© Jussi Adler-Olsen, 2008

© И. П. Стреблова, перевод, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

В здании вокзала, рядом с киоском, стоял газетный стенд – словно назло всем спешащим пассажирам и незрячим. По пути через город Кимми уже несколько раз попадались эти страницы, вывешенные на всеобщее обозрение; завлекательные заголовки вызывали у нее тошноту. Когда такие стенды попадались на пути, она отворачивалась и только бурчала себе под нос: «Скоты!» Но, невольно повернув голову, мельком увидела первую страницу и содрогнулась от одного вида этого человека.

Под фотографией было написано: «Дитлев Прам скупает частные клиники в Польше; общая сумма сделки составляет двенадцать миллиардов». Кимми сплюнула на пол и немного постояла, стараясь успокоиться. Она ненавидит Дитлева Прама. И Дитлева, и Торстена, и Ульрика. Ничего! Однажды она им покажет! Когда-нибудь она их сделает! Обязательно.

Она усмехнулась, и встречный прохожий улыбнулся ей в ответ. Вот еще один дурачок, воображающий, будто ему известно, о чем думают другие!

И тут она вдруг остановилась.

В нескольких шагах впереди стояла на своем обычном месте Тина Крысятница: немного подавшись вперед и покачиваясь на нетвердых ногах, с грязными руками и набрякшими веками, вытянув перед собой раскрытую ладонь, в идиотской уверенности, что хоть кто-нибудь из толпы сунет ей десятку. Только наркоманы и способны стоять так часами. Придурки несчастные!

Кимми хотела прошмыгнуть у нее за спиной к выходу на Ревентловгаде, но Тина заметила ее.

– Привет! Какого черта, Кимми! Привет! – прогнусавила она, на миг вынырнув из тумана, который окутывал ее сознание.

Но Кимми не ответила. Тина Крысятница соображала, только сидя на любимой скамейке с банкой пива в одной руке и сигаретой в другой, сейчас от нее все равно не будет толку.

А ведь она являлась единственным существом, с которым у Кимми сложились человеческие отношения.

В зеркале заднего вида возник ресторан «Страндмёллекроен», перед глазами ослепительно засверкала знакомая морская гладь. Как раз в это время раздался сигнал мобильника. Дитлев посмотрел на дисплей: звонил Ульрик.

– Кое-кто видел ее несколько дней назад, – начал тот, когда Дитлев отозвался. – На переходе через Бернсторфсгаде перед Центральным вокзалом.

– Ясно. – Дитлев выключил проигрыватель. – Когда именно?

– В понедельник. Десятого сентября. Около девяти вечера.

– И что ты предпринял в связи с этим?

– Мы с Торстеном сходили туда, но ее не нашли.

– Торстен тоже там был?

– Был. Но ты же знаешь, от него никакого толку.

– Кому поручили это задание?

– Ольбеку.

– Хорошо. Как она выглядела?

– Одета вполне прилично, как мне сказали. Похудела. Но от нее воняло.

– Воняло, говоришь?

– Да. Потом и мочой.

Дитлев кивнул. Хуже всего в Кимми было даже не то, что она иногда вдруг исчезала на месяцы и даже годы. Главное, с ней вообще не знаешь, чего ждать: то пропадает, то вдруг возникает, как привидение. Она представляла главную опасность в их жизни, единственную настоящую угрозу.

– На этот раз мы ее поймаем. Ульрик, ты с нами?

– А зачем еще, думаешь, я тебе позвонил?

Наверху, на третьем этаже, только что опять все переменилось. Чертова реформа полиции! Пожалуй, скоро придется разыскивать кабинет начальника отдела по расследованию убийств с GPS-навигатором. Карла не было какие-то три недели, и вот уже по крайней мере пять новых лиц уставились на него как на чудо морское! Сами-то они кто такие, черт возьми?

– Карл, для тебя есть отличная новость, – заявил начальник отдела по расследованию убийств, пока тот озирал светло-зеленые стены нового кабинета руководителя.

По общему впечатлению – нечто среднее между операционной и помещением для секретных совещаний антикризисной группы из триллера Лена Дейтона[2]. С фотографий на тебя смотрят погасшие глаза неопознанных трупов, рядом пестрая мешанина из карт, диаграмм, списков личного состава. Эффект такой, что просто жить не хочется.

– Отличная новость, говоришь? Это не обещает ничего хорошего, – отозвался Карл, тяжело опускаясь на стул напротив шефа.

– Скоро у тебя будут гости из Норвегии.

Карл бросил на Маркуса хмурый взгляд исподлобья.

– Мне сказали, что прибудет делегация из полицейского управления Осло в составе пяти человек, чтобы ознакомиться с отделом «Q». В следующую пятницу в десять. Помнишь? – Тут Маркус Якобсен с улыбкой подмигнул Карлу. – Между прочим, они с нетерпением ждут этой встречи.

Карл отнюдь не разделял этого чувства.

– В связи с чем я увеличил штат твоей группы на одну единицу. Ее зовут Роза.

Карл содрогнулся.

Однажды их застали врасплох. Уже под кайфом, они стояли и трепались возле реки, спрятавшись за густыми кустами, с которых каплями стекал подтаявший иней. И тут из-за ветвей вынырнул один из младших учеников – белобрысый, полный амбиций несчастный отличничек, отправившийся за жучками к уроку биологии.

В этот момент Кристиан как раз прятал дурь в дупло, Торстен, Ульрик и Бьярне веселились как припадочные, а Дитлев запускал руку под блузку Кимми. Она тоже хохотала как безумная. Дурь сегодня оказалась на редкость качественной.

– Я все скажу директору! – крикнул мальчонка и даже не заметил, как моментально оборвался смех старшеклассников.

Он был бойкий парнишка и привык всех задирать. К тому же они находились не в том состоянии, чтобы за ним гнаться, но вокруг росли густые кусты, а угроза была для них слишком страшной.

Больше всех потерял бы в случае исключения Бьярне, поэтому Кристиан его и подтолкнул к пойманному сопляку. Он первым и ударил.

– Тебе хорошо известно, что мой отец, если захочет, в два счета раздавит фирму твоего отца! – закричал мальчишка. – Вали отсюда, Бьярне, дрянь паршивая, а не то хуже будет. Отпусти, дурак!

На секунду они замерли в нерешительности. Мальчишка уже много крови попортил другим ребятам. Раньше в этой же школе учились его отец, дядя и старшая сестра; его семья постоянно делала взносы в фонд школы, и такие, как Бьярне, зависели от этих взносов.

Но тут вперед выступил Кристиан. Для него подобных проблем не существовало.

– Если будешь молчать, получишь двадцать тысяч крон, – заявил он совершенно серьезно.

– Двадцать тысяч! – презрительно фыркнул мальчишка. – Да я только позвоню отцу, и он даст мне вдвое больше!

И плюнул Кристиану в лицо.

– Черт тебя побери, паршивец ты маленький! Если скажешь хоть слово, мы тебя убьем!

Раздался звук удара, мальчишка отлетел назад и упал на пень. Было слышно, как хрустнули сломанные ребра.

В первую секунду он чуть не задохнулся от боли, но в глазах по-прежнему горело упрямство. Тут подошел Дитлев:

– Сейчас мы можем тебя задушить, дело несложное. Или утопить в реке. Или можем отпустить и дать тебе двадцать тысяч крон, чтобы ты молчал. Если ты скажешь, что упал и ушибся, тебе поверят. Так что же ты выбираешь, паршивец?

Ответа не последовало.

Дитлев вплотную подошел к лежащему мальчишке и бросил на него изучающий взгляд. Его занимала реакция этого сопляка. Он занес руку для удара, но мальчик по-прежнему не реагировал. Тогда Дитлев изо всей силы хлопнул его по голове ладонью. Мальчик испуганно съежился, а Дитлев ударил снова. Он ощутил острое наслаждение и заулыбался.

Потом он говорил, что никогда еще так не оттягивался, как от этого удара.

– Дай я тоже! – Ухмыляясь, к потрясенному мальчику подошел Ульрик.

Ульрик был самый крупный из них, и его кулак оставил на скуле мальчика ужасную ссадину.

Кимми начала было возражать, но ее слова утонули в таком взрыве хохота, от которого взметнулись с веток все птицы в роще.

Они сами отнесли мальчика в школу и позаботились о том, чтобы его забрала «скорая». Часть компании сомневалась, что из этого что-то получится, но мальчик никого не выдал. После случившегося он так и не вернулся в школу. Ходили слухи, что отец забрал его к себе в Гонконг, но правда это или нет, так никто и не узнал.

Несколько дней спустя они поймали в лесу собаку и забили ее до смерти.

Однажды ступив на этот путь, они уже не могли с него свернуть.

Частный сыщик выглядел препаршиво, и его пребывание в вылизанном до блеска кабинете Дитлева казалось совершенно неуместным. Сразу становилось ясно, что этот долговязый и худосочный тип всю ночь провел на улицах Копенгагена. Ну и что с того? Разве не за это ему платят деньги?

– Ну что там, Ольбек? – буркнул Ульрик. Он сидел рядом с Дитлевом, вытянув ноги так, что они торчали из-под стола. – Есть какие-нибудь новости об исчезнувшей Кирстен-Марии Лассен?

«Он каждый раз так начинает разговор с Ольбеком», – подумал Дитлев, устремив досадливый взгляд в даль за панорамным окном. По морю ходили свинцовые волны.

Черт побери! Когда это кончится! Мысль о Кимми ни на минуту не выходит из головы, сколько же можно терпеть! Когда они ее наконец поймают, она исчезнет по-настоящему. Уж он придумает, что тут сделать.

Частный сыщик повертел шеей и подавил зевок:

– Ее несколько раз видел сапожник из будки на Центральном вокзале. Она все время таскает за собой чемодан на колесиках. В последний раз на ней была клетчатая юбка из шотландки. В основном все та же одежда, которую описывала женщина в Тиволи. Но, по моим сведениям, Кимми появляется на вокзале нерегулярно. В ее жизни вообще нет никакого порядка. Я опросил там всех: железнодорожных служащих, полицейских, пьяниц, торговцев. Некоторые знают о ней, но никто не может сказать ни где она бывает, ни кто она вообще такая.

– Направь на вокзал целую группу, чтобы наблюдали днем и ночью. Ведь когда-нибудь она опять появится.

Ульрик встал со стула. Он был крупный мужчина, но словно бы становился меньше ростом, когда разговор заходил о Кимми. Возможно, он, единственный из них, был в нее когда-то по-настоящему влюблен. «Интересно, он все еще не может успокоиться, что так и остался единственным, кто ее не поимел?» – в тысячный раз подумал Дитлев, посмеявшись про себя своим мыслям.

– Круглосуточное наблюдение? Это влетит вам в копеечку. – Ольбек потянулся к своему дурацкому рюкзачку за калькулятором.

– Сейчас же прекрати! – рявкнул Дитлев, подавив желание запустить чем-нибудь Ольбеку в голову, и продолжил, откинувшись в кресле: – Брось болтать о деньгах, ты все равно ничего в этом не смыслишь! Сколько, по-твоему, это может стоить? Пару сотен тысяч? Как ты думаешь, сколько мы с Ульриком и Торстеном заработали за то время, что болтали тут о твоих дурацких почасовых расценках?

После этой тирады он все же взял ручку и кинул ее через стол – метил Ольбеку в глаз, но промахнулся.

Когда тощая фигура сыщика исчезла за дверью, Ульрик подобрал ручку «Монблан» и засунул в карман.

– Что упало, то пропало! – со смехом сказал он.

Дитлев не отреагировал, но пусть только Ульрик попробует проделать такое еще раз!

– От Торстена были сегодня какие-нибудь известия? – спросил он.

Ульрик резко помрачнел:

– Да, сегодня утром он поехал в загородное имение в Грибсков.

– Его разве не интересует, что тут делается?

Ульрик пожал плечами. За последнее время он растолстел: вот что значит нанять повара, который особенно славится умением готовить foi gras![3]

– Он сейчас немного не в форме.

– Понятно. Придется нам управляться без него, – процедил Дитлев сквозь зубы.

В один прекрасный день у Торстена окончательно сдадут нервы. Об этом надо помнить, потому что тогда он станет не меньшей угрозой, чем Кимми.

– Ты же не сделаешь ничего Торстену? – Ульрик пристально взглянул на него. – А, Дитлев?

– Ну разумеется, нет, старина. Это же Торстен!

Секунду они сверлили друг друга взглядами исподлобья, как два хищника. Дитлев знал, что в упрямстве ему с Ульриком не тягаться. Фирму биржевого анализа создавал его отец, но только благодаря Ульрику она завоевала свою нынешнюю главенствующую позицию. Если уж он ставил себе какую-то цель, то всегда добивался своего, не гнушаясь никакими средствами.

– Ладно, Ульрик, – прервал Дитлев молчание. – Подождем, пока Ольбек не сделает свою работу, а там посмотрим, как дальше.

Ульрик сразу расслабился.

– Фазанья охота состоится? – спросил он с детским интересом.

– Да. Бент Крум собрал всю команду. В четверг к шести утра в гостинице «Транекер». Пришлось пригласить местную шушеру, но это в последний раз.

Ульрик засмеялся:

– Думаю, вы припасли нечто особенное?

– Да, – кивнул Дитлев. – Сюрприз уже ждет.

На щеках Ульрика заходили желваки. Одна мысль о такой перспективе его заметно возбуждала. На лице было написано нетерпеливое волнение, взыграло его истинное «я».

– Ну, Ульрик? Не хочешь пойти и посмотреть, как поживают в прачечной мои филиппинки?

Ульрик вскинул голову, глаза его были прищурены. Иногда это означало да, иногда – нет. Угадать было невозможно. Слишком уж много в нем жило самых разных наклонностей.

– Карл, я позвонил в полицию Хольбека! – крикнул из своего закутка Асад. – Они считают, что эта папка стоит на месте у них в архиве. Но они проверят, когда выберут время.

Карл водрузил на середину стола свои башмаки сорок пятого размера:

– А что говорят в Нюкёбинге?

– Секундочку! Сейчас позвоню.

Набирая номер, Асад насвистывал какую-то меланхолическую мелодию своей родины, причем, как показалось Карлу, задом наперед. Не сказать чтобы так выходило лучше. Карл поднял взгляд на доску для объявлений. Там красовались четыре газетные вырезки с первых полос, трогательно единодушных в своих высказываниях: дело Мереты Люнггор блестяще раскрыто, новый отдел «Q», под руководством Карла Мёрка занимающийся особо важными делами, показал себя как успешное во всех отношениях начинание.

Карл взглянул на свои усталые руки: они едва удерживали толстую папку с делом, попавшим к нему неведомым путем. В таких условиях слово «успешный» отзывалось во всем теле каким-то неприятным ощущением пустоты.

Вздохнув, Карл еще раз просмотрел документы. Убийство двух молодых людей, совершенное со зверской жестокостью. Под подозрением оказались несколько отпрысков богатых семей, а спустя девять лет один из этой группы, причем самый бедный, объявляет себя виновным. Через неполных три года Тёгерсен уже выйдет на свободу – причем гораздо богаче прежнего, с кучей денег, заработанных на торговле акциями за время пребывания в тюрьме. Неужели заключенным разрешается заниматься финансовыми операциями? Даже подумать противно!

Карл проштудировал копии протоколов допросов и в третий раз бегло просмотрел остальные бумаги из дела Бьярне Тёгерсена. Судя по всему, убийца раньше не был знаком со своими жертвами. Говорил, правда, что они несколько раз встречались, но это не подтверждалось никакими другими данными. Скорее, документы свидетельствовали об обратном.

Он снова посмотрел на первую страницу. На ней было написано: «Полиция Хольбека». Почему не Нюкёбинга? Почему с ними не работала разъездная бригада? Сыщики из Нюкёбинга не справились с задачей или, наоборот, подобрались к разгадке слишком близко?

– Ау, Асад! – крикнул Карл, высунувшись в освещенный холодным светом коридор. – Позвони и спроси там, в Нюкёбинге, нет ли у них кого-нибудь в отделении, кто был бы лично знаком с убитыми.

Внятного ответа не последовало – из каморки Асада доносилось лишь бормотание.

Карл встал и вышел в коридор:

– Асад, спроси, есть ли там в участке кто-то…

Асад жестом остановил его: телефонный разговор был у него в самом разгаре.

– Да, да, да, – говорил он в трубку примерно с десяток раз.

Карл тоскливо вздохнул и огляделся. На полочке прибавилось еще несколько фотографий в рамочках; в самой середине теперь красовалась одна, на которой были засняты две женщины. У первой был темный пушок над верхней губой, у второй целая грива черных волос, которые закрывали ей лицо. Карл догадался, что это тетушки Асада.

Положив трубку, помощник кивнул на фотографию.

– Это мои тетушки из Хамы. Та, у которой густые волосы, уже умерла.

Карл ничего другого и не ожидал.

– Что сказали в Нюкёбинге?

– Там тоже ответили, что не посылали нам никакого дела. Да они и не могли этого сделать, потому что к ним оно не поступало.

– Вот как! А в деле указано, что над ним работали вместе нюкёбингское и хольбекское отделения и разъездная бригада.

– Нет, они говорят, что Нюкёбинг отвечал только за вскрытие, а затем дело было передано в другие руки.

– Да? Довольно странно, мне кажется. Ты не знаешь, в Нюкёбинге есть кто-нибудь, кто состоял бы в личных отношениях с жертвами?

– И да и нет.

– Что это значит?

– Убитые были детьми одного из ассистентов криминального отдела. – Асад показал свои записи. – Его звали Хеннинг. Хеннинг П. Йоргенсен.

Карл представил себе искалеченную и убитую девушку – постоянный кошмар всех полицейских. Только вообразить, что однажды это окажется твоя дочь!

– Вот оно что! Печальный случай. Зато теперь мы знаем, почему дело возобновлено. За этим наверняка стоят какие-то личные отношения. Что еще?

Асад откинулся на спинку стула.

– Но больше в отделении Нюкёбинга не осталось человека, который был бы в родстве с жертвами. Он зашел в оружейную комнату и разрядил служебный пистолет прямо сюда, – закончил сириец, потыкав коротким толстым пальцем себе в висок.

В автобусе, идущем в сторону станции «Эстерпорт», она непрерывно бормотала себе под нос и замечала, что все вокруг на нее смотрят. «Прекрати, Кимми», – приказала она себе мысленно, но губы не слушались. Иногда ей казалось, что она слышит себя со стороны, как будто это говорит кто-то другой. Так было и сегодня. Она улыбнулась маленькой девочке, но та в ответ скорчила ей рожу.

Значит, сегодня все еще хуже, чем обычно.

Кимми вышла, не доехав несколько остановок, провожаемая взглядом множества глаз. «Никогда больше не сяду в автобус», – сказала она себе. Слишком в нем тесно, лучше уж ездить на электричке.

– Гораздо лучше! – произнесла она вслух и пошла вперед по улице Сторе Конгенсгаде.

На улице почти не было прохожих и машин. В голове почти никаких голосов.

Когда она дошла до здания на Индийской набережной, обеденный перерыв закончился. Парковка возле «Брэнд нейшнз», которая согласно надписи на эмалированной табличке принадлежала Торстену Флорину, была совершенно пуста.

Кимми открыла сумочку и заглянула внутрь. Сумочку она стащила в вестибюле стеклянного дворца у какой-то девицы, которая так увлеклась, разглядывая себя в зеркале, что ничего не замечала вокруг. Эту фифу, как можно было узнать из медицинского полиса, звали Лиза-Майя Петтерсон. «Еще одна жертва нумерологии», – подумала Кимми, отодвигая гранату и доставая из портсигара ароматную сигаретку марки «Питер Джексон», которые курила Лиза-Майя. На сигаретах было написано: «Smoking causes heart diseases»[4].

Расхохотавшись, Кимми закурила и глубоко втянула дым. С тех пор как ее выгнали из частной школы, она курила постоянно, а сердце бьется как ни в чем не бывало! Если она умрет, то явно не от сердечного приступа! В этом она была совершенно уверена.

За два часа выкурив всю пачку, она растерла окурки каблуком на плиточном полу и поймала за рукав одну из молоденьких девчонок, которые время от времени выскакивали через стеклянную дверь из «Брэнд нейшнз», и спросила:

– Вы не знаете, когда придет Торстен Флорин?

