этой истории вы знаете: женщина попала в больницу, ее спасли, но она замкнулась и молчала, как устрица. Вы не знаете только того, что в ходе следствия мы получили огромную помощь от отдела «Q» под руководством Карла Мёрка.

Бак повернулся к Карлу:

– Ты не участвовал в следствии, но по ходу дела подсказал несколько ценных мыслей и соображений. За это я и моя группа хотим выразить тебе благодарность. Большое спасибо также и твоему помощнику, который был связующим звеном между нами и Харди Хеннингсеном, тоже высказавшим свое мнение. Хочу, чтобы вы знали: ему мы послали цветы.

Карл даже растерялся. Кое-кто из старых сотрудников оборачивался в его сторону, стараясь выжать на своем каменном лице подобие улыбки, остальные сидели не шелохнувшись.

– Да, – добавил вице-инспектор криминальной полиции Бьёрн. – В этом деле многие приняли активное участие. Вас, ребята, – он кивнул в сторону двоих из отдела по борьбе с наркотиками, – мы тоже благодарим. Это же вы раскрыли цепочку врачей, торговавших из-под полы поганым порошком. Это гигантское дело, мы-то знаем. Зато мы тут в отделе убийств можем теперь заняться другими делами, и мы этому рады. Работы для крепких мужиков и тут у нас, на третьем этаже, предостаточно.

Карл обождал, пока большинство присутствующих не разошлись кто куда. Прекрасно понимая, как трудно было Баку решиться на такой шаг, Карл подошел к нему и протянул руку:

– Бак, спасибо тебе, хотя я этого и не заслуживаю.

Бёрге Бак на секунду замер, глядя на его протянутую руку, затем принялся собирать свои бумаги.

– Не надо меня благодарить. Я бы никогда этого не сделал, если бы меня не заставил Маркус Якобсен.

Карл кивнул. Их отношения вновь обрели полную ясность.

В коридоре нарастала паника. Все канцелярские работники столпились под дверью начальника, все хотели на что-то пожаловаться.

– Да-да, – обратился к ним Маркус Якобсен. – Мы еще не выяснили, в чем дело, но со слов директора полиции известно, что в данный момент ни к одному из общественных регистров нет доступа. Центральные серверы подверглись хакерской атаке, из-за которой изменились все коды доступа. Мы пока не знаем, кто это сделал. Не много найдется людей, способных совершить такое. Поэтому сейчас полным ходом идет работа по обнаружению виновников.

– Не может быть, – произнес кто-то. – Как это возможно сделать?

Начальник отдела убийств только пожал плечами. Он старался сохранять внешнее спокойствие, но оно явно не соответствовало тому, что он испытывал в душе.

Карл сообщил Асаду, что рабочий день закончен, поскольку сейчас все равно ничего нельзя сделать. Без данных из регистра персональных номеров невозможно проследить передвижение Ларса Хенрика Йенсена, так что придется набраться терпения.

Подъезжая к клинике спинномозговых повреждений в Хорнбэке, Карл услышал по радио, что какой-то недовольный гражданин запустил вирусы в общественные регистры. Высказывалось предположение, что это кто-то из служащих центральных органов управления, пострадавший в результате коммунальной реформы, однако виновник пока не установлен. Специалисты по информатике пытались объяснить, как они умудрились не уберечь свои тщательно охраняемые данные, а премьер-министр назвал виновников «бандитами самого худшего сорта». Специалисты по безопасности в деле передачи информации трудятся в поте лица. Скоро все снова заработает, говорил премьер-министр. А виновника ждет долгий-долгий тюремный срок. Он уже чуть было не договорился до того, чтобы сравнить происходящее с нападением на Всемирный торговый центр, но вовремя спохватился.

Первый его умный поступок за довольно долгое время.

На столике возле кровати Харди действительно стояли цветы, однако букет был такой, что даже на самой захолустной заправочной станции наверняка нашлось бы что-нибудь получше. Однако Харди это было все равно, да он и не видел букета, так как в этот день его уложили лицом к окну.

– Тебе привет от Бака, – сказал Карл.

Харди бросил на него взгляд, который можно было бы назвать угрюмым, хотя на самом деле для него просто не удалось бы подыскать подходящего слова.

– Какое я вообще имею отношение к этому несчастному?

– Асад передал ему твои слова, и они по твоей подсказке произвели задержание. Все оказалось правильно.

– Да никому я ничего не подсказывал.

– Ну как же! Ты сказал, чтобы Бак поискал среди медицинских работников, с которыми была связана Аннализа Квист.

– О каком деле сейчас речь?

– Об убийстве велосипедиста.

Харди нахмурился:

– Не понимаю, о чем ты. Вы толковали мне о дурацком деле Мереты Люнггор, а эта тетка-психологиня все талдычит о перестрелке на Амагере. Вроде бы и без того достаточно. Ни про какое убийство велосипедиста я вообще не слышал.

Тут уж нахмуриться пришлось Карлу:

– Асад не рассказывал тебе об убийстве велосипедиста? Ты в этом уверен? Харди, у тебя провалов в памяти не бывает? Ты не бойся, говори, если что.

– Карл, да ну тебя! Еще ты будешь мне зубы заговаривать! Моя память – это же мой злейший враг, как ты не понимаешь? – огрызнулся Харди.

Карл успокаивающе помахал рукой:

– Прости, дружище! Видно, Асад что-то напутал. Ну, вышло недоразумение. Бывает.

Однако чутье ему подсказывало: тут кроется что-то совсем другое.

Таких недоразумений не может и не должно случаться!

2007 год

Утром Карл сел за завтрак осоловелый от недосыпания и с жуткой изжогой. Ни Йеспер, ни Мортен при его появлении не сказали ни слова. Но если для пасынка такое поведение обычно, то в случае Мортена это было зловещим знаком.

Сбоку на столе аккуратно лежала нераскрытая газета; на первой странице красовалась статья о добровольном уходе Таге Баггесена с поста, который он занимал в комиссии фолькетинга, по причине, как было написано, плохого состояния здоровья. Карл читал, Мортен в это время сидел, согнувшись над тарелкой и весь погрузившись в процесс приема пищи, пока Карл, дойдя до страницы шесть, не замер, не в силах оторвать глаз от собственной крупной фотографии.

Это был тот же снимок, который вчера напечатали в «Госсипе», но на этот раз он соседствовал со смазанной фотографией Уффе Люнггора, сделанной на улице. Снимки сопровождались текстом самого нелестного содержания.

«Руководитель отдела „Q“, которому поручено расследование одного из указанных Датской партией „особо значимых нераскрытых дел“, недавно отметился в прессе исключительно неудачным образом», – говорилось в статье.

Им не удалось выжать ничего нового из истории, напечатанной в «Госсипе», зато они взяли несколько интервью у персонала «Эгелю», где все дружно приписывали Карлу Мёрку использование жестоких методов и обвиняли в исчезновении Уффе Люнггора. Особенно рьяно против него выступала старшая сестра. В ее интервью присутствовали такие выражения, как «злоупотребил доверием», «психологическое насилие» и «манипулирование». Статья заканчивалась словами: «Ко времени подписания номера в печать никаких комментариев от полицейского руководства не было получено».

Ни в одном спагетти-вестерне, пожалуй, не найдется такого черного злодея, как Карл Мёрк! Зная, как все было на самом деле, остается только сказать: здорово поработали ребята!

– Мне сегодня идти на экзамен, – заставил его очнуться голос Йеспера.

– По какому предмету? – Карл выглянул из-за газеты.

– По математике.

Это звучало неутешительно.

– Ты подготовился?

Парень пожал плечами и встал, даже не взглянув на ту батарею посуды, которую измазал маслом, вареньем и другими продуктами питания, поданными ему к завтраку.

– Йеспер, погоди минутку! – окликнул его Карл. – Что ты этим хочешь сказать?

Пасынок обернулся:

– Что если не выдержу, меня могут не взять в гимназию. Too bad![25]

Перед мысленным взором Карла возникло укоризненное лицо Вигги, и он выронил газету. Изжога, кажется, скоро станет нестерпимой до боли.

Уже на подходе к парковке Карл услышал оживленные разговоры о вчерашнем сбое компьютерных сетей. Некоторые говорили, что вообще не представляют, чем теперь заниматься на работе: по должности им полагалось выдавать разрешения на строительство или субсидии на медицинские цели и они весь день проводили, не отрываясь от компьютера.

По радио несколько бургомистров высказали свое отрицательное отношение к коммунальной реформе, которая косвенным образом привела к этому безобразию. Другие громко возмущались, что и без того хронически перегруженным работой служащим коммунальной администрации теперь придется еще хуже. Если тот негодяй, который нахально обрушил все регистры, посмеет заявиться в одну из многих, очень многих пострадавших ратуш, то оттуда ему придется прямым ходом отправиться в ближайший травмпункт.

Между тем высказывания полицейской префектуры были обнадеживающими. Тот, кто запустил весь процесс, уже задержан. Когда обвиняемая, пожилая дама-программистка, даст в Министерстве внутренних дел требуемые объяснения и станет известно, как можно исправить нанесенный вред, информация будет доведена до сведения общественности. Осталось подождать несколько часов, и все снова наладится. Центральное управление, которым многие были так недовольны, восстановлено.

Бедная пожилая дама!

Как ни удивительно, Карлу повезло – ему удалось пройти в свой подвал, не встретившись по дороге ни с кем из коллег. Появившаяся в утренних газетах новость о стычке, которая произошла у Карла с психически больным обитателем лечебного заведения в Северной Зеландии, наверняка уже распространилась по всему гигантскому зданию вплоть до самых дальних углов.

Теперь ему только оставалось надеяться, что проводимое по средам совещание Маркуса Якобсена с главным инспектором и начальниками других отделов не будет целиком посвящено этому животрепещущему вопросу.

Асада он застал на месте и тотчас же взял в оборот.

Через несколько секунд помощник уже был в нокдауне. Ему пришлось узнать своего работодателя с совершенно новой стороны.

– Да, Асад, ты врал мне, – снова повторил Карл, сверля подчиненного взглядом. – Об убийстве велосипедиста ты в разговорах с Харди даже не упоминал. Все это были твои собственные идеи. Это, конечно, здорово, но мне-то ты говорил другое. Я такого не потерплю, ты понял? Такие вещи я не спускаю.

И тут, глядя на широкий лоб Асада, Карл вдруг ясно увидел, как у того в голове лихорадочно завертелись колесики. Что такое? Никак у него еще что-то на совести?

– Не старайся напрасно! – так же жестко продолжал Карл. – Больше у тебя не получится вешать мне лапшу на уши. Кто ты вообще такой? Вот что я хотел бы узнать. И чем ты занимался, когда был не у Харди? – Асад собрался что-то возразить, но Карл жестом остановил его. – Знаю, знаю, что ты был у него, но не так долго. Давай уж говори! Что происходит?

Молчание Асада не могло скрыть его тревоги. Он старался сохранять спокойствие, но во взгляде мелькало что-то от загнанного зверя. Если бы они были врагами, Асад сейчас, наверное, кинулся бы на него с кулаками.

– Секундочку! – сказал Карл.

Повернувшись к компьютеру, он открыл страничку «Гугла».

– У меня есть к тебе несколько вопросов. Ты не против?

Ответа не последовало.

– Ты слышишь меня?

Асад что-то прошептал – не громче, чем жужжание включенного компьютера. Очевидно, это означало «да».

– В твоем личном деле написано, что ты приехал в Данию с женой и двумя дочерьми в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. В период с девяносто восьмого по двухтысячный год вы находились в сандхольмском лагере, затем ты получил статус беженца.

Асад кивнул.

– Быстро!

– Это тогда, Карл. Теперь все иначе.

– Ты приехал из Сирии. Из какого города? В твоем деле это не сказано.

Обернувшись, Карл увидел, что лицо помощника помрачнело, как никогда раньше.

– Карл, ты меня допрашиваешь?

– Считай, что так. Есть возражения?

– Есть много такого, чего я не хочу рассказывать. Ты должен отнестись к этому с уважением. В моей жизни было много плохого. Это моя жизнь, а не твоя.

– Понимаю. Но из какого ты все-таки города? Разве это так уж трудно сказать?

– Я жил в пригороде Саб-Абара.

Карл ввел название в строку запроса.

– Он находится в глуши, где рядом ничего нет.

– Разве я говорил тебе что-то другое?

– Сколько, по-твоему, займет поездка из Саб-Абара в Дамаск?

– День пути. Это больше чем двести километров.

– День пути?

– Там все долго. Сначала надо проехать через город, потом путь по горам.

Действительно, судя по карте, это так и было. Более забытое богом место трудно себе представить.

– Тебя зовут Хафез Асад, или Хафез аль-Асад – по крайней мере, так записано в документах Управления по делам иностранцев.

Карл ввел имя в поисковую строку «Гугла» и тотчас же его там нашел.

– Не кажется тебе, что довольно неудобно носить такое имя?

Асад пожал плечами.

– Имя диктатора, который правил Сирией двадцать девять лет! Твои родители состояли в партии Баас?

– Да, это так.

– Значит, тебя назвали в его честь?

– Могу тебе только сказать: у нас в семье несколько человек носят это имя.

Карл заглянул в темные глаза Асада и понял, что с тем творится что-то неладное.

– Кто стал преемником Хафеза Асада? – быстро спросил Карл.

– Его сын Башар, – не моргнув глазом, ответил помощник. – Карл, может, хватит уже? Это не принесет нам пользы.

– А как звали второго сына, того, что погиб в автомобильной аварии?

– Не могу сейчас вспомнить.

– Не можешь? Странно! Здесь, между прочим, написано, что он был любимцем отца, тот его выделял. Его звали Басель. Мне кажется, в Сирии любой человек твоего возраста назвал бы это имя не задумываясь.

– Да, верно. Его звали Басель. – Асад кивнул. – Но я очень много чего забыл, Карл. Я не хочу это вспоминать. Я…

Асад замолчал, подыскивая слово.

– Ты это вытеснил из памяти?

– Да. Наверное, это так называется.

«Ну, в таком случае я этим путем ничего не добьюсь», – подумал Карл.

Следовательно, тут нужен подход с другой стороны.

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты врешь. Зовут тебя совсем не Хафез Асад, просто это было первое имя, какое пришло тебе в голову, когда ты подавал заявление с просьбой о предоставлении политического убежища. Верно? Воображаю, как посмеялся над этой шуткой тот, кто изготавливал для тебя фальшивые документы. Возможно, это был тот самый человек, который помог нам с телефонной книгой Мереты Люнггор. Я прав?

– Карл, мне кажется, нам пора остановиться.

– Откуда ты на самом деле приехал? Положим, к имени я уже привык, так что пускай остается как есть, хотя в действительности это же твоя фамилия. Да, Асад?

– Я сириец из Саб-Абара.

– То есть из пригорода Саб-Абара?

– Да. К северо-востоку от центра.

Это звучало довольно убедительно, однако что-то не позволяло Карлу принять все за чистую монету. Десять лет назад, еще не имея опыта проведения допросов, он, возможно, и поверил бы. Но не сейчас. Инстинкт не соглашался. Что-то в реакциях Асада было не так.

– На самом деле ты же из Ирака? И в твоей истории есть что-то такое, за что тебя могут выслать туда, откуда ты приехал?

Тут лицо Асада снова изменило свое выражение, морщины на лбу разгладились. Возможно, он придумал лазейку, возможно, просто говорит правду.

– Из Ирака? Ничего похожего! Это даже глупо, – ответил он обиженно. – Приходи ко мне и посмотри на мои вещи! Я привез с собой чемодан. Можешь спросить мою жену, она немного понимает по-английски. Или моих дочек. Тогда ты поймешь, что я говорю правду. Я политический беженец и пережил много страшного. Я не люблю об этом говорить. Так что, может быть, хватит тебе ко мне приставать? Я действительно бывал у Харди не так долго, как говорил, но до Хорнбэка очень далеко добираться. Я пытаюсь помочь брату переехать сюда, а на это тоже требуется время. Извини, Карл. Впредь я буду тебе говорить все как есть.

Карл откинулся в кресле.

– Только не понимаю, Асад, каким образом ты так быстро вник в полицейскую работу. Я очень рад, что ты мне помогаешь. Ты прикольный парень, но вдобавок многое умеешь. Откуда это у тебя?

– Прикольный? Это в смысле как у кораблей? – спросил Асад с невинным видом.

Да, он много чего умеет! Но возможно, это просто природные способности. Возможно, все сказанное им чистая правда. Или просто сам Карл с годами слишком привык ко всему придираться.

– В бумагах почти ничего не сказано о твоем образовании? Где ты учился? – спросил Карл.

– Да нигде особенно. – Асад пожал плечами. – У моего отца была маленькая фирма по торговле консервами. Я все знаю про то, сколько времени может простоять банка очищенных томатов при температуре плюс пятьдесят градусов.

Карл попытался улыбнуться:

– И ты не удержался, чтобы не заняться политикой, и тут оказалось, что у тебя не то имя, так?

– Да, что-то в этом роде…

– И тебя пытали?

– Да. Карл, я не хочу больше об этом. Ты еще не знаешь, каким я бываю, когда завожусь. Я не могу об этом говорить. Хорошо?

– Ладно, – согласился Карл. – И впредь ты мне будешь рассказывать обо всем, чем занимаешься в рабочее время. Договорились?

Асад поднял большой палец.

Карл, который до этого пристально смотрел в глаза помощнику, отвел взгляд, затем протянул руку с растопыренными пальцами, и Асад звонко хлопнул ладонью о его ладонь.

Вот и ладно.

– О’кей, Асад. Двинулись дальше по тексту. Перед нами стоит несколько задач, – начал Карл. – Нам надо отыскать этого Ларса Хенрика Йенсена. Скоро, я надеюсь, мы снова сможем войти в регистр персональных номеров, а тем временем надо постараться найти его мать. Ее зовут Улла Йенсен. Один человек с Рисё… – Карл видел, что Асад собирается спросить, что это такое, но с этим можно пока подождать. – Один человек сказал мне, что она живет к югу от Копенгагена.

– Улла Йенсен – это редкое имя?

Карл покачал головой:

– Теперь мы уже знаем, как называлась фирма ее мужа, так что имеется несколько возможностей. Сперва я позвоню в регистр компаний. Будем надеяться, что он доступен. А ты тем временем и поищешь Уллу Йенсен. Попробуй поискать на Брённбю, потом двигайся к югу. Валленсбэк, возможно – Глоструп, Тоструп, Греве-Кильдебрённе. Не доходя до Кёге. Раньше там находилось предприятие ее мужа. Оно должно быть севернее.

На лице Асада было написано облегчение. Он направился в коридор, но, не дойдя до порога, вернулся и крепко обнял Карла. Его щетина была колючей, как гвозди, а одеколон – дешевой подделкой, зато чувства были вполне искренними и настоящими.

После того как повеселевший Асад удалился, Карл немного посидел, чтобы дать себе успокоиться. Он испытал примерно то же самое, как если бы вернулась его прежняя команда.

