Jussi Adler-Olsen

FLASKEPOST FRA P

Copyright © Jussi Adler-Olsen, 2009

Published by agreement with JP/Politikens Hus A/S, Denmark & Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

All rights reserved

Наступило уже третье утро, и запах смолы и водорослей начал въедаться в одежду. Под полом эллинга тихо плескалась ледяная каша, омывая сваи и пробуждая воспоминания о временах, когда все было хорошо.

Он приподнялся на лежанке из бумажного мусора ровно настолько, чтобы разглядеть лицо своего младшего брата: тот спал, но его лицо выражало боль.

Скоро он проснется и примется с недоумением осматриваться вокруг. Обнаружит тугие кожаные ремни, стягивающие запястья и талию. Услышит звон цепи, которой прикован к стене. Увидит метель и свет, силящийся проникнуть сквозь просмоленные доски. И тогда он начнет молиться.

Бесчисленное множество раз отчаяние вспыхивало во взгляде брата. Вновь и вновь молитвы о милости Иеговы доносились сдавленным хрипом из уст, плотно заклеенных лентой.

Однако они оба знали, что Иегова не удостоит их своей милостью, ибо они отведали крови. Крови, подмешанной похитителем в стаканы с водой, из которых он дал им пить, прежде чем сообщил о содержимом. Они испили воды с запретной кровью, и вот теперь осуждены навечно. А потому стыд жег их изнутри даже сильнее, чем жажда.

«Как ты думаешь, что он с нами сделает?» – вопрошал взгляд младшего брата.

Но откуда было знать ответ? Он лишь инстинктивно чувствовал, что скоро все кончится.

Он вновь лег и в очередной раз осмотрел слабо освещенное помещение. Взгляд его скользил вдоль ригелей и густой паутины, отмечая все выступы и неровности. Ветхие одно- и двухлопастные весла, висевшие на стенах. Прогнившие рыболовные сети, давным-давно принесшие свой последний улов.

И вдруг он заметил бутылку. Солнечный луч, ослепив, мгновенно высветил голубоватое стекло.

Она находилась так близко, и все-таки как же сложно было до нее дотянуться связанными за спиной руками! Бутылка торчала позади него, зажатая между двумя половицами. Он сунул пальцы в щель между досками и осторожно взялся за горлышко. Если бы только заполучить бутылку! Он намеревался разбить ее и перерезать осколком ремень, сковывающий запястья. Потом он избавится от ленты, парализующей рот, скинет ремни, стягивающие талию и бедра, и как только цепь, прикрепленная к кожаному ремню, падет, наконец бросится к брату и освободит его. Крепко прижмет к себе и будет держать в объятиях до тех пор, пока их тела не перестанут дрожать.

Затем он изо всех сил примется резать стеклом деревянную дверь. Посмотрим, можно ли выдолбить доски в местах, где крепятся петли. А если случится страшное и автомобиль приедет раньше, чем работа будет закончена, он подкараулит этого человека за дверью, держа разбитую бутылку в руке. Вот что он собирался сделать, так он себе все представлял.

Он подался вперед, сложил онемевшие ледяные пальцы и попросил прощения за свои злые мысли. Затем принялся дальше ковырять щель, чтобы заполучить бутылку. Он скреб и скреб до тех пор, пока та не накренилась настолько, что ее стало возможно вытащить.

Он навострил уши.

Неужели звук двигателя? Точно. Похоже на мощный мотор большого автомобиля. Но приближается ли этот автомобиль к ним или просто едет мимо?

На мгновение звук усилился, и он так яростно потянул за горлышко, что хрустнули суставы пальцев. Однако звук стал затихать. Может, это ветряная установка, которая воет и грохочет где-то снаружи? Или что-то другое? Он так и не понял.

Он выдохнул, и пар застыл в ледяном воздухе у самого лица. В данный момент он не испытывал особого страха. Чем больше он думал о Иегове и его милости, тем легче ему становилось. Он сжал губы и продолжил начатое. И как только бутылка наконец поддалась, он так яростно принялся колотить ею об пол, что брат рывком поднял голову и в ужасе начал озираться.

Он бил бутылкой по половицам снова и снова. Сложно было размахнуться ею связанными руками, слишком сложно. В конце концов, когда пальцы уже были не в силах удерживать бутылку, он лег и тупо уставился на нее. Пыль в тесной каморке летела с ригелей вниз.

У него не получилось разбить ее. Он просто был не в состоянии. Разбить какую-то ничтожную бутылку. Неужели все из-за того, что они пили кровь? Значит, Иегова их покинул?

Он взглянул на брата, который медленно завернулся в бумажную подстилку и лег. Он молчал. Даже не пытался ничего промычать сквозь липкую ленту.

Потребовалось некоторое время, чтобы собрать все необходимое. Самым сложным оказалось растянуть цепь настолько, чтобы кончиками пальцев дотянуться до смолы, сочившейся из досок. Все остальное находилось в пределах досягаемости: бутылка, деревянная щепка от половицы, обрывки бумаги, на которых он сидел.

Тогда он стащил один ботинок, а потом так глубоко ткнул щепкой в запястье, что глаза наполнились слезами. Минуту или две кровь капала на блестящий ботинок. Затем он выдрал большой кусок бумаги из подстилки, обмакнул щепку в кровь, повернулся на бок, потянув за собой цепь таким образом, чтобы видеть то, что он пишет за спиной. Собрав все свои силы, он мелкими буквами поведал об их беде. Подписав сообщение, скатал листок бумаги и запихнул его в бутылку, не забыв затолкать в горлышко немного смолы. Он выпрямился и несколько раз тщательно проверил, все ли сделал правильно.

Едва закончив, он услышал глубокий звук гудящего двигателя. На этот раз сомневаться не приходилось. На секунду задержав взгляд на брате, он изо всех сил потянулся в направлении света, пробивающегося сквозь широкую щель в стене, – единственное отверстие, через которое можно было вытолкнуть бутылку наружу.

Затем дверь отворилась, и показался мужчина невысокого роста, который вошел внутрь в облаке белых снежинок.

Тишина.

Раздался шлепок о воду.

Бутылка была отпущена.

Карл проснулся. Он, конечно, ожидал очутиться в более приятной обстановке.

Первое, что он ощутил, – это жуткий запах изо рта, как будто в животе у него пробился сероводородный ключ. Затем, открыв глаза и осмотревшись, он обнаружил рядом с собой спящую женщину, из уголков рта у нее подтекали слюни.

«Проклятье, это же Сюссер», – сообразил он и попытался вспомнить события минувшей ночи.

Итак, Сюссер. Его не расстающаяся с сигаретой соседка. Балаболка предпенсионного возраста и мастерица на все руки из мэрии Аллерёда.

Ужасная мысль промелькнула в его голове. Карл медленно приподнял одеяло, после чего облегченно вздохнул: несмотря ни на что, он все еще был в трусах.

Карл выругался, убирая жилистую руку Сюссер со своей груди. Такой головной боли он не испытывал с тех пор, как Вигга покинула дом.

– Благодарю, обойдемся без подробностей, – предупредил он, встретив на кухне Мортена и Йеспера. – Только объясните мне, что эта дама забыла в моей постели?

– Старая ведьма весит целую тонну, – заметил пасынок, поднося ко рту только что открытый пакет с соком.

Когда Йеспер научится пользоваться стаканом, не смог бы предсказать даже Нострадамус.

– Извини, Карл, – сказал Мортен, – но она не могла найти ключи, а ты все равно уже вырубился, вот я и подумал…

«Больше никаких гриль-вечеринок с Мортеном», – пообещал себе Карл и бросил взгляд в комнату на кровать Харди. Две недели назад коллега въехал в квартиру Карла, нарушив привычный домашний уют. Дело не в том, что регулируемая по высоте кровать занимала четверть площади комнаты и частично загораживала вид на сад; и не в том, что капельница или переполняющиеся мешки с мочой причиняли Карлу какие-то неудобства; и даже не в том, что полностью парализованное тело Харди непрерывно испускало зловонные газы. Нет, причиной произошедшей перемены было чувство вины, которое возникло у Карла, – за то что у него самого обе ноги здоровые и он может перемещаться на них, когда и куда захочет. Карлу стало казаться, что он должен оправдываться за эту свою способность. Жертвовать чем-то. Все время что-то делать для обездвиженного мужчины.