Ответом было молчание и неодобрительный взгляд.

– Не знаете? – повторила Кимми настойчивее и дернула девицу за рукав.

– Отпустите меня! – крикнула девушка, а потом вцепилась в Кимми и начала выворачивать ей руку.

Кимми сощурилась: она терпеть не могла, когда ее хватали за руку. И когда отказывались отвечать. И когда на нее смотрели. Поэтому она развернулась и с размаху двинула девчонку в скулу.

Та так и брякнулась на пол, будто мешок. Это было приятно, однако нехорошо. Кимми знала, что так нельзя делать.

– Ну говори же! – потребовала она, нависая над испуганной девушкой. – Ты знаешь, когда придет Торстен Флорин?

Услышав в третий раз дрожащее «нет», Кимми повернулась и ушла. Прежде чем явиться сюда еще раз, придется какое-то время переждать.

– Карл, послушай! Перестань-ка ты тратить время на дело, по которому уже вынесен приговор! – Начальник отдела по расследованию убийств Маркус Якобсен продолжал копаться в раскиданных по столу бумагах.

За неделю – целых четыре сложных дела! Да плюс три заявления об отпуске и два больничных! Один из заболевших наверняка выбыл надолго. Карл знал, о чем сейчас думает начальник: кого с какого дела придется снять. Но это уж, слава богу, его проблемы!

– Подумай лучше о гостях из Норвегии. Там все слышали о деле Мереты Люнггор, и их интересует, как ты выстраиваешь свою работу и как определяешь приоритетность задач. У них, кажется, у самих скопилось много старых дел, с которыми они хотели бы наконец разобраться. Если бы ты навел порядок в своих бумагах и заодно показал им пример скрупулезной датской работы, это помогло бы им в дальнейшей беседе с министром – они пойдут к ней на прием сразу от тебя.

Карл понурил голову. Так, значит, побывав у него, эти гости потом отправятся поболтать за чашечкой кофе с министром юстиции! С ней и без того трудно о чем-то договориться, а они еще насплетничают ей о его отделе! Этого еще не хватало!

– Маркус, вот я и хочу навести порядок в своих бумагах. А для этого мне необходимо выяснить, кто подсовывает дела на мой стол. Иначе я никогда не разберусь с приоритетностью задач и мне будет нечего продемонстрировать норвежцам и министру. Как я могу управлять работой, если дела прилетают сами собой, будто осенние листья?

– Да, да, Карл! Конечно же, это тебе решать. Но если ты возьмешься за дело с этими двоими, то, пожалуйста, не рассчитывай на наше содействие. У нас не хватает сотрудников даже для дел, по которым еще только предстоит найти виновных.

– Будь спокоен. – Карл встал, собираясь уйти.

Маркус наклонился к переговорному устройству:

– Лиза, загляни на секундочку. Нигде не могу найти свой ежедневник.

Карл посмотрел себе под ноги. Ежедневник шефа лежал на полу, просто свалившись со стола. Карл незаметно подтолкнул его носком башмака, чтобы книжка окончательно скрылась под тумбочкой. Может быть, тогда никто не узнает, когда у него планировалась встреча с норвежцами!

Когда Лиза проходила мимо, он бросил на нее дружеский взгляд. В прежнем образе она нравилась ему больше, но все-таки Лиза остается Лизой с любым цветом волос.

«С нетерпением жду, когда мне можно будет перейти в ваш отдел», – просигналили ему из-за барьера ямочки на щеках Розы Кнудсен, глубокие, как Марианская впадина.

Карл не смог ответить ей тем же. Тем более что у него вообще не было ямочек на щеках.

В подлеске стоял запах прелой земли, но развеялся, когда они вышли на поляну. В пятидесяти метрах, в ложбине, располагалась окутанная туманом рощица, за ней прогалина, заросшая кустами, а за ней лес, который раскинулся внизу, как море. Это было великолепное зрелище.

– Растянитесь цепью, – скомандовал Дитлев.

Все разошлись на расстояние семи-восьми метров друг от друга, и он удовлетворенно кивнул.

Шум, который поднимали загонщики, доносился пока довольно слабо. Лишь некоторые из выпущенных фазанов поднимались в воздух и тут же, вспорхнув, опускались в кустарник. Дитлев ощущал нетерпеливое ожидание кравшихся рядом с ним охотников: благодаря этим вылазкам на рассвете многие из них стали прямо-таки адреналиновыми наркоманами. Они огребали миллионы, но только эти смертоубийственные развлечения давали им ощущение полнокровной жизни.

С одной стороны от Дитлева шагал молодой Саксенхольт. Он был бледен от возбуждения, как и его отец, когда впервые принимал участие в охоте. Новичок двигался крадучись, устремив пристальный взгляд на собаку, и на рощицу впереди, и на опушку леса, до которой было несколько сотен метров. Ни на минуту не забывал, что меткий выстрел принесет ему награду – любовное гнездышко вдали от родительского надзора.

Дитлев вскинул руку, и все замерли. Пес Йорта от возбуждения повизгивал и вертелся на месте, а балбес-хозяин, как ни старался, не мог его утихомирить. Все происходило так, как и следовало ожидать.

И тут перед носом собаки взлетели первые птицы. Грянули выстрелы, и послышалось, как шлепаются на землю тушки. Собака Йорта окончательно вышла из-под контроля. Раздалась команда «апорт», и она с высунутым языком ринулась вперед. В тот же миг одновременно взлетели сотни птиц, и охотники словно взбесились: выстрелы, отдававшиеся эхом от лесных зарослей, слились в оглушительный грохот.

Именно это больше всего любил Дитлев – нескончаемые выстрелы. Нескончаемые убийства. Вспархивающие в небо пятнышки, создающие оргию красок. Медленное падение птичьих тел. Суетливые движения охотников, рьяно перезаряжающих ружья. Саксенхольт был в отчаянии – без дробовика он не мог принять участие в стрельбе, его взгляд лихорадочно метался между рощей и лесной опушкой, над кустарником. Откуда придет его добыча? И чем больше кровожадный азарт овладевал остальными, тем сильнее его рука сжимала карабин.

Но вот собака Йорта вцепилась в глотку другому охотничьему псу. Тот отпустил добычу и с визгом отскочил. И один только Йорт этого не заметил: он заряжал ружье и стрелял, заряжал и стрелял, как автомат.

Когда легавая Йорта в третий раз прибежала с добычей и снова стала кусаться, набрасываясь на других собак, Дитлев кивнул Торстену, который и сам уже следил за ней. Живые инстинкты и крепкие мускулы при полном отсутствии выучки – плохие свойства для охотничьей собаки!

Дальше все вышло так, как и предвидел Дитлев. Остальные собаки обманули легавую и не подпустили больше к падающим на опушку птицам. Собака Йорта помчалась на поиски новой добычи и скрылась в лесу.

– Теперь смотрите внимательно! – крикнул Дитлев двум стрелкам с карабинами. – Не забудьте, ставкой в игре служит полностью готовая квартира в Берлине! – Он рассмеялся и выстрелил из обоих стволов по новой стайке, поднявшейся с территории заказника. – Лучший охотник получает все!

В этот момент собака Йорта уже выбегала из темного подлеска с новой птицей в зубах. Грянул одиночный выстрел Торстенова карабина, и пуля попала в собаку. Кроме Дитлева и Торстена, никто, казалось, не понял, что с ней случилось. Только Саксенхольт шумно вздохнул, и вся компания дружно расхохоталась – не исключая и Йорта, решившего, что выстрел ушел «в молоко».

Ничего, скоро Йорт обнаружит своего пса с простреленным черепом – хохот прекратится, а хозяин, надо надеяться, усвоит полученный урок. Ведь Дитлев Прам сказал, чтобы никто не приводил на охоту плохо натасканных собак!

Из лощины за рощей послышались новые звуки. Дитлев краем глаза отметил, как Крум покачал головой, значит их адвокат видел, что Торстен застрелил собаку.

– Стрелять только при полной уверенности. Понятно? – тихо сказал Дитлев своим соседям по цепочке. – Загонщики покрывают не все пространство за рощей, так что, я думаю, зверь появится оттуда. – Он указал на пышно разросшиеся кусты можжевельника. – Цельтесь старательно. Если промахнетесь, пуля уйдет в землю.

– Что это? – прошептал Саксенхольт, кивая на группу деревьев.

Там вдруг затрепетали ветви, послышался треск сучьев под ногами бегущего зверя – сперва тихий, затем все громче и громче. Крики приближающихся загонщиков зазвучали пронзительней.

И вот он выскочил.

Выстрелы Саксенхольта и Торстена грянули одновременно, темный силуэт пошатнулся, но продолжал двигаться вперед странными скачками. Только когда он выскочил на открытое место, стало видно, что это за существо. Охотники разразились восхищенными воплями, а Саксенхольт и Торстен снова приготовились стрелять.

– Стоп! – крикнул Дитлев, когда страус остановился метрах в ста и начал бестолково вертеться. – На этот раз цельтесь в голову. Стрелять по очереди. Саксенхольт, ты первый.

Все замерли; молодой охотник поднял карабин и, затаив дыхание, спустил курок. Выстрел пришелся ниже, чем нужно, – пуля разорвала страусу шею, и голова откинулась назад. Толпа заревела от восторга, не удержался даже Торстен – хотя на что ему-то трехкомнатная квартира в Берлине?

Дитлев заулыбался. Он ожидал, что птица рухнет на землю, но с полуоторванной головой та еще пробежала несколько шагов, прежде чем ноги зацепились за неровности почвы и мертвое тело рухнуло. Мгновение оно подергалось в судорогах, затем распласталось на земле. Это было бесподобное зрелище!

– Заткнитесь! – простонал юнец под залпы, когда охотники принялись палить по следующей стайке фазанов. – Это же был страус! С ума сойти! Ну надо же: я, черт возьми, застрелил страуса! Значит, сегодня вечером у «Виктора» все телки будут мои! Я даже знаю, какую выберу!

За прошедшие годы домик, стоявший в окружении сосен, глубоко погрузился в песок. Сразу было видно, что со времени убийства здесь больше не жили. Тусклые стены, трухлявые балки – тоскливое зрелище.

Мимо летних домиков тянулись следы колес. Стоял конец сентября, и, разумеется, вокруг не было ни души.

Заслоняясь ладонями от света, Асад заглянул в самое большое окно, тщетно пытаясь разобрать, что делается внутри.

– Иди сюда! – позвал из-за дома Карл. – Ключ должен быть где-то здесь.

Запрокинув голову, он внимательно вглядывался в темноту под навесом крыши. Двадцать лет ключ провисел у всех на виду на ржавом гвоздике над кухонным окном, в точности так, как говорила Иветта, подруга Марты Йоргенсен. Да и кому бы он понадобился? Кто захотел бы войти в этот дом? Даже ворам, промышляющим после окончания летнего сезона, было ясно, что взять здесь нечего. Дом всем своим видом говорил, что в него не стоит и залезать.

Карл достал сверху ключ; старый замок открылся на удивление легко, и так же легко отворилась дверь.

Он просунул голову внутрь, и на него тотчас же пахнуло затхлостью. В спертом воздухе пахло промозглой и душной сыростью, как в стариковских спальнях.

Карл нащупал в узком коридорчике выключатель и убедился, что электричество отключено.

– Вот! – пришел на помощь Асад, сунув ему в лицо галогеновый фонарик.

– Убери, фонарь нам не понадобится.

Но помощник уже вступил в мертвое царство. Луч света выхватил покрашенные в скучные цвета лавки и голубые эмалированные кастрюльки. Здесь было не сплошь темно: солнечные лучи, проникавшие сквозь запыленные стекла, наполняли помещение слабым сероватым светом – как в ночной сцене из старого черно-белого фильма. Огромный камин, сложенный из крупных камней, широкие деревянные половицы, повсюду вдоль и поперек разложены шведские домотканые коврики. И прямо на полу по-прежнему лежит какая-то настольная игра.

– Все как написано в отчете. – Асад ткнул ботинком в коробку для игры.

Когда-то она была темно-синей, сейчас стала черной. Игральная доска испачкана, как и обе лежавшие на ней фишки, которые во время борьбы слегка сдвинулись со своих мест. Карл решил, что розовая фишка, вероятно, принадлежала сестре; судя по ее положению, в тот день девушка соображала лучше, чем брат, и набрала больше правильных ответов. Возможно, парень переборщил с коньяком: на это также указывал отчет патологоанатома.

– Это так и лежит здесь с восемьдесят седьмого года. Не думал, что эта игра уже тогда была.

– Возможно, до Сирии она добралась позднее. Неужели она и там продается?

Отметив мысленно, что Асад примолк, Карл кинул взгляд на две коробочки для карточек с вопросами. Перед обеими лежало по одной вынутой карточке. Следовательно, это должны быть последние вопросы, которые эта жизнь поставила перед братом и сестрой. Очень грустно, если подумать.

Карл обвел глазами пол. Следы убийства еще были отчетливо видны. На том месте, где обнаружили тело девушки, остались темные пятна. Совершенно очевидно, что это, как и пятно на игральной доске, были следы крови. Кое-где сохранились круги, которыми техники обвели отпечатки пальцев, но номера были стерты. Порошок, которым пользовались дактилоскописты, уже исчез, но это и понятно.

– Они ничего не нашли, – вслух подумал Карл.

– Что ты сказал?

– Они не нашли никаких отпечатков пальцев, кроме тех, которые принадлежали жертвам и их родителям. – Он снова перевел взгляд на игру. – Как странно, что все это лежит на том же месте. Мне казалось, что техники забрали игру для более подробного изучения.

– Верно! – Асад кивнул и стукнул себя по лбу. – Ты правильно говоришь, Карл. Теперь и я вспомнил. Игра была представлена в деле Бьярне Тёгерсена, так что они действительно ее тогда унесли.

Оба молча воззрились на доску. Ее здесь не должно было быть.

Карл нахмурился, вытащил мобильник и позвонил в полицейское управление.

– Нас ясно предупредили, Карл, что мы больше не должны работать по твоим запросам, – безрадостно ответила Лиза. – Ты вообще представляешь себе, как мы сейчас загружены? Может быть, ты что-то слышал про полицейскую реформу? Если нет, могу тебе вкратце рассказать. А тут еще ты и Розу от нас забрал!

Пускай бы оставили себе, если хотят!

– Эй-эй, придержи немного! Это же я, Карл! Успокойся, пожалуйста, и послушай.

– У тебя теперь есть своя секретарша, вот она пусть на тебя и работает. Спроси ее! Подожди минутку!

Карл растерянно поглядел на мобильник в своей руке; из трубки послышался уже знакомый характерный голос, и он снова поднес ее к уху.

– Слушаю, шеф. Чем могу служить?

– Э-э… Кто это говорит? Роза Кнудсен?

Ее хрипловатый смех кого угодно мог наполнить тревогой за свое будущее.

Но делать нечего, и Карл попросил новую сотрудницу выяснить, нет ли где-нибудь среди предметов, относящихся к убийству в Рёрвиге, синей коробки с игрой «Тривиал персьют». Нет, где она может лежать, он не имеет ни малейшего представления. Да, о ее местонахождении возможны разные предположения. С чего начать поиски? Это уж ей самой решать. Главное, чтобы найти побыстрей.

– Кто это был? – поинтересовался Асад.

– Твоя конкурентка. Гляди в оба, как бы она не оттеснила тебя обратно к зеленым перчаткам и швабре!

Но Асад его уже не слышал – присев на корточки рядом с игральной доской, он разглядывал пятна крови.

– Карл, а тебя не удивило, что на доске так мало крови? Девушку же забили насмерть на этом самом месте! – Он указал на заляпанный коврик.

Карл мысленно представил себе снимки места преступления и лежащие на полу трупы.

– Да, – согласился он. – В этом ты прав.

При том, какие повреждения ей нанесли и сколько крови она потеряла, на игровой доске осталось удивительно мало следов. Вот черт! Как же они не догадались захватить с собой папку с делом, чтобы сравнить то, что здесь, с фотографиями места преступления!

– Я помню, что на этой доске было очень много крови. – Асад ткнул пальцем в середину игральной доски.

Карл опустился на корточки рядом с ним, осторожно подсунул палец под доску и приподнял. Так и есть! Она немного сдвинута. На полу под краем доски было видно несколько пятнышек крови. А уж это противоречит всем законам природы!

– Асад, это не та доска.

– Действительно не та.

Карл осторожно вернул доску на место и осмотрел коробку. На первый взгляд на ней были следы порошка, которым пользовались дактилоскописты, но ведь это могло быть что угодно – картофельная мука, свинцовые белила.

– Бог знает, кто положил тут доску, – заметил Асад. – Ты знаешь эту игру?

Ничего не ответив, Карл обвел глазами полки, подвешенные под потолком по всему периметру комнаты. Ему они живо напомнили те времена, когда всюду в ходу были сувениры вроде баварских пивных кружек с оловянными крышками и Эйфелевой башни из никеля. Здесь этого добра теснились сотни экземпляров: свидетельство того, что в доме обитала семья бывалых путешественников, изъездивших Европу на машине с жилым прицепом и хорошо знакомых с перевалом Бреннер[5] и дикими лесами Гарца. Перед мысленным взором Карла встал образ отца, и он чуть было не расчувствовался до слез.

– Что ты там высматриваешь?

– Сам не знаю. – Карл покачал головой. – Но что-то подсказывает мне, надо глядеть во все глаза. Не мог бы ты открыть окна? Впустим побольше света.

Карл встал и еще раз принялся осматривать пол во всей комнате, нащупывая в нагрудном кармане пачку сигарет. Асад тем временем гремел оконными запорами.

Если не считать того, что трупы давно убрали, а игральную доску, наоборот, подложили, все прочее, кажется, осталось как было.

Карл закурил, и в тот же миг зазвонил мобильник. Это была Роза.

Игра по-прежнему на месте в архиве хольбекского отделения, сообщила она. Папка с делом исчезла, но игра там, где должна быть.

Оказывается, девушка не совсем безнадежна!

– Позвони еще раз, – сказал Карл, глубоко втягивая дым. – Спроси, как там с фишками и ломтиками.

– Какими ломтиками?

– Это треугольнички за правильные ответы, которые складывают в фишку. Их еще называют «ломтики торта». Спроси, какие ломтики лежат в обеих фишках. И все запиши, это важно. Неужто ты не знаешь игру «Тривиал персьют»?

– «Тривиал»? – Тут она снова усмехнулась своим зловещим смешком. – Сейчас, дедушка, это называется «Всезнайка»!

И на этом отключилась.

Да уж, вряд ли между ними сложатся добрые отношения!

Карл еще раз затянулся сигаретой, чтобы успокоить пульс. Интересно, не удастся ли как-нибудь обменять Розу на Лизу? Во всяком случае, та гораздо лучше украсила бы собой подвал, чем это удается тетушкам Асада… И не важно, что у нее теперь панковская прическа!

Тут в его размышления вторгся треск ломающегося дерева и звон бьющегося стекла, за которыми последовало какое-то арабское высказывание Асада, явно не богословского характера. Зато эффект разбитое окно дало потрясающий: в комнату ворвался свет и озарил все углы паучьего царства. С потолка повсюду свисали гирлянды паутины, а все сувениры на длинных полках были покрыты таким толстым слоем пыли, что цвета стали неразличимы.

Карл и Асад припомнили события в том порядке, как они были описаны в полицейском отчете.

Под вечер кто-то проник в дом через открытую кухонную дверь и убил парня одним ударом молотка – молоток впоследствии был найден в нескольких сотнях метров от дома. Убитый, по-видимому, даже ничего не почувствовал: смерть была мгновенной, как отмечалось в полицейских отчетах. Он даже не успел выпустить из руки бутылку коньяка.

Девушка явно пыталась вскочить с пола, но нападавшие сразу накинулись и забили ее насмерть на том самом месте: на полу остались следы мозгового вещества, слюны, мочи и крови убитой.

Затем, согласно предположению, высказанному в отчете, убийцы стащили с тела парня плавки, чтобы поглумиться над ним. Плавки так и не были найдены, но следователи усомнились, что во время игры в «Тривиал» сестра была одета в бикини, а брат сидел голый. Инцестуальные отношения были здесь совершенно исключены: у обоих имелись возлюбленные и с личной жизнью все обстояло хорошо. Оба партнера жертв провели в домике ночь перед нападением, а утром уехали в Хольбек в школу. Но эти двое у следствия никаких подозрений не вызвали: они предъявили алиби и вдобавок были потрясены и подавлены известием об убийстве.