Оба ответа пришли одновременно. Регистр компаний идеально работал, пока остальные не действовали, а «Эйч-Джи индастриз» нашлась за пять секунд. Предприятие принадлежало холдингу «Трабека» – немецкой компании, сведения о которой можно было при необходимости уточнить. Имена владельцев не были представлены в Интернете, но их можно было выяснить у немецких коллег. Получив адрес, Карл крикнул Асаду, что тот может уже не мучиться с этим заданием, но Асад бросил в ответ, что тоже нашел парочку вероятных адресов.

Они сравнили полученные результаты: все было правильно. Улла Йенсен живет по адресу разорившегося предприятия на Стрёхусвай в Греве.

Карл посмотрел по карте. Дом находился всего в нескольких сотнях метров от того места на дороге, где погиб Даниэль Хейл. Карл вспомнил, как стоял там рядом, разглядывая окрестности. Это была та самая дорога – дорога с мельницей.

Он почувствовал прилив адреналина. У них есть адрес – всего двадцать минут, и они на месте.

– Карл, не лучше ли сперва позвонить? – Асад протянул записку с номером телефона.

Карл удивленно посмотрел на помощника. Оказывается, все-таки не каждое его слово – золото!

– Отличная идея, Асад, если хочешь застать дом опустевшим.

Изначально это, по-видимому, была обычная крестьянская усадьба с жилым домом, свинарником и служебными постройками, расположенными по сторонам мощеного двора. Прямо с дороги можно было заглянуть в окна – так близко к ней стоял дом. За этими белыми постройками виднелись еще три или четыре более высоких здания. Какие-то из них, судя по всему, никогда не использовались – во всяком случае, одно, высотой в десять-двенадцать метров, где вместо окон зияли пустые провалы. Непонятно было, как местные власти допустили такой ужас. Эта постройка совершенно закрывала вид на желтые поля рапса, чередующиеся с зелеными посевами такого удивительного цвета, который невозможно передать никакими искусственными средствами.

Орлиным взором окинув местность, Карл не обнаружил никаких признаков жизни даже вблизи построек. Двор, как и все остальное здесь, имел запущенный вид: побелка на стенах облезла, возле дороги громоздились кучи хлама и строительного мусора. Кроме одуванчиков и цветущих плодовых деревьев, пышные кроны которых выглядывали из-за крыш, все остальное производило унылое впечатление.

– На дворе не видно ни одного автомобиля, – сказал Асад. – Кажется, тут давно никто не живет.

Карл стиснул зубы, стараясь подавить досаду. Его интуиция тоже подсказывала, что Ларса Хенрика Йенсена тут нет. Чертово невезение!

– Давай зайдем внутрь и посмотрим, что там делается, – предложил он, отъехав метров на пятьдесят и остановившись на обочине.

Стараясь не поднимать шума, они вошли в усадьбу. Миновав зеленую изгородь, обошли дом сзади и попали в сад, в котором ягодные кусты и жимолость сражались за каждую пядь земли. Сводчатые окна жилого дома давно запылились и стали серыми, все здесь производило мертвенное впечатление.

– Посмотри сюда, – позвал шепотом Асад, прижавшийся носом к стеклу.

Карл заглянул. В комнате тоже все выглядело безжизненно. Побольше масштаб и добавить заросли шиповника – был бы ни дать ни взять замок Спящей красавицы. Слой пыли на столе, на книгах, газетах и прочей бумаге. В углу – картонные коробки, свернутые в рулоны ковры.

Похоже, судьба настигла эту семью на пике удачи.

– Можно подумать, Асад, несчастье случилось, когда они занимались переездом. То же самое сказал человек из Рисё.

– Да ты посмотри туда, в глубину.

Асад указывал на дверной проем в другом конце комнаты. За дверью было светло и блестел вымытый пол.

– Ты прав. Там совсем другое дело.

Пройдя через огород, где над грядками с цветущим луком-резанцем жужжали шмели, они выбрались в угол двора с другой стороны дома.

Карл подобрался к самым окнам. Все ставни были закрыты. За первыми окнами виднелась комната со стульями возле голых стен. Прижавшись лбом к стеклу, он отметил: этой комнатой, несомненно, пользовались. На полу валялись рубашки, одеяло и простыня на тахте были откинуты, а лежавшая сверху пижама определенно походила на те, которые он видел в одном из недавних каталогов.

Карл перевел дыхание и инстинктивно схватился за пояс, где за долгие годы привык находить служебный пистолет. Но вот уже четыре месяца, как он ходит без оружия.

– На этой постели недавно кто-то спал, – тихо сказал он, обернувшись к Асаду, который остановился через несколько окон от него.

– Тут также кто-то был совсем недавно.

Карл подошел к нему и, встав рядом, тоже заглянул. Все верно. На кухне было чисто и прибрано. За дверью посредине стены опять виднелась запыленная комната, которую они только что видели с противоположной стороны дома. Эта комната стояла как склеп. Как святыня, в которую не должна ступать нога человека.

А вот кухней пользовались совсем недавно.

– Морозильник, кофе на столе, электрический чайник. А вон там, в углу, даже бутылки кока-колы, – сказал Карл.

Он повернулся к свинарнику и зданиям позади него. Можно прямо сейчас, не дожидаясь ордера, заняться обыском, а потом мужественно принять выволочку, если выяснится, что для него не было оснований. А этого следовало ожидать, так как вряд ли получится обосновать необходимость провести обыск сию же минуту, а не отложить до завтра. Но вдруг именно завтра в доме и будет что-то интересное?

Карл кивнул. Нет, наверное, лучше будет подождать и сделать все по закону, обычным проторенным путем. А потом глубоко вздохнул, не в силах выбрать между двумя возможностями.

Пока он раздумывал, Асад вдруг сорвался с места и помчался к дороге. От человека такого плотного сложения, казалось бы, трудно ожидать подобной прыти: двор он пересек в три прыжка и, выскочив на дорогу, уже махал выехавшему по своим делам трактористу.

Карл двинулся к ним.

– Да, – услышал он, подходя, слова тракториста, который остановился, не выключая мотора. – Мать и сын все время тут живут. Немного не по-людски, но почему-то она устроилась вон в том здании. – Он показал на самое дальнее из прилегающих строений. – Вроде бы и сейчас они должны быть дома. По крайней мере, сегодня утром я видел ее на улице.

Карл показал свой жетон, после чего крестьянин выключил зажигание.

– Сын – это ты про Ларса Хенрика Йенсена?

Тракторист прищурил один глаз и задумался.

– He-а. Его точно не так зовут. Долговязый парень, странный такой, не поймешь его. Вот черт, как его звали-то?

– Значит, не Ларс Хенрик.

– Не, не так.

Карл уже понял, какая пойдет волынка: вроде бы да, а может, и нет, вроде бы точно, а может, совсем наоборот. Ему не раз приходилось вести такие беседы, и это была одна из тех вещей, которыми он был уже сыт по горло.

– Так ты говоришь, вот это здание? – спросил он.

Крестьянин кивнул и с силой высморкался.

– А на что они живут? – спросил Карл, обводя рукой окружающий ландшафт.

– Не знаю. Я арендую у них немного земли. Кристоферсен вон там тоже арендует. Еще у них есть поле под паром, за него они получают доплату. Ну и пенсия у нее есть. Да, еще к ним раза два-три в неделю приезжает машина с какими-то пластиковыми штучками, в которых что-то им привозят, наверное, для чистки, а заодно доставляют еду. Думаю, что дама, которая тут живет, и ее сын не бедствуют, – усмехнулся тракторист. – Тут же деревня, не город. Так что все свое.

– Машина от коммуны?

– Ну да! Какая, к черту, коммуна! Не-е, это, знаешь ли, вроде как пароходство, в общем, шут его знает, что-то такое. Там у них был значок, какой в телевизоре бывает на кораблях. Откуда он, я не знаю. Меня море, там, или плавание никогда не интересовали.

Когда он снова поехал своей дорогой в сторону мельницы, Карл и Асад стали разглядывать здания, высившиеся за свинарником. Странно, что, подъезжая сюда, они их не заметили, ведь те были весьма внушительных размеров. Вероятно, помешала густая зеленая изгородь, в этом году благодаря теплой погоде рано зазеленевшая.

Кроме двора, окруженного с трех сторон домом и хозяйственными постройками, и большого недостроенного ангара сзади, было еще три больших здания с плоскими фасадами, стоявших одно за другим на ровной, посыпанной гравием площадке, подготовленной, по-видимому, для асфальтирования. Сейчас она заросла сорняками и была сплошь зеленая, кроме одной довольно широкой дорожки, связывающей все здания.

Асад указал на две узкие колеи, протянувшиеся по дорожке. Карл и сам их уже заметил. По ширине они напоминали след велосипедных колес, но тянулись параллельно, то есть остались, вероятно, от инвалидного кресла.

В тот самый миг, когда они приблизились к задней постройке, на которую указывал крестьянин, у Карла затрезвонил мобильник. Ругая себя, что забыл выключить звук, он поймал укоризненный взгляд Асада.

Звонила, конечно же, Вигга. Кто, как не она, мог напомнить о своем существовании в самый неподходящий момент! Когда Карл стоял в луже, которая натекла от разлагающихся трупов, она звонила, чтобы он не забыл купить сливок для кофе. Она умудрялась позвонить ему в тот момент, когда мобильник находился в кармане куртки, которая лежала под сумкой в служебном автомобиле, мчавшемся на бешеной скорости в погоне за подозреваемыми.

Нащупав нужную кнопку, Карл выключил звук.

И в этот миг встретился глазами с долговязым, худосочным молодым человеком лет двадцати. Голова у него была странная, такой вытянутой формы, что это казалось врожденным уродством, а все лицо было испещрено впадинами и шрамами, как это бывает после заживших ожогов.

– Вам тут нечего делать, – произнес юноша не взрослым и не детским голосом.

Карл предъявил свой жетон, но парень, видимо, не понял, что это значит.

– Я полицейский, – дружелюбно сказал Карл. – Нам нужно поговорить с твоей матерью. Мы знаем, что она тут живет. Если ты будешь так любезен спросить ее, можно ли нам войти, я буду тебе очень благодарен.

Молодой человек, казалось, не испугался ни жетона, ни появления двух незнакомцев. Видно, не такой уж он дурачок, как могло показаться на первый взгляд.

– Ну, сколько мне еще ждать? – заговорил Карл, переменив тон на более грубый.

Парень сдвинулся с места, словно его что-то толкнуло, и скрылся в доме.

Прошло несколько минут. Пока тянулось ожидание, Карл, браня себя мысленно за то, что не удосужился взять служебный пистолет, которого ни разу не брал со времени своего ранения, ощутил в груди все нарастающую боль.

– Асад, держись у меня за спиной, – сказал он.

Карл так и видел заголовки завтрашних утренних газет: «Полицейский в ходе перестрелки пожертвовал своим ассистентом. Третий день подряд вице-комиссар криминальной полиции Карл Мёрк из отдела „Q“ полицейской префектуры становится центральной фигурой очередного скандального происшествия».

Локтем отпихнув Асада, чтобы подчеркнуть серьезность своего распоряжения, Карл встал у двери вплотную к стене. Если хозяева выйдут с дробовиком или еще чем-нибудь в этом роде, то, по крайней мере, его голова не окажется готовой мишенью.

Но тут на пороге снова показался молодой человек и пригласил их войти.

Хозяйка сидела в глубине помещения и курила сигарету. Это была женщина неопределенного возраста: серое морщинистое лицо, изнуренный вид, но, судя по возрасту сына, ей могло быть не больше шестидесяти с чем-то. Тело в инвалидном кресле казалось скрюченным, ноги странно искривлены, словно переломанные и сросшиеся как придется ветки. Авария оставила на ней заметный след, превратив в жалкое и печальное зрелище.

Карл огляделся. Помещение было просторным – метров сто пятьдесят или больше, но, несмотря на четырехметровые потолки, чувствовалось, что в нем было сильно накурено. Карл проследил взглядом за дымком, который спиралью поднимался к окошкам под потолком. В помещении стоял полумрак.

Все размещалось тут вместе в одной комнате. Возле входной двери – кухонный угол, сбоку – двери туалетов. Основное пространство представляло собой гостиную, обставленную мебелью из «ИКЕА», бетонный пол был застелен дешевым ковровым покрытием до самого конца, где, по-видимому, находилось ее спальное место.

Если не считать табачного дыма, вокруг царил порядок. Здесь она смотрит телевизор, читает журналы да и вообще живет с тех пор, как умер ее муж; обходится в основном собственными силами, хотя, впрочем, рядом сын, который помогает ей.

Карл заметил, как Асад неторопливо осматривает комнату. Его пронзительный взгляд, в котором вдруг появился какой-то демонический блеск, вникал во все, не пропуская ни одного предмета; иногда он на чем-то задерживался и словно впивался в отдельные детали. На лице у него было выражение глубокой сосредоточенности, руки расслабленно повисли, ноги точно вросли в пол по стойке смирно.

Хозяйка встретила гостей довольно любезно, но руку подала только Карлу. Представившись за себя и за Асада, он успокоил ее: мы, дескать, ищем вашего старшего сына Ларса Хенрика, чтобы задать ему несколько рутинных вопросов. Нельзя ли узнать, где его сейчас можно видеть.

Она улыбнулась:

– Лассе сейчас ушел в рейс.

Так, значит, она называет его Лассе.

– Сейчас его нет дома, но он вернется через месяц. Тогда я ему передам, что вы его искали. У вас найдется для него визитная карточка?

– К сожалению, нет. – Карл попытался изобразить невинную улыбку, но женщина на это не клюнула. – Я пришлю свою карточку, когда вернусь в служебный кабинет. Непременно!

Он снова попытался улыбнуться, и на этот раз момент был выбран лучше. Золотое правило гласит: сперва скажи что-то позитивное, затем улыбнись, тогда это произведет впечатление искренности. Если ты делаешь это в обратном порядке, улыбка может означать что угодно: вкрадчивость, заигрывание – то, что выгодно в данный момент говорящему. У этой женщины было достаточно жизненного опыта, чтобы разбираться в таких вещах.

Сделав вид, что собирается уходить, он потянул за собой Асада:

– Так, значит, договорились, фру Йенсен! Кстати, в каком пароходстве работает ваш сын?

Она понимала, в каком порядке должны следовать реплика и улыбка.

– Ох, если б я помнила! Так много разных компаний, на которые он работал! – Вот теперь она улыбнулась.

Карлу часто доводилось видеть пожелтевшие зубы, но такие желтые ему попались впервые.

– Он ведь, кажется, штурман?

– Нет, он стюард. Лассе хорошо разбирается в продуктах питания.

Карл мысленно вызвал образ мальчика, обнимавшего за плечи Денниса Кнудсена. Мальчика, которого называли Атомосом, поскольку его отец производил что-то для атомных станций. Когда это он успел приобрести знания о продуктах питания? Когда жил в приемной семье, где его воспитывали тумаками? В «Годхавне»? В раннем детстве у матери? Карл тоже много чего перепробовал в жизни, но не научился даже жарить яичницу. Если бы не Мортен Холланн, вообще бы пропал.

– Как это замечательно, когда у детей все складывается хорошо! Ты тоже, наверное, с нетерпением ждешь возвращения брата? – Карл обернулся к изуродованному парнишке.

Тот разглядывал гостей с явным подозрением, будто думал, что они явились что-нибудь украсть.

Его взгляд переметнулся на мать, но она не повела даже бровью. Теперь парень уж точно ничего не скажет.

– И где же ваш сын сейчас плавает?

Женщина взглянула на Карла, и улыбка сползла с ее губ.

– Лассе часто ходит в Балтийском море, но сейчас отправился, по-моему, в рейс по Северному. Бывает, что он уходит на одном корабле, а возвращается уже на другом.

– Это должно быть какое-то крупное пароходство. Вы не помните, как оно называется? Вы не опишете мне логотип компании?

– Нет, к сожалению, не могу. Я далека от таких вещей.

Она снова поглядела на младшего сына. Парнишке все известно, это было видно по его лицу. Если бы она разрешила, он наверняка смог бы нарисовать этот чертов логотип!

– Он ведь есть на машине, которая приезжает к вам несколько раз в неделю, – вставил Асад.

Момент был выбран неудачно. Взгляд паренька сделался очень тревожным, а женщина глубоко затянулась сигаретой и выпустила густое облако дыма, полностью скрывшее ее лицо.

– Об этом мы ничего особенного не знаем, только так, понаслышке, от соседа, который вроде бы видел машину, но он мог и ошибиться.

Карл потянул за собой Асада.

– Мы благодарим вас и откланиваемся на сегодня, – сказал он женщине. – Попросите вашего сына Лассе позвонить мне, когда он вернется. Мы переговорим, чтобы уж поскорей покончить с этим делом.

Карл и Асад направились к двери, и женщина в инвалидном кресле поехала вслед за ними.

– Ханс, отвези меня на улицу, – обратилась она к сыну. – Хочется подышать свежим воздухом.

Карл понял, что она будет следить за ними, не спуская глаз, пока они не покинут границ усадьбы. Если бы во дворе или за домами стояла машина, Карл подумал бы, что они хотят скрыть от него присутствие Ларса Хенрика, который где-то прячется. Но интуиция подсказывала другое: старшего сына действительно не было дома и женщина хотела, чтобы они поскорее отсюда убрались.

– Просто удивительно, какие у вас тут постройки. Наверное, раньше здесь была фабрика?

Она ехала за ними по пятам и попыхивала новой сигареткой. Сын катил коляску по дорожке, подталкивая сзади. Даже его изуродованное лицо выдавало сильное волнение.

– У моего мужа была фабрика, производившая контейнеры для атомных станций, которые отвечали самым передовым требованиям технологии. После его смерти мы переехали сюда из Кёге.

– Да, я помню эту историю. Глубоко вам сочувствую. – Карл махнул рукой на ровные стены двух ближайших строений. – Это сюда собирались перенести производство?

– Да, сюда и в большой ангар. – Она обвела рукой строительную площадку. – Там сварочный цех, там – испытательная барокамера и монтажный цех в ангаре. То здание, где я живу, предназначалось под склад готовых контейнеров.

– А почему вы не живете в доме? На вид это хороший дом, – спросил Карл и вдруг обнаружил, что рядом с одним из зданий выстроился целый ряд серовато-черных бачков, которые не вписывались в общую картину.

Возможно, они остались от предыдущего владельца. В таких местах, как это, жизнь порой текла удивительно медленно.

– Ой, знаете ли, там столько разных вещей, которые не годятся в современных условиях! Да еще и пороги в дверях, мне с ними не сладить! – Она похлопала по подлокотнику своего инвалидного кресла.

Тут Карл почувствовал, что Асад незаметно дергает его за рукав.

– Вон там осталась наша машина. – Карл кивнул ему в другую сторону.

– Я лучше пройду через зеленую изгородь и взгляну на дорогу, – сказал Асад, но Карл видел, что все его внимание направлено на металлический лом, сваленный в кучу возле заброшенного бетонного фундамента.