– Успокойся, – говорил Харди, когда они несколько месяцев назад обсуждали плюсы и минусы его переезда из клиники спинномозговых травм в Хорнбэке. – Здесь между твоими посещениями проходит целая неделя. Так тебе не кажется, что я могу иногда обойтись и без твоего непосредственного внимания, если переберусь к тебе?

Но оказалось, что Харди мог просто тихо дремать, как сейчас, и все же его присутствие продолжало беспокоить Карла. Оно отражалось на мыслях, на планировании дня, на словах, которые необходимо было тщательно взвешивать, прежде чем произнести вслух. Это доставляло неудобство. А что ни говори, испытывать постоянное неудобство в собственном доме ужасно. К тому же добавились бытовые обязанности – стирка, смена белья, уход за внушительным телом Харди, покупки в магазинах, общение с медсестрами и представителями власти, приготовление еды. Конечно, с этим помогал и Мортен, но все же.

– Как спал, дружище? – осторожно спросил Карл, подойдя к постели Харди.

Старый коллега приоткрыл глаза и медленно улыбнулся:

– Ну вот отпуск и закончился. Добро пожаловать к штурвалу, Карл. Четырнадцать дней истекли, они были тяжелыми. Но мы с Мортеном справимся. Только передай привет парням от меня, ладно?

Карл кивнул. Как же тяжело сейчас Харди! Если бы кто-нибудь мог поменяться с ним местами хоть на один день…

Раздобыть бы где-нибудь один день для Харди!

Она сидела, уставившись на зажженные свечи, пока те не догорели и ее не окутала тьма. Муж и прежде много раз оставлял ее в одиночестве, но только не в годовщину свадьбы.

Глубоко вздохнула и встала. Она уже не замирала у окна в ожидании. Не писала его имя на стекле в образовавшемся от ее теплого дыхания круге.

Когда они начали встречаться, ее предостерегали. Подруга выражала сомнения, мать высказывалась прямо. Он был слишком стар для нее. В его глазах сидели злые занозы. Человек, на которого нельзя положиться. Поступки которого нельзя предугадать.

Поэтому она уже очень давно не виделась с матерью и подругой. От этого усиливалось отчаяние, потребность в них стала огромной, как никогда.

С кем ей поговорить? Рядом никого не осталось.

Она смотрела на пустые прибранные комнаты, поджав губы, на глаза наворачивались слезы.

Услышав, что ребенок зашевелился, она взяла себя в руки. Вытерла нос и сделала два глубоких вдоха. Если муж ей изменяет, пускай и он на нее не рассчитывает. В жизни столько всего интересного!

Муж проник в спальню беззвучно, лишь тень на стене разоблачила его. Широкие плечи, открытые объятия. Он лег и привлек ее к себе, не говоря ни слова. Теплый и нагой.

Она ждала нежных слов и исчерпывающего объяснения. Боялась еле уловимого запаха другой женщины и отяжеленного муками совести промедления, но вместо этого он схватил ее, грубо повернул и в порыве страсти сорвал с нее одежду. Луна освещала его лицо и разжигала ее страсть. Теперь время ожидания, разочарований, тревог и сомнений ушло прочь.

Последний раз он был таким шесть месяцев назад.

Слава богу, это случилось снова.

– Дорогая, тебе придется смириться с тем, что я уеду на некоторое время, – погладив малыша по щеке, неожиданно объявил он за завтраком, так непринужденно, словно речь шла о какой-то ерунде.

Она на мгновение нахмурилась и поджала губы, чтобы подавить в себе намерение задать очевидный вопрос, затем положила вилку на тарелку и уставилась на омлет с кусочками бекона. Ночь была долгой, и все еще всплывала приятным ощущением в области живота, воспоминаниями о завершающих ласках и теплых взглядах и до сего момента заставляла забыть о времени и пространстве. Но только до сего момента. Потому что теперь в комнату пробралось бледное мартовское солнце, как непрошеный гость, и ясно осветило данность: муж куда-то собрался. Опять.

– Почему ты не можешь раскрыть мне, чем занимаешься? Я твоя жена. Я никому не скажу.

Его рука с вилкой застыла в воздухе. Взгляд омрачился.

– Нет, в самом деле, – продолжала она. – Сколько мне ждать, что ты снова будешь таким, как этой ночью? Мы вновь пришли к тому, что я понятия не имею, что ты делаешь и где находишься мыслями, когда сидишь здесь.

Он взглянул на нее проницательно:

– Разве ты не знала с самого начала, что я не могу говорить о своей работе?

– Знала, но…

– Вот пускай так и будет.

Он положил вилку с ножом на тарелку и повернулся к сыну, изобразив некое подобие улыбки.

Она дышала медленно и глубоко, но ее переполняло отчаяние. Это правда. Задолго до свадьбы он дал понять, что у него есть задания, о которых нельзя говорить. Возможно, тогда он намекнул на какую-то связь с разведкой – точно она уже не помнила. Однако, насколько ей было известно, люди, находящиеся на службе в разведке, вне работы живут вполне нормальной жизнью, а вот ее семейную жизнь никак нельзя назвать нормальной. Если, конечно, разведчики столь же усердно не тратят время на альтернативные задания вроде супружеской измены, ибо в ее понимании все сводилось именно к этому.

Она собирала тарелки и размышляла, не предъявить ли ему ультиматум прямо сейчас, пусть даже рискуя вызвать его гнев. И хотя она опасалась его гнева, но реальных последствий пока не представляла.

– Так когда я увижу тебя снова? – спросила она.

Он с улыбкой посмотрел на нее:

– Думаю, что вернусь к следующей среде. Работа займет восемь-десять дней.

– Хорошо, вернешься как раз к своему турниру по боулингу, – язвительно заметила она.

Он встал и прижался к ее спине своим огромным телом, обхватив руками под грудью. Когда-то, чувствуя его голову на своем плече, она начинала трепетать. Но теперь отстранилась.

– Да, – сказал он, – я действительно успею вернуться к турниру. Так что совсем скоро мы с тобой освежим в памяти события минувшей ночи. Договорились?

После того как он ушел и стих звук автомобиля, она еще долго стояла, скрестив руки, рассеянно озираясь. Одно дело – жить в одиночестве. И совсем другое – не иметь ни малейшего понятия о том, во имя чего ты должен платить слишком высокую цену. Шанс уличить такого человека, как ее муж, в какой-либо форме обмана был минимальным, и она это знала, хотя никогда и не пыталась. Он был осторожным человеком, это подтверждала вся их совместная жизнь. Пенсии, страховки, проверка дверей и окон, чемоданов и дорожных сумок, всегдашний порядок на столе – и никогда ни единого клочка бумаги или забытой квитанции в кармане или в ящике стола. Он был человеком, который не оставляет после себя лишних следов. Даже его запах ощущался не больше пары минут после того, как он покидал помещение. И как же уличить его в измене? Разве что нанять частного детектива, но откуда взять на него деньги?

Она выпятила нижнюю губу и медленно выдохнула. Этот жест всегда предшествовал принятию ею важного решения. Прыжку через самую высокую перекладину, выбору платья на конфирмацию… Да, озвученному согласию выйти за него замуж, а теперь выходу на улицу. Ей нужно было проверить, не окрасится ли жизнь в иные краски при мягком естественном свете.

Скажем прямо: сержант Дэвид Белл любил выезжать за город, усаживаться на берегу и созерцать, как волны разбиваются о выступающие из воды скалы. Далеко-далеко у деревушки Джон-ОʼГротс, самой северной точки Шотландии, где солнце светит совсем мало, но потому еще прекраснее. Здесь добродушный толстяк Дэвид родился, здесь же он и умрет, когда придет час.

Дэвид был прямо-таки создан для неистового океана. Так почему же он влачил жалкое существование на шестнадцать миль южнее, в полицейском участке на Банкхэд-роуд в городе Вик? Нет, ленивый портовый городок ничего не имел против Дэвида.

Именно поэтому начальство отправляло в северные деревеньки именно его, когда необходимо было прекратить какие-либо беспорядки. И Дэвид приезжал туда на служебном автомобиле и грозил возбужденным парням вызвать офицера из Инвернесса, и все успокаивалось. Здесь не желали, чтобы чужаки из города топтались во дворе, уж лучше лошадиная моча в «Оркней Скаллсплиттер»[5]. Было довольно обидно, что те, кто погружался на паром до Оркнея, проходили мимо.

Но как только страсти были погашены, сержанта Белла ждали волны, и он с удовольствием проводил время, любуясь ими.