Тут снова позвонил телефон. Карл взглянул на номер на дисплее и опять сделал глубокую затяжку, стараясь запастись спокойствием.

– Да, Роза, – ответил он.

– Там очень удивились, когда я передала, что вы спрашиваете про ломтики торта.

– Ну и?

– Пришлось им этим заняться, раз надо.

– Ну и?

– В розовой фишке лежало четыре ломтика: желтый, розовый, зеленый и голубой.

Карл опустил взгляд на лежавшую перед ним доску: здесь то же самое.

– Голубая, желтая, зеленая и оранжевая фишки остались неиспользованными. Они находились в коробке вместе с прочими ломтиками. Эти фишки были пустые.

– Ну а коричневая?

– В коричневой фишке лежали коричневый и розовый ломтики. Запомнили?

Карл не ответил, молча глядя на пустую коричневую фишку на доске. Очень, очень странно.

– Спасибо, Роза, – наконец сказал он. – Прекрасная работа.

– Так что же? – спросил Асад. – Что она говорит?

– В коричневой фишке должны были лежать коричневый и розовый вкладыши. Но здесь она пустая.

Оба задумались, глядя на фишку.

– Ты считаешь, нам надо искать эти два недостающих вкладыша? – спросил Асад и, присев на пол, заглянул под дубовый шкаф рядом с доской.

Карл в очередной раз глубоко затянулся сигаретой. Зачем кому-то понадобилось положить сюда новую игру взамен настоящей? Совершенно очевидно, здесь что-то не сходится. И почему замок кухонной двери так легко открылся? Почему, в конце концов, кто-то принес к нему в подвал и подложил на стол это дело? Кто за всем этим стоит?

– Когда-то они тут праздновали Рождество. Холодно, наверное, было. – Асад вытащил из-под шкафа плетеное рождественское сердечко.

Карл кивнул. Едва ли в самую суровую зиму тут было холоднее, чем сейчас. Все здесь дышало прошлым, дышало бедой. Кто теперь помнит те времена? Старушка, которая скоро умрет от опухоли в мозгу, а больше и никто.

Он взглянул в сторону дверей в спальни. Вот там все они спали: отец, мать и дети. Карл поочередно заглянул в обе комнаты: как и ожидалось, там оказались кровати соснового дерева и тумбочки, покрытые клетчатыми салфетками. Комнату девочки украшали постеры поп-групп «Duran Duran» и «Wham», комнату мальчика – портрет Сьюзи Кватро, затянутой в кожаную одежду. В этих спальнях когда-то жило будущее, которое казалось светлым и долгим. А здесь, в гостиной, его жестоко и грубо отняли. Ось, вокруг которой вращалась эта жизнь, находится именно здесь, где он сейчас стоит. На границе между тем, на что человек надеялся, и тем, что на самом деле получил.

– Карл, в кухонных шкафах еще есть спиртное, – крикнул Асад из кухни.

Значит, воры сюда не забирались.

Закончив разговор, Торстен некоторое время сидел, глядя перед собой и учащенно дыша. Его мозг был переполнен образами испуганных людей, моливших о пощаде и звавших на помощь. Вспоминалась льющаяся кровь, хохот остальных членов группы, потом обсуждения случившегося. Фотоархив Кристиана, вокруг которого они собирались вечер за вечером, накуриваясь до одури или накачивая себя амфетамином. В такие минуты он вспоминал все, что было, наслаждаясь этими воспоминаниями и ненавидя себя за это наслаждение.

Он раскрыл глаза во всю ширь, стараясь вернуться к действительности. Через несколько минут бредовые видения отступили, оставив после себя эротическое возбуждение.

Торстен потрогал себя и почувствовал, что оно тут как тут.

Вот подлость! Почему он не может контролировать эти ощущения? Почему это без конца продолжается?

Он встал и запер дверь, ведущую в соседние залы, из которых доносились голоса королей и королев датской моды. Глубоко вздохнув, опустился на колени, сложил ладони и склонил голову. Иногда это становилось непреодолимой потребностью.

– Господи, Боже мой! – прошептал он несколько раз. – Прости меня! Потому что я ничего не могу с этим поделать.

Клиника и вилла, где жил Дитлев с семьей, располагались в ста метрах друг от друга и были соединены извилистым застекленным переходом – можно было пройти через сад, не замочив ног и при том наслаждаясь видом моря и буковой рощи. Он подсмотрел эту идею в Луизиане; правда, там на стенах еще висели картины.

О чем с ним собирается говорить Тельма, он знал заранее. И предмет разговора был не из тех, которые можно обсуждать при посторонних.

– Я разговаривала с Лиссан Йорт, – вызывающе бросила Тельма. Ее взгляд был полон ненависти.

– Разве ты не должна сейчас находиться в Ольборге у сестры?

– Я не ездила в Ольборг, я была в Гётеборге и отнюдь не с сестрой. Лиссан говорит, что вы пристрелили ее собаку.

– Что ты имеешь в виду, говоря «вы»? Могу сообщить тебе, что в нее попала случайная пуля. Собака была неуправляема и помчалась в самую гущу дичи. Я предупреждал Йорта. А что ты, кстати, делала в Гётеборге?

– Это Торстен застрелил собаку.

– Да, Торстен, и очень сожалеет. Может быть, купить для Лиссан новую собачонку? Все дело в этом? Сейчас же скажи, что ты делала в Гётеборге!

Она нахмурилась. После пяти подтяжек морщины на лбу Тельмы Прам могла вызвать только очень сильная досада.

– Ты подарил мою берлинскую квартиру этому убожеству Саксенхольту. Дитлев, мою квартиру! – Она выразительно ткнула пальцем в сторону мужа. – Это была ваша последняя охота! Понятно?

Он шагнул вперед, заставляя ее попятиться.

– Но ты же ведь никогда не пользовалась этой квартирой. Тебе ни разу не удалось затащить туда твоего любовника. – Он усмехнулся. – Не кажется ли тебе, что скоро ты будешь для него старовата?

Тельма вскинула голову. Она на удивление хорошо справилась с унижением и стойко приняла этот удар.

– Ты сам не знаешь, о чем говоришь. И ты даже не знаешь, с кем я была в Гётеборге. Неужели забыл послать за мной свою ищейку Ольбека? – Она расхохоталась.

Дитлев был ошеломлен. Вопрос застал его врасплох.

– Развод тебе дорого обойдется, – продолжала Тельма. – За ваши странные забавы с Ульриком и остальной компанией придется дорого платить, когда дело дойдет до адвокатов. Ты думаешь, я буду хранить эти секреты бесплатно?

Он улыбнулся – она блефует!

– Понятно, о чем ты сейчас подумал. Считаешь, я не посмею, потому что слишком хорошо при тебе устроилась. Но нет, Дитлев. За эти годы я очень изменилась. Ты мне совершенно безразличен. Мне все равно, если ты сгниешь в тюрьме. Посмотрим, как ты будешь обходиться без своих рабынь из прачечной.

Он смотрел на ее шею, будто выбирая место для удара. Почуяв неладное, она отодвинулась подальше.

Значит, если бить, то сзади.

– Дитлев, ты болен на голову. Я всегда знала. Но раньше это было забавно, а теперь уже нет.

– Ну так найди адвоката! Кто тебе мешает!

На ее лице появилась улыбка Саломеи, просящей у Ирода, чтобы ей поднесли на блюде голову Иоанна Крестителя:

– И чтобы по другую сторону стола сидел Бент Крум? Нет уж, Дитлев, этого я не сделаю. У меня совсем другие планы. Я только жду подходящего случая.

– Ты угрожаешь?

Она запрокинула голову, обнажив беззащитную шею, словно показывая, что не боится его! Она над ним издевается!

– Угрожаю, ты думаешь? – Из ее прически выбилась прядь волос, в глазах вспыхнул огонь. – Не собираюсь даже. Я нашла себе мужчину, и он ждет меня. Свои вещи заберу, когда мне это будет удобно. А ты о нем даже не догадывался. Это зрелый мужчина, Дитлев, вовсе не то, что ты думал. Мальчишка меня не удовлетворит.

– Вот как! И кто же он?

Она криво усмехнулась:

– Франк Хельмонд. Что, не ожидал?

Йохану Якобсену было всего двадцать лет, когда Лисбет отказалась выйти за него замуж. Их отцы дружили, семьи часто ходили друг к другу в гости, и Йохан всегда любил Лисбет, сколько себя помнил. В ту ночь он был у нее, а ее брат со своей возлюбленной – в соседней спальне.

У Йохана и Лисбет состоялся серьезный разговор, а затем они любили друг друга: с ее стороны это был прощальный жест. На рассвете Йохан ушел от нее в слезах, а позже в тот же день ее убили. На протяжении десяти часов он пережил величайшее счастье, сменившееся глубоким любовным страданием, а потом наступил истинный ад. Он так и не смог оправиться после событий этих суток. Он нашел новую девушку, женился, у них родились дети, и все равно он думал только о Лисбет.

Когда отец на смертном одре рассказал ему, что выкрал для матери Лисбет следственное дело, Йохан на другой же день поехал к ней и забрал папку. С тех пор эти бумаги были его главным сокровищем, и Лисбет с каждым днем занимала в его жизни все больше места. Под конец она захватила ее целиком, и тогда жена ушла от Йохана.

– Что ты имеешь в виду под словами «захватила целиком»? – спросил Асад.

– Я ни о чем другом не мог говорить. Думал об этом день и ночь. Обо всех этих вырезках, отчетах. Я только и делал, что перечитывал их снова и снова.

– А теперь? Теперь ты хочешь со всем этим покончить, поэтому навел нас на след? – спросил Карл.

– Да.

– И что же ты намерен нам предложить? Вот это? – Карл обвел широким жестом горы бумаг.

Йохан кивнул:

– Если ты все просмотришь как следует, то поймешь, что это сделали дружки из школы-пансиона.

– Ты говоришь о списке похожих нападений? Мы его уже видели.

– Этот список – только часть, а полный у меня здесь.

Йохан повернулся к столу, приподнял стопку газетных вырезок и вытащил лист формата А4.

– Все началось вот с этого, еще до убийства в Рёрвиге. Этот парень учился в той же частной школе, как говорится в заметке. – Он указал на страницу из «Политикен» от 15 июня 1987 года. Заголовок гласил: «Трагический несчастный случай в Беллахой. Девятнадцатилетний молодой человек разбился насмерть при падении с десятиметрового трамплина для прыжков в воду».

Йохан быстро прошелся по перечню дел, часть которых уже встречалась Карлу в списке, подброшенном в отдел «Q». По времени эти эпизоды разделяло три-четыре месяца, некоторые были со смертельным исходом.

– Все это могли быть просто несчастные случаи, – заметил Асад. – Какое отношение это имеет к ребятам из школы? Отдельные происшествия могут быть никак не связаны друг с другом. У тебя есть какие-то доказательства?

– Нет. Найти их – ваша работа.

Асад помотал головой и отвернулся:

– Если честно, то ничего такого тут нет. У тебя просто крыша съехала на этом деле. Мне тебя жаль. Тебе нужно обратиться за помощью к психологу. Не лучше ли пойти в полицейском управлении к Моне Ибсен, чем играть с нами в эти игры?

Накануне вечером она здорово напилась, поэтому утро началось сравнительно спокойно. Холод, кашель и пульсирующая головная боль – это она как-нибудь переживет. Лишь бы не одолевали мысли и голоса.

Она потянулась, пошарила под койкой и извлекла коробку, где хранилась еда. Система была простая: начинать всегда с того, что лежит в коробке справа. Затем она поворачивала коробку на сто восемьдесят градусов и снова брала то, что справа. Таким образом можно было наполнять левую сторону новыми продуктами из «Альди». Все по отработанной схеме. Она никогда не делала запасов больше чем на два-три дня, иначе продукты портились, в особенности если солнце палило, нещадно нагревая крышу.

Она равнодушно доела йогурт – еда давно уже перестала ее интересовать. Затем запихала коробку обратно под койку, нащупала там ящичек, нежно погладила его и прошептала: «Да, да, моя радость. Маме надо в город. Я скоро вернусь».

Потом она понюхала подмышки и поняла, что пора помыться. Раньше она время от времени делала это на вокзале, но теперь нельзя, раз Тина предупредила, что какие-то люди ее там разыскивают. Если уж идти туда, то лишь приняв особые меры предосторожности.

Облизав ложку, она кинула пластиковый стаканчик в мешок для мусора на полу, обдумывая следующие шаги.

Накануне вечером она побывала у Дитлева дома. Час провела на улице перед виллой, глядя на мозаику освещенных окон, пока голоса не дали ей зеленый свет. Дом был очень ухоженный, но по-больничному стерильный и такой же бесчувственный, как сам Дитлев. Да и как могло быть иначе! Она разбила стекло в одном окне и успела хорошо осмотреться, прежде чем, откуда ни возьмись, перед ней появилась женщина в неглиже. Пистолета она испугалась. Но выражение испуга немного сошло с ее лица, когда она узнала, что пистолет был предназначен для мужа.

Тогда Кимми отдала пистолет женщине и сказала, чтобы та распоряжалась им, как ей вздумается. Женщина посмотрела на него, взвесила в руке и улыбнулась. Видно, она найдет ему применение. Все произошло так, как предсказывали голоса.

И Кимми отправилась назад в город окрыленная, уверенная, что все ясно поймут смысл этой весточки. Она пришла по их души. Никто из них, где бы он ни был, не может больше чувствовать себя в безопасности. Она взяла их на мушку.

Насколько она их знает, они вышлют за ней еще больше людей, которые будут искать ее на улицах. Эта мысль ее забавляла. Чем больше их будет, тем больше, значит, они насторожились.

Уж она доведет их до того, что они вообще ни о чем другом не смогут думать!

Едва Карл вошел в кабинет и снял пальто, как перед ним выросла Роза с черными как сажа ресницами.

– Механики из транспортного отдела сейчас в Аллерёде, – сообщила она, выгнув брови дугой. – Говорят, с твоей машиной ничего серьезного, немного подтекает бензиновый шланг. Спрашивают, насколько это, по-твоему, представляет интерес?

Скучающе, как в замедленной съемке, она опустила веки, но Карл сделал вид, что не заметил. За свой авторитет надо бороться с самого начала.

– Карл, мне сейчас отчитаться в поручениях или подождать, пока пары бензина выветрятся из твоей головы?

– Выкладывай, – сказал он, закурив и откинувшись в кресле. Авось механики сообразят забрать машину в управление.

– Начнем с несчастного случая в плавательном бассейне Беллахой. Здесь мало что можно добавить. Парню было девятнадцать, и его звали Коре Бруно. – Роза выразительно посмотрела на Карла с улыбкой, от которой ямочки на щеках проступили еще сильней. – Бруно! Как тебе это нравится? – Кажется, она едва удержалась от смеха. – Он был хороший пловец и вообще спортивный парень. Родители жили в Стамбуле, но дедушка с бабушкой – в Эмдрупе, неподалеку от бассейна в Беллахой. Обыкновенно он проводил у них выходные. – Роза полистала свои бумаги. – В отчете его смерть названа несчастным случаем, произошедшим по вине самого Коре Бруно. На десятиметровом трамплине надо быть внимательнее.

Роза сунула шариковую ручку в свою прическу, но вряд ли она там долго удержится.

– С утра шел дождь, так что парнишка, вероятно, поскользнулся на мокрой доске, собираясь, как я думаю, продемонстрировать перед кем-то свою ловкость. Рядом с ним никого не было, и никто не видел, как это в точности случилось, но он упал на кафельный пол, и голова его была развернута на сто восемьдесят градусов.

Карл посмотрел на Розу. На языке у него уже вертелся вопрос, но она продолжила, не дожидаясь его реплики:

– Да, еще: Коре учился в школе-пансионе вместе с Кирстен-Марией Лассен и остальными из той компании, но на год старше. Ни с кем из школы я пока не общалась, но могу это сделать.

Тут Роза умолкла так же внезапно, как останавливается пуля, попавшая в бетонную стену. Карл еще не привык к такой форме общения.

– Понемногу доделаем, что еще остается. Ну а как насчет Кимми?

– Ты действительно считаешь, что она является важным членом этой группы? Почему?

«Похоже, надо сосчитать до десяти!» – подумал Карл и задал следующий вопрос:

– Сколько за это время исчезло девушек? Только одна. К тому же этой девушке, вероятно, хотелось бы изменить свой нынешний статус. Поэтому она меня особенно интересует. Если Кимми жива, она может знать ответы на многие вопросы. Как по-твоему?

– Кто сказал, что она хочет изменить свой нынешний статус? Многих бродяг никакими силами нельзя загнать в дома.

Если она так любит болтать, он этого просто не выдержит!

– Роза, повторяю вопрос: что ты нашла относительно Кимми?

– Знаешь что, Карл! Прежде чем мы перейдем к этому пункту, хочу сказать тебе: надо позаботиться о втором стуле, чтобы нам с Асадом было куда сесть, когда мы приходим к тебе с докладом. Если расписывать все в подробностях, топчась на пороге, этого никакая поясница не выдержит.

«Ну так и топталась бы где-нибудь еще!» – мысленно ответил Карл.

– Ты же, наверное, уже присмотрела подходящий стул в каком-нибудь каталоге, – произнес он, затянувшись поглубже.

Она не ответила, но Карл понял, что завтра тут, по всей видимости, уже будет стоять второй стул.

– В регистрах населения о Кирстен-Марии Лассен не так много. Социальной помощи она, во всяком случае, никогда не получала. Ее исключили из третьего класса гимназии, и затем она продолжала образование в Швейцарии, но об этом у меня нет никаких сведений. В качестве последнего места пребывания указано, что она жила у Бьярне Тёгерсена на Арневанген в Брёнсхой. Я не знаю, когда она оттуда выехала, но мне кажется, прямо перед тем, как Тёгерсен явился в полицию с добровольным признанием. Так что, по-видимому, это произошло в мае-июле девяносто шестого года. А до этого, с девяносто второго по девяносто пятый, она проживала у мачехи, на улице Киркевей в Ордрупе.

– У тебя, конечно, есть полное имя и точный адрес этой дамы?

Не успел он договорить, как Роза протянула желтый листок.

Женщину звали Кассандра Лассен. Такого имени он никогда не встречал.

– А отец Кимми? Он жив?

– Да, его зовут Вилли К. Лассен, он пионер в сфере программного обеспечения и живет в Монте-Карло с новой женой и новенькими детками. Где-то у меня на столе лежит эта справка. Он родился в тридцатом году, так что, можно сказать, это очень крепкий мужик. А может, просто жена кулема. – Тут Роза улыбнулась во все лицо и рассмеялась тем переливчатым смехом, который, как знал Карл, рано или поздно выведет его из душевного равновесия.

– Я нигде не нашла сведений, чтобы Кирстен-Мария Лассен ночевала в каких-нибудь известных ночлежках, которые мы проверяем в первую очередь, – продолжала Роза, отсмеявшись. – Но она ведь могла снять комнату, а хозяева не сообщили об этом в налоговую службу. Моя сестра только этим и спасается, держит одновременно четверых квартирантов. Надо же на что-то кормить троих мальцов и четырех кошек, раз муж оказался подлецом и смылся из дома.

– Думаю, Роза, тебе лучше не распространяться об этом передо мной. Как-никак я все-таки страж закона!

Она замахала на него обеими руками. «Боже упаси! – говорил ее взгляд. – Только не выдавай меня, я все поняла!»

– Но есть справка о госпитализации Кирстен-Марии Лассен: летом девяносто шестого года она попала в больницу «Биспебьерг». У меня нет ее истории болезни – у них там даже ради справки о том, что было вчера, надо перерыть целый архив. Я узнала только дату госпитализации и дату, когда она исчезла.

– Исчезла из больницы? Во время лечения?

– Не знаю наверняка, но там точно есть пометка, что она покинула больницу самовольно.

– Как долго она там пробыла?

– Дней девять-десять. – Роза полистала желтые листочки. – Вот. С двадцать четвертого июля по второе августа.

– Второе августа! Это дата рёрвигских убийств. Прошло ровно девять лет.

Роза растерянно выпятила нижнюю губу: видно было, она страшно злится на себя, что не сообразила.

– В каком отделении она лежала? В психиатрии?