– Да, вся эта дрянь уже лежала там, когда мы сюда приехали, – сказала женщина с таким выражением, словно полконтейнера ржавого железа могло иметь какое-то значение при том удручающем запустении, в каком находился весь участок.

Трудно было разобрать, из чего состоит этот хлам. Наверху кучи лежало несколько серовато-черных бачков. На них не было никаких надписей, однако там могло храниться какое-нибудь масло или большие порции продуктов питания.

Знай Карл, что задумал Асад, он бы его остановил. Но прежде чем он успел что-то сообразить, его помощник уже перебирался через кучи металлических прутьев, спутанных веревок и пластиковых труб.

– Ах, простите, но мой приятель неисправимый коллекционер! Асад, что ты там нашел? – крикнул Карл.

Однако помощник ему не подыграл. Нацеленный на добычу, он уже ничего не видел и не слышал. Раскидывая ногой и переворачивая ржавые железяки, он выхватил что-то из кучи: это оказалась тонкая металлическая пластина. Подергав, он вытащил ее. Она была в полметра в ширину и не менее четырех в длину. Он перевернул свою находку. «Интерлаб АО» было написано на обороте.

Асад посмотрел на Карла, и тот взглядом выразил ему свое восхищение. Ай да молодец! И как только он ее углядел! «Интерлаб АО» – это же большая лаборатория Даниэля Хейла, переехавшая с тех пор в Слангеруп. Так, значит, между этим семейством и Даниэлем Хейлом существовала непосредственная связь!

– Компания вашего мужа, фру Йенсен, называлась ведь не «Интерлаб»? – спросил Карл, с улыбкой посмотрев на ее стиснутый рот.

– Нет. Так называлась фирма, которая продала нам этот участок и несколько зданий.

– Мой брат работает в «Ново»[26]. Помнится, он как-то упоминал эту фирму, – сказал Карл, мысленно прося прощения у старшего брата, который в данный момент, вероятно, кормил норок в Фредериксхавне. – «Интерлаб»… Они как будто изготовляли энзимы или что-то в этом роде?

– Это была исследовательская лаборатория.

– Кажется, фамилия владельца была Хейл? Даниэль Хейл, да?

– Да. Человек, который продал все это моему мужу, носил фамилию Хейл. Только это был не Даниэль Хейл, он тогда был еще совсем мальчиком. Их семья перенесла лабораторию на север, а после смерти старшего Хейла они переехали еще куда-то. А отсюда все начиналось. – Она повела рукой в сторону кучи железного хлама.

Да, если «Интерлаб» начинал с этого, то он действительно проделал колоссальный путь, чтобы достигнуть нынешних высот!

Карл внимательно наблюдал за женщиной, пока она говорила. Все в ней дышало замкнутостью, а тут вдруг такой поток слов! В ее поведении не заметно было ничего лихорадочного, скорее напротив. Казалось, она контролирует каждое слово. Она хорошо держала себя в руках и старалась показать, что ничего особенного не происходит. Это и наводило на подозрения.

– Это ведь его не так давно убили? – вставил Асад.

На этот раз Карл с удовольствием пнул бы его в голень. Дома надо будет провести с ним серьезную беседу на тему, как важно держать язык за зубами.

Карл еще раз обернулся на здания. Они словно подавали ему какие-то сигналы. Глядя на них, он ощущал, как у него усиливается изжога.

– Разве Хейла убили? Ничего такого я не помню.

Сказав это, Карл сердито сверкнул на Асада глазами и снова повернулся к хозяйке усадьбы.

– Знаете, я бы с удовольствием посмотрел, с чего начинался «Интерлаб». Было бы интересно рассказать это брату. Он так часто говорил о том, как хотел бы начать самостоятельное дело. Вы позволите нам посмотреть остальные строения? Частным образом, разумеется.

Она улыбнулась ему с чрезмерной приветливостью. Значит, сейчас последует отказ. Она не хотела больше его терпеть. Поскорей бы уж, мол, ты убрался.

– Ах, я бы с удовольствием. Но сын все запер на замок, и все ключи у него. Но когда будете с ним разговаривать, спросите заодно и об этом. Тогда вы сможете и брата с собой привести.

Когда они проезжали мимо дома с поврежденной стеной, возле которого погиб Даниэль Хейл, Асад сидел молча.

– Да, в усадьбе что-то явно было не так, – произнес Карл. – Надо будет приехать туда с ордером от судьи.

Но Асад словно не слышал. Всю дорогу он сидел, устремив перед собой невидящий взгляд. Даже когда у Карла зазвонил мобильник и он потянулся за наушником, Асад не вышел из оцепенения.

– Да, – сказал Карл, ожидая услышать какой-нибудь острый выпад Вигги.

Он знал, почему она звонит. Опять нехорошо получилось. Презентация была перенесена на сегодня. Чертова презентация! Карл действительно вполне обошелся бы без горстки жирных чипсов и бокала самого дешевого вина, не говоря уже о недоноске, с которым она связалась!

– Да, это я, – произнес голос в трубке. – Хелле Андерсен из Стевнса.

Карл снизил скорость и навострил уши.

– Уффе пришел сюда, в старый дом. Я как раз была тут у них, и вдруг приезжает такси из Клиппинге, и он там сидит. Шофер раньше уже возил Мерету и Уффе, так что сразу узнал его, когда увидел на обочине шоссе у поворота на Леллинге. Он ужасно измотался и сейчас сидит тут на кухне и пьет воду стакан за стаканом. Что мне делать?

Карл посмотрел на светофор. Повеяло тревогой. Хотелось развернуться в обратную сторону и вдавить педаль газа в пол.

– С ним все в порядке?

– Сама не знаю. – В голосе Хелле слышалась озабоченность, в нем не хватало обычной деревенской бодрости. – Он весь в грязище, как будто его пропустили через фановую трубу, а вообще какой-то он не такой.

– Это в каком смысле?

– Сел и сидит. Ну, как будто над чем-то сильно задумался. Оглядывается вокруг, словно не узнает кухню.

– Неудивительно. Как он может ее узнать!

Карл представил медные сковородки, которыми была сверху донизу увешана вся стена антикварской кухни. Хрустальные бокалы на полках, обои пастельных тонов, расписанные экзотическими плодами. Понятно, что Уффе тут ничего не узнавал.

– Да нет! Я не про обстановку. Ну, не знаю, как вам объяснить. У него такой вид, точно ему тут страшно, но он все равно не хочет садиться в машину, чтобы ехать со мной.

– И куда же вы собираетесь его отвезти?

– В полицейский участок. Не позволю же я ему, прости господи, снова шляться по дорогам. Но он не соглашается ехать. Даже не согласился, когда его вежливо попросил антиквар.

– Он что-нибудь сказал? Хоть словечко?

Женщина на другом конце линии покачала головой – такое всегда чувствуешь:

– Нет, ни звука. Но вот как-то так сел и сидит. Прямо как наш первый мальчик, когда ему не давали, чего он хочет. Помню, как-то раз в супермаркете…

– Хелле! Вы должны позвонить в «Эгелю». Уффе пропадает уже четвертый день. Их надо успокоить, что с ним все в порядке.

Это было единственно правильное решение. Если он вмешается, все пойдет кувырком. Газетчики будут потирать свои черные от типографской краски ручонки.

Впереди показались приземистые домики вдоль дороги на Старый Кёге. Старинный ларек мороженщика. Заброшенный магазин электротоваров, где ныне нашли приют несколько пышногрудых красоток, причиняющих много хлопот местному отделению полиции нравов.

Посмотрев на Асада, Карл подумал, не свистнуть ли погромче у него над ухом, чтобы проверить, есть ли жизнь в этом оцепенелом существе. Бывает же иногда, что человек умирает с отрытыми глазами посреди недосказанной фразы.

– Эй, Асад! Ты меня слышишь? – спросил он, не надеясь получить ответ.

Карл протянул руку мимо впавшего в летаргию помощника, открыл бардачок и нащупал там полупустую пачку «Лаки страйк».

– Карл, может быть, хватит? Вся машина провоняла табаком, – неожиданно бодро отреагировал на это Асад.

Ишь, чего захотел! Если ему мешает сигаретный дым, так шел бы домой пешком!

– Давай-ка остановись прямо здесь! – продолжал Асад, которому, очевидно, пришло в голову то же самое.

Карл захлопнул дверцу бардачка и нашел небольшую площадку перед поворотом на одну из узких дорог, ведущих к пляжу.

– Карл, что-то там было совсем неладно. – Асад обратил на него взгляд своих темных глаз. – Я подумал над тем, что мы там видели. Что-то там было совсем не то.

Карл медленно кивнул. От этого Асада, кажется, ничего не скроешь.

– В комнате у старушки было четыре телевизора.

– Вот как? Я видел только один.

– Три стояли в ряд на полу в углу за кроватью. Они были сверху прикрыты, но я увидел, как они светятся.

Должно быть, у него глаз не только орлиный, но еще и совиный!

– Три телевизора, накрытые покрывалом. Неужели ты мог это разглядеть с такого расстояния? Там же было темно, как в могиле.

– Они там стояли у стены на полу за спинкой кровати. Не очень большие. Скорее вроде… – Он задумался, подыскивая слово. – Вроде…

– Вроде мониторов?

Асад торопливо кивнул:

– И знаешь что? Я все больше и больше об этом думаю. Там стояло три или четыре монитора. Сквозь покрывало оттуда просвечивал серый или зеленый свет. Зачем они там стоят? Почему включены? И почему их прикрыли, как будто хотели, чтобы мы их не увидели?

Карл устремил взгляд на дорогу, по которой в город ехали грузовики. Действительно – почему?

– И потом, еще одна вещь…

Дальше Карл уже плохо слушал, барабаня большими пальцами по рулю. Если сейчас поехать в полицейскую префектуру и выполнить все требуемые процедуры, они вернутся сюда не раньше чем через два часа.

И тут снова зазвонил мобильник. Если это Вигга, он просто бросит трубку. С чего это она решила, что с ним можно связываться в любое время дня и ночи!

Но позвонила Лиза.

– Карл, Маркус Якобсен хочет, чтобы ты зашел к нему. Где ты сейчас?

– Ему придется подождать. Я в дороге по делам следствия. Это по поводу газетной статьи?

– Не знаю наверняка, но, возможно, именно поэтому. Ты же знаешь его. Он ходит такой молчаливый, когда о нас пишут что-то плохое.

– Тогда сообщи ему, что Уффе Люнггор нашелся и сейчас в безопасности. И что мы как раз над этим работаем.

– Над чем?

– Над тем, чтобы заставить газеты написать обо мне и о нашем отделе что-то положительное.

Затем он развернул машину назад, одновременно решая, включить ли мигалку.

– Асад, о чем ты начал только что говорить?

– О сигаретах.

– В каком смысле?

– Сколько времени ты куришь одну и ту же марку?

Карл поморщился. Действительно! А сколько времени вообще существует «Лаки страйк»?

– Марку ведь так вдруг не меняют, правильно? И на столе у нее лежало десять красных пачек «Принца». Совсем новые пачки. И пальцы у нее были совсем желтые, а у сына – нет.

– Ну и что ты этим хочешь сказать?

– Она курила «Принц» с фильтром, а ее сын не курит, я в этом уверен.

– Ну и что дальше?

– Тогда почему же сигареты, которые лежали в пепельнице сверху, были без фильтра?

Тут Карл понял – это выезд по тревоге!

В тот же день

Работа шла медленно, так как пол был ровный, а люди, которые из-за стены контролировали действия Мереты при помощи монитора, не должны были ничего заподозрить по равномерному подрагиванию ее спины.

Почти всю ночь она просидела спиной к камерам наблюдения, расположенным в середине комнаты, и затачивала пластинку, которую два дня назад разломала на две части. По иронии судьбы эта пластинка от куртки, поддерживавшая форму капюшона, должна будет послужить ей орудием, с помощью которого она покинет этот мир.

Мерета положила обе палочки себе на колени и тщательно ощупала. Одна скоро станет острой, как шило, другой она придала форму пилки для ногтей с заточенным лезвием. Вероятно, когда настанет час, вторая больше подойдет. Пластиковым шилом она вряд ли сумеет проделать в артерии достаточно широкую дырку, а если дело пойдет слишком медленно, ее, пожалуй, выдаст кровь на полу. Мерета ни минуты не сомневалась, что, обнаружив это, они тотчас же опустят давление в камере, поэтому самоубийство должно быть исполнено быстро и эффективно.

Умирать тем способом, который задумали они, она не хотела.

Заслышав в переговорном устройстве голоса, доносившиеся откуда-то из коридора, она засунула обе палочки в карман куртки, а сама согнула плечи и замерла в таком положении. Лассе уже не раз заставал ее в подобной позе, и сколько бы он тогда ни кричал, она никак не реагировала, так что для него в этой картине не будет ничего необычного.

Понурившись, Мерета продолжала сидеть, поджав под себя ноги и глядя на свою длинную тень, которая вырисовывалась в свете прожекторов, горевших у нее за спиной. Там на стене было ее настоящее «я» – резко очерченный силуэт до крайности опустившегося человека. Растрепанные волосы ниже плеч, изношенная куртка, висящая как на вешалке. Пережившее себя существо, которое вскоре исчезнет – как только погаснет свет. Сегодня четвертое апреля 2007 года. Ей оставалось жить еще двадцать один день, но она решила совершить самоубийство на пять дней раньше этого срока, десятого мая. В этот день Уффе исполнится тридцать четыре года, и она, вскрывая вены, будет думать о нем, мысленно посылая ему свою любовь и нежность и мечты о том, какой прекрасной могла бы быть жизнь. Его светлое лицо станет последним образом, который она унесет с собой. Образ Уффе, милого брата.

– Сейчас дело пойдет быстро, – раздался в переговорном устройстве громкий голос женщины из-за стеклянной стены. – Лассе будет здесь через десять минут. Надо, чтобы все было готово к его приходу. Так что, сынок, соберись и не расслабляйся!

В ее голосе слышалось лихорадочное возбуждение. За зеркальными окнами что-то загрохотало. Мерета взглянула в сторону шлюза, но бачки в нем не появлялись. Внутреннее чувство времени также подсказывало ей, что для этого еще рано.

– Как же, мама! – крикнул ей в ответ тощий молодой человек. – Нам же надо поставить здесь другой аккумулятор. В той батарее, что тут стоит, нет тока. Если ее не сменить, мы не сможем устроить взрыв. Так мне недавно сказал Лассе.

Взрыв? Мерету пробрал озноб. Неужели это случится прямо сейчас?

Бросившись на колени и стараясь думать об Уффе, она принялась изо всей силы натачивать о гладкий бетонный пол свой самодельный пластиковый ножик. Возможно, у нее в запасе всего десять минут. Если сделать глубокий разрез, она, может быть, потеряет сознание минут через пять. Сейчас это самое главное.

Пластинка слишком медленно принимала нужную форму. Мерета тяжело дышала и даже постанывала. Лезвие все еще было недостаточно острым. Она покосилась на щипцы, но они затупились, пока она выцарапывала в бетонном полу свое послание.

– О-о! – прошептала она. – Хотя бы еще один денечек, и все было бы готово.

Мерета отерла проступивший на лбу пот и поднесла руку ко рту. Не сумеет ли она перегрызть артерию, если постараться? Она попробовала укусить себя за запястье, но зубы лишь скользили по коже. Тогда она перевернула руку и попробовала вонзить в нее клыки, но для этого она чересчур исхудала. Мешала проступившая косточка, ее зубы оказались недостаточно острыми.

– Чем она там занимается? – пронзительно закричала ведьма за стеной, уткнувшись лицом в окошко.

Видны были только выпученные глаза, лицо же оставалось в тени, которую отбрасывала ее голова, освещенная сзади яркими прожекторами.

– Открой шлюз на всю ширину. Сделаем это сейчас же, не откладывая, – приказала она сыну.

Мерета посмотрела на фонарик, лежавший под ручкой шлюза. Бросив пластинку, она на четвереньках поползла от гримасничающей рожи в окне к шлюзу. Все существо ее безмолвно рыдало и молило о жизни.

По переговорной системе она слышала, как мужчина за стеной гремит затвором шлюза, но тут она схватила фонарик и воткнула его в приготовленную ямку в полу.

Послышался щелчок, и карусельный затвор заработал. С бешено колотящимся сердцем Мерета не отрываясь следила за дверцей шлюза. Если фонарик и ручка не выдержат, она пропала! От перепада давления ее тело взорвется, как граната.

– Милый, милый Боженька, не дай этому случиться! – взмолилась она, отползая за пластинкой, слушая, как стучит ручка, наталкиваясь на фонарик.

Она обернулась и увидела, как фонарик едва заметно пошатнулся. Затем раздался новый звук, которого не было раньше. Это напоминало звук заработавшего зума в фотокамере. Механическое жужжание исправно работающей аппаратуры, за которым последовал быстрый толчок в дверцу шлюза. Внешний затвор шлюза открылся, и теперь все давление удерживалось только внутренней перегородкой. От самой жуткой смерти, какую можно себе представить, ее теперь отделял только фонарик. Но фонарик больше не шатался. Возможно, дверца приоткрылась на какую-то сотую долю миллиметра, так как еле слышный свист выходящего из камеры воздуха усилился, перейдя в пронзительный свист.

Через несколько секунд она почувствовала это на своем организме. Внезапно в ушах громко запульсировала кровь, и нос заложило, как бывает при начинающейся простуде.

– Мама, она заперла дверцу! – послышался голос мужчины.

– Так отключи механизм и снова включи, дурень! – рявкнула женщина.

На секунду пронзительный свист сменился более тихим. Затем механизм снова включили, и звук опять стал звонче.

Несколько раз они тщетно пытались привести в действие внутренний затвор, а Мерета тем временем продолжала точить пластинку.

– Ее давно пора было убить. Ты понял? – крикнула за стеной старая чертовка. – Сбегай за кузнечным молотом, он стоит за домом.

Мерета подняла взгляд на иллюминаторы. Несколько лет они были для нее решеткой темницы и в то же время защитой от нелюдей, засевших снаружи. Если стекла не выдержат, она в тот же миг погибнет. Давление выровняется за считаные секунды. Может быть, она умрет, не успев даже ничего почувствовать.

Она положила руки на колени и приставила пластиковый ножичек к левому запястью. За последнее время она тысячи раз разглядывала эту жилку. Ее нужно проткнуть. Тоненькая жилка беззащитно вырисовывалась под нежной и прозрачной кожей.

Стиснув нож в кулаке, Мерета закрыла глаза и нажала, но до жилки не достала. Было больно, но кожа осталась цела. Она посмотрела на след, оставленный лезвием, – широкий и длинный, он казался глубоким, но на запястье даже не проступила кровь. Самодельный ножик был недостаточно острым.

Она схватила с пола пластиковую иглу. Широко раскрыв глаза, Мерета определила место, где кожа над артерией была тоньше всего. Затем надавила. Это оказалось не так больно, как она думала. Кровь окрасила острие, и Мерета сразу успокоилась. У нее отлегло от сердца, и она невозмутимо наблюдала, как из руки сочится кровь.