Если бы не хорошо известная всем любовь Дэвида Белла к созерцательности, то бутылка так и сгинула бы. Но сержант все-таки оказался в нужном месте в своей выглаженной форме; ветер теребил его волосы, фуражка лежала рядом на камне. В общем, нашлось кому извлечь бутылку из воды.

Вот так все и случилось.

Бутылка крепко застряла в траловой сети и слегка поблескивала, хотя со временем и поистерлась. Самый юный матрос на катере «Брю Дог» сразу заметил, что она не совсем обычная.

– Выкинь ее обратно в море, Симус, – крикнул шкипер, увидев внутри листок. – Такие бутылки приносят несчастье. «Бутылочная чума», так мы прозвали это явление. Дьявол скрывается в чернилах, он только и ждет, чтобы его освободили. Неужели ты не знаком с подобными историями?

Но юный Симус не знал никаких историй и предпочел передать бутылку Дэвиду Беллу.

Когда сержант наконец-то вернулся в участок, один из местных пьянчужек успел разгромить два кабинета; сотрудники уже утомились удерживать хулигана на полу. Вот почему Белл скинул пиджак, а бутылка выпала из кармана. И вот почему он поднял ее и поставил на подоконник. Белл собирался усмирить пьяного идиота, сев ему на грудь и слегка перекрыв доступ воздуха. Но как известно, подлинный потомок викингов в Кейтнессе без борьбы не сдается. И пьянчужка так основательно отделал Дэвида Белла, что у того все мысли о бутылке растворились в четких голубых вспышках, которыми взорвалась его измученная нервная система.

А потому всеми забытая бутылка так и простояла долгое время на подоконнике в ярко освещенном солнцем углу. Никто не замечал ее, никого не волновало, что конденсат, образовавшийся вследствие солнечного света и скопившийся на стенках, не самым лучшим образом воздействует на бумагу, запрятанную внутри. Никто не взял на себя труд прочесть самую верхнюю строчку из полустершихся букв, а потому никто и не задумался, что конкретно подразумевалось под словом «ПОМОГИТЕ».

Бутылка вновь привлекла внимание только тогда, когда некий недоумок, решивший, что его несправедливо оштрафовали за неправильную парковку, начал распространять вирусы по внутренней компьютерной сети полицейских участков в Вике. В подобных ситуациях за помощью обычно обращались к эксперту по информационным технологиям Миранде Маккаллоу. И когда педофилы шифровали творимый беспредел, и когда хакеры заметали следы после осуществленных банковских операций, и когда грязные на руку представители государственных органов чистили свои жесткие диски, все начинали молиться именно на эту женщину.

Ее усаживали в офисе, сотрудники которого чуть не плакали, и обслуживали так, словно она королева. Термосы с горячим кофе, распахнутые настежь окна и радио, настроенное на волну «Радио Шотландия». О да, Миранду ценили повсюду, где она появлялась.

Она заметила бутылку в первый же день своей работы: окно было открыто и занавески слишком развевались. «Какая хорошенькая бутылочка», – подумала Миранда, перелопачивая бессчетные столбцы цифр, скрывавших вредоносные коды, и сильно удивилась, обнаружив внутри какую-то тень. На третий день работы, вполне удовлетворенная результатами и уже догадываясь о том, вирусов какого типа можно ожидать в будущем, Миранда поднялась со своего места и подошла к подоконнику, чтобы взглянуть на бутылку, которая оказалась значительно тяжелее, чем можно было подумать. Да к тому же теплая.

– А что там внутри? – поинтересовалась она у сидевшей неподалеку секретарши. – Письмо?

– Понятия не имею, – последовал ответ. – Однажды ее поставил туда Дэвид Белл. Мне кажется, чисто для прикола.

Миранда осмотрела бутылку на свет. Кажется, на бумажке видны буквы? Сложно было разглядеть что-то из-за конденсата на внутренних стенках.

Она покрутила бутылку и слегка наклонила.

– А где этот Дэвид Белл? На службе?

Секретарша покачала головой:

– К сожалению, нет. Несколько лет назад его убили недалеко от города. Полиция преследовала угнанный автомобиль, и все закончилось весьма трагично. Ужасная история. Дэвид был милым парнем.

Миранда кивнула, почти не слушая. Теперь она была уверена, что на бумаге что-то написано. Но ее привлекло даже не это. Если внимательно посмотреть сквозь матовое стекло, то создавалось впечатление, что на дне образовалась коагулированная масса из воды и крови.

– Как вы думаете, можно мне забрать бутылку? У кого спросить?

– Спросите Эмерсона. Он несколько лет работал с Дэвидом. Он, скорее всего, разрешит. – Секретарша громко крикнула в сторону коридора: – Эй, Эмерсон! Зайди-ка на секунду.

Миранда поздоровалась. Это был добродушный парень крепкого телосложения с несколько печальным выражением лица, которое придавала ему линия бровей.

– Можно ли вам забрать это? Да конечно, ради бога. Я, по крайней мере, не хочу иметь к ней отношение.

– Вы о чем?

– Наверняка это пустые домыслы, но Дэвид получил бутылку незадолго до своей гибели и собирался ее откупорить. Ему отдал ее рыбак, паренек из родного городка Дэвида, а через несколько лет после этого катер вместе с тем самым мальчишкой и всем экипажем затонул, и Дэвид подумал, что ради паренька должен выяснить, что там внутри бутылки. Но Дэвид погиб, так и не успев ничего предпринять, и это, наверное, дурной знак, правда? – Эмерсон покачал головой. – Так что забирайте ее поскорее, с этой бутылкой не связано ничего хорошего.

Тем же вечером Миранда сидела у себя в таунхаусе в пригороде Эдинбурга Грантоне и пристально рассматривала бутылку. Около пятнадцати сантиметров в высоту, голубоватая, слегка уплощенная, с довольно длинным горлышком. Похожа на флакон из-под духов, но великовата. Видимо, бутылка из-под одеколона и, вероятно, достаточно старая. Миранда постучала по ней. Изготовлена из толстого стекла. «Какую тайну ты в себе скрываешь, моя дорогая?» – улыбнувшись, произнесла Миранда, сделала глоток красного вина и принялась штопором отковыривать то, чем было закупорено горлышко. Этот комок состоял из некоей субстанции, пахнущей смолой, однако длительное нахождение в воде привело к невозможности определить происхождение вещества.

Миранда попыталась выловить клочок бумаги, но он был ветхим и влажным. Затем перевернула сосуд и ударила по дну, однако бумажка не сдвинулась ни на миллиметр. Тогда она отнесла бутылку на кухню и пару раз обрушила на нее топорик для рубки мяса. Это помогло – бутылка разбилась на множество синих кристаллов, которые разлетелись по столу, как колотый лед.

Миранда посмотрела на листок, лежавший на разделочной доске, и нахмурилась. Она рассеянно смотрела на стеклянные осколки и глубоко дышала.

Возможно, это была не самая хорошая идея.

– Карл, а к нам пожаловал главный специалист по условиям труда. – Роза стояла в дверях и не думала двигаться с места.

Возможно, она надеялась, что конфликтующие стороны разнесут друг друга в пух и прах.

Карл увидел невысокого роста мужчину в прилежно выглаженном костюме, он представился как Джон Студсгорд. Такой карлик, и столько власти! Если бы он не держал под мышкой плоскую коричневую папку, то вполне мог вызвать доверие. Доброжелательная улыбка, рука, протянутая для рукопожатия. Однако первое впечатление улетучилось, как только он открыл рот.

– При последней проверке в данном коридоре и в подвале были выявлены следы асбестовой пыли. Вследствие этого обстоятельства необходимо провести изоляцию трубы, чтобы сделать помещения пригодными для дальнейшей эксплуатации.

Карл поднял глаза к потолку. Чертова труба! Единственная на весь подвал и вся рассыпается.

– Смотрю, вы тут обустроили офис, – продолжил человечек с папкой. – Надеюсь, вы действовали в соответствии с директивой полицейского управления и правилами пожарной безопасности?

Он собирался расстегнуть свою папку, так как наверняка припас бумажки с ответами на этот вопрос.

– Какой офис? – переспросил Карл. – Вы имеете в виду помещение для архива?

– Архив? – На мгновение мужчина растерялся, но затем продолжил наступление: – Я не знаю, как это у вас называется, но ясно вижу, что здесь сотрудники проводят большую часть рабочего времени за выполнением обязанностей, которые я бы прямо назвал трудовыми.

– Вас смущает кофемашина? Так мы ее уберем.