– Нет. В гинекологии.

– Так. – Карл побарабанил пальцами по столу. – Постарайся все же раздобыть историю болезни. Поезжай сама и предложи свою помощь, если понадобится.

Она отрывисто кивнула.

– А как у тебя с газетными архивами? Ты просмотрела сообщения?

– Да, но из них мало что вынесешь. Судебные заседания восемьдесят седьмого года были закрытыми, и в связи с задержанием Бьярне Тёгерсена Кимми ни разу не упоминается.

Он глубоко вздохнул. Только сейчас до него по-настоящему дошло: участники школьной группы ни разу не были публично упомянуты поименно. Они тихо и спокойно продолжали свое восхождение по социальной лестнице, пока не забрались на самую вершину. Формально они ни в чем не замешаны. Понятно, они хотят, чтобы все и дальше так оставалось!

Но почему они просто не обратились к нему, чтобы объясниться, зная, что он занимается этим делом? Какого черта им вздумалось тогда запугивать его таким дилетантским и никуда не годным способом, что могло только возбудить подозрения и вызвать противодействие?

– В девяносто шестом она исчезла, – заметил Карл. – А в средства массовой информации не подавали объявления о розыске?

– Ее никто не разыскивал – ни так, ни через полицию. Семья ничего не сделала.

Карл кивнул. Хорошенькая семейка!

– Значит, в газетах о Кимми ничего нет. А как насчет светских приемов и прочего в этом роде? Неужели она не бывала на таких мероприятиях? Обыкновенно люди ее круга там болтаются.

– Не имею представления.

– Вот этим и займись! Поспрашивай в еженедельниках. Свяжись с «Госсипом». В их архивах чего только нет. Какая-нибудь подпись под картинкой или что-нибудь еще в этом роде наверняка попадется.

Ее взгляд ясно выражал: она уже почти махнула рукой на такого безнадежного человека, как он.

– Ее историю болезни уж точно придется искать долго. Так с чего же мне начинать?

– С больницы, но и про еженедельники не забудь. Стервятники пера любят таких, как она. У тебя есть ее персональные данные?

Роза протянула ему листок. Ничего нового: Кимми родилась в Уганде, братьев и сестер не имеет, в детстве меняла место жительства каждые два года: жила в Англии, США и Дании. Когда ей исполнилось семь лет, родители развелись, и, как ни странно, право воспитывать ребенка досталось отцу. День рождения у нее, кстати, в сочельник.

– Карл, ты забыл еще спросить две вещи. По-моему, это нехорошо с твоей стороны.

Он поднял глаза и посмотрел на Розу. Если смотреть снизу, она напоминала сейчас маленькую и толстенькую копию Круэллы де Виль в тот момент, когда та приготовилась похитить сто одного далматинца. Может быть, действительно не мешает поставить напротив еще один стул, чтобы немного изменить перспективу.

– Что такое? – отозвался он, не особо интересуясь ответом.

– Ты не спросил про столы. Которые там, в коридоре. Они уже пришли, но стоят в коробках несобранные. Нужно, чтобы Асад мне помог.

– Ради бога, если он в этом разбирается. Но его, как ты сама видишь, сейчас нет. Он на полевой работе, ловит мышку.

– Ну а ты?

Он медленно покачал головой. Собирать с ней столы? Еще чего не хватало!

– О чем же еще я тебя не спросил? Уж скажи, будь любезна.

Всем видом она выразила нежелание отвечать на этот вопрос, но все же произнесла:

– Если мы не соберем эти столы, я не стану копировать всю остальную муть, которую ты мне надавал. Ты – мне, я – тебе!

Карл сделал глотательное движение. Через неделю ее тут не будет! В пятницу пускай понянчится с чертовыми трескоедами из Норвегии, а потом ее коленкой под зад и вон отсюда!

– А второе – я поговорила с налоговой службой. С девяносто третьего по девяносто шестой год Кирстен-Мария Лассен работала и получала зарплату.

– Работала? – Карл чуть не подавился очередной затяжкой. – Где?

– Два места работы с тех пор закрылись, но третье по-прежнему существует. Кстати, там она продержалась дольше всего. Это зоомагазин.

– Она была продавщицей в зоомагазине?

– Не знаю. Об этом тебе придется самому у них спросить. Магазин и сейчас находится по тому же адресу: Эрбекгаде, шестьдесят два, на Амагере. Фирма называется «Наутилус трейдинг».

Карл записал адрес. С этим придется немного подождать.

– Ну вот, это все. – Роза подняла брови, склонила голову и кивнула. – Чуть не забыла: не за что, Карл. Это тебе спасибо!

Спустившись в подвал, Карл застал Розу в коридоре ползающей по полу на четвереньках, будто матерая белая медведица на льдине. Вокруг нее валялись ножки от столов, болты, отвертки и прочие инструменты, а под носом лежала куча листков с инструкциями по сборке.

Она заказала четыре стола, регулируемых по высоте. Оставалось только надеяться, что в результате ее усилий получится тоже четыре штуки.

– Роза, мы, кажется, договаривались, что ты поедешь в больницу?

Не отрываясь от своего занятия, она махнула рукой на дверь его кабинета:

– Там на столе у тебя лежит копия. – И снова погрузилась в схему сборки.

Из больницы «Биспебьерг» прислали три листа факсов – с печатями, датой и теми сведениями, которые требовались Карлу. Кирстен-Мария Лассен. Госпитализация 24/7 – 2/8 1996. Половина текста была написана по-латыни, но смысл он уловил и позвал Розу.

Из коридора донеслись сердитые восклицания, но потом секретарша все же предстала перед ним – уже на двух ногах и с растекшейся по лицу черной тушью.

– Да?

– Они отыскали историю болезни!

Она кивнула.

– Ты читала ее?

Роза снова кивнула.

– Кимми была беременна, и ее госпитализировали с кровотечением, начавшимся в результате падения с лестницы. Ей оказали помощь, с ней все было хорошо, однако ребенка она потеряла. И у нее имелись свежие следы побоев. Ты это читала?

– Да.

– Об отце там ни слова, как, впрочем, и о родственниках.

– Другой информации не было. Здесь все, что известно.

Карл снова заглянул в листки:

– Когда ее госпитализировали, она была уже на пятом месяце. Через несколько дней опасность выкидыша, по мнению врачей, миновала, и тем не менее на девятый день это случилось. Проведенный осмотр показал, что в нижней части живота у нее имеются свежие следы побоев. – Карл ощупью вынул новую сигарету. – В это нелегко поверить.

Роза отодвинулась от него на несколько шагов и, зажмурившись, принялась энергично отмахиваться от дыма. Ага, она противница курения! Замечательно. Значит, есть средство держать ее на расстоянии.

– В полицию об этом не было подано заявление, – сказала Роза. – Но это мы уже и без того знали.

– Тут нет записи о том, делалось ли ей выскабливание или что-нибудь такое еще. Но что значит вот эта запись? – Карл ткнул в строчку, расположенную ниже на странице. – Что-то насчет плаценты?

– Я звонила и спрашивала. Это значит, что при выкидыше у нее, вероятно, вышла не вся плацента.

– Какой величины бывает плацента в четыре месяца?

Роза пожала плечами. Очевидно, в программу коммерческого училища это не входило.

– И ей не было сделано выскабливание?

– Нет.

– Насколько мне известно, это может привести к фатальным последствиям. С инфекцией органов малого таза шутки плохи. Кроме того, у нее были следы от ударов тупым предметом. Тяжелое сочетание, как мне кажется.

– Поэтому ее и держали в больнице. – Роза кивнула на его стол. – Ты видел тут записку?

Это был желтый самоклеящийся листок – такой малюсенький, что найти его без микроскопа было нереально. «Позвони Асаду», – было написано на этой бумажке.

– Он звонил полчаса назад. Сказал, что, судя по всему, видел Кимми.

У Карла екнуло в груди.

– Где?

– На Центральном вокзале. Он сказал, чтобы ты позвонил.

– До вокзала всего четыреста метров. – Карл сорвал с вешалки пальто. – Я пошел!

Господин Висбю был заведующим секцией Министерства юстиции и давно стремился к более высокой должности. Несмотря на соответствующую квалификацию, на должность начальника департамента или судьи высшей инстанции он рассчитывать не мог и всеми правдами и неправдами стремился подыскать себе другое теплое местечко, прежде чем его настигнет старость и расплата за былые грехи.

Однажды на охоте он договорился с Дитлевом, что за определенные услуги тот предоставит ему место своего адвоката: Бент Крум в скором времени собирался на покой, чтобы безраздельно посвятить себя радостям винопития и ничегонеделания. Конечно, на этой должности не найдешь славы и почета, зато здесь очень короткий рабочий день и необычайно высокое жалованье.

Выбор оказался удачным: Висбю уже не раз сослужил им хорошую службу.

– Нам еще раз понадобится твоя помощь, – сказал Дитлев, когда Ульрик привел упомянутого господина.

– Прямо сейчас? – Тот принялся озираться, словно у люстры на потолке могут быть глаза, а у стен уши.

– Карл Мёрк по-прежнему занимается этим расследованием. Его надо остановить, понимаешь? – Дитлев потрогал свой галстук с рисунком в виде ракушек, символ частной школы, блуждая взглядом по холлу.

– Что мог, я сделал. – Висбю покачал головой. – Я не могу писать директивы от чужого имени, не привлекая внимания министра юстиции, который сразу начнет копать. Пока что это еще может сойти за случайную оплошность.

– Тебе непременно надо действовать через директора полиции?

– Косвенно да. – Висбю кивнул. – В этом деле я больше ничем не могу помочь.

– Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? – спросил Дитлев.

Висбю поджал губы. По лицу его Дитлев ясно видел, что он уже полностью спланировал свою жизнь. Жена ожидала каких-то изменений дома, хотела больше свободного времени, путешествий – того, о чем мечтают все.

– Возможно, удастся отстранить Мёрка, – сказал Висбю. – Хотя бы на некоторое время. Это будет нелегко после дела Мереты Люнггор. Но всего год назад у него случился большой прокол в связи с перестрелкой на Амагере, и что-то подобное может ведь повториться. По крайней мере, на бумаге. Я этим займусь.

– Я могу заставить Ольбека подать на него жалобу за нападение на улице, – сказал Дитлев. – Это сойдет?

Заведующий секцией кивнул:

– Нападение? Это неплохо! Но нужны свидетели.

– Черт возьми, Карл! – крикнул из своего кабинета Асад. – Иди скорей, посмотри!

Карл поднялся со стула. Асад вернулся с вокзала таким же, каким все привыкли его видеть, но у Карла так и стоял перед глазами тот холодный взгляд, каким смотрел на Асада мужчина, с которым сириец почти подрался. В этом взгляде светилась застарелая ненависть. И это, мол, пустяки, ничего особенного? Карл в этом сильно сомневался.

Переступая через наполовину собранные столы, лежавшие поперек коридора, словно туши мертвых китов, он направился к Асаду. Надо сказать Розе, что пора бы их отсюда убрать. А то придет кто-нибудь сверху, споткнется и разобьет нос, а Карлу отвечать.

– Ну, что там такое?

– Карл, у нас есть картинка. – Асад встретил его сияющей улыбкой. – Просто есть картинка.

– Какая картинка? Что на ней?

Асад нажал на клавишу, и на экране появилось изображение. Не очень четко, не анфас, но это была Кимми Лассен. Карл тотчас же узнал ее по старым фотографиям, хотя за прошедшее время она изменилась. В кадре промелькнула женщина примерно сорока лет с характерным профилем – прямой нос с чуть приподнятым кончиком, пухлая нижняя губа, впалые щеки и тонкие морщинки, заметные под макияжем. Она все еще была привлекательна, хотя и потрепана жизнью. Зная возрастные изменения, теперь можно будет обработать имеющиеся снимки и получить хорошие изображения Кимми, какой она стала сейчас.

Не хватало только приемлемого обоснования, чтобы объявить розыск. Может быть, кто-то из родственников подаст заявление? Надо попробовать.

– У меня был тогда новый мобильник, и я не знал, получилось ли видео. Вчера я просто нажал кнопку, когда она от меня убегала. Рефлекс, понимаешь! Вечером пытался получить на экране изображение, но что-то не вышло.

Пытался получить! Он и это умеет?

– Ну, Карл, что скажешь? Разве это не здорово?

– Роза! – крикнул Карл в сторону коридора.

– Ее тут нет. Отправилась на Вингерслев-алле.

– Вингерслев-алле? – Карл недоуменно потряс головой. – Какого черта?

– Разве ты не велел ей поискать газетные заметки о Кимми?

Карл взглянул на фотографии в рамочках, с которых уныло смотрели престарелые тетушки Асада. Скоро он сам станет таким же.

– Когда вернется, дай ей эту картинку, чтобы она с ее помощью обработала старые снимки. Хорошо, что ты снял Кимми. Замечательная работа! – Карл похлопал помощника по плечу, надеясь, что тот в ответ не станет угощать его фисташковым печеньем. – Через полчаса у нас назначена встреча в тюрьме во Вридслёселилле. Поехали, что ли?

Привет! Вчера у меня была полиция – его звали Карл Мёрк – еще на улице тебя тоже ищет один – тот, с Центрального вокзала. Кто он, не знаю, – будь осторожна – увидимся на скамейке. Т. К.

От Моны он вышел, преисполненный радостного ликования. Она отругала его по первое число, засыпала градом вопросов, в которых так и слышалось недоверие и сомнения. Много раз он от злости чуть не вскакивал с кушетки, чтобы потребовать: поверь же мне наконец! Но сдерживался и лежал на месте как паинька, продолжая отвечать. В конце концов она, смущенно улыбаясь, согласилась пойти с ним в ресторан, однако лишь после того, как закончится курс лечения.

Может быть, она думает, что такое неопределенное обещание поможет от него отвязаться, но ни к чему ее не обязывает, поскольку он будет числиться ее пациентом до скончания веков. Но Карл-то знал, что это не так и свое обещание ей придется выполнять.

Он бросил взгляд вдоль улицы Егерсборг-алле и сквозь изуродованный центр Шарлоттенлунда. Пять минут ходу до электрички, полчаса езды, и он снова очутится в своем подвале, на новом канцелярском стуле, регулируемом по высоте. Не самая подходящая обстановка для того, в ком сердце поет! Хотелось что-то делать, а там, в подвале, это теперь в принципе невозможно.

Дойдя до начала Линдегорсвей, он оглядел улицу. Почему бы не прогуляться немного? Карл набрал на мобильнике номер Асада и автоматически взглянул на указатель заряда. Батарейка оказалась заряжена наполовину, а он ведь подзаряжал ее совсем недавно! Вот так сюрприз!

В голосе Асада слышалось удивление. Можно ли им вообще разговаривать?

– Чепуха, Асад! Просто не надо афишировать, что мы трудимся не покладая рук. Послушай лучше, что я скажу. Не мог бы ты найти кого-нибудь из той школы-пансиона, кто согласился бы с нами поговорить? В большой папке есть школьные документы, можно узнать, с кем наша компания училась в одном классе. Либо найди кого-нибудь из учителей, который работал там в период с восемьдесят пятого по восемьдесят седьмой год.

– Я заглядывал туда.

Кто бы сомневался, черт возьми!

– У меня тут есть несколько имен, но я еще посмотрю.

– Хорошо. Будь добр, соедини меня с Розой.

Прождав минуту, Карл услышал ее запыхавшийся голос:

– Да?

– Ты, полагаю, собираешь столы?

– Да! – произнесла она в ответ, сумев вместить в это короткое словечко очень много: досаду, упрек, холодность, безграничную усталость и раздражение оттого, что ее оторвали от более важного дела.

– Мне нужен адрес мачехи Кимми Лассен. Я помню, ты давала мне записку, но сейчас у меня нет ее при себе. Пожалуйста, без расспросов почему и зачем, заранее благодарен!

Он остановился перед «Датским банком», разглядывая терпеливую очередь из хорошо сохранившихся дам и мужчин. Нечто похожее можно видеть в Брёндбю и в Тострупе в день получки, но там это было как-то понятнее. И с какой стати такие хорошо обеспеченные люди, как жители Шарлоттенлунда, тоже выстраиваются в очередь в банке? Неужели им некого послать, чтобы оплатить квитанции? Почему они не пользуются интернет-банком? Видно, не все он еще знает о привычках богатых людей. Может быть, они в день получки покупают на всю наличную мелочь акции, как бродяги с Вестербро – сигареты и пиво?

«Всяк на свой лад живет», – подумал Карл. Взглянув на фасад аптеки, он заметил в окне здания вывеску адвоката Крума с уточнением «С правом выступать в Верховном суде». Подобный специалист должен не знать отбою от клиентов вроде Прама, Дюббёль-Йенсена и Флорина!

Карл глубоко вздохнул. Пройти мимо этой конторы было то же самое, что отвергнуть все искушения, какие только упоминаются в Библии. Он так и слышал хохот врага рода человеческого. Если он позвонит в дверь, поднимется в контору и начнет расспрашивать Бента Крума, то не пройдет и десяти минут, как услышит в трубке голос директора полиции. И тогда конец отделу «Q» и Карлу Мёрку!

Мгновение он колебался, пытаясь вернуть себя на стезю принудительной праздности и склоняясь к благоразумному решению отложить беседу до более подходящего случая.

«Умней всего – пройти мимо!» – думал Карл, а палец, словно живя собственной жизнью, в это время уже давил на кнопку домофона. Ну и плевать, если кто-то пытается тормозить его расследование! Бент Крум должен быть допрошен. И чем раньше, тем лучше.

Покачав головой, Карл отнял палец от звонка. Как и прежде с ним бывало уже тысячу раз, он опять поддался дурацкой привычке все решения принимать самостоятельно. Низкий женский голос коротко предложил подождать. Через мгновение послышались шаги по лестнице, и за стеклянной дверью появилась женщина – изысканного вида, с шалью авторской работы на плечах и в простенькой шубке: примерно на такую Вигга в период их совместной жизни готова была любоваться часами, замерев перед витриной «Биргер Кристенсен» на Стрёгет. Можно подумать, ей удалось бы в этой шубке выглядеть столь же шикарно! Как бы не так: если бы Вигга ее получила, то к настоящему времени эту шубку давно постигла бы печальная судьба других вещей: ее бы разрезали, перекроили и перешили до неузнаваемости, чтобы какой-нибудь из ее любовников-живописцев получил должным образом задрапированную модель для картины.

Женщина отворила дверь и улыбнулась той белозубой улыбкой, которую можно купить только за хорошие деньги.

– Очень сожалею, но я как раз собралась уходить. Мой муж здесь по четвергам не бывает. Может быть, вы договоритесь с ним на другой день?

– Нет, я…

Карл по привычке сунул руку в карман за жетоном, но там было пусто. Он хотел сказать, что работает над одним расследованием и от ее мужа требуется только ответить на несколько рутинных вопросов. Но сказал нечто другое:

– Ваш муж на площадке для гольфа?

– Насколько я знаю, мой муж не играет в гольф. – Она взглянула на него с недоумением.

– Ну что ж, – тяжело вздохнул Карл. – Мне очень жаль, что приходится это сказать. Но нас с вами обоих обманывают. К сожалению, ваш муж сейчас проводит время с моей женой. И теперь я хочу наконец узнать, чего мне ждать дальше.

Он старательно напускал на себя несчастный вид, одновременно наблюдая, как примет эту новость ничего не подозревающая женщина.

– Извините меня. – Карл осторожно прикоснулся к ее локтю. – Мне очень жаль, что так вышло. Я поступил нехорошо. Еще раз простите.

Затем он повернулся и двинулся в направлении Ордрупа, сам несколько пораженный тем, как пристали к нему негуманные методы Асада. «Нехорошо поступил»! Это было еще очень мягко сказано!

– Ситуация с Хельмондом у меня под контролем, – в тот же день сообщил Дитлев Ульрику.

Не отрываясь от руля, тот удовлетворенно кивнул. Видно было, что он почувствовал облегчение.

Дитлев глядел на мелькающий за окном пейзаж. На заднем плане проступал лес, и он чувствовал, как на него нисходит покой. В общем и целом неделя, полная неожиданностей, заканчивалась неплохо.

– А что с полицией? – спросил Ульрик.

– И это тоже. Карла Мёрка отстранили от дела.

Перед домом Торстена они остановились на еловой аллее за пятьдесят метров от ворот и повернулись к камерам наблюдения. Через десять секунд ворота впереди плавно откроются.