– Да ты порезала себя, скотина этакая! – заорала женщина, колотя молотком по стеклу так, что по камере разнеслось гулкое эхо.

Но Мерета отгородилась от нее и ничего не чувствовала. Она легла на спину, собрала на затылке отросшие волосы и устремила взгляд на последнюю, еще работающую люминесцентную трубку.

– Уффе, прости меня, – прошептала она. – Я не могла больше ждать.

Она улыбнулась представшему перед глазами образу, и он улыбнулся ей в ответ.

Грохот молота по стеклу развеял вызванный мечтой образ. Мерета перевела взгляд на иллюминатор: стекло вибрировало от ударов, стало непрозрачным под сетью трещин, да и только. После каждого напрасного удара мужчина издавал стон бессилия. Затем он попробовал разбить другое стекло, но оно тоже не поддалось. Видно было, что тощие руки парня не привыкли к таким тяжелым орудиям. Интервалы между ударами становились все длиннее.

С улыбкой она посмотрела на свое тело, безвольно вытянувшееся на полу. Так вот как выглядела Мерета Люнггор перед смертью! Еще немного, и ее тело будет расчленено и выброшено на помойку, но это ее уже не волновало. К тому времени душа ее будет свободна. Для нее настанут новые времена. Ей пришлось пережить ад на земле, и всю свою жизнь она провела в горести. Из-за нее пострадали другие люди. В иной жизни хуже этого уже ничего не может случиться, если только есть иная жизнь. А если там вообще ничего не будет, то чего же тогда бояться?

Она скользнула взглядом вниз и обнаружила, что темно-красное пятно на полу было не больше ладони. Тогда она перевернула руку и посмотрела на проколотое место. Кровотечение почти остановилось. Несколько капель проступило на коже, они слились вместе и медленно начали сворачиваться.

Между тем удары молота снаружи смолкли, и не слышно было ничего, кроме посвистывания воздуха в щели шлюза и громкого биения пульса в ушах. Эти удары сделались громче. Прислушавшись к себе, Мерета заметила, что голова заболела, а все тело и суставы заломило, как при начале гриппа.

Тогда она снова взялась за иглу и глубоко вонзила ее в только что закрывшуюся ранку, даже подвигала иглой вверх и вниз и покачала во все стороны, чтобы расширить порез.

– Мама, я пришел! – послышался новый голос.

Это был Лассе. Затем в переговорной системе раздался испуганный голос его брата:

– Я хотел поменять батарейку, но мама велела мне принести молот. Лассе, я не смог разбить стекло, хотя старался изо всех сил.

– Молотом его не расколотишь, – ответил Лассе. – Твоих сил для этого мало. Надеюсь, ты не сломал детонаторы?

– Нет, я смотрел, куда бить. Я правда очень старался.

Мерета вытащила иголку из раны и посмотрела вверх на помутневшее стекло, по которому во все стороны разбегались трещины. Рана на запястье кровоточила теперь сильнее, но все же недостаточно. О господи, почему? Неужели она проколола не артерию, а вену?

Тогда она уколола себя в другую руку. Резко и глубоко. Тут, слава богу, кровь потекла сильнее.

– Мы не могли помешать полиции зайти на территорию усадьбы, – сказала вдруг ведьма.

Мерета затаила дыхание. Увидела, как кровь вдруг вырвалась из раны и потекла быстрее. Полиция? Неужели сюда приходила полиция?

Она закусила губу. Почувствовала, что головная боль усилилась, а сердце забилось слабее.

– Они знают, что этот участок раньше принадлежал Хейлу, – продолжала женщина. – Один из них прикинулся, будто не слышал о гибели Даниэля Хейла поблизости отсюда, но он солгал, Лассе, я поняла это по выражению его лица.

Мерета почувствовала давление в ушах, как при посадке самолета, только оно было намного сильней и быстро усиливалось. Она попыталась зевнуть, но не смогла.

– Зачем я им понадобился? Это имеет отношение к тому полицейскому, о котором писали газеты? Это тот, который заведует новым отделом? – спросил Лассе.

Из-за пробок в ушах голоса доносились до Мереты словно откуда-то издалека, но она не хотела пропустить, что они говорят. Ей надо услышать все.

– Лассе, я не знаю, – плачущим голосом отозвалась женщина из-за стены. – Не знаю! – то и дело повторяла она.

– Почему ты думаешь, что они сюда вернутся? – продолжал он спрашивать. – Ты же сказала, что я ушел в рейс.

– А как же! Они ведь знают, в каком пароходстве ты работаешь. Они слышали про автомобиль, который от них приезжает. Тот черный об этом проговорился, а полицейский-датчанин за это на него рассердился, это было сразу видно. Они наверняка уже знают, что ты уходил в море на несколько месяцев, а сейчас работаешь по снабжению. Они все выяснят, Лассе, я это знаю. И то, что ты несколько раз в неделю присылаешь сюда излишки съестного на машине от пароходства, – для этого ведь достаточно просто позвонить, и ты не сможешь этому помешать. Думаю, они уехали только за ордером на обыск. Они спрашивали, нельзя ли осмотреть участок.

Мерета затаила дыхание. Так, значит, полиция еще вернется? С ордером на обыск? Неужели они так думают? Взглянув на кровоточащее запястье, она крепко зажала вену ладонью. Кровь продолжала сочиться из-под большого пальца и медленно капала ей на колени. Она решила, что вновь откроет рану только тогда, когда будет уверена, что битва проиграна. Вероятно, они одержат верх, но пока что ее враги находились в затруднительном положении. Какое это было чудесное чувство!

– На каком основании они собирались осматривать участок? – спросил Лассе.

Мерета почувствовала, что давление в ушах нарастает. Ей уже почти не удавалось его выровнять, но она старалась держать рот открытым и вслушивалась в каждое слово. Сейчас добавилось еще и давление в бедре. И в челюстях.

– Следователь-датчанин сказал, что его брат работает в «Ново» и поэтому ему хочется осмотреть место, где начиналось такое крупное предприятие, как «Интерлаб».

– Какая ерунда!

– Поэтому я и позвонила тебе.

– Во сколько они тут были?

– Всего двадцать минут назад.

– В таком случае в нашем распоряжении, возможно, осталось меньше часа. А надо еще и собрать по кусочкам труп и куда-то спрятать. Мы не успеем, нужно же время, чтобы все прибрать и помыть. Нет, придется все отложить. Сейчас главное сделать так, чтобы они ничего не нашли и отстали от нас.

Мерета приложила усилие, чтобы отогнать от себя слова «собрать по кусочкам». Неужели Лассе действительно говорил о ней? Как вообще можно быть таким мерзким циником?

– Желаю вам, чтобы они приехали и поймали вас, прежде чем вы успеете удрать! – крикнула она. – Чтоб вам, мерзавцам, сгнить в тюрьме! Ненавижу вас! Слышите? Всех вас ненавижу!

Она медленно поднялась с пола, глядя на расплывчатые тени за помутневшим окном.

– Значит, ты теперь наконец поняла, что такое настоящая ненависть, – ледяным голосом заговорил Лассе. – Ты поняла это, Мерета? – крикнул он.

– Лассе, ты ведь собирался взорвать сейчас это здание! Ты не забыл? – вмешалась женщина.

Мерета напрягла слух в ожидании ответа.

Повисло молчание. Лассе, вероятно, обдумывал, как поступить. Речь шла о ее жизни. Он обдумывал, как удобнее всего убить ее так, чтобы самому не попасться. Для него речь шла не о Мерете, на ней давно был поставлен крест. Речь шла только о них самих.

– Нет, мама, при сложившихся обстоятельствах мы не можем это сделать сейчас, придется подождать. Они не должны заподозрить, что тут что-то неладно. Если мы сейчас все взорвем, весь наш план пойдет насмарку. Тогда мы не получим страховку. Нам придется исчезнуть. Навсегда.

– Лассе, я так не могу, – сказала женщина.

«Ну так и умри вместе со мной, старая ведьма», – подумала Мерета.

С тех пор как она однажды заглянула в глаза Лассе на свидании в кафе «Банкрот», ей больше ни разу не доводилось слышать в его голосе такой нежности.

– Знаю, мама, знаю, – ответил он ей.

В это мгновение в его голосе появилось что-то почти человеческое, но затем он задал вопрос, от которого Мерета еще сильнее сжала рану на запястье:

– Так ты говоришь, она заклинила люк?

– Да. Разве ты не слышишь? Давление выравнивается слишком медленно.

– Тогда я включу таймер.

– Таймер, Лассе? Но с таймером сопла откроются только через двадцать минут. Нельзя ли сделать это как-то иначе? Она перерезала себе вены. Нельзя ли остановить вентилятор?

Таймер? Разве они не говорили, что могут сбросить давление в любой момент, как только пожелают? Что она не успеет ничего над собой сделать, прежде чем они полностью откроют трубы? Так, значит, они солгали?

Мерета чувствовала, что она на грани истерики.

«Держи себя в руках! – пронеслось у нее в голове. – Следи за своей реакцией, не уходи в себя!»

– Что толку останавливать вентилятор? – с досадой возразил Лассе. – Ее проветривали только вчера, ей теперь хватит воздуха на целую неделю. Нет, я все-таки включу таймер.

– Ну что, Лассе, никак у вас возникли проблемы? – крикнула Мерета. – Не срабатывает ваша дрянная машина?

Он сделал вид, будто ему просто смешны ее слова, однако эта уловка не смогла обмануть Мерету: она отчетливо слышала, что ее издевка привела его в ярость.

– Можешь не беспокоиться, – произнес он сдержанно. – Тут все сконструировано моим отцом. Эта испытательная барокамера – самая совершенная в мире. Здесь изготавливались самые лучшие в мире и самые надежные контейнеры. На большинстве таких предприятий в контейнеры закачивают воду и испытывают их на давление изнутри, а на папином заводе их проверяли и на внешнее давление. Учитывались все показатели. Таймер контролировал температуру и влажность в камере, учитывал все факторы для того, чтобы давление не выравнивалось чересчур быстро. Иначе в контейнерах при контроле качества обнаруживались трещины. Вот почему, Мерета, на это уходит определенное время. Только поэтому!

Да они же все тут помешанные!

– У вас действительно есть проблемы, – крикнула она. – Вы же сумасшедшие. Вы такие же обреченные, как я.

– Проблемы? Я тебе покажу проблемы! – закричал он злобно.

Она услышала за стеной какую-то возню, а затем быстро удаляющиеся шаги. Потом с другой стороны окна возникла тень, и из переговорной системы на Мерету обрушился оглушительный грохот. Цвет стекла снова изменился: оно побелело и сделалось совсем непрозрачным.

– Если только ты не расколошматишь все здание в порошок, Лассе, то я оставлю тут столько визитных карточек, что все вам никогда не удастся удалить. Вам не уйти от расплаты. – Мерета засмеялась. – Ни за что не уйти! Уж я постараюсь.

В следующую минуту она услышала еще шесть взрывов. Это были выстрелы из двух стволов разом. Но оба стекла выдержали.

Вскоре затем Мерета почувствовала давление в плечевом суставе: не очень сильное, но было неприятно. А еще в лобной пазухе, в носовых пазухах и в челюсти. Кожа натянулась. Если это было следствием того минимального выравнивания давления, которое было вызвано свистящей струйкой в шлюзе, значит, когда давление будет полностью сброшено, ее ожидает нечто нестерпимое.

– Полиция сейчас будет тут, – крикнула она. – Я это чувствую.

Опустив взгляд, Мерета посмотрела на свою кровоточащую руку. Она хорошо понимала, что никакая полиция сюда не успеет. Скоро ей придется отнять палец от раны: через двадцать минут откроются сопла.

По другой руке потекла теплая струйка: это предательски вскрылся первый прокол. Сбывались предсказания Лассе. Как только давление внутри организма повысится, кровь хлынет из нее фонтаном.

Она чуть-чуть переменила позу, чтобы можно было прижать кровоточащую руку к колену, и у нее вырвался короткий смешок. Происходящее стало похоже на какую-то давно забытую детскую игру.

– Мерета, я включаю таймер, – произнес снаружи голос Лассе. – Через двадцать минут откроются сопла и начнут снимать давление в камере. Примерно за полчаса давление будет доведено до одной атмосферы. За это время ты действительно можешь успеть сама покончить с собой, я в этом не сомневаюсь. Но я этого уже не увижу. Слышишь, Мерета? Я не увижу этого, так как стекла в окнах стали совершенно непрозрачными. А раз я ничего не увижу, значит и другие тоже не смогут. Мы наглухо закроем камеру. У нас тут навалом гипсовых плит. А ты тем временем так или иначе умрешь.

Потом раздался смех женщины.

– Давай, братишка, помоги мне, – услышала Мерета голос Лассе.

Сейчас он заговорил иначе. Свысока.

Снаружи послышалась возня, и освещенность камеры стала уменьшаться. Затем они выключили прожекторы и загородили окна еще одним рядом плит. Под конец наступила полная тьма.

– Спокойной ночи, Мерета! – донеслось из-за стены. – Гореть тебе вечно в геенне огненной.

Затем он отключил переговорное устройство, и воцарилось безмолвие.

В тот же день

На дороге Е-20 оказалась необычайно длинная пробка. Полицейская сирена выла так, что Карл в салоне чуть не сходил с ума, но люди в других машинах будто ничего не замечали: спокойно сидели, погруженные в свои мысли, или слушали включенное на всю мощность радио, ни на что вокруг не обращая внимания.

Асад от возбуждения барабанил пальцами по приборной панели, а последние несколько километров до съезда с шоссе они в основном двигались по запасной полосе. Остальным водителям приходилось потесниться, уступая им дорогу.

Когда они наконец подъехали к усадьбе, Асад показал рукой на другую сторону дороги:

– Разве вон та машина была тут раньше?

Карл заметил этот автомобиль, только когда перевел взгляд на грунтовую дорогу, ведущую в никуда. За кустами, метрах в ста от главной дороги, прятался серо-стального цвета внедорожник.

– Не уверен, – сказал Карл, пытаясь не замечать мобильника во внутреннем кармане.

Затем он все же вынул его и посмотрел на номер. Звонили из полицейской префектуры.

– Да, Мёрк слушает, – сказал он, переведя взгляд на усадьбу.

Все было как прежде. Никаких признаков паники или бегства.

– Карл, все заработало, – раздался из трубки недовольный голос Лизы. – Все регистры снова доступны. Та женщина в Министерстве внутренних дел рассказала, как снять блокаду, и фру Сёренсен, как и просил Асад, уже ввела в компьютер все возможные комбинации персонального номера Ларса Хенрика Йенсена. Поработать пришлось порядком, так что мне кажется, вы должны ей большой букет, но теперь она уже отыскала этого человека. Две цифры его персонального номера, как и предполагал Асад, действительно были изменены. Он зарегистрирован в Греве на Стрёхусвай.

Она назвала номер дома.

Карл посмотрел на две чугунные цифры, глядевшие с фасада. Номер был тот самый.

– Спасибо тебе, Лиза, – по возможности восхищенным тоном отозвался Карл. – Передай мою благодарность фру Сёренсен. Это была превосходная работа!

– Но это еще не все.

Карл набрал в грудь побольше воздуха, следя за тем, как черные глаза Асада внимательно обшаривают местность. В том, как эти люди устроили свою жизнь, и впрямь было что-то странное.

– Ларс Хенрик Йенсен не имеет судимостей, он стюард по профессии, – тараторила в трубке Лиза. – Работает в пароходстве «Меркони» и плавает в основном по Балтийскому морю. Я только что говорила с его работодателями. Ларс Хенрик Йенсен отвечает у них за кейтеринг большинства судов этой линии. О нем отзываются как о хорошем работнике. Кстати, там все называют его Лассе.

Отвлекшись на минуту от разглядывания усадьбы, Карл спросил:

– Лиза, у тебя есть номер его мобильника?

– Есть только стационарный телефон.

Она назвала номер, но он не стал записывать. Зачем? Позвонить и сообщить, что через две минуты они придут?

– А мобильного нет?

– По этому адресу есть только один, на имя Ханса Йенсена.

О’кей, так зовут тощего молодого человека. Карл выслушал номер и поблагодарил еще раз.

– Что там? – спросил Асад.

Карл пожал плечами и вынул из бардачка регистрационное удостоверение машины.

– Ничего такого, чего бы мы еще не знали. Ну что, пошли?

Тощий молодой человек сразу открыл на стук и впустил гостей в дом, ничего не говоря, словно только и ждал их появления.

Хозяева явно хотели создать впечатление, будто пришельцы оторвали их от спокойного семейного обеда: на столе напротив двери, накрытом цветастой клеенкой, виднелась банка равиолей, которую они только что открыли. Если проверить, наверняка еда окажется совершенно холодной. Карла не обманешь таким фарсом для галерки!

– У нас ордер на обыск, – сказал он, вытаскивая из кармана регистрационное удостоверение, и помахал им перед носом молодого человека.

Тот вздрогнул при виде бумажки.

– Можно нам здесь осмотреться? – спросил Карл, жестом направляя Асада в сторону мониторов.

– Очевидно, мой ответ не будет играть никакой роли, – сказала женщина.

Она держала в руке стакан воды, и вид у нее был измученный. Воинственный огонек в глазах погас, но она не казалась испуганной, а скорее, просто смирилась с обстоятельствами.

– Вон те мониторы – для чего они у вас? – спросил Карл, указывая на зеленый свет, пробивавшийся сквозь накинутое покрывало.

– А, этим Ханс занимается. Мы тут живем в деревне, на отшибе, и слышать приходится всякое. Вот и установили несколько камер – следить, что делается поблизости от дома.

Но тут Асад снял покрывало с мониторов и покачал головой:

– Карл, экраны пустые, все три.

– Ханс, позволь спросить: почему мониторы работают, если они ни к чему не подключены?

Парнишка взглянул на мать.

– Они всегда включены, – ответила она так, словно удивилась вопросу. – Ток поступает от распределительного щитка.

– От распределительного щитка. И где же он находится?

– Не знаю. Лассе знает. – Она бросила на Карла торжествующий взгляд.

Вот он и зашел в тупик, так она думала. Пускай теперь, на здоровье, любуется глухой стеной!

– В настоящее время Лассе не находится в рейсе, как нам сообщили в пароходстве. Где же он в таком случае?

Она небрежно улыбнулась:

– Если Лассе не в рейсе, значит занят какой-нибудь дамой. В такие вещи он свою мать не посвящает, и правильно делает.

Улыбка стала шире. Желтые зубы уже изготовились для укуса.

– Пошли, Асад, – сказал Карл. – Тут нам больше нечего делать. Осмотрим другие здания.

Выходя за порог, он мельком взглянул на хозяйку, протянувшую руку за пачкой сигарет на столе. Улыбка исчезла с ее лица, значит они выбрали правильный путь.