– Вовсе нет. Меня смущает все. Письменные столы, доски для заметок, полки, вешалки, ящики с бумагами, канцелярские принадлежности, копировальные аппараты.

– Так! А вы знаете, сколько ступеней отсюда до третьего этажа?

– Нет.

– То-то. Может быть, вам также неизвестно, что наш отдел недоукомплектован и что мы потеряем половину рабочего времени, если будем скакать туда-сюда всякий раз, когда необходимо сделать какую-то копию для архива? По-вашему, видимо, лучше, если по улицам начнут разгуливать убийцы, чем мы будем просто выполнять свою работу?

Студсгорд намеревался возразить, но Карл пресек его попытку, подняв руку:

– Где асбест, о котором вы упомянули?

Мужчина нахмурился:

– Мы не обсуждаем где и как. Мы обнаружили загрязнение асбестом, а этот материал провоцирует возникновение раковых опухолей. Его невозможно просто взять и стереть половой тряпкой.

– Роза, ты присутствовала при проведении инспекции? – спросил Карл.

Она показала пальцем в дальний угол коридора:

– Они обнаружили какую-то пыль вон там.

– Асад! – Карл заорал так громко, что карлик отступил на шаг назад. – Идем, Роза, покажешь мне.

В это время Асад выскочил из своего кабинета.

– Асад, пошли. Возьми ведро, тряпку и свои чудесные зеленые резиновые перчатки. У нас есть задание.

Они прошли шагов пятнадцать по коридору, пока Роза не остановилась и не указала на какую-то белую порошкообразную пыль на полу.

– Вот! – констатировала она.

Человек из инспекции по охране труда протестовал и пытался объяснить, что действия Карла и Асада бесполезны, что это не устранит вреда, что здравый смысл и инструкции требуют удалить загрязнение регламентированным способом.

Последнее возражение Карл отклонил:

– Асад, отныне, смыв дерьмо, не забудь вызвать ассенизатора. Нам нужно возвести стену, которая отгородила бы загрязненную, по мнению инспекции, зону от нашего архива. Мы ведь не хотим видеть возле себя этот хлам, правда?

Асад медленно покачал головой:

– Какое помещение ты только что имел в виду? Архив?..

– Асад, давай уже, мой. Этот человек спешит.

Чиновник одарил Карла враждебным взглядом.

– Мы с вами свяжемся. – Это было последнее, что сказал коротышка, устремившись по коридору и крепко прижимая к себе папку.

«Свяжутся они!» Да уж, можно себе представить.

– А теперь, Асад, объясни мне, в чем тайный смысл того, что мои дела висят на стене? Надеюсь, что это копии.

– Копии? Если ты хочешь, чтобы висели копии, я тут же их сделаю, Карл. И ты получишь копии всего, чего только пожелаешь. Я обещаю.

Карл чуть не поперхнулся:

– Ты что, хочешь сказать, что там болтаются подлинники моих дел?!

– Ну да. Но ты только взгляни на придуманную мной систему! Если она не кажется тебе великолепной, просто скажи. Все в порядке. Я не обижусь.

Карл не находил слов для ответа. Четырнадцать дней он отсутствовал на рабочем месте, а его подчиненные за это время успели свихнуться от вдыхания асбестовой пыли.

– Смотри, Карл. – Сияя от радости, Асад достал две катушки клейкой ленты.

– Ну да, вижу: ты раздобыл моток синей ленты и моток красной ленты с белыми полосочками. Теперь ты сможешь перевязать кучу свертков с подарками к Рождеству, которое наступит через девять месяцев.

Асад стукнул его по плечу:

– Ха-ха, Карл. Отличная шутка. Теперь я тебя узнаю.

Карл покачал головой. Совсем невесело было думать о предстоящей отставке, все-таки до определенного возраста было еще далеко.

– Взгляни. – Асад оторвал кусочек от синей ленты, прилепил один ее конец к делу шестидесятых годов, а второй конец приладил к делу восьмидесятых годов. – Не правда ли, чудесно?

Карл соединил руки на затылке, словно пытаясь удержать голову на месте.

– Потрясающий шедевр, Асад. Жизнь Энди Уорхола[6] прожита не зря.

– Энди кого?

– И что ты сейчас сделал, Асад? Пытаешься связать эти два дела?

– Ну да, представляешь, если два дела действительно связаны, можно это просто увидеть. – Он снова показал на синюю ленту. – Вот тут! Синяя лента! – Он щелкнул пальцами. – Значит, эти дела могут быть связаны.

Карл глубоко вздохнул:

– Ага! Тогда я, кажется, догадываюсь, для чего нужна красная…

– Ну да, на тот случай, если мы доподлинно знаем, что дела связаны. Правда, отличная система?

Карл снова вздохнул:

– Правда, Асад. Однако в данный момент, кажется, у нас нет связанных между собой дел. И все же будет лучше, если они вернутся ко мне на стол, чтобы мы могли их просматривать, оʼкей?

Это не было вопросом, тем не менее последовал ответ:

– Да, шеф, оʼкей. – Асад стоял и переминался с пятки на носок в своих стоптанных ботинках «Экко». – Тогда я сейчас займусь копированием, верну тебе оригиналы и развешу копии.

Когда он уезжал из дому, вся обыденная жизнь оставалась позади. Он ехал двадцать километров на север от Роскилле к захолустной ферме, расположенной примерно посередине между их жилищем и домом на фьорде, вывозил из сарая фургон, парковал вместо него «мерседес». Отпирал дверь, наскоро принимал ванну и тонировал волосы, переодевался, минут десять стоял у зеркала, готовясь к выходу, в шкафах отыскивал все необходимое и затем, взяв багаж, направлялся к светло-синему «пежо-партнер», на котором осуществлял задуманное. Автомобиль был лишен каких-то особых примет – не слишком большой, не слишком маленький, номера не так чтобы жутко грязные, но плохо читаемые. Абсолютно анонимное транспортное средство, зарегистрированное на имя, которое он присвоил себе, когда приобретал ферму. Естественно, с определенной целью.

И вот он полностью готов.

Интернет предоставлял ему необходимую информацию о потенциальных жертвах через государственные архивы, способы доступа к которым он изучил за прошедшие годы. У него было при себе много наличных. На заправочных станциях и при въезде на мосты он расплачивался средними купюрами, а потому ему всегда удавалось избежать внимания камер видеонаблюдения. Он старался держаться подальше от всего необычного.

В этот раз его интересовала Центральная Ютландия. Здесь сконцентрировалось множество религиозных сект, к тому же прошло уже несколько лет с его последней поездки в этот район. Да, он сеял смерть и не забывал об осторожности.

Какое-то время он наблюдал, но, как правило, ограничивался несколькими днями на одном и том же месте. В первый раз остановился у женщины в Хадерслеве, в последующие разы его приютила женщина в небольшом городке под названием Лённе. А потому риск оказаться узнанным в Виборгском округе, довольно отдаленном от этих населенных пунктов, был ничтожно мал.

Он выбирал между пятью семьями. Две из них являлись приверженцами Свидетелей Иеговы, одна семья христиан-евангелистов, еще одна – последователи Хранителей Греха и последователи Церкви Матери Божией. Он склонялся к последней и приехал в Виборг около восьми вечера. Возможно, слишком рано, учитывая размеры этого города; но никогда не знаешь наперед, что может случиться.

Критерии для заведений, где он подыскивал себе женщин, у которых можно было бы поселиться, оставались всегда одни и те же. Не слишком маленький и не слишком запущенный бар, расположенный за пределами района, где все друг друга знают, не слишком облюбованный постоянными клиентами, привлекательный для одинокой женщины определенного типа в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти пяти. Первое заведение, «Йулес-бар», оказалось чересчур тесным и мрачным, там было слишком много пивных бутылок и игровых автоматов. Следующий бар оказался поприличнее. Небольшой танцпол, несколько посетителей. То, что надо, если бы не гей, сразу примостившийся на ближайший стул. Даже если удастся найти здесь подходящую женщину, этот красавец, несмотря на вежливый отказ, несомненно запомнит его, а это нарушает планы.

Лишь с пятого раза он нашел то, что искал. Даже надписи над барной стойкой подтверждали правильность выбора. Изречения «Кто больше молчит, тот сильнее кусает», «Снаружи хорошо, а в „Терминале“ лучше» и особенно «Лучшие души города обитают здесь» задавали нужный тон.