Въехав во двор, Дитлев набрал на мобильнике номер Торстена и спросил:

– Где ты сейчас?

– Заезжай за хозяйственные постройки, там остановишься. Я в зверинце.

– Он в зверинце, – сообщил Дитлев, чувствуя, как в нем нарастает нетерпение.

Это была самая волнующая часть ритуала, и Ульрик уж точно сгорал в ожидании.

Они не раз видели Торстена среди полураздетых моделей или в лучах прожекторов, принимающего восхищение выдающихся людей. Но никогда его облик не выражал такого наслаждения, как тогда, когда он перед охотой посещал свой зверинец.

Следующая охота была назначена на будний день, через неделю. На этот раз приглашались только те люди, которые ранее выигрывали право застрелить особую добычу. Люди, которые получали на этих вылазках необыкновенные ощущения и материальные блага. Люди, на которых они могли положиться и которые были похожи на них.

Не успел Ульрик поставить «лендровер» на стоянку, как из соседнего здания вышел Торстен в окровавленном резиновом фартуке.

– Добро пожаловать!

Он приветствовал их с широкой улыбкой – значит там только что кого-то зарезали.

Они сидели перед ним, как два школьника, и глядели во все глаза. Стулья были хорошие, хотя он сам выбрал бы со стальными зелеными ножками. Ничего, со временем и к этим можно привыкнуть.

Он рассказал им о своей находке в доме в Ордрупе, а затем поставил на стол железный ящичек.

На Розу это не произвело никакого впечатления, зато глаза Асада, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит.

– Если на двух карточках от «Тривиал персьют» обнаружатся отпечатки пальцев, принадлежащие кому-то из убитых в Рёрвиге, то, как мне подсказывает интуиция, и на других предметах найдутся отпечатки людей, ставших жертвой насильственных действий, – сказал Карл и выдержал паузу, пока не увидел по лицам своих слушателей, что они осмыслили сказанное.

Потом выложил перед ними в ряд все шесть пластиковых пакетиков: с носовым платком, часами, сережкой, резиновым браслетом и те два, в которых лежало по карточке.

– Какая прелесть! – произнесла Роза, разглядывая медвежонка.

А чего еще можно было от нее ожидать?

– Вы заметили, что тут самое интересное? – спросил Карл.

– То, что карточки от игры лежат в разных пакетах, – немедленно ответила Роза. Значит, она следила за его мыслью – а ему-то казалось иначе.

– Правильно, Роза, молодец! А это что значит?

– По логике вещей выходит, что каждый пластиковый пакет представляет одно лицо, а не одно событие, – сказал Асад. – Иначе карточки лежали бы в одном пакете. В рёрвигском убийстве было две жертвы, поэтому два пакетика. – Он широко развел руками и так же широко улыбнулся. – Получается, что один пластиковый пакетик – это один человек.

– Вот именно, – подтвердил Карл.

С Асадом не пропадешь.

Тут Роза сложила ладони и медленно поднесла их к губам, – вероятно, это означало внезапное озарение или шок.

– Так вы думаете, что речь может идти о шести убийствах?

– Вот именно! – Карл грохнул кулаком по столу. – Шесть убийств!

Все трое призадумались.

Роза снова устремила взгляд на милого, трогательного медвежонка. Потертая игрушка как-то плохо подходила к прочему набору.

– Да, – сказал Карл. – В этом малыше, может быть, заключен свой отдельный смысл, раз он не уложен в пакетик, как все остальные предметы.

Все трое неподвижно смотрели на медвежонка.

– Разумеется, мы не знаем наверняка, все ли предметы связаны с убийствами, но такая возможность существует. – Карл протянул руку через стол. – Асад, дай-ка мне список Йохана Якобсена. Он на доске у тебя за спиной.

Положив листок на стол так, чтобы Роза и Асад могли его видеть, Карл указал на двадцать событий, которые отметил составитель списка.

– Нет никакой уверенности, что эти дела имеют какое-то отношение к рёрвигскому убийству. Возможно, они вообще никак не связаны между собой. Но может быть, систематически изучив их, мы найдем хотя бы одно, которое можно будет соотнести с каким-то из этих предметов, и этого будет уже достаточно. Нам надо найти еще одно преступление, к которому имеет отношение группа учеников частной школы. Если мы его найдем, то дело в шляпе. Что скажешь, Роза? Возьмешь на себя эту задачу?

Она опустила руки, и стало видно, что лицо у нее совсем неприветливое.

– Знаешь, Карл, от твоих указаний можно сойти с ума. То мы не должны даже разговаривать об этом деле, а то вдруг работаем на всю катушку. То велишь мне собирать столы, то вдруг уже не надо. На что ориентироваться? Кто знает, что ты скажешь еще через десять минут?

– Стоп, стоп, Роза! Ты что-то путаешь. Столы никто не отменял: ты их заказала, тебе и собирать.

– Вообще-то, так нехорошо: здесь двое мужчин, а я одна собирай!

– Я же готов, если надо, – робко подал голос Асад. – Я же тебе предлагал.

Но Розу уже понесло:

– Ты что, Карл, не понимаешь, каково это – разобраться со всей этой кучей железок? То и дело что-нибудь застревает!

– Ты их заказала, и завтра же чтобы они стояли в коридоре! В собранном виде! У нас будут гости из Норвегии, ты забыла?

Она отшатнулась, словно у него дурно пахло изо рта.

– Ну вот опять! Гости из Норвегии? – Она обвела глазами кабинет. – Какие еще гости из Норвегии! Тут же вид как в лавке старьевщика! А в чулан Асада вообще страшно заглянуть!

– Так и займись этим!

– Еще и этим? Не многовато ли поручений за один раз? Ты еще, может быть, потребуешь, чтобы мы остались тут на всю ночь?

Карл наклонил голову набок: дескать, почему бы и нет, если надо! Но ответил иначе:

– Не обязательно. Придем завтра пораньше, скажем, к пяти утра.

– К пяти утра! – Роза чуть не упала со стула. – Нет, вы только послушайте! Как-то у тебя, Карл, все не по-людски получается! – громко возмущалась она.

Слушая ее, Карл прикидывал, кого бы в Центральном отделении спросить, как они вообще могли вытерпеть у себя такое чудовище больше недели.

– Ладно, Роза, – попытался успокоить ее Асад. – Это потому, что дело сдвинулось с мертвой зыби.

– А ты, Асад, лучше не мешался бы в добрую ссору! И вообще, следи за своей речью! – Она вскочила в ярости и повернулась к Карлу. – Вот он, – заявила она, ткнув пальцем в сторону Асада, – пускай собирает столы. А я займусь остальным. И завтра я приду в половине шестого, когда начинают ходить автобусы. – С этими словами она схватила медвежонка и засунула Карлу в нагрудный карман. – А его хозяина ты сам будешь искать. Договорились?

Пока за Розой с шумом не захлопнулась дверь, Карл и Асад не поднимали глаз от столешницы. Эта женщина в решительности не уступала Ивонне из «Банды Ольсена».

– Так как же насчет… – Асад сделал паузу, взвешивая, правильно ли говорит. – Мы теперь официально работаем над этим делом?

– Пока еще нет. Завтра будет видно. – Карл помахал пачкой желтых записочек. – Я вижу, ты хорошо поработал и зря времени не терял. Ты нашел кого-то из той школы, с кем можно поговорить. Кто это?

– Я же этим и был занят, когда ты пришел.

Наклонившись над столом, Асад отыскал среди бумаг несколько фотокопий из бюллетеня выпускников школы-пансиона.

– Я позвонил, но они не очень обрадовались, когда я сказал, что хотел бы поговорить с кем-нибудь о Кимми и кто еще был в этой компании. По-моему, им не понравилось это дело с убийством. Мне кажется, когда началось расследование, они хотели даже выгнать из школы Прама, Дюббёля-Йенсена, Флорина и Вольфа. – Асад покачал головой. – Об этом я мало что выяснил. Но потом мне пришло в голову найти кого-нибудь, кто учился в одном классе с тем парнем, который разбился в бассейне в Беллахой. А кроме того, я еще нашел учителя, который работал в школе при Кимми и остальной компании. Может быть, он согласится с нами поговорить, потому что он там недолго проработал.

По улице Кимми шла с большой осторожностью. На Истедгаде полно всяких проходов и закоулков, здесь никогда нельзя быть уверенной, что, пока ты идешь, в десяти метрах кто-нибудь не наблюдает за тобой.

Теперь она знает, на что они способны. Вероятно, сейчас по ее следу пущено много ищеек.

Поэтому ей придется все начинать с нуля. Она снова оказалась в положении, когда все старые пути для нее были отрезаны и нужно искать новые.

Сколько раз уже в ее жизни наступали необратимые перемены, заставляя начинать все заново?

«Не поймаете вы меня!» – подумала Кимми и подозвала такси.

– Высади меня на углу Даннеброгсгаде.

– Что за шутки? – Смуглая рука таксиста, лежавшая на спинке пассажирского сиденья, потянулась к ручке задней дверцы. – Можешь вылезать, – сказал он, открывая дверцу. – Ты думаешь, я повезу тебя триста метров?

– Вот тебе двести крон. Счетчик можешь не включать.

Это подействовало.

Она выскочила на углу Даннеброгсгаде и мгновенно перебежала на Летландсгаде. На первый взгляд здесь никто за ней не следил. Затем она через проходной двор вышла на Литауэнспладс, а потом вдоль стены вернулась на Истедгаде, очутившись прямо напротив овощного магазина.

– Несколько быстрых шагов, и я уже там, – сказала она себе.

– А, это ты! Решила снова заглянуть? – поприветствовал ее хозяин лавки.

– Махмуд тут, в заднем помещении? – спросила Кимми.

Махмуд с братом сидели за занавеской, включив какой-то арабский канал. Всегда один и тот же, с привычной скучной картинкой.

– Ну что? – спросил Магомет, тот из братьев, что меньше ростом. – Уже взорвала гранаты? А пистолет правда был хорош?

– Не знаю, я его отдала. Мне понадобится новый. На этот раз с глушителем. А еще мне надо парочку доз хорошего героина. То есть по-настоящему хорошего, ты меня понял?

– Прямо сейчас? Ты, дамочка, не в своем уме. Думаешь, только пришла и тебе сразу все подадут на блюдечке?! С глушителем? Да ты сама-то понимаешь, что ты говоришь?

Она вытащила из кармана пачку денег – здесь было больше двадцати тысяч.

– Я жду тебя там, в лавке. И больше ты меня никогда не увидишь. Договорились?

Через минуту телевизор был уже выключен, и оба мужчины ушли.

В лавке ей дали стул и предложили на выбор холодного чая или колы, но она отказалась.

Через полчаса появился парень, очевидно какой-то родственник. Он явно не желал рисковать.

– Заходи сюда, тогда поговорим! – велел он.

– Я уже дала не меньше двадцати тысяч. Ты принес товар?

– Минуточку, – сказал он. – Я тебя не знаю, так что подними руки.

Она сделала, как было велено, и глядела ему прямо в глаза, пока он ощупывал ее. Начав снизу, он провел ладонью по внутренней стороне бедра и немного придержал руку, дойдя до паха. Потом он опытным движением ощупал ей живот, провел ладонью по спине, снова пошарил по животу, поднялся к груди, проверяя каждую складочку тела, снова скользнул по бокам к спине и вверх по шее до самых волос. Затем он ослабил хватку и еще раз проверил карманы и одежду. Закончив, немного задержал руки у нее на груди.

– Меня зовут Халид, – сказал он. – Ты в порядке, на тебе нет микрофонов. И у тебя чертовски красивое тело.

То ли Ларс Бьёрн понял, что игра проиграна, то ли надеялся еще выкрутиться, но он впервые пришел без привычного галстука.

Маркус Якобсен с ходу взял быка за рога:

– Я только что узнал, Ларс, что распоряжения Министерства юстиции и директора полиции по поводу этого дела шли через тебя. Будь любезен, объясни мне, что и как там было, прежде чем мы начнем делать выводы!

Бьёрн помолчал, потирая подбородок. Профессиональный военный по образованию. Безупречный послужной список в полиции. Подходящий возраст. Посещение занятий в Копенгагенском университете в свободное время – разумеется, по юриспруденции. Хороший администратор. Огромный круг контактов, вдобавок изрядный опыт работы в полиции. И вдруг такой ничем не оправданный дикий поступок, как политические интриги на работе! Как он дошел до того, чтобы нанести коллегам удар в спину, затормозить расследование, к которому сам, по сути дела, вообще не имел отношения? И ради чего? Из чувства солидарности к частной школе, которую окончил десятки лет тому назад? Ради старой дружбы? Ну что он, черт возьми, может сказать? Одно неверное слово, и с его карьерой будет покончено. Это понимали все трое.

– Я хотел предотвратить фиаско, которое дорого обошлось бы нам с точки зрения затраченных ресурсов, – произнес Бьёрн и тотчас же пожалел о сказанном.

– Если у тебя не найдется более убедительного оправдания, то дело твое плохо. Ты это понимаешь?

Карл видел, как тяжело шефу было это выговорить. Как ни неприятен был заместитель начальника Карлу, он знал, что Маркус и Бьёрн превосходно сработались.

Бьёрн вздохнул:

– Вы конечно же заметили, что на мне сегодня другой галстук?

Они кивнули.

– В свое время я учился в этой школе.

По лицам собеседников Бьёрн понял, что это им и без того уже известно.

– И так уже было много неприятных разговоров в связи с изнасилованием, случившимся там пару лет назад. Поэтому раскапывание того старого дела принесло бы школе лишние неприятности.

Но и это они уже знали.

– К тому же старший брат Дитлева Прама был моим одноклассником. Сейчас он член правления общества друзей этой школы.

А этого Карл, к стыду своему, не знал.

– А его жена – сестра заведующего одной из секций Министерства юстиции. Этот заведующий секцией оказал директору полиции неоценимую помощь в деле проведения реформы.

«История прямо как в романах Мортена Корка![12] – подумал Карл. – Еще немного, и выяснится, что все они – незаконные дети помещика с острова Фюн».

– На меня давили с двух сторон. Ведь общество бывших учеников частной школы – это своего рода братство, и я, конечно, поступил неправильно. Но я думал, что заведующий секцией действует по указанию министра юстиции, и в какой-то степени я был не так уж не прав. Она действительно не хотела извлекать на свет это дело. Связанные с ним лица были не какие-то там безвестные людишки, и против них тогда даже не выдвигалось никаких обвинений. А к тому же по делу уже вынесено решение суда, и виновный почти отсидел срок. По моим ощущениям, все хотели избежать пересмотра дела с целью поисков возможной судебной ошибки. Я сам не знаю, как сделал такое упущение, что не переговорил сначала с министром, но во время нашего вчерашнего завтрака все указывало на то, что она вообще ничего не знает о новом расследовании. Так что, как это ни печально, она здесь вообще ни при чем. Теперь я это понял.

Маркус Якобсен кивнул. Он был готов выполнить неприятную часть работы:

– Ни о чем из этого ты, Ларс, меня не проинформировал. Ты только сказал, что директор полиции дала указание, чтобы отдел «Q» прекратил расследование. Но как я теперь понимаю, ты же, скорее всего, и посоветовал директору дать нам такое распоряжение, после того как сам сообщил ей ложную информацию. Что ты вообще ей сказал? Что никакого дела нет и не было? Что Карл Мёрк копается в нем ради собственного удовольствия?

– Я ходил к ней с заведующим секцией Министерства юстиции. Это он ее информировал.

– А что, он тоже бывший ученик той школы?

Ларс Бьёрн горестно кивнул.

– На самом деле инициатива может исходить от Прама и других членов группы. Неужели ты, Ларс, не понимаешь, что все это началось с их подачи? По их инициативе брат Дитлева Прама обратился к тебе с просьбой, а заведующий секцией пытался прекратить расследование.

– Да, я отдаю себе в этом отчет.

Начальник отдела по расследованию убийств кинул на стол шариковую ручку. Он был не на шутку сердит:

– С этой минуты ты отстранен от работы. Изволь написать объяснительную, которую я смогу положить на стол министру. Не забудь указать в ней фамилию заведующего секцией.

Никогда еще Ларс Бьёрн не имел такого жалкого вида. Карл даже пожалел бы его, если бы не считал редкостным пакостником.

– Маркус, я хочу внести предложение, – вмешался он.

В глазах Ларса Бьёрна вспыхнула едва заметная искра. Между ними давно сложилось взаимопонимание на основе старой доброй вражды.

– Давай не будем никого отстранять. Нам же нужна рабочая сила, правда? Если мы раздуем это происшествие, вокруг него подымут шумиху. Пресса, там, крик, шум. Ты добьешься, что у тебя под окнами будут толпиться орущие журналисты. А главное, те, за кем мы следим, насторожатся. Вот это уж совсем лишнее.

Бьёрн только молча кивал, чучело несчастное!

– Я хочу, чтобы Бьёрн работал со мной над этим делом. Надо организовать работу в ближайшие несколько дней – поиск материалов, слежку, всякое такое, что требует беготни. У нас появилась зацепка, а самим не справиться. Остается сделать небольшое усилие, и, возможно, мы раскроем еще несколько убийств. – Карл постучал пальцем по списку нападений, составленному Йоханом Якобсеном. – Я практически уверен.

Кристиан Вольф прожил всего тридцать лет и умер сказочно богатым человеком. Судоходную компанию, которой он владел, основал его отец, но Кристиан выдавил его оттуда и разорил. Говорили, что сын по заслугам отплатил отцу, от которого никогда не видел любви.

Когда невероятно богатый холостяк женился на третьей дочери графа Саксенхольта, Марии, это стало сенсацией. Но их счастье, как потом писали, продлилось всего четыре месяца: свадьба состоялась в июне, а 15 сентября 1996 года Кристиан Вольф погиб на охоте от случайного выстрела.

Об этой смерти без конца писали в газетах, может быть, потому, что она была такой нелепой. На эту тему было опубликовано гораздо больше статей, чем об автобусном терминале на Ратушной площади, и почти так же много, как несколько месяцев спустя о победе Бьярне Рииса на велогонке «Тур де Франс».

Рано утром Кристиан Вольф покинул свою загородную виллу на Лоланне, намереваясь через полчаса примкнуть к остальным охотникам. Но только два часа спустя его обнаружили совершенно истекшего кровью от страшной раны: пуля попала ему в бедро. В отчете о вскрытии было сказано, что смерть, судя по всему, наступила совсем незадолго до того, как его нашли.

Это выглядело вполне убедительно. Карлу приходилось сталкиваться с подобными случаями.

Все очень удивлялись, как столь опытный охотник мог так неудачно попасть под выстрел. Но несколько из участников охоты засвидетельствовали, что у Кристиана Вольфа была привычка носить ружье со взведенным курком: она появилась после того, как однажды он не смог уложить в Гренландии белого медведя. В тот раз у него настолько окоченели руки, что он был не в силах взвести курок, и решил, что больше с ним такого никогда не случится.

Так или иначе, оставалось загадкой, каким образом он сам себе выстрелил в бедро. В заключении было сказано, что он споткнулся на борозде в поле и нечаянно спустил курок дробовика, который нес, небрежно зацепив одним пальцем. Реконструкция несчастного случая показала, что при определенном стечении обстоятельств такое могло случиться.

Молодая жена не стала поднимать шум в связи с этим делом, и ходили слухи, что к тому времени она уже успела пожалеть о своем замужестве. Супруг был старше, между ними нашлось мало общего, к тому же наследство оказалось прекрасным бальзамом для ее душевных ран.

– Это со мной, – сказал Карл и вместе с Асадом прошел внутрь полицейского оцепления, за которым работали взрывотехники.

На железнодорожных путях трудилось много народа, и ответить предстояло на множество вопросов. Было ли это попыткой устроить аварию поезда? Если да, то был ли целью тот состав, который проезжал в это время мимо будки? Вопросы сыпались один за другим, и журналисты навострили уши, стараясь поймать их на лету.

– Начнешь с той стороны, – сказал Карл, махнув рукой за дом.

Повсюду лежали обломки стен, мелкие и крупные вперемешку, щепки от деревянных дверей и брусьев, державших крышу, рваные куски кровельного железа. Местами от разлетавшихся обломков повалилась металлическая сетка ограды. У образовавшихся проемов толпились фотографы и журналисты, готовые кинуться вперед по первому знаку, если на земле обнаружатся трупы.