– Асад, с этой минуты мы все время будем следить за тем, что происходит вокруг. Начнем с этого здания, – сказал Карл, указывая на самое высокое. – Стой здесь и следи, что будет происходить возле других построек. Понял?

Помощник кивнул.

Едва Карл отвернулся, как за спиной у него раздался тихий, но очень характерный звук. Обернувшись, он увидел, что Асад сжимает в руке складной нож с автоматически выбрасывающимся десятисантиметровым лезвием. Если правильно пользоваться этим оружием, противнику не поздоровится. А если неправильно, то не поздоровится всем.

– Асад, ты что? Это еще откуда?

Тот пожал плечами:

– Волшебный фокус. Потом он так же по волшебству исчезнет, обещаю.

– Сейчас же чтобы этого не было!

Асад постоянно удивлял Карла, и, похоже, неожиданностям никогда не будет конца. Незаконное оружие? Ну как можно было додуматься до такой глупости!

– Асад, мы находимся при исполнении служебных обязанностей. Ты понимаешь? Это совершенно недопустимо, так что отдай-ка его мне.

Та ловкость, с которой Асад одним движением убрал лезвие, невольно наводила на серьезные размышления.

Карл взвесил нож на ладони, потом под неодобрительным взглядом помощника спрятал в карман куртки. Даже его добрый старый скаутский нож весил значительно меньше.

Большой ангар был возведен на бетонном основании, которое под действием воды и морозов уже пошло трещинами. Обветшавшие оконные проемы зияли пустотой, изготовленные из клееного дерева балки потолочных перекрытий тоже несли следы ветра и непогоды. Это громадное помещение стояло совершенно пустым, если не считать кучи железного хлама и полутора или двух десятков таких же бачков, какие Карл видел снаружи.

Он пнул один бачок – тот завертелся волчком, и в нос ударило вонью. Когда бачок остановился, вокруг на земле осталась полоса вонючей жижи. Карл всмотрелся: никак там виднеются остатки туалетной бумаги? Он покачал головой. Бачки стояли тут под открытым небом, иногда под дождем. В таких условиях по прошествии некоторого времени все, что угодно, начнет вонять.

Он взглянул на днище пластикового бачка и узнал выдавленный на нем логотип пароходства «Меркони». Наверное, в этих ведрах привозили сюда излишки пищевых продуктов.

Вытащив из кучи железного лома солидный кусок арматуры, Карл вышел из помещения и, забрав с собой Асада, направился к трем зданиям позади.

– Стой здесь, – сказал он и начал осматривать навесной замок, ключ от которого имелся якобы только у Лассе.

В прежней служебной машине находился целый набор всяких инструментов, с помощью которых открыть такую штуку было проще простого. Теперь же пришлось, стиснув зубы, выполнять черную работу.

– Позови меня, если заметишь что-то необычное, – велел Карл Асаду и, используя железяку в качестве рычага, засунул ее в скобу замка.

Он не провозился и минуты, как к нему повернулся Асад и спокойно взял у него из рук железяку.

«Ладно, чем бы дитя ни тешилось, пускай попробует», – подумал Карл.

Через секунду железная скоба бухнулась на землю к его ногам.

В следующее мгновение он, бдительно осматриваясь и в самой глубине души слегка ощущая собственную неполноценность, уже входил в помещение.

Внутри оно напоминало то, в котором жила Улла Йенсен, только вместо мебели посреди зала выстроился ряд разноцветных газовых баллонов для сварочного аппарата и метров на сто тянулись стальные стеллажи. У двери в самом дальнем углу лежали штабелем металлические пластины из нержавеющей стали. Больше ничего особенного не было видно. Карл присмотрелся к двери. Она никак не могла вести наружу, иначе он бы ее заметил раньше.

Он подошел к двери и подергал: заперто. Однако латунная ручка блестела. Карл присмотрелся к замку фирмы «Руко»: местами замок тоже блестел, так что им явно пользовались.

– Асад, иди сюда и захвати с собой железку! – крикнул Карл.

– Разве ты не велел мне стоять снаружи? – спросил Асад, явившись на зов.

Карл протянул ему железку и показал на дверь:

– Ну-ка покажи мне, что ты умеешь!

Навстречу им пахнуло какими-то тяжелыми духами. Кровать, стол, компьютер, зеркало во весь рост, красный ковер «Вильтакс», раскрытый платяной шкаф с костюмами и двумя-тремя синими мундирами, умывальник со стеклянной полочкой и целой батареей лосьонов после бритья. Кровать была застелена, бумаги сложены аккуратной стопкой – ничто не указывало на нервное состояние хозяина.

– Как ты думаешь, Карл, почему он запер дверь? – спросил Асад, осматривая стол.

Затем он опустился на колени и заглянул под кровать. Карл оглядел остальное. Асад прав: здесь нет ничего такого, что нужно было бы прятать. Зачем же было запирать дверь?

– Карл, здесь что-то есть. Иначе не было бы этого замка.

Карл кивнул и полез в платяной шкаф. Снова запах духов. Все вещи им прямо пропитаны. Карл постучал по задней стенке, но ничего необычного не обнаружил. Асад тем временем поднял ковер – никакого люка.

Они осмотрели стены и потолок, и их взгляды одновременно сошлись на зеркале, одиноко висевшем посреди матово-белой стены.

Карл простукал стену. Она производила впечатление капитальной.

– Может быть, оно снимается, – подумал он вслух и попробовал сдвинуть зеркало, но оно, похоже, было приделано крепко.

Тогда Асад, прижавшись щекой к стене, заглянул за раму.

– По-моему, оно подвешено с другой стороны. Там есть такой замочек.

Он засунул палец за зеркало и открыл защелку. Затем взялся за край и потянул на себя. Зеркало качнулось в сторону, в нем проплыла панорама комнаты, а позади в стене открылся черный проем в человеческий рост.

«В следующий раз, выезжая на дело, я хорошенько подготовлюсь», – подумал Карл. Перед его внутренним взором возник карманный фонарик, лежащий на бумагах в ящике письменного стола. Он протянул руку в поисках выключателя, а сам с тоской вспомнил свой пистолет. На секунду в груди возникла знакомая тяжесть.

Карл перевел дух и прислушался. Нет, никого там, черт возьми, нет и не может быть! Как бы они, спрашивается, заперлись на висячий замок, который находится снаружи? Или брат или мать Ларса Йенсена собирались запереть его в этом тайном убежище, если сюда сунется полиция?

Нащупав неподалеку от проема выключатель, Карл нажал на него, готовый отскочить в сторону, если кто-то там затаился. В первую секунду представшая их глазам сцена замерцала, затем загорелись люминесцентные лампы.

И тут все стало ясно.

Они напали на нужный след, в этом уже не оставалось сомнения.

Карл почувствовал, как за ним бесшумно скользнул в открывшееся помещение Асад. Вдоль стен были расставлены потертые стальные столы, над ними по стенам были развешены доски. Карл подошел к ним. Перед его глазами пестрели фотографии Мереты Люнггор во всех возможных видах: начиная с первого выступления в парламенте и кончая идиллическими домашними сценами на тенистой лужайке в Стевнсе. Безмятежные мгновения, запечатленные человеком, который желал ей зла.

Переведя взгляд на один из стальных столов у стены, Карл сразу же отметил, как систематично действовал этот Лассе, он же Ларс Хенрик, стремясь добиться своей цели.

В первой стопке были собраны все бумаги из «Годхавна». Карл взял одну и увидел оригиналы документов, относящихся к Ларсу Хенрику Йенсену, – те, что пропали там несколько лет назад. На паре листов были представлены его первые неуклюжие попытки изменить персональный номер. Дальше у него стало получаться все лучше и лучше, а когда дошло до верхнего листка, он уже набил руку. Да, Лассе потрудился над документами, которые хранились в «Годхавне», и этим выиграл время.

Асад указал на следующую пачку. Там была переписка Лассе с Даниэлем Хейлом. Из нее явствовало, что «Интерлаб» еще не получил последнюю часть оплаты за строения, которые много лет назад были проданы отцу Лассе. В начале 2002 года Даниэль Хейл сообщал факсом, что намерен обратиться в суд. Иск составлял два миллиона крон. Даниэль Хейл сам торопил свою гибель, но откуда ему было знать, какая сила воли живет в его противнике? Не исключено, что именно этот иск запустил последующие события.

Карл взял листок, лежавший сверху. Это была копия факса, отправленного Ларсом Йенсеном в день гибели Хейла. В ней содержалось сообщение и еще не подписанный контракт: «Я достал деньги. Мы можем поставить подписи и заключить сделку сегодня же у меня. Мой адвокат принесет все необходимые документы, предварительный вариант контракта я прилагаю в этом же факсе. Впишите свои комментарии и исправления и привозите документ с собой».

Лассе все продумал и рассчитал. Если бумаги не сгорели вместе с машиной, то Лассе наверняка позаботился о том, чтобы они исчезли до приезда полиции и спасателей. Карл записал дату и час назначенной встречи. Все сходилось. Хейла хитростью заставили отправиться сюда, на место, где ему предстояло умереть. На дороге его поджидал Деннис Кнудсен, готовый нажать на газ.

– Карл, и вот еще. – Асад подал ему верхний листок следующей стопки.

Это была вырезка из местной газеты, на которой внизу страницы было напечатано краткое сообщение о гибели Денниса Кнудсена: «Погиб вследствие передозировки наркотиков».

Таким образом он вписался в статистику.

Карл просмотрел следующие листки в этой кучке. Можно не сомневаться, что Лассе Йенсен пообещал Деннису Кнудсену хорошие деньги за устройство этой аварии. Также можно было не сомневаться, что выскочил перед автомобилем Даниэля Хейла брат Ларса Хенрика, Ханс, заставив тем самым водителя выехать на среднюю полосу. Все как и было условлено, за исключением того, что Лассе так и не заплатил Деннису обещанную сумму и Деннис на него за это обиделся.

В своем на удивление грамотном письме Деннис Кнудсен предъявлял Лассе Йенсену ультиматум: либо тот платит ему обещанные триста тысяч крон, либо Деннис как-нибудь задавит на дороге его самого.

Карл вспомнил сестру Денниса. Да уж, милый у нее был братишка, которого она теперь так горько оплакивает!

Он посмотрел на доску, где был представлен обзор несчастий, которые злая судьба обрушила на Лассе Йенсена. Автомобильная авария, отказ страховой компании выплатить возмещение. Отказ Люнггоровского фонда оказать ему материальную помощь. Мотивы, собранные воедино, выстраивались в отчетливую картину.

– Как ты думаешь, все это свело его с ума и он спятил? – спросил Асад, протягивая Карлу какой-то предмет.

Тот взглянул и увидел маленький компактный мобильник фирмы «Нокиа» – новенький, красный. Сзади на нем было написано мелкими печатными буковками «Санна Йонссон», ниже нарисовано сердечко. Интересно, что сказала бы девочка, если бы узнала, что ее телефон все еще кому-то служит?

– Все тут перед нами, – сказал Карл, кивнув на фотографии матери Ларса, с заплаканным лицом сидящей на больничной койке.

Фотографии зданий «Годхавна» и какого-то человека, под которой красовалась жирная подпись «Приемный папаша – Сатана». Старые газетные вырезки с хвалебными отзывами об «Эйч-Джи индастриз», превозносившими отца Лассе Йенсена за новаторский прорыв, внесший огромный вклад в развитие датских высоких технологий. Там же имелось не меньше двадцати детальных снимков шлезвиг-гольштейнского парома. Были там расписания рейсов с указанием расстояний, числом лестничных пролетов на трапах, ведущих вниз на автомобильную палубу. Имелся также расписанный в две колонки поминутный план действий. Одна колонка – для Лассе, вторая – для его брата. Значит, они все-таки действовали там вдвоем.

– Что это означает? – спросил Асад, кивая на цифры.

Карл не мог сказать это с уверенностью.

– Возможно, они похитили ее и убили где-то в другом месте. Боюсь, что все объясняется так.

– А что же тогда значит вот это? – снова спросил Асад, указывая на последний стол, на котором лежало несколько скоросшивателей и подборка технических чертежей.

Карл взял в руки первый скоросшиватель. Из него торчали бумажные разделители, на титульном листке стоял заголовок «Справочник по водолазному делу. Военное училище военно-морского флота. Авг. 1985». Он пролистал книжку, просмотрел заголовки: водолазная физиология, вентили, таблицы декомпрессии после всплытия, таблица подачи кислорода, закон Бойля, закон Дальтона.

Сплошной волапюк!

– Карл, разве стюарды должны знать водолазное дело? – спросил Асад.

Карл покачал головой:

– Может, это просто его увлечение.

Он перебрал сложенные в стопку бумаги и обнаружил какой-то рукописный справочник, написанный изящным косым почерком: «Руководство по испытанию контейнеров на давление. Хенрик Йенсен. „Эйч-Джи индастриз“. 10.11.1986».

– Карл, ты сможешь это прочесть? – спросил Асад, не отрывая глаз от текста. Сам он, очевидно, не мог.

На первой странице было несколько диаграмм и схема трубопроводов. По-видимому, речь шла здесь о спецификации деталей, необходимых для изменения уже существующего устройства, вероятно перешедшего к «Эйч-Джи индастриз» от «Интерлаба» при покупке зданий.

Карл пробежал глазами рукописную страницу, стараясь по возможности ухватить суть. Глаз зацепился за слова «барокамера» и «поместить».

Подняв голову, он увидел перед собой висящий над стопкой бумаг снимок Мереты Люнггор крупным планом. В голове опять тревожно прозвучало слово «барокамера».

При одной мысли об этом у него пробежал мороз по коже. Неужели? Сама мысль об этом была ужасна. Так ужасна, что он тотчас же покрылся испариной.

– Карл, что такое? – встрепенулся Асад.

– Выйди во двор и внимательно смотри, что делается вокруг. Иди, Асад!

Помощник хотел повторить свой вопрос, но Карл уже занялся следующей стопкой бумаг.

– Иди, не задерживайся и следи хорошенько! Вот, возьми с собой! – Он сунул Асаду кусок арматуры, которым они взломали дверь.

Карл быстро пролистал стопку. Там было много математических выкладок, в основном написанных рукой Хенрика Йенсена, но встречались и другие почерки. Не попадалось только ничего похожего на то, что он сейчас искал.

Он снова посмотрел на предельно четкую фотографию Мереты Люнггор. Судя по ее виду, она была сделана с близкого расстояния, хотя и незаметно для Мереты, потому что она смотрела немного в сторону от объектива. В выражении ее глаз было что-то особенное: столько живости и энергии, что это невольно каким-то образом передавалось зрителю. Но Карл был уверен, что Лассе Йенсен не поэтому вывесил тут ее фотографию. Скорее наоборот. По краям фотографии виднелось множество дырочек – казалось, ее много раз снимали и снова вешали на стенку.

Одну за другой Карл вынул четыре кнопки, которыми была прикреплена фотография, снял ее с доски и перевернул.

То, что значилось на обороте, мог написать только сумасшедший.

Карл перечитал текст несколько раз: «Твои поганые глаза лопнут и вылезут из орбит. Эта дурацкая улыбка зальется кровью. Волосы твои истлеют, и мысли обратятся в пепел. Зубы сгниют. Никто не вспомнит тебя иначе как ту, кем ты и была на самом деле: шлюха, сука, бесовка, чертова убийца. Умри же такая, как ты есть, Мерета Люнггор».

А ниже печатными буквами было приписано:

6/7 2002: 2 атмосферы

6/7 2003: 3 атмосферы

6/7 2004: 4 атмосферы

6/7 2005: 5 атмосфер

6/7 2006: 6 атмосфер

15/5 2007: 1 атмосфера

Карл оглянулся через плечо. Ему показалось, что стены вокруг сдвигаются, чтобы его раздавить. Схватившись рукой за лоб, он стал думать изо всех сил. Она у них в плену, в этом он был уверен. Она где-то здесь, рядом. Тут написано, что они собирались убить ее через пять недель, пятнадцатого мая, но, по всей видимости, сделали это уже сейчас. Он чувствовал, что они с Асадом спровоцировали это решение. И это произошло здесь, поблизости. Совершенно точно, что здесь.

– Что делать? Кто может что-то знать? – спросил он себя, усиленно роясь в памяти.

Он выхватил мобильник и набрал номер Курта Хансена, своего давнего сослуживца, который на старости лет оказался в фолькетинге от Консервативной партии.

Пока в трубке раздавались гудки, Карл переминался с ноги на ногу. Ему казалось, что время исподтишка откуда-то смеется над ними всеми.

Он уже совсем бы готов отключиться, как в трубке послышалось характерное покашливание Курта Хансена.

Карл попросил его молча выслушать то, что он скажет, и соображать как можно быстрее. Не спрашивать, а только отвечать.

– Что, по-моему, произойдет, если держать человека в течение пяти лет при давлении в шесть атмосфер, а затем сразу снизить давление? – задумчиво произнес Курт. – Ну и вопросец! Ситуация сугубо гипотетическая, полагаю?

– Курт, просто ответь! Ты единственный, кто разбирается в таких вещах. Я не знаю никого другого с сертификатом профессионального водолаза. Скажи, что произойдет в таком случае с человеком?

– Ну что произойдет! Умрет, разумеется.

– Да, но через какое время?

– Не имею представления. Но дело паршивое.

– Как паршивое?

– Внутри тебя все взрывается. Альвеолы взрывают легкие. Азот в суставах разрывает все ткани. Все органы, да вообще все внутренности расширяются, потому что в теле повсюду есть воздух. Тромбы, кровоизлияния в мозг, массивные кровотечения и даже…

Карл перебил его:

– Кто в этой ситуации способен помочь?

Курт Хансен снова откашлялся. А вдруг он и сам не знает?

– Это срочно надо?

– Очень боюсь, что да.

– Тогда звони в Хольмен[27]. У них там есть мобильная декомпрессионная камера – дрегеровский «Дуоком».

Курт Хансен продиктовал номер телефона, Карл поблагодарил и закончил разговор.

Чтобы объяснить положение дел людям из военно-морского ведомства, потребовались считаные секунды.

– Поспешите, – попросил Карл. – Это ужасно срочно. Вам нужно взять с собой специалиста с дрелью и что там еще есть в этом роде. Я не знаю, с какими препятствиями вам придется иметь дело. И поставьте в известность полицейскую префектуру. Мне требуется подкрепление.

– Думаю, я понял ситуацию, – сказал голос в трубке.

Очень осторожно они приблизились к последнему зданию. Пристально вглядывались, не видно ли на земле признаков недавней перекопки, всматривались в склизкие пластиковые бочонки, сваленные у стены, так напряженно, словно в них могла быть спрятана бомба.

И это здание тоже было заперто на навесной замок. Асад взломал его тем же железным прутом – похоже, это становится частью его повседневных служебных обязанностей.

В первом помещении стоял сладковатый запах, напоминавший смесь одеколона в комнате Лассе и протухшего мяса. Или, скорее, это походило на запах, который чувствуется в зоопарке у клеток хищников в теплый весенний день.