Итак, бар «Терминал» на улице под названием Могильная, одиннадцать вечера, но народ разгорячен пивом «Ханкок хойкер» и местным роком. Вот этих-то посетителей он и попробует на вкус до закрытия бара.

Он выбрал отнюдь не юную женщину, сидевшую у входа в зал с игровыми автоматами. Когда он вошел, она в одиночестве танцевала на крошечном танцполе, размахивая руками. Весьма приличная, не самая легкая добыча. Она затеяла серьезную охоту. Из разряда желающих познакомиться с мужчиной, на которого можно положиться. С тем, кто достоин просыпаться рядом с ней на протяжении всей оставшейся жизни. И она не рассчитывала найти его здесь. Она пришла сюда с подругами по работе после утомительной смены, именно так. Это было понятно сразу. Именно то, что требовалось.

В кабинке для курения стояли две ее фигуристые коллеги, то и дело вертелись и хихикали. Публика неравномерно рассредоточилась за столиками. Видимо, посетители полностью менялись за небольшой временной интервал. В любом случае, как он успел понять, окружающие едва ли смогли бы описать его сколько-нибудь подробно.

Он пригласил ее на танец после пятиминутного общения. Она оказалась не сильно пьяной. Хороший знак.

– Говоришь, ты не из этих краев, – сказала она. – Что же ты делаешь в Виборге?

От нее приятно пахло, ее взгляд был твердым. Легко можно было догадаться, что именно она желала услышать в ответ. Ему следовало сказать, что он приезжает в этот город довольно часто. Что Виборг ему нравится. Что у него хорошее образование и он одинок. Вот это все он и выдал. Спокойно, тихо, по порядку. Да он сказал бы все что угодно, лишь бы сработало.

Спустя два часа они лежали в ее постели. Она – более чем удовлетворенная, а он уверенный в том, что сможет прожить здесь несколько недель, прежде чем она начнет задавать ему навязчивые вопросы. Действительно ли она ему нравится? Настроен ли он на серьезные отношения?

Он старался не пробуждать в ней лишние надежды. Держался застенчиво, так что она не могла догадаться, из каких глубин личности появляются на свет его запоздалые ответы.

Наутро он встал в половине шестого, как и планировал, привел себя в порядок, осторожно покопался в ее вещах, кое-что разузнав о ней, прежде чем она начала потягиваться в постели. Разведена, как ему уже было известно. Взрослые дети, давно покинувшие родительский дом. И, само собой разумеется, сравнительно приличная и вполне ответственная должность в коммуне, которая, конечно же, отбирала у нее все силы. Ей было пятьдесят два года, и к настоящему моменту она оказалась готова ввергнуть свою жизнь в пучину приключений.

Прежде чем поставить поднос с кофе и тостами на постель, он приоткрыл шторы, чтобы она могла оценить его улыбку и свежий вид.

Затем она крепко прижалась к нему. Чувственно-уступчиво, и даже ямочки на щеках проступали отчетливее, чем прежде. Она погладила его по щеке и хотела поцеловать шрам за ухом, но не успела: он взял ее за подбородок и задал вопрос:

– Мне лучше разместиться в отеле «Палас» или вечером снова прийти к тебе?

Ответ был дан. Она снова нежно приникла к нему и сказала, где лежит ключ, а потом он отправился к фургону и покинул квартал таунхаусов.

– Да, должен сказать, что наблюдение Асада послужило для нас поводом к размышлениям, Карл, – признался начальник отдела по расследованию убийств, накидывая на плечи кожаную куртку.

Спустя десять минут он будет изучать пятно крови на углу одной из улиц в Северо-Западном квартале, оставшееся после ночной перестрелки. Карл не завидовал ему.

Мёрк кивнул:

– То есть вслед за Асадом ты считаешь, что существует связь между пожарами?

– Одинаковые углубления на фалангах мизинцев у жертв двух пожаров из трех. Да, это определенно заставляет задуматься. Но давай не будем торопиться. В данный момент материал находится на судебно-медицинской экспертизе, так что скоро они дадут ответ. Но вот нос, Карл…

Он слегка коснулся характерной выдающейся части своего лица. Не многие носы в истории человечества совались в такое огромное количество нечистых дел. Да, Асад и Якобсен явно правы. Тут прослеживалась связь. Карл и сам это видел.

Он немного повысил градус бодрости в своем голосе, что в начале одиннадцатого утра было нелегко сделать:

– Так, значит, если я верно понял, мы передаем дело вам.

– Да, пока да, – ответил Якобсен.

Карл кивнул и направился прямиком в подвал, где пометил старое дело о пожарах как закрытое для отдела «Q».

Лишь бы приукрасить статистику.

Глядя на свое отражение в зеркале, она думала о том, что заслужила в жизни большего. С такой идеальной персиковой кожей можно по-прежнему исполнять роль Спящей красавицы в школе городка Тюрегод. Раздеваясь, она все так же приятно удивлялась своему красивому телу. Но, осознавая все это, ей непросто было справиться с одиночеством, ох как непросто.

Они слишком отдалились друг от друга. Он совсем перестал с ней видеться.

Когда он возвращался, она все собиралась попросить, чтобы он больше не оставлял ее. Можно ведь найти другую работу. Она хотела как следует узнать его, понять, чем он занимается, и уговорить, чтобы он просыпался с ней каждое утро.

Все это она собиралась сказать ему.

Если у Карла когда-либо возникали сомнения в упрямстве Розы, теперь они улетучились без следа. Едва он позволил себе повысить голос насчет затянувшейся работы Розы по расшифровке письма из бутылки, как она выпучила глаза и заявила, что в таком случае пускай он сам и изучает, и выясняет, и вообще запихнет себе в задницу осколки от этой долбаной бутылки.

Он даже не успел ничего возразить, прежде чем Роза небрежно повесила сумку на плечо и смылась. Даже Асад был шокирован и на мгновение застыл как заколдованный, впившись зубами в четвертинку грейпфрута.

Таким образом, на некоторое время Карл и Асад застыли в тишине.

– Кто ее знает, может, и впрямь пришлет сюда сестру, – медленно проговорил Асад, откусив от грейпфрута.

– Где твой молитвенный коврик? – проворчал Карл. – Помолись о том, чтобы этого не случилось, и будешь мировым чуваком.

– Чу…

– Очень хорошим мальчиком, Асад. – Карл махнул ему в направлении гигантского письма. – А теперь давай уберем все это.

– Уберем?

Карл кивнул:

– Именно, Асад. Не мог бы ты снять эту прелесть и повесить ее рядом с твоими замечательными делами в цветных ленточках? Только оставь, пожалуйста, между ними несколько метров пустого пространства, ладно?

Окна в маленьком приходском помещении сияли, как металлические пластины. Значит, эти тупицы уже начали.

В предбаннике он снял пальто, поздоровался с так называемыми нечистыми женщинами, которые из-за менструации должны были слушать хвалебные песнопения снаружи, и проскользнул через двойные двери внутрь.

Служба достигла кульминации. Он не раз присутствовал здесь раньше и хорошо знал этот ритуал. В данный момент священник стоял у алтаря в самодельном облачении и творил «утешение в жизни», как называлось это таинство. Вскоре все – дети и взрослые – поднимутся по его призыву, мелкими шажками приблизятся друг к другу и уткнут головы в свои невинные белые туники.

Это приближение к алтарю вечером четверга было важнейшим событием недели. Сама Матерь Божья в лице священника протягивала чашу и предлагала хлеб. Затем все без исключения соберутся в зале Богоматери и примутся радостно плясать и бесконечными словесными каскадами возносить хвалу Матери Божьей, давшей жизнь Иисусу Христу от Святого Духа. Они дадут волю речам, станут молиться обо всех нерожденных детях, заключать друг друга в объятия и вспоминать ту нежность, которой одарила Богоматерь Господа, и все в этом духе. В общем, как и многое другое, что у них происходит, полная галиматья.

Он тихо пробрался вглубь помещения и встал у стены. Ему улыбались. Мы рады всем, говорили эти улыбки. И вскоре, когда толпа впадет в экстаз, они будут благодарить его за то, что он пришел к ним в своем стремлении к Матери Божьей.

Тем временем он приглядывался к интересующей его семье. Отец, мать и пятеро детей. В секте редко у кого меньше детей. За двумя старшими мальчиками стоял седовласый отец, а перед ними – три девочки с распущенными развевающимися волосами, ритмично покачивающиеся из стороны в сторону. Впереди всех среди женщин стояла мать – с приоткрытым ртом, закрытыми глазами, свободно сцепив руки на груди. В такой же позе стояли все женщины. Далеко от окружающего мира, качаясь, охваченные порывом коллективного сознания, трепещущие в присутствии Богоматери.