– Где путейские рабочие, которые видели ее? – спросил Карл сотрудника управления.

Тот показал ему кучку людей в светоотражающих костюмах, которые делали их похожими на спасателей. Как только Карл предъявил жетон, двое сразу начали говорить, перебивая друг друга.

– Стоп! Погодите немного! – Он остановил их и, выбрав одного, приказал: – Начинай ты! Рассказывай, как она выглядела.

У путейца был довольный вид: рабочий день закончится через час, а случившееся внесло в его жизнь приятное разнообразие.

– Лица я не видел, но обычно она ходила в длинной юбке и непромокаемой куртке. Иногда, бывало, появлялась в чем-то другом.

– Да. – Его товарищ кивнул. – А отправляясь в город, часто тащила за собой чемодан.

– Какой чемодан? Черный? Коричневый? На колесиках?

– Да, да, на колесиках. Большой такой. А цвет вроде бы бывал разный.

– Да, – подтвердил второй. – Он верно говорит. Я, к примеру, видел как-то черный, а как-то зеленый.

– Она все время озиралась на ходу, будто за ней кто-то гонится, – сказал первый.

– Так оно, наверное, и было, – кивнул Карл. – Почему ей вообще позволили жить в будке, раз уж об этом все знали?

– А нам-то что до этого! – Первый рабочий сплюнул на осколки. – При нашем правительстве некоторые люди не могут себя обеспечить. Не хотел я на нее доносить. – Он покачал головой. – На что мне это надо?

Второй согласился:

– У нас таких будок штук пятьдесят на перегоне до Роскилле. Подумайте только, сколько народу могло бы в них приютиться!

Карлу не хотелось об этом думать. Два-три пьяных бродяги, и на путях воцарился бы хаос!

– Как она проникала на железнодорожное полотно?

Оба ухмыльнулись.

– Отпирала замок и входила. – Один махнул рукой в ту сторону, где когда-то была калитка.

– Вот как! А откуда у нее ключ? У кого-нибудь ключ пропадал?

Оба выразительно пожали плечами и только посмеивались. Остальные рабочие, стоявшие рядом, подхватили их смех. Нам-то, мол, откуда знать! Мы за калитки не отвечаем!

– Еще что-нибудь? – спросил Карл, оглядывая лица.

– Да, – заговорил еще один. – Я как будто бы видел ее на мосту Дюббёльсбро позавчера. Было уже довольно поздно, и я возвращался домой. – Он показал на один из автокаров, стоявших на рельсах. – Она маячила там наверху, глядя на пути. Прямо как Моисей – сейчас прикажет, чтобы воды расступились! Я даже подумал, не собирается ли она, чего доброго, прыгнуть под поезд, но нет, не прыгнула.

– Ты видел ее лицо?

– Видел. Это я сказал полиции, сколько ей, по-моему, лет.

– От тридцати пяти до сорока пяти, так ты сказал?

– Так. Но теперь, как подумаю, мне кажется, скорее тридцать пять, чем сорок пять. Тогда у нее просто вид был такой унылый, а от этого человек кажется старше, чем есть, верно?

Карл кивнул и достал из кармана портрет Кимми, сделанный Асадом. Копия, напечатанная на лазерном принтере, уже немного помялась, место сгиба потерлось.

– Это она? – спросил Карл, сунув портрет под нос рабочему.

– Черт возьми! Она самая! – На лице того отразилось удивление. – Вообще выглядела она совсем не так, но, ей-богу, это она и есть! Те же самые брови. У женщин не часто брови бывают такие густые. Это же надо! На снимке она выглядит гораздо лучше!

Все сгрудились вокруг фотографии, и каждый вставлял свой комментарий. Карл же смотрел в другую сторону – туда, где лежали обломки будки.

«Черт возьми, Кимми! Что же тут такое произошло?» – подумал он.

Если бы он нашел ее на день раньше, следствие уже продвинулось бы далеко вперед.

– Я точно знаю, кто она, – объявил Карл своим коллегам, которые столпились вокруг него и, казалось, только и ждали, когда наконец кто-то прояснит ситуацию. – Позвоните, пожалуйста, на Скельбэкгаде и сообщите в отдел розыска, что жившая здесь женщина – это Кирстен-Мария Лассен, известная как Кимми Лассен. У них уже есть ее персональный номер и все прочие данные. Если узнаете что-нибудь новое, то в первую очередь позвоните мне.

Повернувшись, чтобы идти, он вдруг остановился.

– И еще одно. Ни в коем случае не сообщать ее имя этим стервятникам! – кивнул он в сторону журналистов. Иначе это помешает ведущемуся сейчас расследованию. И передайте это всем остальным! Ясно?

Карл посмотрел, что делает Асад. Тот, чуть ли не ползая на коленях, копался в обломках. Как ни странно, техники не вмешивались: очевидно, они уже составили себе общую картину происходящего и отбросили мысль о террористическом акте. Оставалось только убедить в этом возбужденную ораву журналистов.

Как хорошо, что не ему этим заниматься!

Перепрыгнув через сорванную дверь – широкую, тяжелую, выкрашенную зеленой краской и наполовину покрытую белыми граффити, Карл пролез через щель рядом с калиткой, выходящей на улицу. На столбике сохранилась табличка с надписью «Гуннебро, Лёгструп Хейн» и множеством телефонных номеров.

Карл достал мобильник и позвонил по нескольким из них. Безуспешно. Чертов уик-энд! Он всегда ненавидел выходные! Просто невозможно работать – никого нет на месте!

Надо будет поручить Асаду пообщаться с ними в понедельник. Может, кто-то расскажет, каким образом Кимми обзавелась ключом.

Карл уже собирался позвать Асада – все равно после техников он ничего не найдет. Вдруг послышался звук затормозившей машины, и едва она успела остановиться, как из нее выскочил начальник отдела по расследованию убийств. На нем, как у всех, была черная кожаная куртка, только чуть подлиннее, чуть более блестящая и, наверное, подороже, чем у остальных.

«Какого черта ему тут понадобилось?» – подумал Карл и проследил, куда направится шеф.

– Мертвых тел не обнаружено, – крикнул ему Карл.

– Послушай, можешь ты прямо сейчас поехать со мной? – сказал Маркус, кивком поздоровавшись с коллегами и подойдя к Карлу. – Мы нашли наркоманку, которую ты искал. И она очень и очень мертвая.

Свернув на Хенриксхольмский бульвар, Карл посмотрел на часы. Рановато, но, может быть, оно и к лучшему. Этот Клаус Йеппесен производит впечатление человека, который скорее придет раньше назначенного времени, чем опоздает.

Гимназия Рёдовре оказалась скоплением приземистых зданий, словно выросших из-под асфальта и хаотически перетекающих одно в другое. Вероятно, заведение неоднократно перестраивали и расширяли в те годы, когда рабочий класс косяком потянулся в высшие школы. Тут крытый переход, там гимнастический зал, новые и старые корпуса из желтого кирпича, в которых молодежь западных районов готовили к приобретению привилегий, уже давно освоенных северными.

Следуя указателям, Карл направился туда, где происходила встреча старых выпускников. Клауса Йеппесена он застал в коридоре перед актовым залом: с охапкой бумажных салфеток под мышкой, тот беседовал с несколькими очаровательными выпускницами прежних лет. Симпатичный парень, но, подчиняясь требованиям профессии, сам портит свою внешность бархатным пиджаком да еще и окладистой бородой. Гимназический учитель с большой буквы!

Завидев Карла, он простился со своими собеседницами. В тоне, которым он бросил им: «Увидимся позднее!» – так и слышалась холостяцкая свобода. Мимо группок радостно общающихся старых выпускников, которые предавались ностальгическим воспоминаниям, Йеппесен повел Карла по коридору в учительскую.

– Вы знаете, зачем я пришел? – спросил Карл.

И услышал в ответ, что его коллега, не вполне свободно владеющий датским языком, приблизительно объяснил цель встречи.

– Что вы хотите узнать? – спросил Клаус Йеппесен и предложил Карлу расположиться на одном из старых стульев, созданных на заказ.

– Я хочу узнать все, что возможно, о Кимми и ее окружении.

– Ваш коллега дал понять, что возобновлено расследование по старому делу о рёрвигском убийстве. Это действительно так?

Карл кивнул:

– И у нас есть серьезные основания полагать, что один или несколько членов группы виновны также и в других правонарушениях.

– В правонарушениях? – При этих словах у Йеппесена раздулись ноздри, как будто ему не хватает воздуха.

Он молча уставил взгляд в пустоту и даже не заметил, когда в дверь заглянула одна из его коллег.

– Как ты, Клаус? Ничего? – спросила она.

Он вздрогнул, словно пробудился от транса, и, не глядя, кивнул.

– Я был безумно влюблен в Кимми, – начал он, когда они снова остались одни. – Я желал ее так, как никогда никого не желал. В ней был совершенный сплав ангела и дьявола. Такая нежная, юная, ласковая, как кошечка, и при этом очень властная.

– Ей было семнадцать-восемнадцать лет, когда вы завели с ней роман. К тому же ученица вашей школы! Вероятно, это все же было не очень по правилам?

– Знаю, что гордиться нечем. – Клаус взглянул на Карла, не поднимая головы. – Просто ничего не мог с собой поделать. Я до сих пор чувствую ее кожу. Понимаете? А ведь прошло двадцать лет.

– Да. И те же двадцать лет назад она и еще несколько человек оказались под подозрением в деле об убийстве. Что вы об этом думаете? Как по-вашему – они могли сделать это сообща?

– Кто угодно мог. – Клаус Йеппесен переменился в лице. – Разве вы не способны кого-то убить? Может, вам уже и приходилось? – Он отвернулся и продолжил, понизив голос: – Было несколько эпизодов, которые заставляли меня задуматься – и до, и во время нашего романа с Кимми. Особенно с одним мальчиком из школы, я это помню, как сейчас. Такой был надутый дурак и зазнайка, так что, возможно, он получил по заслугам. Но обстоятельства были очень странные. Однажды он вдруг надумал уйти из школы. Говорил, что упал и расшибся в лесу, но я-то знаю, как выглядят синяки от побоев.

– И какое это имеет отношение к нашей группе?

– Не знаю, при чем тут группа, но после отъезда мальчика Кристиан Вольф каждый день про него спрашивал: куда он уехал, давал ли о себе знать, возвратился ли в школу?

– Может, он просто интересовался судьбой товарища?

Клаус обернулся и посмотрел на Карла. Это же учитель гимназии, в чьи умелые руки добропорядочные родители отдают своих детей, доверяют их воспитание! Человек, который проводит рядом с детьми годы! Так неужели с этим же выражением на лице этот человек встречает родителей, когда они приходят побеседовать об успехах своих детей? Если так, то наилучшим проявлением заботы о детях было бы немедленное их возвращение домой, прочь из этой школы. Нет, слава богу, не часто приходится видеть лица, настолько искаженные жаждой мести, ненавистью и враждой ко всему человечеству, как сейчас у этого учителя.

– Кристиан Вольф никогда не проявлял интереса ни к кому, кроме собственной персоны, – бросил Клаус с горьким презрением. – Поверьте мне, он был способен на все. Но мне кажется, он боялся, что придется отвечать за свои грешки. Поэтому хотел убедиться, что мальчик исчезнет навсегда.

– Приведите, пожалуйста, примеры! – попросил Карл.

– Это он, уж поверьте, был заводилой в группе. В его душе горел огонь, который разжег сам дьявол, и он быстро распространял свой яд вокруг себя. Это он выдал меня и Кимми. Это по его вине и мне, и ей пришлось уйти из школы. Это он толкал ее к тем мальчикам, которых хотел побольней ударить. А когда она завлекала их в свои сети, он забирал ее у них. Она была его паучихой, но за ниточки дергал он сам.

– Он умер. Вы это, наверное, знаете? Погиб от шальной пули.

Клаус Йеппесен кивнул:

– Возможно, вы думаете, что я рад его смерти. Отнюдь нет. Он слишком легко отделался.

Из коридора донеся веселый смех, и на секунду Клаус словно очнулся. Но тотчас же на его лице проступил гнев и снова увлек в бездну.

– Они напали на этого мальчишку в лесу, и ему пришлось бежать из школы. Можете сами у него спросить. Возможно, вы его даже знаете. Его зовут Кюле Бассет, сейчас он живет в Испании, но найти его нетрудно. Он владеет одной из крупнейших в Испании подрядческих фирм. И Коре Бруно убили они. Поверьте мне, – закончил он.

– Нам эта мысль тоже приходила в голову, – согласился Карл, записав адрес фирмы. – Но почему вы так думаете?

– Бруно приходил ко мне после того, как меня уволили из школы. Мы были соперниками, но теперь стали союзниками. Он признался, что боится Вольфа. Они были давно знакомы. Бруно жил по соседству с его дедом и бабкой, и Кристиан постоянно ему угрожал. Я мало что знаю, но этого достаточно. Вольф угрожал Коре Бруно, это факт. И Бруно погиб.

– Вы говорите так, словно знаете наверняка. Но ведь вы с Кимми уже расстались к тому времени, когда умер Бруно и когда произошло нападение в Рёрвиге.

– Да, но еще до этого я видел, как шарахались, расступаясь в стороны, другие ученики, когда по коридору шла эта группа. Я видел, как они обращались с людьми, когда собирались вместе. Конечно, не с теми, с кем учились в одном классе, ведь первое, чему учат в этой школе, – чувство товарищества. И это они напали на мальчика, я это просто знаю, и все.

– Откуда знаете?

– В свободные дни Кимми несколько раз приходила ко мне ночевать. Она спала тревожно, словно что-то не давало ей покоя. Во сне она произносила его имя.

– Чье имя?

– Этого мальчика! Кюле!

– Это был ужас от пережитого или ее мучила совесть?

Клаус хохотнул. Это был хохот из бездны, защитная броня, а не дружески протянутая рука:

– Нет, на муки совести это не было похоже. Отнюдь нет. Кимми была не такая.

Карл подумал было, не показать ли игрушечного медвежонка, но отвлекся при виде выстроившихся в ряд кофеварок, которые шипели на стойке. Если так и было задумано, чтобы они работали все время школьной встречи, то под конец в них останется сплошной деготь!

– Может, выпьем по чашке? – спросил он и не стал дожидаться ответа.

Авось хоть чашка черного кофе вознаградит его за те сто часов, что пришлось провести, ни разу толком не поев.

– Я не буду. – Йеппесен отмахнулся.

– Кимми была плохим человеком? – спросил Карл, наливая кофе и нетерпеливо вдыхая его запах.

Но ответа не услышал. А когда обернулся с поднесенной ко рту чашкой, с наслаждением упиваясь ароматами, которыми солнце напитало колумбийские кофейные плантации, то увидел только опустевший стул Клауса Йеппесена.

Аудиенция была окончена.

Когда прогремел взрыв и домик взлетел на воздух, Кимми быстро оттуда удрала. Может быть, ее заметили детишки, когда она пробегала мимо бассейна, но и только. Скрывшись за домами на Квегторвсгаде, она сбросила пальто и спрятала в чемодан, затем надела замшевый жакет и повязала голову черным платком.

Через десять минут она уже стояла перед ярко освещенной стойкой отеля «Ансгар» на улице Кольбьернсенсгаде. Портье она предъявила португальский паспорт, найденный несколько лет назад в одном из украденных чемоданов. Сходство с женщиной на фотографии было не такое уж большое, но и снимок шестилетней давности, а люди ведь меняются со временем.

– Do you speak English, mrs. Teixeira? – спросил любезный портье.

Остальное уже было пустой формальностью.

Заказав какой-то напиток, она посидела часок за столиком во дворе, и после этого все окружающие воспринимали ее уже как знакомую.

Затем она проспала часов двадцать с пистолетом под подушкой, видя во сне лицо дрожащей Тины. Весь ее внутренний мир был сосредоточен на этом образе.

А потом она отправилась к Планетарию и после восьми часов ожидания наконец увидела то, что искала.

Ларса Бьёрна Карл застал перед задней стеной высотки. Граффити высотой в человеческий рост «Kill your mother and rape your fucking dog!»[21], служившее фоном, отнюдь не прибавило бодрости его унылой фигуре.

На лице Бьёрна было написано, что выезды в район западнее Вальбю Бакке – совершенно не его обязанность и он делает это только во искупление своего проступка.

– Ларс, что это ты сюда явился? – спросил Карл, глядя на светящиеся окна нескольких зданий, расположенных в каких-то ста метрах за облетевшими деревьями по ту сторону Аведёре Хавневей.

Это была гимназия Рёдовре, в которой он вчера побывал. Значит, вечер встречи несколько затянулся.

У него было странное чувство. Всего шесть часов назад он сидел там и разговаривал с Клаусом Йеппесеном, а теперь вот буквально через дорогу от гимназии лежит разбившийся Ольбек. Что за чертовщина тут происходит?

Бьёрн кинул на него мрачный взгляд:

– Ты же помнишь, что против присутствующего здесь доверенного работника полицейского управления совсем недавно было выдвинуто обвинение в применении насилия по отношению к покойнику, которое едва не стоило тому жизни. Поэтому мы с Маркусом решили, что должны присутствовать тут в качестве наблюдателей, чтобы знать, что к чему. Но ты, Карл, может быть, и так это знаешь?

Ну и тон! Да еще в такой темный, холодный сентябрьский вечер!

– Если бы вы приставили к нему наружное наблюдение, как я вас просил, мы бы сейчас знали об этом немного больше, – огрызнулся Карл, пытаясь сообразить, где верх и где низ у бесформенной кучи, лежащей в траве в десяти метрах от него.

– Его нашли вон те балбесы. – Бьёрн махнул на кучку ребят: мальчики-эмигранты в спортивных брюках с лампасами и бледные датские девчонки в обтягивающих джинсах. Видно было, не все из них считают, что это клёво. – Здесь детский сад рядом, они хотели забраться туда и побегать на игровой площадке. Да вот не получилось.

– Когда это произошло? – спросил Карл у врача, который уже закончил осмотр.

– Ну, сегодня довольно прохладный вечер, но он лежал поблизости от здания, защищенный от ветра, так что, наверное, полтора или два часа назад. – Тот взглянул на Карла усталыми глазами, в которых читалось желание поскорее вернуться к жене в теплую постель.

– Я вчера был в гимназии Рёдовре, – обратился Карл к Бьёрну. – Около семи часов, чтобы ты знал. Беседовал с бывшим возлюбленным Кимми. Это абсолютно случайное совпадение, но ты запиши в протоколе, что я сам об этом сообщил.

– Так, значит, ты там был! – Бьёрн вынул руки из карманов кожаной куртки и поднял воротник, а потом спросил, глядя в глаза Карлу: – Ты бывал когда-нибудь у него в квартире?

– Нет. Утверждаю со всей определенностью, что я там никогда не был.

– Ты совершенно уверен?

«Совершенно уверен», – мысленно ответил Карл и почувствовал, что головная боль разгулялась на просторе во всю мощь.

– Так точно, – сказал он наконец, не придумав ничего лучшего. – Уж больно это далеко. Вы уже были наверху в квартире?

– Там сейчас ребята из полиции Глострупа и Самир.

– Самир?

– Самир Гази. Который переходит к нам вместо Бака. Он служил в полиции Рёдовре.

Самир Гази? Ну вот у Асада и появится родственная душа – человек, способный оценить тот сахарный сироп, который он называет чаем.

Пока самолет еще только разбегался по взлетной полосе, Карл так взмок, что рубашка потемнела, а стельки стали скользкими. Таблетки начали действовать, но тем не менее сердце колотилось так, будто вот-вот его хватит инфаркт.

– С вами все хорошо? – спросила Карла соседка и протянула руку.

Затем он почувствовал, что у него перехватило дыхание и какая-то сила не давала ему вдохнуть все то время, пока они поднимались на высоту десяти тысяч метров. Он не слышал ничего, кроме непонятного скрежета и толчков в корпусе самолета.

Он отвернул клапан для поступления свежего воздуха и снова его закрыл. Откинулся на спинку. Проверил, на месте ли спасательный жилет. И отвечал: «Нет, спасибо» – каждый раз, как к нему подходила стюардесса.

А затем вообще отключился.

– Смотрите, под нами Париж, – донесся до него голос женщины с соседнего сиденья, словно откуда-то издалека.