На полу лежало множество емкостей различной длины, сделанных из блестящей нержавеющей стали. Одни были не до конца оснащены измерительными приборами, другие полностью собраны. Бесконечные ряды полок на одной из стен свидетельствовали о том, что здесь предполагалось устроить крупномасштабное производство.

Карл жестом пригласил Асада пройти вместе с ним в следующую дверь и предостерегающе поднес палец к губам. Асад кивнул и так крепко сжал железку, что костяшки пальцев на его руке побелели. Одновременно он немного пригнулся, словно старался помешать вероятному противнику целиться. Казалось, он делает это рефлекторно.

Карл открыл следующую дверь.

В помещении было светло. Лампочки за армированным стеклом освещали коридор, по одну сторону которого тянулись двери кабинетов без окон, а по другую располагалась еще одна дверь, ведущая в следующий коридор. Карл жестом приказал Асаду осмотреть кабинеты, сам же вошел в узкий длинный проход.

Зрелище было жутковатое. Казалось, тут на протяжении долгого времени нарочно пачкали стены и замусоривали пол. Совсем не так представлял свои будущие владения Хенрик Йенсен: трудно было вообразить инженеров в белых халатах посреди той обстановки, какая царила здесь теперь. Очень трудно.

В конце коридора находилась дверь, открывая которую Карл из предосторожности сжал в кармане нож.

Включив свет, он увидел, что это помещение служит складом: здесь стояли столики-каталки, лежали гипсовые панели, кислородные и водородные баллоны. Инстинктивно он потянул носом воздух. Пахло порохом, словно в этой комнате сравнительно недавно стреляли из огнестрельного оружия.

– Никого нет ни в одном кабинете, – раздался позади голос Асада.

Карл кивнул. Здесь, судя по всему, тоже было пусто. Ничего, кроме того же жутковатого ощущения, которое охватило его в коридоре.

Асад вошел и огляделся.

– Так что здесь его нет, Карл.

– Сейчас мы ищем не его.

– А кого же? – Асад нахмурился.

– Тсс! Ты слышал?

– Что?

– Прислушайся. Какое-то тоненькое посвистывание.

– Посвистывание?

Карл выставил руку, призывая его помолчать, и закрыл глаза. Похоже на доносящийся издалека звук вентилятора. Может быть, это шумела вода в трубах.

– Такой звук бывает от воздуха, Карл. Когда проколота дырка.

– Да, но откуда он идет?

Карл стал медленно поворачиваться. Нельзя было понять, где находится источник звука. Помещение было не более трех с половиной метров в ширину и пяти-шести метров в длину, а между тем казалось, что звук идет отовсюду и одновременно ниоткуда.

Слева от него стояло четыре ряда гипсовых панелей, в каждом ряду штук по пять. Еще одна замыкала этот ряд. Стена справа была пуста.

Он поднял взгляд к потолку и увидел наверху четыре квадратные панели с маленькими дырочками; между ними располагались связки проводов и медные трубки, которые тянулись из коридора к нагромождению гипсовых плит.

Асад тоже это увидел:

– Там что-то должно быть за плитами.

Карл кивнул. Может быть, наружная стена, а может, и что-то другое.

С каждой плитой, которую они убирали и перетаскивали к противоположной стене, звук как будто становился ближе.

Закончив работу, они увидели перед собой стену, на которой под самым потолком висел большой черный ящик, а также обнаружился целый набор рубильников, измерительных приборов и кнопок. С одной стороны приборного щита находилась утопленная в стене двухсекционная дверь с закругленными краями, обшитая металлическим листом, с другой – два больших иллюминатора из бронированного стекла молочно-белого цвета, к которым изоляционной лентой были прикреплены провода, соединяющие два штыря. Возможно, как подумал Карл, детонаторы. Под каждым иллюминатором имелась установленная на штативе камера наблюдения. Для чего они служили и для чего предназначались детонаторы, догадаться было нетрудно.

Под камерами лежали маленькие черные шарики. Карл подобрал парочку и понял, что это дробь. Он пощупал стекло и отодвинулся на шаг. По стеклу несомненно стреляли. Возможно, за ним находилось что-то, чего хозяева усадьбы не могли полностью контролировать.

Он прижался ухом к стене. Писк исходил откуда-то оттуда. Не из двери, не из стеклянных иллюминаторов, но именно изнутри. Вероятно, это был звук очень высокой частоты, раз он мог проникнуть сквозь такую массивную преграду.

– Карл, он показывает больше четырех бар.

Карл посмотрел на манометр, по которому постучал Асад. Так и есть! А четыре бара равны пяти атмосферам. Значит, давление в камере уже снизилось на одну атмосферу.

– Асад, я думаю, что Мерета Люнггор там.

Его помощник замер, разглядывая округлую металлическую дверь:

– Ты думаешь?

Карл кивнул.

– Стрелка манометра идет вниз.

Асад был прав. Даже видно было, как она движется.

Карл поднял голову и посмотрел на множество кабелей. Тонкие проводки между детонаторами заканчивались в пустоте, их изолированные концы лежали на полу. Значит, кто-то собирался подсоединить к ним батарею или иное взрывное устройство. Так вот что они, вероятно, собирались сделать пятнадцатого мая, когда давление должно было опуститься до одной атмосферы, как значилось на оборотной стороне фотографии Мереты Люнггор!

Карл огляделся, пытаясь понять, что тут к чему. Медные трубки шли прямо в камеру. Их было штук десять. Как тут разберешь, какие из них нагнетают давление, а какие его опускают? Если какие-то из них перерезать, есть большой риск еще сильнее ухудшить положение пленницы барокамеры. То же самое можно сказать и об электрических проводах.

Карл перешел к дверце шлюза и осмотрел установленный рядом с ней щиток с переключателями. Тут сомнений не возникало, все было написано черным по белому рядом с шестью кнопками: «передняя дверь открыта», «передняя дверь закрыта», «внешний затвор шлюза открыт», «внешний затвор шлюза закрыт», «внутренний затвор открыт», «внутренний затвор закрыт».

Обе створки двери были в положении «закрыто». Пускай так и остаются.

– Как ты думаешь, зачем тут вот это? – спросил Асад, уже почти готовый повернуть ручку маленького потенциометра из положения «выкл.» в положение «вкл.».

Как хорошо, если бы тут сейчас был Харди! Уж в чем, в чем, а в кнопках он разбирался лучше всех.

– Этот переключатель поставлен после всех остальных, – сказал Асад. – И почему все остальные сделаны из чего-то коричневого? – спросил он, указывая на коробку из бакелита. – И почему только этот, единственный из всех, сделан из пластика?

Это он верно заметил. Существует столько всяких выключателей разных типов и выпусков.

– Я думаю, эта ручка должна либо останавливать процесс, либо она вообще не имеет никакого значения, – сделал вывод Асад.

Замечательно сформулировано!

Карл набрал в грудь побольше воздуха. Прошло уже десять минут после его разговора с Хольменом, и неизвестно, сколько еще придется ждать. Если Мерета Люнггор сидит там, в камере, то надо предпринимать какие-то решительные действия.

– Включи ее, – произнес Карл с недобрым предчувствием.

В ту же секунду они услышали, как свист усилился до предела. У Карла оборвалось сердце: он было решил, что они еще больше спустили давление.

Затем он посмотрел наверх и понял, что четыре квадрата с дырочками на потолке – это динамики переговорного устройства. Из них доносился свист, который звучал в камере, и эти звуки способны были свести с ума.

– Что это такое? – крикнул Асад, зажимая уши.

Довольно трудно объяснить что-то человеку в таком положении.

– По-моему, ты включил переговорное устройство, – во весь голос крикнул ему Карл, а сам поднял голову к квадратикам.

– Мерета! Ты там? – громко спросил он три-четыре раза и затем напряженно прислушался.

Сейчас он ясно расслышал, что это свистит воздух, проходящий через узкое отверстие. Он был похож на тот звук, который появляется, когда приготовился свистнуть. И звук этот лился непрерывно.

Карл тревожно посмотрел на манометр. Стрелка опустилась почти до четырех с половиной атмосфер. Процесс шел быстро.

Он снова позвал Мерету, на этот раз во все горло, а Асад отнял руки от ушей и тоже позвал. Их общий крик, наверное, мог бы разбудить мертвого, подумал Карл, надеясь всей душой, что такой надобности еще нет.

Вдруг в черной коробке под потолком что-то громко щелкнуло, и на мгновение в комнате наступила полная тишина.

«Эта штуковина наверху управляет выравниванием давления», – подумал Карл и заколебался, не броситься ли ему в первое помещения в поисках чего-нибудь, на что можно было бы залезть, чтобы достать до этой коробки.

И в этот миг из динамика послышались стоны. Такие звуки издают измученные животные или люди в момент глубокого кризиса или горя. Протяжный, монотонный жалобный стон.

– Мерета, это ты? – снова крикнул Карл.

Они замерли, и через секунду услышали звук, который истолковали как «да».

Карл почувствовал, как к горлу у него подступил жгучий комок. За стеной находилась Мерета Люнггор. Пять лет она провела взаперти в беспросветной тоске. Вдруг она сейчас умирает, а Карл не знает, как ей помочь?

– Мерета, что мы можем сделать? – крикнул он.

И в тот же миг что-то с грохотом ударило в гипсовую плиту у противоположной стены.

Карл тотчас же понял, что в гипсовую плиту стреляли из дробовика и дробь разлетелась от нее рикошетом по всей комнате. В нескольких местах возникла пульсирующая боль, теплые струйки крови потекли из свежих ран. На какую-то десятую долю секунды, которая длилась бесконечно долго, он оцепенел, затем бросился на пол, сбивая с ног Асада, который стоял позади с окровавленным плечом и соответствующим случаю выражением лица.

Когда они упали, гипсовая плита рухнула вперед, и за ней показался стрелок. Узнать его было нетрудно. Если отвлечься от морщин, которые прибавились на лице за прошедшие годы от многочисленных забот и тяжких душевных переживаний, Лассе Йенсен оставался все тем же, каким они видели его на юношеских фотографиях.

С дымящимся дробовиком в руках Лассе вышел из своего укрытия, глядя на произведенный им разгром с таким же холодным равнодушием, с каким обозревал бы залитый прорвавшейся трубой подвал.

– Как вы напали на мой след? – спросил он, переламывая ружейный ствол и вставляя новые патроны.

Он подошел к ним вплотную. Можно было не сомневаться, что он спустит курок, когда сочтет нужным.

– Лассе, еще не поздно остановиться, – сказал Карл, приподнимаясь от пола, чтобы освободить прижатого под его туловищем Асада. – Если ты сейчас остановишься, то отделаешься несколькими годами тюрьмы. Если нет, то получишь пожизненный срок за убийство.

Злодей улыбнулся. Нетрудно было понять, почему женщины не могли перед ним устоять, но под этой маской скрывался дьявол.

– Значит, вы многого еще не поняли, – сказал он, направив ствол точно в висок Асада.

«Это ты так думаешь», – мысленно ответил Карл, чувствуя, как рука Асада скользнула к нему в карман куртки.

– Я вызвал подкрепление. Сюда скоро прибудут мои коллеги. Отдай мне дробовик, Лассе, и все будет хорошо.

Лассе помотал головой, не веря:

– Я убью твоего напарника, если не ответишь. Как вы отыскали меня?

Учитывая, в какое безвыходное он попал положение, Лассе держался слишком спокойно. Как видно, он совершенно безумен.

– Благодаря Уффе, – ответил Карл.

– Уффе?

Лассе изменился в лице.

Такая новость не укладывалась в ту картину мира, которую он себе создал и в которой он управлял всем ходом вещей.

– Ерунда! Уффе ничего не знает, и он не говорит. Я следил за прессой в последние дни. Он ничего не сказал, ты врешь!

Асад наконец завладел ножом.

К черту все предписания и правила применения оружия! Только бы Асад успел первым!

Из динамиков под потолком раздался какой-то звук, словно женщина в камере пыталась что-то сказать.

– Уффе Люнггор узнал тебя по фотографии, – продолжал Карл, – на которой вы с Деннисом Кнудсеном засняты вместе еще мальчиками. Помнишь этот снимок, Атомос?

Произнесенное вслух забытое прозвище обожгло Лассе, как удар в лицо. Было видно, что оно всколыхнуло в душе давние страдания.

– Ну что ж! – кивнул Лассе, скривившись. – Значит, и это вам известно. Можно считать, вы знаете все. А раз так, то сами понимаете, придется отправить вас вслед за Меретой.

– Не успеешь, подмога уже в пути. – Карл немного наклонился вперед, чтобы Асад мог вынуть нож и размахнуться для удара.

Вопрос был только в том, не успеет ли психопат раньше нажать на курок. Если он выстрелит в упор сразу из обоих стволов, то для Асада и Карла это будет конец.

Лассе больше не улыбался. Он уже оправился от неожиданности. Главный признак психопата: никакие доводы на него не действуют.

– Не беспокойся, успею!

Рука рванулась из кармана; щелкнула пружина, выбросившая лезвие ножа, и почти одновременно раздался звук, который производит лезвие, вонзающееся в живую плоть. Звук рвущихся жил, прокалываемых мышц. На ноге Лассе появилась кровь, и в тот же миг Асад своей окровавленной левой рукой толкнул вверх ружейный ствол. Чисто рефлекторно Лассе нажал на курок, и оглушительный грохот выстрела перекрыл все остальные звуки, так что Карл с Лассе, словно в немом кино, беззвучно повалились навзничь, а Асад сверху бросился на психопата, держа нож наготове для следующего удара.

– Нет! – крикнул Карл, сам не слыша своего голоса.

Он попытался подняться и только тут ощутил на себе последствия угодившего в него выстрела. Глянув вниз, он увидел размазанную по полу кровь. Он схватился за ляжку и поднялся, зажав рану рукой.

Окровавленный Асад сидел на груди Лассе, приставив нож к его горлу. Карл ничего не слышал, но видел, как Асад кричит на поверженного противника, а тот после каждой фразы плюет ему в лицо.

Затем одно ухо постепенно начало слышать. Реле под потолком снова принялось выкачивать воздух из камеры, и на этот раз свист стал на тон выше. Или это обман слуха?

– Как остановить эту дрянь? Как перекрыть вентили? Говори! – крикнул Асад бог знает в который раз.

Ответом ему был очередной плевок. Только тут Карл заметил, что с каждым новым плевком нож сильнее вдавливается в шею Лассе.

– Мне случалось перерезать глотку и не таким молодчикам, как ты! – крикнул Асад и провел ножом по шее, так что из пореза потекла кровь.

Карл не знал, что и думать.

– Даже если б я знал, я бы все равно не сказал! – прошипел придавленный тяжестью Асада Лассе.

Карл посмотрел на ногу Лассе: там, куда его ткнул ножом Асад, кровь текла, но не так сильно, как она хлещет из перерезанной артерии. Впрочем, и такая рана тоже небезопасна.

Он поднял глаза к манометру: давление медленно, но верно снижалось. Куда, черт побери, запропастилось подкрепление? Неужели ребята из Хольмена не выполнили его просьбу оповестить полицию? Прислонившись к стене, Карл достал мобильник и набрал номер дежурного. Подкрепление требуется в течение нескольких минут, его коллег и бригаду «скорой помощи» ждет тут много работы.

Карл даже не почувствовал, как его ударили по руке, только увидел, как мобильник полетел на пол, а рука плетью повисла вдоль тела. Он рывком обернулся – стоящее позади тощее существо со всего размаха опустило на голову Асада ту железяку, которой они взламывали замок.

Сириец повалился на бок, не издав ни звука.

Затем братец Лассе шагнул вперед и ногой раздавил мобильник.

– Боже мой! Ты серьезно ранен, сыночек? – услышал Карл у себя за спиной.

В комнату въехала женщина в инвалидном кресле. На лице у нее были написаны все обиды, которые она претерпела за свою жизнь. Человека, лежавшего без чувств на полу, она не замечала, не видя ничего, кроме крови, которая стекала по штанине ее сына.

Лассе с усилием поднялся и кинул злобный взгляд на Карла.

– Пустяки, мама, – сказал он.

Затем достал из кармана носовой платок, снял брючный ремень и при помощи брата перетянул свою рану.

Женщина проехала мимо них к манометру и, взглянув на него, крикнула, повернувшись к иллюминатору:

– Ну как ты там, дрянь несчастная?

Карл посмотрел на лежащего на полу Асада – тот хоть слабо, но дышал. Может, все-таки выживет! Он поискал глазами, нет ли на полу ножа. Похоже, Асад закрыл его своим телом и он обнаружится, когда тощий парень отойдет в сторону.

Но тот, казалось, что-то почувствовал и обернулся к Карлу с выражением ребенка, который думает, будто Карл хочет что-то у него стащить или начнет драться. Такой взгляд происходит из одинокого детства, когда другие дети не понимали, как тяжко приходится существу недалекого ума. В руке же Ханс держал железяку и уже замахивался, метя в шею Карла.

– Лассе, надо убить его? Да? Я запросто могу.

– Не надо, перестань! – прикрикнула женщина, подъезжая поближе.

– Сядь, полицейская свинья! – скомандовал Лассе, выпрямляясь во весь рост. – Ханс, поди принеси батарею. Мы взорвем дом. Это единственное, что мы сейчас можем сделать. Давай скорей! Через десять минут нас уже не должно тут быть.

Он зарядил ружье, не спуская глаз с Карла, который сполз по стене и сел на полу спиной к шлюзу.

Затем Лассе сорвал с иллюминаторов изоляционную ленту и снял прикрепленные там взрыватели. Быстрым движением он обмотал смертоносное сооружение из проводов и детонаторов вокруг шеи Карла, будто шарф.

– Ты ничего не почувствуешь, так что не бойся. А вот с ней там, за стеной, все будет иначе. Так ей и надо, – холодно сообщил Лассе, подтаскивая газовые баллоны к стене барокамеры, возле которой сидел Карл.

Тут вернулся его братец с батареей и мотком провода.

– Нет, Ханс, мы сделаем это иначе. Батарею мы унесем с собой, когда будем уходить. Только подсоедини вот здесь. – Лассе показал брату, как надо присоединить взрыватели на шее Карла к удлинителю, а удлинитель к батарее. – Отрежь кусок подлиннее, чтобы хватило протянуть его на двор. – Да-да, – добавил он со смехом, заглядывая в глаза Карлу. – Ток мы включим со двора, и тогда взрыватели оторвут твою поганую башку, а одновременно взлетят на воздух газовые баллоны.

– Ну а как до тех пор? С ним-то что делать? – спросил его брат, показывая на Карла. – Он же может разорвать провода?

– С ним как? – Лассе усмехнулся и немного отодвинул батарею подальше от Карла. – Да, ты совершенно прав. Его я позволю тебе оглушить чуть погодя.

И тут его тон резко изменился. С серьезным лицом он повернулся к Карлу:

– Как ты напал на мой след? Ты говоришь – Деннис Кнудсен и Уффе. Я не понял! Почему ты связал их со мной?

– Ты, дурень, наделал тысячу ошибок. Вот почему.