Большинство молодых женщин были беременны. У одной из них, которая вот-вот должна была родить, на тунике, на груди, проступали пятна от сочащегося молока.

А мужчины смотрели на этих плодовитых женщин с самоотверженным восхищением. Ибо приверженцы Церкви Матери Божьей почитали женское тело, за исключением менструального периода, величайшей святыней.

В этом собрании, культивирующем плодовитость, все взрослые мужчины стояли, сложив руки на уровне причинного места, а самые маленькие мальчики веселились и старались подражать им без малейшего понимания, насколько глубокое значение было в этом заложено. Они просто пели и повторяли то, что делали родители. Тридцать пять человек составляли одно целое. Это была сплоченность, подробно описанная в наказе Богоматери. Сплоченность в вере в нее, на основе которой строилась вся жизнь.

Он наслушался об этом до тошноты. У каждой секты своя недоступная, непонятная истина.

Он изучал среднюю сестру, Магдалену, пока священник бросал хлеб стоявшим ближе к нему и толкал речи. Она глубоко погружена в свои мысли. О чем она размышляет? О послании, заложенном в таинстве? Или о том, что запрятано дома в саду на лужайке? О дне, когда ее посвятят в служанки Матери Божьей, о том, как ее разденут и обмажут свежей овечьей кровью? Или о том дне, когда ей выберут мужа и благословят ее лоно, дабы оно принесло плод? Догадаться было нелегко. Что вообще происходит в голове двенадцатилетних девочек? Об этом знают только они сами. Возможно, она просто напугана, но тут есть от чего напугаться.

Он пришел оттуда, где через ритуалы проходили мальчики. Именно они должны были доносить свою волю и мечты до общины. Культивировать тело. Он помнил все это слишком хорошо. Все, все помнил.

А тут все крутится вокруг девочек.

Он попытался поймать взгляд Магдалены. Неужели она и правда думает о своем сокровище в саду? Неужели это подпитывает в ней более могущественные, чем вера, силы? Вероятно, сломить ее сложнее, нежели брата, стоявшего тут же.

А потому он еще не решил окончательно, кого из них двоих выбрать.

Кого из них он убьет.

Вечером Карл вернулся домой на Рёнехольтпаркен. Мерцающие телевизоры рокотали в бетонных жилых блоках, на каждой кухне был различим силуэт хозяйки, и Карл почувствовал себя немым музыкантом в симфоническом оркестре, лишенном нот.

Он все никак не мог понять, почему так случилось, почему он ощущал себя настолько выключенным из окружающего мира. Если бухгалтер с объемом талии в 154 сантиметра или субтильный компьютерный нерд[16] способны устроить свою личную жизнь, почему, черт возьми, он никак не мог с этим справиться?

Соседка Суссер стояла в холодном свете на своей кухне и что-то жарила. Карл осторожно помахал ей. Слава богу, она быстро убралась к себе в то неудачное утро понедельника. Иначе неизвестно, что он мог бы наговорить.

Он устало посмотрел на дверную табличку: их с Виггой имена были заклеены более поздними исправлениями. Дело не в том, что он чувствовал себя одиноким в обществе Мортена Холланда, Йеспера и Харди – вот и теперь за забором слышался какой-то шум. Тоже ведь своего рода личная жизнь.

Вот только не об этом он мечтал.

Ирса, расположившаяся в кабинете Розы, не слишком шумела, что было хорошим знаком. Ибо если бы она продолжила в том же духе, вылетела бы домой на третий же день, и Розе пришлось бы поскорее вернуться.

Им же нужны были деньги, по словам Ирсы.

Поскольку в архивах не нашлось никакой информации о похищении людей в феврале 1996 года, Карл взял папку с делами о пожарах и позвонил комиссару полиции Антонсену в Рёдовре. Лучше уж пообщаться с дубоголовой крысой из своего ведомства, чем с таким конторским грызуном, как Идинг. Почему этот придурок не отметил ничего в старом полицейском рапорте насчет экономического состояния предприятия, сгоревшего в Рёдовре? Карл посчитал это халатным отношением к обязанностям. Кроме того, газовщики ведь объяснили, что постройка не была подключена к газовой сети, тогда что же так мощно рвануло в этой развалюхе? Пока подобные вопросы не получили ответа, полиция должна была расследовать вероятность поджога с целью убийства и вообще принимать во внимание абсолютно все.

– А, – произнес Антонсен, когда Карла с ним соединили, – имеем честь беседовать с Карлом Мёрком, специалистом по расчистке от пыли старых дел, – закудахтал он. – Ну как, вы уже обнаружили, кто убил «человека из Граубалле»?[18]

– Ага, и убийцу Эрика Клиппинга[19] тоже нашли, – парировал Карл. – А вскоре, кажется, раскроем еще одно из ваших старых дел.

Антонсен засмеялся:

– Я прекрасно понимаю, о чем ты. Говорил вчера с Маркусом Якобсеном. Хочешь узнать подробности о местном пожаре, случившемся в тысяча девятьсот девяносто пятом году? Рапорт не читал?

Тут Карл позволил себе ввернуть пару ругательств, которые тупица Антонсен запросто мог бы отразить другими, не менее смачными.

– А как же. Такое впечатление, что, когда писали этот рапорт, старательно гнали строку. Работа кого-то из твоих ребят?

– О Карл, какой вздор. Идинг постарался на славу. Чего тебе не хватает?

– Информацию о компании, пострадавшей в пожаре, этот состряпанный на славу труд полностью игнорирует.

– Да-да, я примерно это и подозревал. Но у нас хранится кое-что на месте. Спустя несколько лет в компании проводилась ревизия, завершившаяся обращением в полицию. Из этого все равно ничего не вышло, зато нам удалось узнать о компании кое-какие дополнительные подробности. Переслать по факсу или приползти к тебе на коленях и возложить к трону?

Карл рассмеялся. Нечасто встречались люди, способные отражать его нападки настолько обезоруживающе.

– Нет, я сам к тебе приеду, Антонсен. Можешь пока приготовить кофе. Нет-нет, – завершил Карл разговор, и никаких «до встречи».

Он немного посидел, уставившись в экран на бесконечное обсуждение по каналу «ТВ2 Новости» бессмысленного убийства Мустафы Хсоунея, очередной случайной жертвы разборок между преступными группировками. Видимо, полиция разрешила провезти его тело по улицам Копенгагена. Наверное, кое-кто, глядя на это, подавится своей клубничной овсянкой, красно-белой, как датский флаг.

Вдруг с порога донеслось:

– Когда будут задания?

Карл был шокирован. Как он мог не услышать шаги? Если такой дылде, как Ирса, удалось беззвучно подойти к его кабинету, а в следующий момент заорать, как бешеной антилопе, значит у него пошаливают нервишки.

Ирса отмахнулась:

– О, муха, терпеть их не могу. Они препротивные.

Карл проводил глазами насекомое. Бог его знает, где эта муха пряталась все это время. Он бросил папку с делом на стол. Черт возьми, почему она не хлопнула?

– Я готова. Хотите проверить? – спросила Ирса голосом, удивительно похожим на голос Розы.

Хочет ли он проверить ее готовность? Вряд ли он желал чего-то меньше.

Карл оставил муху в покое и повернулся к Ирсе:

– Ты хотела бы чем-то заняться? Отлично. В общем-то, ты здесь для этого. Тогда для начала позвони в Комитет контроля за предприятиями и запроси счета компаний «Оптовая торговля К. Франдсена», «Паблик консалт» и «Джей Пи Пи Беслэг А/С» за последние пять лет, а также изучи их активы и краткосрочные займы. Ладно?

Она посмотрела на него так, словно он сделал ей какое-то непристойное предложение.

– Ну уж нет, можно, я не стану выполнять это задание?

Ничего хорошего такой ответ не предвещал.

– Почему нет?

– Потому что намного проще отыскать всю требуемую информацию в Интернете, к чему висеть на телефоне за двадцать минут до конца рабочего дня?

Карл попытался проигнорировать слова Ирсы, но его эго скрылось в плиссированных складках ее юбки. Может, стоит дать ей шанс?