Карл открыл глаза и снова ощутил, как на него навалились прежний кошмар, усталость, гриппозная ломота в костях. А уж потом различил руку, которая указывала на тень чего-то, что якобы было Эйфелевой башней и площадью Этуаль.

На черта ему этот Париж! Карл кивнул с полнейшим безразличием. Скорей бы очутиться на земле!

Соседка поняла и снова взяла его за руку. Карл так и держался за нее, пока вдруг не проснулся, как от толчка, – самолет приземлился в аэропорту Барахас.

– Вы были почти без сознания, – сказала женщина, показывая ему табличку с указателем «Метро».

Он похлопал по нагрудному карману, где лежал его маленький талисман, затем по внутреннему, где был бумажник, и равнодушно прикинул, действует ли в таких отдаленных местах карточка «Виза».

– Все очень просто, – пояснила соседка. – Покупаете прямо здесь билет на метро и спускаетесь по эскалатору. Доезжаете до станции «Нуэвос министериос», пересаживаетесь на шестую линию и едете до «Куатрос каминос», затем по линии два до «Оперы», потом всего одну остановку по линии пять – и вы на Кальяо. Оттуда всего сто метров до места вашей встречи.

Карл огляделся в поисках скамейки, где можно было бы присесть и погрузиться в целительный сон, чтобы дать покой отяжелевшей, точно налитой свинцом голове.

– Я провожу вас, мне самому надо почти туда же. Я видел, как вам было плохо в самолете, – сказала какая-то добрая душа на чистейшем датском языке.

Обратив взгляд в ту сторону, Карл увидел человека ярко выраженной азиатской наружности.

– Меня зовут Винсент, – представился благодетель и двинулся вперед, катя за собой свой багаж.

Нет, не таким представлял себе Карл спокойный воскресный день, ложась в кровать десять часов назад!

Съехавшись с Бьярне Тёгерсеном, Кимми совершила святотатство. Если уж ей понадобилось с кем-то трахаться, то делала бы это тайком или со всей группой, прочее исключено. И тут вдруг такое нарушение основных правил! Мало того что она отдала предпочтение одному члену группы перед другими, вдобавок еще и выбрала стоящего на самой нижней ступени!

Это был непорядок.

– Бьярне? – обрушился на нее Кристиан Вольф. – Какого черта тебе понадобилось это ничтожество?

Кристиан хотел, чтобы все оставалось по-прежнему. Чтобы они вместе продолжали свои разбойничьи вылазки, а Кимми в любое время была бы доступна для них для всех, и ни для кого больше.

Но несмотря на угрозы и давление со стороны Кристиана, Кимми не уступала: она выбрала Бьярне, остальные же теперь пускай довольствуются воспоминаниями.

Некоторое время группа продолжала обычный образ жизни. В среднем раз в месяц они встречались по воскресеньям, нюхали кокаин и смотрели фильмы о насилии, а затем выезжали на большом внедорожнике Торстена или Кристиана в поисках кого-нибудь, чтобы поиздеваться над ним и избить. Иногда они вступали в соглашение с жертвой и откупались деньгами за причиненные унижения и боль, иногда нападали сзади и вышибали дух, прежде чем человек успевал их заметить. А в редких случаях действовали так, чтобы жертва не оставалась в живых – как с тем стариком, который в полном одиночестве рыбачил на озере Эструм.

Случаи этого рода им нравились больше всего – когда обстоятельства позволяли им довести дело до конца и давали возможность каждому из них сыграть свою роль.

Но на озере Эструм все сложилось неудачно.

Кимми видела, что Кристиан распалился, еще сидя в машине. Подобное с ним бывало и раньше, но на этот раз лицо у него сделалось злое и мрачное, как никогда. Губы сжаты, глаза, наоборот, широко раскрыты. Подавляя разочарование, он стоял почти безучастно и только смотрел, как все прочие, в том числе Кимми в прилипшей к телу мокрой одежде, волокут жертву на глубокое место.

– Возьми ее прямо сейчас! – крикнул Кристиан внезапно, когда она, присев на корточки, наблюдала из камышей, как труп погружается в воду.

Ульрик медлил в нерешительности. Глаза у него заблестели при мысли о такой возможности, но в то же время он боялся не справиться с задачей. До отъезда Кимми в Швейцарию ему уже не раз приходилось отказывать себе в удовольствии овладеть ею, уступая место другим. Казалось, что этот коктейль из насилия и секса подходит ему меньше, чем остальным.

– Ну давай же, Ульрик! – принялись подзадоривать остальные.

Бьярне ругался и говорил, чтобы они отстали, но Дитлев и Кристиан схватили его и не подпускали.

Она отчетливо видела, как Ульрик расстегнул молнию на брюках и на этот раз, в виде исключения, оказался в нужной форме. Но не заметила, как Торстен подкрался сзади, сбил ее с ног и прижал к земле.

Если бы не Бьярне, который ругался и вырывался из рук тех двоих, из-за чего у Ульрика перестал стоять, они изнасиловали бы ее тогда, за стеной рогоза.

А в скором времени Кристиан начал систематически наведываться к ней. Он уже не обращал внимания и на Бьярне, и на прочих. Ему нужно было только овладеть ею, остальное его не трогало.

Бьярне изменился: стал каким-то несобранным, не отвечал на ласки Кимми, как бывало прежде, а в ее свободные дни часто пропадал из дома. Стал сорить деньгами, которые у него неизвестно откуда появились. Разговаривал по телефону, когда думал, что она спит.

Кристиан же обхаживал ее, где бы ни встретил. В зоомагазине «Наутилус», по пути на работу и обратно, дома у Бьярне, как только другие давали ему такую возможность и никто не мешал.

Кимми же насмехалась над ним – над его зависимостью и выпадением из реальности.

Скоро она заметила, что в нем нарастает ярость. Он стал смотреть на нее с такой злостью, что, казалось, готов был пронзить взглядом.

Но Кимми не боялась его. Что он может сделать с ней такое, чего бы она не испытала уже много раз?

Когда ее доставили в больницу «Биспебьерг» с сильным кровотечением, персонал несколько раз принимался расспрашивать, как случилась такая беда. Один из докторов даже предложил вызвать полицию, но она отказалась: мол, упала с верхней ступеньки крутой и высокой лестницы, отсюда и следы. С некоторых пор у нее появились приступы головокружения, вот она и оступилась. Никто не посягал на ее жизнь, да и живет она лишь вдвоем с мачехой, так что это несчастный случай и не более.

На следующий день сиделка ее успокоила, что для ребенка все как будто бы обошлось благополучно. И только когда ей передали привет от старых школьных товарищей, она поняла, что нельзя терять бдительность.

В палате она лежала одна, и на четвертый день к ней пришел Бьярне. Конечно, его не случайно отрядили сюда. Во-первых, Бьярне, в отличие от остальных, не был известной личностью, а во-вторых, он один мог говорить с ней прямо.

– Ты сказала, у тебя есть на нас улики. Это правда?

Она не ответила, а только продолжала смотреть в окно на помпезные ветшающие здания.

– Кристиан просит прощения за то, что так с тобой обошелся. Спрашивает, не хочешь ли ты перевестись в частную клинику. С ребенком ведь все в порядке?

Кимми бросила на Бьярне сердитый взгляд, заставив его опустить глаза. Он же прекрасно понимал, что не имеет права задавать ей такие вопросы!

– Скажи Кристиану, что больше я не позволю ему тронуть ни меня, ни того, что мне дорого. Ты понял?

– Кимми, ты же знаешь Кристиана! От него так просто не отделаешься. Он говорит, что у тебя даже нет адвоката. А значит, ты никому не могла передать твою коробку. А еще он сказал, что переменил свое мнение и теперь верит, что у тебя действительно есть эти вещи. Что это вполне в твоем духе. Он даже улыбался, когда сказал мне это.

Бьярне попытался изобразить нечто похожее на смех Кристиана, но попытка не удалась, и Кимми ему не поверила. Кристиан никогда не смеялся над тем, что представляло для него угрозу.

– А на кого еще ты могла опереться, если у тебя даже нет адвоката? Друзей у тебя нет, никого, кроме нас, и мы все это знаем. – Бьярне дотронулся до ее локтя, но она отстранилась. – Мне кажется, лучше бы ты сказала, где коробка. Она у тебя в доме?

– Ты что, считаешь меня за слабоумную? – Она резко обернулась к нему.

Было видно, что он поверил.

– Скажи Кристиану, что, если он от меня отстанет, вы можете спокойно продолжать заниматься чем хотите, меня это не волнует. Я беременна, Бьярне. Неужели же вы до сих пор не сообразили? Пойми, если вещи из коробки выплывут на свет, для меня и ребенка в этом тоже не будет ничего хорошего. Коробка у меня лежит на самый крайний случай, когда не будет другого выхода.

Вот последнего, наверное, лучше было не говорить – про крайний случай и безвыходное положение. Для Кристиана это была самая большая угроза.

После визита Бьярне она перестала спать по ночам. Всю ночь держалась настороже, прикрыв одной рукой живот, а другой сжимая шнурок срочного вызова.

Торстена Флорина его звонок застал, когда тот выезжал со стоянки перед зданием «Брэнд нейшнз». Торстен только что узнал новость об Ольбеке и так же, как двое других, сразу подумал, что это дело рук Кимми. О том же, что Карл Мёрк и отдел «Q» снова работают на полных оборотах, ему еще было неизвестно.

– Вот черт! Дело оборачивается все хуже и хуже, – прозвучал в трубке голос Флорина, полный досады.

– Ты будешь отменять охоту? – спросил Дитлев.

На другом конце последовало продолжительное молчание – красноречивее всяких слов.

– Так не годится! Тогда лисица сдохнет сама по себе, – произнес наконец Торстен.

Дитлев представил себе эту картину: наверняка Торстен все выходные наслаждался зрелищем мучений обезумевшего животного.

– Ты бы видел ее вчера, – добавил тот. – Она окончательно взбесилась. Погоди-ка минутку и дай мне подумать.

Дитлев хорошо знал Торстена. Сейчас в его душе идет борьба между инстинктом убийцы и здравым смыслом, благодаря которому он с двадцати лет управлял работой своего предприятия и постепенно разрастающейся империей. Скоро в трубке послышится тихое бормотание. Это была другая особенность Торстена: когда он сам не мог решить ту или иную задачу, то всегда обращался за помощью к Богу.

Сунув в ухо гарнитуру, Дитлев взвел тетиву арбалета и достал новую стрелу. Мишенью он выбрал сваю, оставшуюся от купальных мостков. Только что на нее опустилась чайка и принялась чистить перышки. Дитлев спокойно рассчитал расстояние, учел направление ветра и спустил курок таким мягким движением, словно погладил щечку младенца.

Птица ничего не заметила – просто свалилась, пронзенная стрелой, и теперь плавала возле сваи. А Торстен на другом конце линии все бубнил молитву.

Этот прекрасный выстрел подтолкнул Дитлева к окончательному решению.

– Торстен, мы справимся. Сегодня вечером ты соберешь всех сомалийцев и дашь им задание с этой минуты во все глаза следить, не появится ли Кимми. Покажи им ее фотографию и пообещай хорошую награду, если они что-то заметят.

– Ладно, – согласился Торстен после секундного молчания. – Ну а как быть в поле на охоте? Нельзя же, чтобы там шатались Крум и целая толпа всяких придурков.

– О чем ты говоришь? Пускай там будут все, кто хочет. Если она туда сунется, нам же выгоднее иметь как можно больше свидетелей, когда в нее попадут стрелы.

Поглаживая арбалет, Дитлев смотрел на маленькое белое пятнышко, медленно погружавшееся в волны.

– Да-да, – продолжил он тихо. – Пускай Кимми приходит, мы будем только рады. Согласен, Торстен?

Ответа он не услышал, так как с террасы «Каракаса» его громко позвала секретарша. Она махала руками и показывала себе на ухо, насколько он мог разглядеть издалека.

– Торстен, мне кажется, я тут кому-то понадобился, меня зовут. Увидимся завтра на рассвете, хорошо? Take care![23]

Они одновременно отключились, и в ту же секунду у Дитлева снова раздался звонок.

– Вы опять отключили функцию, предупреждающую о новом звонке?

Это говорила его секретарша с террасы клиники.

– Зачем вы это делаете? Я же так не могу с вами связаться. У нас тут тревога. Здесь какой-то человек, назвавшийся вице-комиссаром полиции Карлом Мёрком. Он всюду суется и что-то вынюхивает. Что нам с ним делать? Вы сами с ним поговорите или как? Он не предъявлял судебного ордера, и я думаю, официального разрешения у него нет.

В лицо дул влажный соленый ветерок, и больше Дитлев ничего не чувствовал. Уже двадцать лет щекочущее беспокойство и постоянно присутствующая на заднем плане опасность быть пойманным подпитывали его энергию. Но сейчас он не ощутил ничего, и это было нехорошим знаком.

– Нет, – ответил он. – Скажи, что я в отъезде.

Чайка окончательно канула в пучину.

– Скажи, что я уехал. И позаботься, чтобы его выпроводили ко всем чертям.

Возле вахты Карл встретил Ларса Бьёрна. У того тоже вид был неважный.

– Одолели чертовы трупы в контейнерах! – сказал Бьёрн.

Кивнув дежурному за стеклом, они вместе вошли в колоннаду.

– Вы обратили внимание на сходство названий Сторе Канникестреде и Сторе Сёндервольстреде? – спросил Карл. – Проверяли другие, похожие?

– Да, на Сторе Страндстреде и Сторе Киркестреде установлено постоянное дежурство. Их патрулируют женщины-полицейские в гражданской одежде, так что, может быть, преступники на них клюнут. Кстати, должен сказать, что мы не можем выделить тебе дополнительных людей. Но ты это, наверное, и сам знаешь.

Карл кивнул. В настоящий момент его это нисколько не волновало. Если в том, что он сегодня такой разбитый и голова чугунная, виноваты последствия перелета, то вообще непонятно, как людям пришло на ум летать самолетом, отправляясь на отдых. Это же не удовольствие, а настоящий кошмар!

Кимми не услышала, как открылась парадная дверь, но вдруг раздался громкий женский голос:

– Здравствуй, Кассандра! Это я. Пора подниматься!

Крик был такой, что разнесся по всему дому, даже стекла задрожали. Кимми оцепенела.

В вестибюле было четыре двери. Одна вела на кухню, другая в туалет, где в это время находилась Кимми, третья в столовую, откуда можно было попасть в «my room», где лежал окоченевший труп Кассандры, и, наконец, четвертая, ведущая в подвал.

Если этой женщине дорога жизнь, то ей следует выбрать любую из этих дверей, кроме той, что ведет в покои Кассандры.

– Привет! – крикнула в ответ Кимми, натягивая трусы.

Шаги за дверью стихли, и Кимми, выйдя в коридор, встретилась лицом к лицу с растерявшейся от неожиданности незнакомой женщиной.

Судя по синему халату и переднику, в который начала облачаться пришедшая, это была социальная работница или нанятая уборщица.

– Ну, здравствуйте еще раз! Я – Кирстен-Мария Лассен, дочь Кассандры. – Кимми протянула руку. – Кассандра, к сожалению, приболела, и ее положили в больницу, так что сегодня тут не нужно ничего делать.

Но женщина все стояла, застыв в нерешительности, и Кимми сама взяла ее руку.

Было ясно, что уборщица уже слышала это имя. Едва пожав Кимми руку, женщина тут же отдернула свою, глаза у нее были настороженные.

– Шарлотта Нильсен, – холодно представилась она, поглядывая на дверь гостиной, перед которой стояла Кимми.

– Думаю, мама вернется домой в среду или четверг. К этому времени я вам позвоню и скажу, когда прийти, – сказала Кимми и почувствовала, как слово «мама» обожгло ей губы.

Этим словом она еще никогда не называла Кассандру, но сейчас без этого нельзя было обойтись.

– Я вижу, тут вещи раскиданы. – Уборщица взглянула на брошенное на стуле в стиле Людовика XVI пальто Кимми. – Думаю, все-таки пройдусь по-быстрому по комнатам и приберусь немножко. Я же все равно прихожу на целый день.

Встав в дверях, Кимми загородила ей путь в столовую.

– Вы очень добры, но сегодня нам ничего не нужно, – сказала она и, взяв женщину за плечо, повела к вешалке.

Шарлотта вышла, не попрощавшись, и брови у нее были заметно приподняты.

«Пожалуй, надо как-то избавиться от старушонки», – подумала Кимми, выбирая между захоронением в саду и расчленением. Будь у нее или у Кассандры машина, она бы знала, куда отвезти тело. На севере Зеландии есть знакомое озеро, в котором найдется местечко еще для одного трупа.

Она внезапно замерла, прислушалась к голосам и вспомнила, какое сегодня число.

– О чем тут раздумывать? – спрашивали они. – Ведь завтра наступит день, когда все сойдется и разрешится на едином, более высоком уровне!

– Я собрал сведения о наших фигурантах, – заявил Асад, усевшись на переднее сиденье. – Вот досье на Торстена Флорина. – Он достал папку из сумки. – Его дом, как мне кажется, настоящая крепость. Перед подъездом громадная стальная решетка. Я читал, что машины гостей впускают по одной. И это действительно так.

Карл посмотрел на цветную распечатку, которую показывал Асад. На ней было довольно трудно что-то разобрать, одновременно следя за поворотами на узкой, извилистой дороге, пересекавшей лесной массив.

– Взгляни сюда. На аэрофотоснимке все очень хорошо видно. Вот здесь расположена усадьба Флорина. Кроме старого здания и вон того деревянного, – Асад показал на карте, – видно и все остальное, и вот эту огромную постройку, и маленькие домики за ней, которые появились в девяносто втором году.

Это действительно выглядело странно.

– Тебе не кажется, что они уже на территории леса Грибсков? Неужели он получил разрешение на эту стройку? – спросил Карл.

– Нет, они не в лесу. Между лесом Грибсков и его собственным маленьким лесом проходит противопожарное… Как ее? Как эта штука называется?

– Противопожарная просека?

– Ну да, наверное. Во всяком случае, это хорошо видно на аэроснимке. Смотри сам. Вот узенькая коричневая полоска. И, кроме того, он поставил ограду вокруг всего своего участка, включая озеро и холмы.

– Интересно, с чего ему это понадобилось. Боится, что ли, папарацци?

– Это потому, что он любит охоту.

– Да-да. Чтобы животные с его участка не перебежали в государственный лес. Бывают такие любители.

В Вендсюсселе, где родился Карл, над такими деятелями смеялись. Но в Северной Ютландии, как видно, это не считают смешным.

Они выехали на открытое место. За опушкой леса начались сжатые поля, еще покрытые коричневатым жнивьем.

– Видишь вон тот швейцарский домик? – Карл показал на приземистое строение справа и продолжил, не дожидаясь ответа, так как дом отчетливо выделялся посреди моренной впадины: – Дальше за ним находится станция Кагеруп. Однажды мы нашли там девочку, которую считали погибшей. Она спряталась на лесопилке, потому что боялась собаки, которую привел домой ее отец.

Карл покачал головой. В этом ли была причина? Сейчас это объяснение почему-то показалось ему неубедительным.

– Теперь надо свернуть сюда, – сказал Асад, показывая на дорожный указатель, на котором было написано «Морум». – А затем наверху холма надо будет повернуть направо. Оттуда до ворот будет метров двести или триста. Позвонить ему, что мы едем?

Карл покачал головой. Ну уж нет! Не хватало, чтобы он смылся, как вчера Дитлев Прам!

В стеклянном зале стоял шум от множества зверья. Сомалийцы вытаскивали из угла клетку с лисой: в глазах ее горело безумие, она то и дело бросалась на решетку и вцеплялась зубами в прутья, как в живого врага. Глядя на эти зубы, Торстен думал о том, сколько там смертельно опасных бактерий, и его пробирал озноб.

Черт с ней, с полицией, черт с ней, с Кимми, и прочими житейскими пустяками! Перед этим шагом на грань вечности, который обещает схватка с бешеным зверем, все остальное бледнеет.

– Скоро, хитрый лис, тебе конец, – сказал Торстен, тряхнув решетку.