Лассе немного отодвинулся, в глубине его глаз вспыхнуло что-то странное – скорее всего, отблеск безумия. Спокойно прицелиться, нажать на курок, и прощай, Карл! Они всё поднимут на воздух и уж точно не дадут ему предотвратить взрыв. Как будто он не знал этого раньше!

Карл спокойно смотрел на Ханса. Тот возился с проводами, но что-то у него не получалось. Как он ни раскручивал провод, тот снова собирался в кольца.

В этот миг Карл почувствовал, как у его лодыжки дрогнула рука Асада. Может быть, он ранен не так тяжело, как показалось сначала. Слабое утешение в сложившейся ситуации – еще немного, и они оба все равно будут мертвы.

Закрыв глаза, Карл попытался вспомнить какие-нибудь значительные минуты своей жизни, но в голове царила пустота, и через несколько секунд он снова поднял веки. Даже в этом утешении ему было отказано.

Неужели в его жизни так и не случилось ничего важного?

– Давай, мама, тебе пора отсюда уходить, – раздался голос Лассе. – Выезжай на двор, подальше от наружной стены. Мы выйдем через минуту и тогда все вместе скроемся отсюда.

Она кивнула. Заглянув напоследок еще раз в иллюминатор, она плюнула в стекло.

Проезжая мимо сыновей, она бросила торжествующий взгляд на Карла и его лежащего рядом спутника. Если бы могла, она с удовольствием пнула бы их. Они так же, как раньше другие, отняли у нее все хорошее в жизни. Ничто постороннее не могло проникнуть в душное пространство ее мира, полного обиды и ненависти.

«Тебе тут не хватит места, чтобы проехать, старая ведьма!» – подумал Карл, заметив неуклюже вытянутую поперек дороги ногу Асада.

Когда колесо приблизилось к его ноге, Асад вдруг взревел, оттолкнулся руками от пола, поднялся и одним прыжком преградил женщине путь к двери. Оба брата, возившиеся у иллюминаторов, обернулись, Лассе поднял ружье, но Асад пригнулся за коляской, схватил женщину за согнутые колени и ринулся с ней на противников, используя коляску как таран. Поднялся чудовищный шум: рев Асада, визг женщины, свист из барокамеры и возгласы застигнутых врасплох мужчин, а затем беспорядочный грохот, когда они попадали от удара коляски.

Женщина повалилась вверх ногами, Асад же, перескочив через нее, бросился вперед за ружьем, которое Лассе пытался направить на него. Младший брат, очутившийся позади общей свалки, громко взвыл; Асад, одной рукой схватившись за ствол ружья, другой несколько раз ударил Лассе в кадык. Пара секунд – и все было кончено.

Асад с ружьем в руке отступил назад, оттолкнул в сторону коляску, заставил подняться кашляющего Лассе и секунду смотрел ему в глаза.

– Говори, как остановить эту дрянь! – потребовал он.

Карл встал на ноги. На некотором расстоянии от себя он обнаружил лежащий у стены нож. Сняв с шеи намотанные провода с детонаторами, он пошел и взял его. Худосочный Ханс тем временем помогал своей матери подняться.

– Ну, говори! Сейчас же! – приказал Карл, приставив нож к щеке Лассе.

И одновременно по глазам Лассе оба поняли: он их не слушает. В его мозгу прочно засела одна-единственная мысль: Мерета Люнггор за стеной должна умереть. Умереть в одиночестве, медленной и мучительной смертью. Это было его целью. Потом придет неизбежное наказание. Но какое дело ему до того, что будет потом!

– Карл, давай взорвем его и всю эту семейку, – сказал Асад. Глаза его сузились и превратились в щелочки. – Все равно Мерете Люнггор там скоро придет конец. Для нее мы уже ничего не можем сделать. – Он показал на манометр, стрелка которого опустилась далеко за отметку четырех атмосфер. – Сделаем с ними то же, что они хотели сделать с нами. Мерете мы этим только окажем услугу.

Карл посмотрел в глаза Асада: в горячем взгляде сирийца вспыхнула искра злости. Нужно погасить ее, пока она не сожгла все вокруг.

– Нет, Асад, мы не можем. – Карл покачал головой.

– Можем, еще как можем! – возразил Асад.

Протянув свободную руку, он медленно вытащил из руки Карла провода с детонаторами и обмотал их вокруг шеи Лассе. При этом Асад бросил своему шефу выразительный взгляд: сейчас нужно довести Лассе до крайности, чтобы тот поверил в серьезность их намерений. Тот ничего не заметил, поскольку смотрел только на мать и брата, дрожавшего от страха за спинкой ее коляски: оба с мольбой глядели на него.

Свою шкуру спасать Лассе не станет, но за жизнь родных будет бороться. Асад понял это и не ошибся.

Подняв руки безумца, он соединил изолированные концы с удлинителем, как это недавно сделал сам Лассе.

– Сядьте в угол, – приказал Карл женщине и ее младшему сыну. – Ханс, возьми мать и посади к себе на колени.

Младший сын испуганно посмотрел на Карла, подхватил старуху, как пушинку, и сел с ней в угол, спиной к стене.

– Мы взорвем вас всех троих вместе с Меретой Люнггор, если ты не скажешь нам, как отключается твоя адская машина, – сказал Карл, прикручивая конец удлинителя к полюсу батареи.

Лассе оторвал взгляд от матери и повернулся лицом к Карлу. В глазах у него горела ненависть.

– Я не знаю, как ее остановить, – произнес он спокойно. – Мог бы узнать из справочника, но уже не успею.

– Ты врешь и только тянешь время! – крикнул Карл, краем глаза примечая, что Асад уже собирается ударить Лассе.

– Пусть будет так! – сказал Лассе и со спокойной улыбкой повернулся к Асаду.

Карл кивнул: многолетний опыт подсказывал ему, что Лассе не соврал и действительно не может без справочника остановить машину.

– Ты в порядке? – спросил Карл, повернувшись к Асаду и придержав ружье за ствол.

И успел в последний момент, так как Асад уже примеривался, чтобы врезать Лассе прикладом по лицу.

Бросив на начальника сердитый взгляд, Асад кивнул. Заряд дроби в плече и удар по виску не нанесли ему существенного ущерба – этот человек был сделан из прочного материала.

Карл осторожно забрал ружье у него из рук.

– Мне трудно ходить, так что я подержу дробовик, а ты сбегай за справочником. Ты его видел – исписанная тетрадь в той комнате, лежит в самой дальней стопке. По-моему, как раз сверху. Возьми его и неси скорее сюда.

Едва Асад удалился, на лице Лассе появилась улыбка, и Карл ткнул его ружейным стволом под подбородок. Словно гладиатор, безумец взвешивал шансы своих противников, стараясь понять, с кем ему будет легче справиться, и явно выбрал Карла. И в той же мере Карлу было ясно, как тот ошибается.

– Ты не посмеешь выстрелить в меня. – Лассе попятился к двери. – Тот бы мог, а ты нет. Я пошел, и ты не сможешь мне помешать.

– Попробуй только! – Карл шагнул к нему и крепко схватил за глотку.

Лассе снова пошевелился, и Карл приставил ствол ружья к его лицу.

И тут вдали послышались полицейские сирены.

– Беги! – крикнул сзади Ханс.

И, вскочив с пола с матерью на руках, толкнул на Карла коляску.

В ту же секунду Лассе бросился прочь. Карл хотел бежать за ним, однако нога не слушалась: он пострадал сильнее, чем его противник.

Карл увернулся от коляски, которая врезалась в стену, и направил ружье на женщину и младшего брата.

– Смотрите! – крикнул тощий парень, указывая пальцем на длинный провод, который потянулся за Лассе.

На глазах у всех троих провод заскользил по полу. Убегающий по коридору Лассе, вероятно, пытался сорвать со своей шеи взрыватели; провод потянулся за ним, потом дернул за собой батарею. Она повалилась набок и потащилась за ним к порогу. Когда батарея доехала до угла и врезалась в дверной косяк, незакрепленный провод попал под батарею и задел другой полюс.

Грохот взрыва из коридора донесся до них лишь в виде глухого хлопка, да пол содрогнулся.

Лежа впотьмах на спине и слушая свист, Мерета пыталась так расположить руки, чтобы зажимать оба запястья одновременно.

Очень скоро она почувствовала зуд, но ничего худшего не происходило. На миг у нее возникло ожидание чуда, и она крикнула в сторону потолочных сопел, что они не смогут причинить ей вреда.

Что чуда не будет, она поняла, когда зашаталась первая пломба. В следующие минуты она думала, не лучше ли разжать пальцы и позволить крови вытекать, не дожидаясь, когда боль в голове, в суставах и во всех внутренних органах усилится и разольется по всему организму. А когда она решилась это сделать, то уже не чувствовала собственных рук.

«Надо перевернуться», – сказала себе Мерета и приказала телу повернуться на бок, но в мускулах уже не было никакой силы. В голове мутилось, возникли рвотные позывы, так что она чуть не задохнулась.

Так она лежала, не имея сил пошевелиться и лишь ощущая нарастающие судороги – сначала в седалищных мышцах, затем в диафрагме и наконец в грудной клетке.

«Это слишком медленно тянется!» – кричал внутренний голос, между тем как она пыталась высвободить намертво стиснутые артерии.

Еще через несколько минут она провалилась в смутный полусон. Мысли об Уффе неудержимо ускользали. От воображаемых картин остались только мелькающие цветные пятна, вспышки света и крутящиеся формы.

Когда выскочили первые пломбы, она начала протяжно и монотонно стонать, растрачивая на стоны последние остатки сил, но даже сама себя не слыша из-за свиста сопел над головой.

И вдруг звук исчез – утечка воздуха прекратилась. На мгновение ей показалось, что помощь пришла. Снаружи послышались голоса. Они позвали ее, и Мерета перестала стонать. Затем голос спросил, здесь ли она. Все ее существо откликнулось: «Да, я тут!» – и, может быть, она даже произнесла это вслух. Затем они заговорили об Уффе как об обычном мальчике. Она пыталась произнести его имя, но не смогла. Затем что-то грохнуло, и опять зазвучал голос Лассе, убив ее последнюю надежду. Мерета медленно вдохнула и почувствовала, как судорожно стиснутые пальцы разжались, отпуская запястья. Она не знала, течет ли еще кровь, не ощущала, становится ли ее боль сильнее или слабее.

Под потолком опять засвистело.

Потом под ней задрожала земля, обдало жаром и холодом одновременно. На мгновение она подумала о Боге и мысленно позвала Его. Затем у нее в голове что-то блеснуло.

Краткая вспышка света, страшный грохот, а затем хлынул яркий свет.

Дальше она уже ничего не помнила.

2007 год

Все это получило самое широкое освещение в прессе. Несмотря на печальные обстоятельства, новое расследование дела Люнггор и его результаты были признаны значительным достижением. Пив Вестергор, как инициатор создания нового отдела, осталась чрезвычайно довольна и грелась в лучах славы, одновременно пользуясь случаем раскритиковать в пух и прах всех, кто не разделял ее взглядов на общество.

Что в конце концов совершенно отвлекло внимание от Карла. Все, что он в итоге получил, – три визита в больницу, извлечение дроби из ноги да психотерапевтический сеанс, предложенный Моной Ибсен и им отвергнутый.

И вот они вернулись в свой подвал. На доске объявлений появилось два пластиковых пакетика с дробью: двадцать пять штук, добытых медиками из ноги Карла, и двенадцать – из плеча Асада. Выкидной нож с десятисантиметровым лезвием лежал теперь в ящике письменного стола. Со временем все это добро, наверное, будет выброшено.

Можно сказать, что с Асадом они сработались: Карл не вмешивался в его дела, а тот вносил в подвальное существование дух беспечности. Три недели проведя в полном бездействии, уделяя внимание лишь сигаретам и кофе, который варил Асад, да слушая заунывную музыку, Карл наконец протянул руку к стопке дел в углу стола и начал их перебирать.

Работы было невпроворот.

– Карл, ты не собираешься сегодня в Фелледспарк? – спросил Асад, заглянув в дверь. – Ты же знаешь – Первое мая. Много народу на улицах, праздник, всюду флаги. Так ведь говорят?

Карл нехотя поднял взгляд и кивнул.

– Попозже разве что. Но ты, если хочешь, можешь идти.

Карл взглянул на часы – двенадцать. В прежние времена за людьми признавалось право на короткий день.

Но Асад покачал головой:

– Это не для меня. Там слишком много людей, с которыми я не хочу встречаться.

Карл опять кивнул. Что ж, его дело.

– Завтра рассмотрим эту стопку, – сказал он, похлопав по папкам рукой. – Договорились?

Возле глаз Асада разбежались морщинки, так что пластырь на виске чуть не отклеился.

– Хорошо, Карл! – согласился он.

И тут зазвонил телефон. Это была Лиза, и, конечно же, с обычным сообщением: начальник отдела убийств просит Карла подняться к нему в кабинет.

Карл выдвинул нижний ящик письменного стола и вынул оттуда тоненькую пластиковую папочку. У него было такое чувство, что сегодня без нее не обойтись.

– Ну, Карл, как дела?

На этой неделе Маркус Якобсен уже в третий раз имел удовольствие задавать этот вопрос.

Карл пожал плечами.

– Что ты теперь расследуешь?

Снова пожатие плечами.

Начальник отдела убийств снял бифокальные очки и положил их в бумажный развал на столе.

– Прокурор внес сегодня предложение о соглашении с адвокатами Уллы Йенсен и ее сына.

– Вот как.

– Восемь лет матери и три года сыну.

Карл кивнул: вполне ожидаемое решение.

– Улла Йенсен, по-видимому, попадет в закрытое психиатрическое заведение.

Карл еще раз кивнул. Наверняка скоро и сын последует за ней туда же. Разве может этот несчастный пережить тюремное заключение и остаться в здравом уме?

– Слышно что-нибудь новое о Мерете Люнггор?

Карл покачал головой:

– Она все еще находится в искусственной коме, но хорошего ждать нечего. Вероятно, мозг непоправимо пострадал от множественных тромбов.

Маркус Якобсен кивнул:

– Ты и водолазы из Хольмена сделали все возможное!

Шеф перебросил Карлу журнал: судя по обложке, по водолазному делу, только заголовок был написан как-то странно. Неграмотные они, что ли?

– Все правильно, просто это норвежский журнал. Открой на четвертой странице.

Карл окинул быстрым взглядом иллюстрации. Старая фотография Мереты Люнггор. Фотография герметической капсулы, которую водолазы пристыковали к двери шлюза, чтобы спасатель мог перенести женщину из барокамеры в мобильную декомпрессионную камеру. Ниже был помещен краткий текст, в котором разъяснялись функции спасателя и ход подготовительной работы в герметической капсуле, рассказывалось об устройстве барокамеры, о ее пристыковке, о том, как сначала давление в камере повысили, чтобы остановить кровотечение из ран женщины. Имелся план здания и чертеж мобильной камеры со спасателем внутри, который давал пострадавшей кислород и оказывал первую помощь. Далее размещались фотографии врачей перед огромной барокамерой в Ригсхоспиталете и старшего сержанта Микаэля Овергора, специалиста, который внутри барокамеры ухаживал за умирающей от кессонной болезни пациенткой. А в конце был крупнозернистый снимок Карла и Асада, сделанный на пути в машину «скорой помощи».

«Выдающийся пример взаимодействия экспертов военно-морского флота и вновь учрежденного отдела полиции, которым завершилось вызвавшее самые разноречивые предположения дело о розыске пропавшего человека в Дании» – гласил заголовок.

– Да, – начал шеф отдела убийств, улыбнувшись самой обаятельной из своих улыбок, – в связи с этим к нам обратилось полицейское управление Осло. Они хотят подробнее ознакомиться с твоей работой, Карл. Осенью они направят к нам делегацию, и я прошу тебя оказать им хороший прием.

Карл невольно скривился:

– Мне некогда этим заниматься!

Только еще не хватало, чтобы в его подвальных коридорах толпились норвежцы!

– Ты же знаешь, нас всего два человека в отделе. А чему, кстати, сейчас равен наш бюджет, шеф?

Маркус Якобсен ловко уклонился от прямого ответа.

– Сейчас, когда ты снова выздоровел и вернулся на работу, тебе самое время подписать эту бумагу. – Он протянул Карлу то дурацкое заявление с просьбой принять его на курсы повышения квалификации для руководящего состава.

– Не хочу, шеф. – Карл к нему даже не притронулся.

– Но так надо. Почему ты не хочешь?

«Сейчас у нас обоих одно на уме: как бы поскорее закурить», – подумал Карл.

– Причин много, – сказал он. – Вспомни, например, о реформе социального обеспечения. Очень скоро для нас будет введен пенсионный возраст начиная с пятидесяти лет, в зависимости от занимаемой должности. Я не хочу быть полицейским, который трясется за свое место, и не хочу превращаться в канцелярскую крысу. Не нужно мне много подчиненных. Не хочу учить уроки, сдавать экзамены, стар я уже для этого. Не хочу заказывать новые визитные карточки и вообще не хочу никаких повышений. Вот почему, шеф.

Начальник отдела убийств устало посмотрел на него:

– Ты перечислил много такого, чего вовсе не будет. Однако если ты хочешь быть начальником отдела «Q», значит надо идти на курсы.

– Нет, Маркус. – Карл покачал головой. – Хватит с меня учиться, я больше не хочу. С меня хватает того, что приходится с пасынком заниматься математикой. Только он все равно провалится. Отдел «Q» по-прежнему так и будет возглавлять вице-комиссар полиции – вот мое последнее слово, а я так и буду ходить в прежнем чине.

Он поднял руку и показал шефу пластиковую папку.

– Маркус, видишь это? – Он вынул листок из папки. – Тут текущий бюджет отдела «Q» в том виде, в каком он был утвержден фолькетингом.

С другой стороны стола послышался тяжелый вздох.

Карл указал пальцем на итоговую строку: пять миллионов крон в год.

– Насколько я понимаю, получается на четыре с лишним миллиона больше того, что тратится на содержание моего отдела. Я ведь не ошибся?

Начальник отдела убийств потер лоб.

– Что ты этим хочешь сказать? – с заметным раздражением спросил он.

– Тебе ведь хочется, чтобы я забыл про эту бумажку, а мне хочется, чтобы ты забыл про приглашение на курсы.

У шефа заметно изменился цвет лица.

– Карл, это шантаж, – неестественно спокойным голосом ответил он. – Тут у нас так не принято.

– Вот именно, шеф. – Карл вытащил из кармана зажигалку и поджег листочек с бюджетом отдела.

Цифра за цифрой вся смета исчезла в пламени. Пепел он сбросил на одну из брошюрок, загромождавших письменный стол, а затем протянул зажигалку Маркусу Якобсену.

Вернувшись в подвал, Карл застал Асада в поклоне на молитвенном коврике: сейчас тот был недоступен ни для чего мирского. Карл написал записку и оставил ее на полу у дверей каморки.

«Увидимся завтра», – было написано на листке.