– Карл, взгляни-ка, – с порога обратился к нему Асад, немного посторонившись, чтобы пропустить Ирсу. – Я долго всматривался, – продолжил он и протянул Карлу копию письма. – Что ты скажешь? Я долго думал, что в третьей строке упоминается Баллеруп, затем заглянул в путеводитель «Кракс» и просмотрел все улицы Баллерупа: единственная, которая подходит по написанию к слову перед буквой «в», – это улица под названием Лаутрупванг. Парень написал «Лаутроп», через «о», но ведь он не очень грамотный.

Секунду Асад следил взглядом за мухой, носившейся кругами под потолком. Затем он посмотрел на Мёрка.

– Так что скажешь, Карл? Как считаешь, может такое быть? – И указал на соответствующий фрагмент в копии.

Карл кивнул. Выглядело действительно довольно правдоподобно. В таком случае оставалось как можно скорее порыться в архиве.

– Ты киваешь. Значит, ты принял это. Ай, Карл, здорово! – воскликнул Асад, перегнувшись через стол и поцеловав его в макушку.

Мёрк отпрянул. Он еще мог допустить комки в сиропе и приторный чай. Но на эмоциональные порывы в свойственной жителям Ближнего Востока манере он совсем не рассчитывал.

– Итак, теперь нам известно, что это случилось либо шестнадцатого, либо двадцать шестого февраля тысяча девятьсот девяносто шестого года – сосредоточенно продолжал Асад. – Мы также знаем где, что похититель – мужчина ростом более ста восьмидесяти сантиметров. Нам не хватает всего одного слова в последней строке, каким-то образом характеризующего его волосы.

– Верно, Асад. И еще какой-то мелочи в виде шестидесяти пяти процентов остального текста, – сказал Карл.

Однако в общем и целом интерпретация выглядела весьма похожей на правду.

Мёрк взял бумагу, поднялся и вышел в коридор посмотреть на увеличенную копию письма.

Полагая, что Ирса тем временем вовсю прочесывала счета пострадавших от пожаров компаний, Карл глубоко ошибался. Она стояла посреди коридора, абсолютно безразличная к происходящему вокруг, и заинтересованно изучала текст письма из бутылки.

– Эй, Ирса, нам надо тут кое-что сделать, – сказал Карл, но она не сдвинулась с места.

Карл уже знал, насколько заразительным бывает поведение сестер, и потому пожал плечами и оставил ее в покое. Рано или поздно у нее заболит шея от долгого стояния в такой позе.

Карл и Асад встали рядом с ней. Сравнивая предложенную Асадом трактовку и изображение текста, Карл не мог не согласиться с тем, что теперь получалось разобрать размытые и все же вероятные очертания букв, которые ранее были абсолютно нечитабельными.

Да, действительно, все догадки Асада выглядели достоверно.

– Ну, вполне может быть и так. Совсем не глупо, – заметил Мёрк и поручил Асаду выяснить, не было ли все же в архиве заявления о каком-либо преступлении на улице Лаутрупванг в Баллерупе в тысяча девятьсот девяносто шестом году, которое тем или иным образом могло быть связано с похищением людей.

Он наверняка справится с заданием ко времени возвращения Карла из Рёдовре.

Ее звали Лиза, но она называла себя Рахилью. Семь лет она прожила с мужчиной, от которого никак не могла забеременеть. Бесплодные недели, а затем месяцы в глиняных мазанках в Зимбабве, потом в Либерии. Классы, переполненные детишками, улыбки цвета слоновой кости на коричневых лицах, сотни бесконечных часов переговоров с местными представителями НДПЛ[20] и под конец встреча с «гориллос» Чарльза Тейлора. Мольбы о помощи и мире. В эту эпоху преподавателю, только что прошедшему подготовку на «Необходимом семинаре»[21], было нелегко. Слишком много ловушек и злого умысла, но такова уж Африка.

– У нас не все гладко, Карл, – сказал Асад.

Мёрк понятия не имел, о чем идет речь. Двухминутный сюжет на канале «Ди Эр Апдейт» о «зеленых» гуманитарных посылках, исчисляемых биллионами крон, погрузил его в мир сновидений.

– Что именно не так, Асад? – услышал Карл собственный голос откуда-то издалека.

– Я старательно искал и могу с уверенностью утверждать, что заявлений о похищении людей в этом районе не было. Ни единого происшествия за все время существования улицы Лаутрупванг.

Карл протер глаза. Действительно, не очень хорошая новость, он согласен. Если, конечно, сообщение из бутылки не было шуткой.

Асад стоял перед ним и держал в руках пластиковую бадью с арабскими надписями, до краев наполненную неопределенной субстанцией, из которой торчал видавший виды нож для чистки овощей. Асад в предвкушении улыбнулся, отрезал кусочек и отправил его в рот. Над головой у него прожужжала недремлющая старая добрая муха.

Карл поднял голову. Может, стоит потратить немного энергии на то, чтобы ее прихлопнуть…

Он лениво огляделся в поисках смертоносного оружия и обнаружил его лежащим прямо перед собой на столе. Поцарапанная бутылка, сделанная из жесткого пластика, столкновения с которым гарантированно не перенесет ни одна муха.

«Осталось только хорошо прицелиться», – успел подумать он за секунду до того, как швырнул бутылку. Пробка была закручена не очень крепко. Хлопок по стене заставил Асада в изумлении посмотреть на светлую массу, медленно стекающую на пол.

И муха исчезла.

– Очень странно, – пробурчал Асад, не переставая жевать. – Я думал, что Лаутрупванг – это жилой квартал, а оказалось, это район с кабинетами и предприятиями.

– И? – спросил Карл, прикидывая, что за дерьмо бежевого цвета содержалось в его бутылке и издавало такую вонь. Неужели ваниль?

– Так вот, кабинеты и предприятия, – продолжал Асад. – Что же делал там человек, сообщивший, что его похитили?

– Может, работал? – предположил Карл.

Эта фраза исказила выражение лица Асада до гримасы, которую уместнее всего было бы трактовать как абсолютный скепсис.

– О Карл. Но он ведь даже не умел писать…

– Допустим, он не обладал природной грамотностью, Асад. Тебе знаком такой тип людей? – Мёрк повернулся к компьютеру и набрал название улицы. – Посмотри. Неподалеку от предприятий расположено множество учебных заведений, где могут получать образование иностранцы или молодые люди. – Он указал на один из адресов. – К примеру, приходская школа Лаутрупа. Школа для детей с социальными и психологическими проблемами. К тому же все-таки не исключено, что это мальчишеская шалость. Вот увидишь, когда мы дешифруем остаток письма, вполне может оказаться, что дети просто решили досадить преподавателю или нечто в этом роде.

– «Дешифруем», «досадить» – ты употребляешь столько странных слов, Карл… А что, если это кто-то из служащих одной из фирм? Там их полно.

– Да. Но тебе не кажется, что фирма в таком случае заявила бы в полицию о пропавшем сотруднике? Я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь, но не будем забывать: никто никогда не заявлял ни о чем таком, на что имеются указания в письме. Кстати, не существует ли других Лаутрупвангов в стране?

Асад покачал головой.

– Значит, ты говоришь, что не считаешь это настоящим похищением?

– Ну да, что-то типа того.

– Мне кажется, Карл, ты ошибаешься.

– Хорошо. Асад, послушай. Если даже похищение действительно состоялось, кто может утверждать, что похищенный не был выкуплен в срок? Ведь могло такое произойти, правда? А потом все предалось забвению. В таком случае мы ведь не станем продолжать расследование, верно? Может, о похищении знали всего несколько посвященных людей.

Асад мгновение смотрел на него.

– Да, Карл. Вообще-то, мы многого не знаем, но и не узнаем никогда, если ты говоришь, что нам стоит прекратить расследование.

Он смылся из кабинета молча, оставив контейнер со своим клейстером и нож на столе Карла. Что, черт возьми, с ним случилось? Неужели реакция на неграмотность и иностранцев? Обычно он спокойно воспринимает намного более обидные вещи. Или настолько поглощен этим делом, что не в состоянии сосредоточиться ни на чем ином?

Карл наклонил голову и прислушался к голосам Асада и Ирсы, доносившимся из коридора. Жалобы, жалобы, жалобы. Ничего больше – сто процентов.

Потом Мёрк вспомнил о вопросе Антонсена и поднялся:

– Разрешите мне на секунду прервать ваше воркование?

Он приблизился к двум своим сотрудникам, расположившимся перед огромной копией письма. Ирса стояла тут с того момента, как передала ему добытые счета акционерных обществ. В общей сложности уже четыре-пять часов за текущий день, не замечая ничего.