Он огляделся – зал представлял собой божественное зрелище. Больше ста клеток с самыми разными животными! Последним поступлением стала клетка для крупных хищников из «Наутилуса». Она стояла на полу, а внутри расхаживала свирепая горбатая гиена, злобно поглядывая вокруг. Ее должны переместить в тот угол, где раньше стояла клетка с лисицей и прочим редкостным зверьем, предназначенным для охоты. Материал для следующих охот был обеспечен до конца года. Торстен следил за этим.

Тут он услышал, как в усадьбу въехали машины, и с улыбкой обернулся к дверям.

Ульрик и Дитлев были точны, как всегда. Еще одна черта, отличающая избранных.

Оставив машину возле платформы «Голубиная роща» на дороге Ню Марумвей, Карл и Асад пешком шли по лесным тропинкам, пока не достигли противопожарной просеки. Отсюда открывался вид на болото и лесной участок Торстена Флорина. Лес был густой и пышный. На дальнем краю обозримого пространства виднелись на холме ворота усадьбы, и туда им никак нельзя было идти: там все утыкано камерами наблюдения.

Интереснее был двор усадьбы, на котором стояли сейчас два огромных внедорожника и откуда хорошо просматривались окрестности.

– По-моему, на просеке всюду торчат камеры наблюдения, – сказал Асад. – Чтобы попасть туда, надо идти в эту сторону.

Он указал на болотистый участок, где ограда так глубоко провалилась в трясину, что торчали только верхушки столбов. Лишь здесь можно было перебраться незамеченными.

Не слишком вдохновляющая перспектива!

По другую сторону ограды им пришлось, как были, в насквозь мокрой и грязной одежде, залечь на землю и смотреть во все глаза. Трое приятелей появились во дворе, следом вышли несколько худощавых темнокожих людей, которые несли какие-то предметы, похожие на луки, или что-то в этом роде. Голоса приятелей доносились до лесной полосы, в которой прятались Карл и Асад, но еле слышно – отчасти из-за расстояния, отчасти из-за легкого зябкого ветерка, который относил звуки в сторону.

Затем хозяин и гости скрылись в главном здании, а их черные спутники удалились в сторону маленьких красных домишек.

Десять минут спустя опять появились черные люди и зашли в большой стеклянный ангар. Через несколько минут они показались оттуда, неся клетку, и погрузили ее на пикап. Затем уселись в машину, некоторые забрались в кузов с клеткой, и машина уехала в лес.

– Сейчас или никогда, – сказал Карл и побежал, потянув за собой слабо протестующего Асада, по лесной полосе прямиком к маленьким домикам.

Слышно было, что в домах есть люди: оттуда доносились невнятные разговоры на незнакомом языке, плач младенцев и звонкие голоса подросших детей. Тут жила целая небольшая община.

Проходя крадучись мимо первого домика, они мимоходом посмотрели на табличку с целым списком экзотических имен.

– И там то же самое, – шепнул Асад, показывая на табличку на следующем доме. – Как думаешь, он тут держит настоящих рабов?

Рабов Торстен, конечно, не может держать, но общая картина вызывала в памяти какую-нибудь латифундию в южных штатах Америки до Гражданской войны: господский дом, а вокруг скопление хижин, где ютятся чернокожие рабы.

Неподалеку послышался лай.

– А вдруг его имение охраняется собаками? – прошептал Асад так озабоченно, как будто они уже его услышали.

Карл взглянул на своего товарища с выражением, которое говорило: «Ничего страшного». Уж чему-чему, а этому его научил опыт, приобретенный на полях Вендсюсселя: при встрече с собаками, если только это не свора из десяти злобных бойцовых псов, человек всегда выйдет победителем. Как правило, достаточно одного хорошего пинка, чтобы расставить все по местам. Вот только плохо, что шума от них много!

Они бегом преодолели открытый участок перед усадьбой и увидели, что со двора можно обойти дом с другой стороны.

Через двадцать секунд они уже стояли перед дворцовыми окнами, уткнувшись носом в стекло. Но внутри ничего не происходило. Помещение напоминало классический офис с обстановкой из красного дерева. Все стены были сплошь увешаны охотничьими трофеями, и ничего такого, что давало бы что-то новое.

Если поблизости имеется что-то странное, это нужно как можно скорее обнаружить.

– Вон это там, ты видел? – прошептал Асад, обернувшись и указывая на какой-то цилиндрический переход длиной метров сорок, тянущийся от большого стеклянного ангара прямо в лес.

«Что бы это, черт возьми, могло быть?» – подумал Карл.

– Пошли! – сказал он. – Надо проверить.

Сойдя на платформе «Голубиная роща», Кимми переждала, пока не разошлись прочие пассажиры – за одними приехали машины, другие отправились на велосипедах, оставленных возле станционного козырька.

Один водитель спросил, не надо ли ее подвезти. Она только молча улыбнулась. Иногда улыбка может пригодиться.

Когда платформа и дорога вновь опустели, Кимми соскочила на щебенку и пошла дальше вдоль полотна, пока не нашла на опушке место, где можно оставить сумку.

Тогда она переложила вещи в рюкзачок, перекинула его за плечи, заправила штанины ковбойских брюк в высокие ботинки, а большую сумку спрятала под кустом.

– Не бойся, деточка, мама вернется за тобой, – пообещала она сквозь гомон голосов, которые уговаривали ее поторопиться.

По общественному лесу передвигаться было легко. Через несколько метров Кимми свернула с дороги, миновала какое-то маленькое предприятие и очутилась на тропинках, которые должны были вывести ее на зады Торстенова имения.

Голоса подгоняли ее, но она знала, что торопиться незачем. Подняв взгляд, она посмотрела вверх, где на ветвях еще виднелись последние остатки пестрого убора, втянула носом воздух, чтобы ощутить силу и все оттенки осенних ароматов.

Годы минули с тех пор, как она в последний раз делала это. Многие годы.

Подойдя к просеке, Кимми обнаружила, что та стала шире. Кимми прилегла на опушке и принялась разглядывать изгородь, которая отделяла частный лес Торстена от общественного. За долгие годы на улицах Копенгагена она усвоила, что камеры наблюдения занимают немного места и их не сразу разглядишь. Не торопясь, Кимми внимательно присмотрелась к деревьям и к изгороди и обнаружила искомое. На ближайшем отрезке размещалось четыре камеры: две стационарные и две вращающиеся, с обзором на сто восемьдесят градусов. Одна из стационарных камер наблюдения была направлена прямо на нее.

Кимми отползла в кусты и стала обдумывать ситуацию.

Ширина просеки составляла примерно девять-десять метров. Трава аккуратно скошена до двадцати сантиметров высоты, так что получалась ровная открытая поверхность – во все стороны одно и то же. Оставалась только одна возможность незаметно перебраться через просеку, но не по траве – по деревьям, с ветки на ветку.

На этой стороне просеки рос дуб, заметно выше бука напротив, и его мощные суковатые ветви длиной пять-шесть метров вытянулись над просекой в нужном направлении. У бука ветки были поменьше и потоньше. Прыгать с дуба придется метра на два вниз, одновременно метя вперед, чтобы опуститься на бук поближе к стволу, иначе ветки не выдержат ее веса.

Кимми не слишком умела лазить по деревьям. Родная мать запрещала ей это делать, чтобы не портить одежду, а когда матери рядом не стало, у нее уже прошла охота.

Большой дуб был красивым деревом – с развесистыми ветвями, сучьями и шершавой корой. Залезть на него оказалось нетрудно, даже приятно.

– Ты тоже когда-нибудь это попробуешь, Милле, – тихо сказала Кимми.

Только очутившись наверху, она усомнилась. Отсюда ее задача выглядела гораздо сложнее, чем с земли. Если она сорвется, это будет конец, она переломает себе руки и ноги, к тому же все это попадет на мониторы, и ее поймают. Она окажется у них в руках, и тогда уже они смогут свершить над ней свое возмездие. Уж она-то их знает.

Однако делать нечего, другого пути нет. Она посидела еще немного, стараясь рассчитать силу толчка. Затем осторожно поднялась и выпрямилась, держась за ветви у себя за спиной.

Уже очутившись в воздухе, Кимми поняла, что оттолкнулась слишком сильно – ствол бука рванулся ей навстречу, и стало ясно, что сейчас она в него врежется. Пытаясь уклониться от встречи со стволом, она сломала палец, но не обратила внимания на боль: главное, что все остальное удалось сохранить в целости. Повиснув на дереве, она глянула вниз: в нижней части ствола у бука было гораздо меньше веток, чем у дуба.

Карабкаясь по веткам, Кимми спустилась до самой нижней; до земли оставалось еще метра три или четыре. Она легла на ветку, повисла на ней, не думая о сломанном пальце. Перебирая руками, подобралась ближе к стволу, обхватила его одной рукой, отпустила другую и съехала вниз, до крови ободрав предплечья и шею.

Взглянув на нелепо выставленный палец, Кимми одним рывком поставила его на место. По телу разлилась волна боли, но Кимми не проронила ни звука. Если бы это понадобилось, она могла бы и вовсе им пожертвовать.

Затем она вытерла кровь на шее и скрылась в тени деревьев. Теперь она находилась с нужной стороны просеки.

Лес тут был смешанный, это она помнила еще по прошлому разу: группы елок, полянки с недавно высаженными лиственными породами и большие участки, заросшие березой, терном, буками, отдельными дубами.

Под покровом леса сильно пахло прелым листом. После пятнадцати лет, проведенных на голом асфальте, такое чувствуется особенно остро.

Голоса понукали ее пуститься бежать со всех ног и поскорее покончить с задуманным. Теперь ведь она сама определяет условия схватки. Но Кимми их не послушала: она знала, что у нее есть время в запасе. Когда Торстен, Ульрик и Дитлев принимаются за свои кровавые игры, они не остановятся, пока не натешатся досыта. А это будет не скоро.

– Я пойду по опушке вдоль просеки, – сказала она громко, чтобы заставить голоса подчиниться. – Этот путь длиннее, но в конце концов мы выйдем к усадьбе.

Таким образом она и увидела темнокожих людей, стоящих в ожидании лицом к лесу, потом клетку с беснующейся лисой. Поверх штанин у мужчин были специальные щитки, закрывавшие ноги по всей длине.

Кимми отступила поглубже в лес, выжидая, как будут развертываться дальнейшие события.

Вот раздались первые крики, а через пять минут и первые выстрелы.

Она очутилась на территории охоты.

Первые выстрелы раздались, когда Карл миновал ближайшую поляну. Загонщики были уже так близко, что Карлу ничего не оставалось, как броситься плашмя на землю. Насколько он это себе представлял, просека находилась впереди, недалеко от него, а за ней начинались тропинки, ведущие вглубь государственного леса. До того места, где он оставил свою машину, по прямой было всего семьсот – восемьсот метров, но какой ему от этого толк, если неизвестно, в какой это стороне?

Он увидел, как в небо с шумом поднялись птицы, в кустах раздавались еще какие-то звуки. Животные обратились в бегство.

«Если они с собаками, то найдут меня в два счета», – подумал Карл, и тут его взгляд упал на кучу листьев, которые ветер нанес в щель между двумя стволами.

Когда из чащи выскочили две косули, он от неожиданности вздрогнул и, инстинктивно перекатившись к куче листьев, принялся зарываться в нее, извиваясь всем телом.

«Теперь дыши ровно и как можно медленнее», – сказал он себе, очутившись в глубине пахнущей перегноем кучи. Только бы, черт побери, Торстен Флорин не снабдил своих загонщиков мобильными телефонами и не смог приказать им искать беглого полицейского, которого ни в коем случае нельзя упускать. О боже, только бы у них не было телефонов! Но может ли такое быть? Да разве такой человек, как Торстен Флорин, не догадается заранее принять соответствующие меры? Нет, это невозможно! Разумеется, загонщикам известно, кто он такой.

Лежа под кучей листьев, Карл почувствовал, что рана снова открылась и рубашка стала клейкой от крови. Если загонщики с собаками, те его сразу учуют. А если он пролежит тут долго, то просто истечет кровью.

Как же он, прости господи, может теперь помочь Асаду? Если он против всякого вероятия все-таки выживет, а Асад погибнет, то как он после этого сможет смотреть людям в глаза? Нет, этого Карл просто не мог допустить. Он уже потерял одного товарища. Можно даже сказать, подвел. Больше такое ни в коем случае не должно повториться. Он готов был сесть в тюрьму, расстаться с жизнью, попасть в ад, что угодно, только не это!

Издалека слышались неуклонно приближающиеся шаги загонщиков. Они хохотали, кричали и четко знали, что от них требуется.

Где-то неподалеку мчался сквозь кусты какой-то зверь: Карл слышал тонкое повизгивание и хруст ветвей. Вдруг эти звуки стихли, и Карл понял: зверь остановился и смотрит на него.

Он сдул с глаз налипшие листья и встретился взглядом с лисой – она стояла перед ним, наклонив голову. Глаза у нее были налиты кровью, с морды капала пена. Она дышала с натугой и дрожала всем телом, как тяжелобольная.

Заметив взгляд из-под листвы, лиса зашипела. Карл затаил дыхание; лиса оскалилась, зарычала и стала подползать, не поднимая головы.

Но внезапно животное застыло на месте. Подняв морду, лиса обернулась, словно почуяла опасность, потом снова повернулась к Карлу. И вдруг, словно приняв решение, подползла, прижимаясь к земле, легла у него в ногах и, брызгая пеной, принялась носом зарываться в листву.

И вот лиса затаилась под листьями, точно так же, как и Карл. Она тяжело и быстро дышала.

Тем временем неподалеку, в просвете между деревьями, показалась стайка куропаток. Вот они взлетели, вспугнутые загонщиками, раздались ружейные выстрелы. При каждом выстреле Карл чувствовал, как по телу пробегает дрожь, а ногами ощущал, как колотит лисицу.

Он увидел собак, прибежавших собирать застреленных куропаток, а затем и силуэты охотников на фоне облетевшего подлеска.

Их было человек девять-десять: у всех сапоги на шнуровке, брюки гольф или бриджи. Когда они приблизились, он многих узнал в лицо – это были представители самых верхов общества.

«Показаться?» – подумал Карл, но тут же отказался от этой идеи, увидев хозяина имения и обоих его приятелей, которые шли за ним по пятам, держа на изготовку арбалеты. Стоит кому-то из троих его заметить – стрелять будут без предупреждения. Потом скажут, что это вышло случайно. Остальные гости будут знать правду, но не выдадут: уж слишком крепко спаяна эта компания. Клейкую ленту с него потом снимут и представят все как несчастный случай.

Карл задышал так же прерывисто, как лисица. Что будет с Асадом? С ним самим?

Они остановились в нескольких метрах от кучи листьев. Собаки зарычали, лисица в ногах у Карла задышала так, что это стало слышно. И вдруг она выскочила, с ходу бросилась на охотника, который оказался впереди других, и вцепилась зубами ему в пах изо всех сил, какие только были у такого некрупного зверя. Человек дико закричал, в крике его слышались страх смерти и мольба о помощи. Собаки стали бросаться на лису, но та свирепо оскалилась на них, затем, расставив лапы, помочилась и кинулась наутек. Дитлев Прам прицелился и приготовился стрелять.

Карл не услышал, как просвистела в воздухе стрела; лишь взвыла вдалеке лисица да залаяли собаки.

Собаки понюхали место, которое пометила лисица, одна из них сунулась носом туда, где животное перед этим пряталось. Карла они не учуяли – лисица перебила прочие запахи.

«Господи, благослови этого зверя!» – подумал Карл, глядя, как собаки возвращаются к своим хозяевам и как в нескольких метрах от него на земле кричит и корчится в судорогах укушенный молодой человек. Остальные охотники склонились над ним, пытаясь что-то сделать с раной. Разорвав носовые платки, они перевязали пострадавшего и понесли на руках.

Вернулся Дитлев – с окровавленным ножом в одной руке и лисьим хвостом в другой.

– Отличный выстрел! – приветствовал его Торстен, затем обратился к остальным охотникам, стоявшим у него за спиной: – Вот так закончилась наша охота, друзья. Мне очень жаль. Вы ведь позаботитесь о том, чтобы немедленно доставить Саксенхольта в больницу? Я позову загонщиков, они его отнесут. Скажите, чтобы ему ввели вакцину против бешенства. На всякий случай, конечно. И проследите, чтобы всю дорогу кто-нибудь зажимал ему артерию, иначе мы его потеряем.

Он крикнул что-то, обернувшись в другую сторону, и из леса вышли черные загонщики. Четверых он отправил с охотниками, а другим четверым велел остаться. У двоих из них были при себе охотничьи ружья – такие же, как у самого Флорина.

Когда стонущего раненого унесли, трое товарищей по частной школе и четверо чернокожих работников собрались в кружок.

– У нас мало времени, слышите? – сказал Флорин. – Этот полицейский всего на несколько лет старше нас. Не стоит его недооценивать.

– Что будем с ним делать, когда увидим?

– Представьте, что перед вами еще одна бешеная лиса.

Чернокожим работникам они велели расходиться, успокоив, что с них никто не спросит за случившееся и бояться нечего, надо только позаботиться о животных и заняться тушением пожара. Над стеклянным зданием уже поднимались угрожающие клубы черного дыма; мужчины угрюмо смотрели на это, женщины прижимали к себе детей.

Затем кто-то из них что-то крикнул другим, и работа закипела.

Кимми добровольно пошла за Асадом и Карлом, даже показала тропинку к противопожарной просеке и кнопки, открывающие калитку. В немногих словах она объяснила, как пройти по лесным тропинкам, озаренным неяркими проблесками солнца, чтобы выйти к железнодорожному полотну.

– Делайте со мной, что хотите, – сказала она с самого начала. – Жить мне уже недолго. Я знаю свою вину. Мы пойдем на станцию. У меня там осталась сумка. Я все записала на бумаге. Там сказано все, что я помню.

Стараясь идти с ней в ногу, Карл рассказал про найденный тайник и про неизвестность, с которой столько лет пришлось жить многим людям. Теперь правда выйдет наружу. Кимми слушала, как он говорил ей о горе людей, потерявших своих близких, о глубоких душевных ранах, которые остались у родителей, ничего не знающих о гибели своего ребенка, у детей, у которых без вести пропали родители. Он говорил ей о незнакомых людях, объясняя, что пострадали не только сами жертвы.

Она просто шла впереди, вяло свесив руки; на лице у нее было замкнутое выражение, и казалось, все это не доходит до ее сознания. Сломанный палец торчал, как палка. По всему было видно, что убийство тех троих положило конец и ее жизни. Она сама так сказала.

Такие люди, как она, в тюрьме долго не живут. Карлу это подсказывало чутье.

Дом на Фасанвей в Роскилле по-прежнему взирал на улицу мрачным фасадом: жалюзи опущены, внутри ни звука. По автомобильному радио рассказывали о бурных событиях в Эйльструпе и о задержании зубного врача, который, по мнению полиции, стоял за нападениями в центральном районе города. Его задержали при попытке нападения на женщину-полицейского в гражданской одежде на площади Николаи-пладс возле улицы Сторе Киркестреде. Интересно, на что рассчитывал этот кретин?

Карл взглянул на часы и снова всмотрелся в темное здание. Он знал, что пожилые люди рано ложатся, но сейчас только половина восьмого.

Посмотрев еще раз на таблички с надписями «Арнольд и Иветта Ларсен» и «Марта Йоргенсен», он нажал на звонок. И не успел отнять палец от кнопки, как дверь открылась и на пороге показалась хрупкая женщина в тоненьком кимоно, поеживаясь от холода.

– Да? – произнесла она заспанным голосом, растерянно вглядываясь в Карла.

– Простите, фру Ларсен. Я Карл Мёрк, полицейский. Тот, что недавно к вам приходил. Вы помните меня?

– Да-да, помню. – Она кивнула.

– Я принес хорошую новость и хотел бы лично сообщить ее Марте. Мы нашли убийцу ее детей, и можно сказать, что справедливость восторжествовала в полной мере.

– Ах! – Женщина вдруг вздохнула и прижала руку к груди. – Какая жалость! Я должна была позвонить. – Она улыбнулась, с грустью и словно бы извиняясь. – Я действительно очень сожалею, что из-за меня вам пришлось ходить напрасно. Но Марта умерла – в тот же вечер после вашего прихода. Разумеется, вы тут ни при чем, это не ваша вина. Просто у нее кончились силы.

Она положила ладонь на руки Карла:

– Но все равно спасибо! Я уверена, она бы несказанно обрадовалась.