По пути в Хорнбэк он обдумывал, что скажет Харди об амагерском деле. Да надо ли вообще заводить этот разговор? В последние недели дела у Харди шли неважно: плохо было с отделением слюны и он с трудом мог говорить. Врачи сказали, что это поправимо. Хуже обстояло с его желанием жить.

По этой причине его перевели в другую комнату с лучшим видом из окна: лежа на боку, он, вероятно, мог наблюдать, как где-то вдали по Эресунну проходят вереницы судов.

Год назад они сидели в кафе на Баккене, обжираясь свининой в соусе с петрушкой и запивая ее из бутылки с большой золотой медалью, и Карл изливал душу, жалуясь на Виггу. Сейчас же он сидел у кровати Харди и не имел права жаловаться ни на что.

– Полиции Сорё пришлось отпустить человека в рубашке, – брякнул он без обиняков.

– Кого? – сипло переспросил Харди, ни на миллиметр не повернув головы.

– У него есть алиби. Но все уверены, что он тот самый. Тот, кто стрелял в тебя, в меня и в Анкера и кто совершил убийство в Сорё. И все же им пришлось его отпустить. Мне очень жаль, что не могу сказать тебе ничего другого.

– Плевать мне на это. – Харди закашлялся, как будто поперхнулся, а Карл, обойдя вокруг кровати, намочил под краном бумажную салфетку. – Какая мне радость, если даже они его поймают?

– Мы поймаем и его, и остальных, кто в этом участвовал, – заверил Карл, отирая ему подбородок и выступившую в уголках рта пену. – Вижу, придется мне самому этим заняться. Не будут эти мерзавцы разгуливать на свободе, я этого не допущу!

– Желаю повеселиться! – сказал Харди и помолчал немного, словно собираясь с силами. – Вчера приходила вдова Анкера, – выговорил он наконец. – Невеселая была встреча.

Карл вспомнил непримиримое лицо Элисабеты Хойер. Со дня смерти Анкера они не разговаривали, даже на похоронах она не сказала ему ни слова. Узнав о гибели мужа, с первой же секунды она винила во всем Карла.

– Обо мне говорила что-нибудь?

Харди не ответил, лишь моргнул несколько раз, провожая глазами корабли за окном.

– Ты по-прежнему отказываешься помочь мне умереть? – спросил он наконец.

Карл только погладил его по щеке:

– Харди, если бы я мог! Но нет, не могу.

– Тогда помоги мне вернуться домой. Обещаешь? Я не хочу больше тут оставаться.

– А что говорит твоя жена?

– Она еще не знает. Я только сейчас решил.

Карл представил себе Минну Хеннингсен. Они с Харди познакомились совсем юными. Сейчас их сын уже уехал из дома, а она все еще выглядит молодо. В сложившихся обстоятельствах у нее, наверное, своих забот хватает.

– Карл, съезди к ней сегодня и поговори. Ты мне окажешь огромную услугу.

Карл устремил взгляд на корабли. Скорее всего, Харди пожалеет об этой просьбе.

Чтобы убедиться в своей правоте, Карлу хватило нескольких секунд.

Когда Минна Хеннингсен открыла ему дверь, он обнаружил, что дом полон беззаботных гостей: там было шесть женщин в ярких нарядах, задорных шляпках и с планами весело провести вечер. Едва ли это соответствовало ожиданиям Харди.

– Карл, сегодня Первое мая. Такая уж в нашем девчачьем клубе традиция. Не забыл?

Он кивком поздоровался, и хозяйка быстро увела его на кухню.

Весь разговор занял десять минут. Взяв Карла за руку, Минна пожаловалась, как трудно ей приходится и как она соскучилась по всему, что было раньше. Потом немножко всплакнула, уткнувшись ему в плечо, пытаясь объяснить, почему ей будет не справиться с уходом за Харди.

Утерев слезы, она с робкой, заискивающей улыбкой спросила, не хочет ли он как-нибудь к ней заглянуть на обед. Ей, мол, нужно выговориться, но истинный смысл приглашения был столь очевиден, что его заметил бы и слепой.

На бульваре набережной Карл встрепенулся – из Фелледспарка доносился гомон, там кипела жизнь. Похоже, народ просыпается после зимней спячки.

Мелькнула мысль пойти туда и пропустить кружку пива в память о прошлом, но Карл отогнал ее и сел в машину.

«Если бы я так не запал на эту дурочку Мону Ибсен и не будь Минна женой моего парализованного друга, я бы принял ее приглашение», – подумал он.

И тут зазвонил телефон. Это оказался Асад; он заговорил так быстро и возбужденно, что Карл поначалу не мог ничего разобрать.

– Эй, эй, давай помедленнее! – попросил он. – Ты все на работе? Повтори еще раз, что ты там говоришь.

– Звонили из Ригсхоспиталета, шефу передали сообщение. Я только что узнал от Лизы. Мерета Люнггор вышла из комы.

– Когда это произошло? – Карл вытаращил глаза.

– Сегодня утром. Я подумал, надо тебе позвонить, ты обрадуешься.

Карл поблагодарил, отключил связь и еще долго смотрел на ожившие деревья в праздничном наряде светло-зеленых трепещущих ветвей. Казалось бы, надо радоваться всей душой, а у него не получалось. Может быть, Мерета так и пролежит овощем всю оставшуюся жизнь. У всего на свете есть своя обратная сторона, даже весна не вечна. И каждый ее новый приход приносит новую боль.

«Да, – подумал он, – скоро снова начнет рано темнеть». И сам себя ненавидел за эту мысль.

Он еще раз взглянул в сторону Фелледспарка и суровой громады Ригсхоспиталета, которая высилась за ним вдалеке. А потом снова, уже во второй раз за этот день, выставил под лобовым стеклом парковочную карточку и отправился в больницу. Девиз нынешнего майского праздника был «Дания вновь на старте», а над народом, сидящим на траве с банками пива, разносилась прощальная речь Ютте Андерсон, изображение которой можно было видеть на гигантском экране.

Уж как тут не ждать улучшений!

Когда Карл и его друзья в молодости праздновали Первое мая, они в своих майках напоминали кузнечиков. За прошедшее время живой вес народных масс увеличился раз в двадцать, и население, вышедшее выразить протест, выглядело довольным и умиротворенным сверх меры. Правительство в изобилии снабдило его дешевым куревом, дешевой выпивкой, а также прочими вещами, нужными и ненужными. Народ на лужайке, возможно, и не согласен с правительством, но проблема эта лишь временная. Средняя продолжительность жизни растет не по дням, а по часам. Скоро им даже не придется завидовать спортивным достижениям более здоровых людей, о которых рассказывает Датское радио.

Да уж, ситуация действительно под контролем!

Внизу в проходе уже собралась группа журналистов.

Завидев выходящего из лифта Карла, они все кинулись к нему, чтобы первыми задать свой вопрос.

– Карл Мёрк! – крикнул один в переднем ряду. – Что говорят врачи о том, в какой степени пострадал мозг Мереты Люнггор? Вы это знаете?

– Скажите, вице-комиссар, вы раньше уже навещали Мерету Люнггор? – спросил другой.

– Эй, Мёрк! Как ты сам оцениваешь свою работу? Гордишься собой? – послышалось сбоку.

Обернувшись на этот голос, Карл увидел красные глазки Пелле Хюттестеда. Остальные журналисты бросали на своего коллегу злобные взгляды, словно считали его недостойным звания журналиста.

И это вполне соответствовало действительности.

Карл ответил на несколько вопросов, но затем его внимание отвлекла нарастающая тяжесть в груди. Никто не спросил его, почему он пришел, да он и сам этого не знал.

Он рассчитывал застать в отделении больше посетителей, но, кроме старшей сестры из «Эгелю», сидевшей в дальнем конце вместе с Уффе, не увидел ни одного знакомого лица. Мерета Люнггор представляла собой хороший материал для прессы, но как человек она была всего лишь история болезни. Двухнедельный курс интенсивного лечения в барокамере, осуществляемый специалистами по кессонной болезни, затем неделя в травматологическом отделении, затем отделение интенсивного лечения в нейрохирургическом, а теперь вот в неврологии.

Решение вывести ее из комы – это пробная попытка, объяснила сестра, к которой Карл обратился с вопросом. Она призналась, что знает его: он тот человек, который отыскал Мерету Люнггор. Другого она бы выставила вон.

Карл медленно направился к двоим посетителям, которые сидели на стульях и пили воду из кружек. Уффе держал свою обеими руками.

Старшей сестре из «Эгелю» Карл слегка поклонился, не надеясь, что она ответит на приветствие, но она встала и протянула ему руку. Вид у нее был взволнованный, но она ничего не сказала, а просто села снова на место и продолжала смотреть на дверь больничной палаты, придерживая локоть Уффе.

За дверью кипела какая-то суета. Врачи входили и выходили, кивали посетителям, проходя мимо. Через час подошла медсестра и предложила им чашку кофе.

Карл никуда не спешил: вечеринки Мортена возле гриля все походили одна на другую. Попивая кофе, он посматривал на Уффе: тот сидел тихо, глядя на дверь, и, даже когда мимо двери проходила сестра, его взгляд не менял направления.

Встретившись глазами с женщиной из «Эгелю», Карл кивнул на Уффе и знаком поинтересовался, как его дела. В ответ она лишь улыбнулась и неопределенно качнула головой: не так чтобы плохо, но и не сказать, что хорошо.

Прошло несколько минут, затем кофе возымел свое действие. А когда Карл вернулся из туалета, стулья в коридоре были пусты.

Тогда он подошел и чуть-чуть приоткрыл дверь.

В палате было совсем тихо. У изножья кровати стоял Уффе, рядом его провожатая, положив руку ему на плечо. Медицинская сестра записывала цифры с экранов измерительных приборов.

Мерета Люнггор, с перевязанной головой, была почти не видна под простыней, натянутой до самого подбородка. Она лежала очень умиротворенная, губы ее были приоткрыты, веки слегка подрагивали. Гематомы на лице почти прошли, однако общее впечатление было удручающим. Если прежде все в ней дышало здоровьем и энергией, то сейчас она поражала болезненностью и хрупкостью. Белая как снег, истончившаяся кожа, темные круги под запавшими глазами.

– Подойдите поближе, – предложила сестра, убирая в карман шариковую ручку. – Сейчас я снова ее разбужу. Но не ждите от нее непременно какой-то реакции. Она по-прежнему очень плохо видит, и у нее частичный паралич, вызванный тромбами. Вероятно, значительно нарушена также мозговая деятельность. Но она не так безнадежна, как можно подумать, судя по ее теперешнему состоянию. Мы надеемся, что со временем она сможет ходить, но пока неизвестно, насколько у нее восстановятся коммуникативные функции. Тромбов больше нет, но она все время молчит. Вероятно, афазия навсегда лишила ее дара речи, к этому нам, кажется, нужно быть готовыми. – Женщина кивнул сама себе. – Мы не знаем, о чем она думает, но нужно надеяться на лучшее.

Подойдя к пациентке, она включила одну из многочисленных капельниц, которые висели над кроватью.

– Ну вот! Еще немного, и, думаю, она придет в сознание. Если что-то понадобится, дерните, пожалуйста, за этот шнурок.

С этими словами сестра убежала, деловито стуча каблучками, навстречу каким-то другим из своих многочисленных обязанностей.

Трое оставшихся молча ждали, глядя на Мерету. Уффе – без всякого выражения, его спутница – печально поджав губы. Может быть, для всех было бы лучше, если бы Карл не вмешался в это дело.

Прошла минута, и веки Мереты медленно-медленно начали подниматься. Было видно, что ей трудно смотреть на свет. Белки глаз покрывала сетка красно-коричневых жилок, и все же ее пробуждение так взволновало Карла, что он невольно затаил дыхание. Затем она снова опустила ресницы.

– Иди, Уффе, – сказала старшая сестра из «Эгелю», – посиди рядом с Меретой.

Он, по-видимому, понял, потому что сам направился к стулу и сел возле кровати, склонившись над ней так низко, что его волосы подрагивали от дыхания лежащей.

Сначала он просто сидел, обратив на нее взгляд, потом приподнял край простыни, приоткрыв ее руку. Взяв ее в свою, он продолжал сидеть, разглядывая лицо Мереты.

Карл подошел поближе и встал в изножье кровати рядом со старшей сестрой.

Смотреть на безмолвного Уффе, держащего в своей ладони руку Мереты и прижавшегося щекой к ее щеке, было неописуемо трогательно. В эту минуту он походил на щенка, который потерялся было, но после неустанных поисков наконец нашел своих собратьев и снова притулился к их теплым родным бокам.

Затем Уффе чуть-чуть отстранился, еще раз внимательно посмотрел на лицо Мереты, приник губами к ее щеке и поцеловал.

Карл заметил, как по ее телу под простыней пробежала дрожь и сердечный ритм на электрокардиографе слегка ускорился. Он перевел взгляд на ближайший измерительный прибор: да, пульс действительно участился. Затем из ее губ вырвался глубокий вздох, и она открыла глаза. На этот раз голова Уффе заслоняла от нее свет, и первое, на что упал ее взгляд, было лицо брата, который с улыбкой склонялся над ней.

Карл сам невольно вытаращил глаза, когда заметил, что ее взгляд с каждым мгновением становится все более и более осмысленным. Ее губы приоткрылись, затем дрогнули. Но между братом и сестрой возникло такое сильное напряжение, что оба не могли подать хоть какой-нибудь знак. Лицо Уффе на глазах наливалось краской, словно он задерживает дыхание. Затем он начал тихонько покачиваться взад и вперед, а из горла у него вырывались жалобные звуки. С еще более растерянным и подавленным видом он открыл рот, зажмурился и выпустил руку сестры, хватаясь ладонью за горло. Из его рта не вылетало ни звука, но было видно, что мысленно он кричит.

Затем он с силой выдохнул и, казалось, готов был откинуться к спинке стула, отказавшись от борьбы, но тут в его горле опять родился звук, на этот раз более отчетливый.

– Ммм, – замычал он и в изнеможении перевел дыхание. – Мммм…

Теперь Мерета напряженно глядела на брата. Она несомненно понимала, кто перед ней находится. Глаза у нее заблестели.

Карл едва не задохнулся. Сестра рядом с ним прижала ладони ко рту.

– М-м-мерета, – со страшным усилием вымолвил Уффе.

Он и сам был потрясен этим потоком звуков. Он быстро вздохнул, и на секунду у него отвисла челюсть. Женщина рядом с Карлом рыдала и, не глядя, схватилась за его плечо.

Затем опущенная рука Уффе поднялась, и он снова поймал руку Мереты.

Он пожимал эту руку, целовал ее, а сам дрожал, как в ознобе, точно его только что вытащили из проруби.

И тут вдруг Мерета приподняла голову. Ее глаза были широко раскрыты, тело напряжено, пальцы свободной руки, словно сведенные судорогой, стиснуты в кулачок. Даже Уффе воспринял эти перемены как предвестие чего-то недоброго, а старшая сестра тотчас же бросилась дергать шнурок.

И тут из уст Мереты вырвался глухой звук, а все тело сразу расслабилось. Глаза ее оставались раскрытыми, и она ловила взгляд брата. Затем она снова издала тот глухой звук, какой бывает, если дохнуть на заледеневшее окно. Теперь она улыбалась. Ее саму словно бы пробудил этот звук, вырвавшийся у нее откуда-то из самых глубин.

Позади отворилась дверь, в комнату вбежала сестра, за ней молодой врач – оба встревоженные. Остановившись перед кроватью, они увидели спокойно отдыхающую Мерету Люнггор, держащую за руку брата.

Проверив показания приборов, медики не обнаружили ничего страшного и вопросительно обернулись к Карлу и сестре из «Эгелю». Но не успели они задать вопрос, как из уст Мереты снова послышались звуки.

Уффе подставил ухо к самому рту сестры, но ее голос услышали все, кто был в комнате.

– Спасибо, Уффе, – сказала она и подняла взгляд на Карла.

И Карл почувствовал, как боль в груди постепенно отступает.

Большое спасибо Ханне Адлер-Ольсен, Хеннингу Куре, Элисабете Веренс, Сёрену Шоу, Фредди Мильтону, Эдди Кирану, Ханне Петерсен, Мише Шмальстигу и Карстену Д. Д. за необходимые и глубокие замечания. Спасибо Гите и Петеру К. Раннес и Датскому центру писателей и переводчиков «Хальд» за спокойную обстановку, так необходимую во время работы над книгой. Спасибо Петеру Мадсену за иллюстрации к подарочному изданию и Петеру X. Олесену и Йорну Педерсену за ценные предложения. Спасибо Йоргену Н. Ларсену за помощь в сборе материала, Микаэлю Недергорду за сведения о влиянии условий барокамеры, и спасибо К. Ольсену и комиссару полиции Лейфу Кристенсену за поправки, касающиеся работы полиции. И наконец, также большое спасибо моему редактору Анне Кристине Андерсен за добрую и товарищескую помощь.

Амагер – остров, на котором расположен один из районов Копенгагена. – Здесь и далее примеч. перев.

Фолькетинг – датский парламент.

Хернинге – датский город в западной части Ютландии.

Беллахой – район Копенгагена.

В избирательном списке каждая партия обозначается какой-либо буквой алфавита.

Молодежный дом – старинное здание бывшего Народного дома, предназначенное под снос и с 1982 года занятое молодежью левых взглядов. В 2007 году его обитатели были выселены с помощью полиции.

Стевнс – мыс и коммуна в регионе Зеландия.

Имеется в виду шведская фирма готовой одежды, основанная Филиппой Кнутссон в 1993 году.

«Не стреляй в меня! Я всего лишь пианист» (англ.).

Снапстинг – шутливое название столовой фолькетинга («снапс» значит «водка»).

ДСЮЭ – датский союз юристов и экономистов, входящий в Центральную организацию работников умственного труда.

Ригсхоспиталет (государственная больница) – название большой многопрофильной больницы в Копенгагене.

Хугин – имя одного из пары вещих воронов, спутников древнескандинавского бога Одина.

Росенстьерт – популярный кукольный персонаж, изящный старинный кавалер в пудреном парике и с кружевным жабо.

Имеется в виду один из внутренних дворов здания Управления полиции Копенгагена.

Волчица Ильза – нацистка, отрицательный персонаж комиксов и фильмов.

Национальный центр расследований.

Речь идет о напольных часах, изготовлявшихся на острове Борнхольм до начала XX века.

ДР (Датское радио) – государственная компания, объединяющая средства массовой информации.

Такое бывает один раз в жизни! (англ.)

Никоим образом (англ.).

Папийон – прозвище героя одноименной автобиографической книги Анри Шарьера, долгое время просидевшего в тюрьме по несправедливому приговору и неоднократно совершавшего побеги.

«Мемори» – название карточной игры на запоминание.

По выбору, за отдельную плату (фр.).

К сожалению! (англ.)

«Ново» – датское предприятие, производящее инсулин.

Хольмен – база датского военно-морского флота в Копенгагене.