– Воркование! Ты фильтруй мысли в мозгах, прежде чем говорить, – выдала Ирса и вновь обратилась к копии письма.

– Асад, послушай, комиссар полиции в Рёдовре получил ходатайство от Самира Гази. Самир хочет вернуться на их участок. Тебе что-то известно об этом?

Асад непонимающе посмотрел на Карла, но явно насторожился:

– Почему мне должно быть что-то известно?

– Ты ведь избегал Самира, верно? Может, то, что вы друг другу не понравились, сыграло какую-то роль? Я прав?

Ему показалось или Асад действительно выглядел обиженным?

– Я не был знаком с этим человеком. Видимо, он просто желает вернуться на прежнее место работы. – Тут Асад чересчур широко улыбнулся. – Может, ему пришлись не по душе напитки в булочной?

– А, именно это я и должен сказать Антонсену, да?

Асад пожал плечами.

– У меня есть еще несколько слов, – вклинилась Ирса, схватила стремянку и притащила ее на прежнее место. – Буду писать карандашом, чтобы потом легче было стереть, – прокомментировала она с предпоследней ступеньки. – Ну вот, теперь это выглядит так. Всего лишь предположение. Особенно после слов «У него» мне пришлось додумывать. Но три двухбуквенных слова подряд в одном предложении – не совсем обычно, так почему бы и нет? А еще автор письма имел большие проблемы с правописанием, но кое-где это даже помогает, так мне кажется.

Асад и Карл переглянулись. Разве они сами уже не говорили ей об этом?

– Например, я абсолютно уверена, что вместо «урож» должно было быть написано «урожал», то есть имелось в виду «угрожал». – Она обвела взглядом свою работу. – А, да, еще я уверена, что слово «синии» – это «синий», но крючок от буквы «й» исчез. Ну, смотрите сами.

– Что скажете? – спросила она, не глядя в их сторону.

Карл несколько раз перечитал письмо. И вынужден был признать, что выглядело вполне убедительно. Вряд ли это подстава для преподавателя или еще какой-то персоны, чем-то насолившей автору.

Хотя призыв о помощи и выглядел аутентичным, полной уверенности не было. Нужно дать на изучение эксперту. Если и он подтвердит подлинность письма, несколько фраз должны вызывать особую обеспокоенность.

Там написано «Папа и мама знакомы с ним». Такое вряд ли можно придумать. И наконец, «он убьет нас». Без какого бы то ни было «возможно».

– Мы не знаем, где именно на теле у похитителя шрам, и это меня бесит, простите за мой французский, – добавила Ирса, запустив руки в свои золотые локоны.

– Есть множество частей тела, состоящих из трех букв, – продолжила она. – Особенно если учесть, что он не умеет писать. Ухо, зуб, рот, шея, лоб, нос. Вам не кажется, что можно исходить из того, что шрам располагается где-то на голове? По крайней мере, мне не удается придумать ничего из трех букв, расположенного на туловище. Может, вы сумеете?

– Ну, – произнес Карл после небольшой паузы. – Ну, например, бок. Но ты права, помимо этого, видимо, не существует больше слов из трех букв, обозначающих часть тела. И все-таки вряд ли речь идет о торсе. Я думаю, шрам должен быть на открытом месте.

– А что может быть за открытое место в январе месяце в этой стране-морозильнике? – спросил Асад.

– Он мог быть без одежды, – предположила Ирса и просияла. – Он мог быть маньяком. Возможно, поэтому и похищал людей.

Карл кивнул. Вполне может быть. К сожалению.

– Когда так холодно, открыта только голова, – продолжил Асад, уставившись на ухо Карла. – Уши могут быть видны, если волосы не слишком длинные, там и мог быть шрам. А что насчет рта? Вообще, возможен ли шрам на рту? – Он, очевидно, попытался представить себе такую картину. – Да нет, никакого шрама, – подвел он итог. – Только не на рту. Не может такого быть.

– Так, друзья, давайте пока остановимся. Мне кажется, у нас будет более ясное представление о внешности преступника, если генетической экспертизе удастся обнаружить в бутылке какой-либо стоящий участок ДНК. Нам следует подождать, ибо это займет некоторое время. У вас есть предложения, каким образом мы можем продвинуться далее именно сейчас?

Ирса повернулась к ним:

– Да, пришло время перекусить! Не хотите пряных булочек? Я прихватила с собой тостер!

Когда коробка передач начинает шуметь, требуется долить свежего масла, а в данный момент отдел «Q» испытывал невероятные сложности с ускорением.

«Пришла пора поменять масло», – подумал Карл и обратился к Ирсе и Асаду:

– Покопаемся немного в имеющемся у нас на данный момент наборе фактов и попытаемся посмотреть на вещи с новой стороны. Вы готовы?

Они кивнули. Асад, может, чуть помедлил – все-таки фраза была довольно сложной.

– Отлично. Тогда, Асад, ты возьмешь на себя счета акционерных обществ. А ты, Ирса, займешься обзвоном организаций в районе Лаутрупванг.

Карл одобрительно кивнул. Конечно же, такой свежий женский голос, как у нее, просто необходим, чтобы заставить кабинетных зануд лишний раз заглянуть в архив.

– Заставь руководство поспрашивать у старых работников, не припомнит ли кто-либо из них учеников или сослуживцев, которые вдруг исчезли, – проинструктировал он. – И еще, Ирса, снабди их ключевыми фактами о происшествии в феврале тысяча девятьсот девяносто шестого года. Напомни им, что квартал тогда только застроили.

Видимо, Асад не выдержал несправедливости и поспешил убраться к себе в кабинет. Несомненно, ему не понравилось распределение ролей. Но здесь решал Карл, так что Асаду пришлось смириться. К тому же дело о пожарах более насущное, и не менее важно, что им можно скорее прихвастнуть перед коллегами из отдела «А».

Так что Асад преодолел досаду и засучил рукава. Тем временем письмо из бутылки пускай, как умеет, исследует Ирса.

Карл подождал, пока она покинет его кабинет, и отыскал телефонный номер больницы спинномозговых травм в Хорнбэке.

– Я хочу поговорить с главным врачом, только с ним, – заявил он, зная, что не имеет права ничего требовать.

Прошло пять минут, прежде чем голос первого помощника главного врача наконец послышался из трубки. Нельзя сказать, что эскулап обрадовался.

– Да, я прекрасно знаю, кто вы такой, – устало сказал он. – Предполагаю, вы по поводу Харди Хеннингсена?

Карл кратко обрисовал ему ситуацию.

– Так, – пробурчал себе под нос врач.

И почему, стоит только врачу повыситься в должности на пару ступеней, его голос вдруг приобретает этот противный назальный оттенок?

– Вы хотите узнать, вероятно ли, чтобы нервные цепочки восстановились в случае, подобном Харди? Видите ли, он больше не находится под нашим ежедневным наблюдением, а потому мы не имеем возможности делать необходимые измерения. Вы забрали его домой по собственной воле, не забывайте об этом. Несмотря на все наши предупреждения.

– Если бы Харди остался у вас, вскоре его можно было бы считать мертвецом. По крайней мере сейчас у него появилась хотя бы какая-то воля к жизни. Неужели это не имеет значения?

На другом конце провода повисло молчание.

– Не мог бы кто-то из вас приехать и осмотреть его? – продолжил Карл. – Возможно, это даст повод оценить ситуацию по-новому. Я имею в виду, для нас с ним.

– Вы говорите, он почувствовал какое-то движение в запястье? – наконец произнес главный врач. – Мы и прежде отмечали движение в паре суставов пальцев – не исключено, что он путает с этим… Могут быть просто рефлексы.

– То есть вы утверждаете, что его поврежденный спинной мозг никогда не сможет функционировать лучше, чем в данный момент?

– Карл Мёрк, мы не обсуждаем, будет ли он когда-нибудь ходить, ибо этого не произойдет. Харди Хеннингсен навеки прикован к постели, парализованный ниже головы, так-то вот. А окажется ли он в состоянии ощущать что-то некоторыми участками этой самой руки – совсем другой вопрос. Не думаю, что нам следует ожидать чего-то большего, чем подобные слабые сокращения.

– То есть никакого движения рукой?

– Я себе этого не представляю.

– И вы не осмотрите его у меня дома?

– Я этого не сказал. – Он порылся в бумагах. Наверняка листал календарь. – Когда вам удобно?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Посмотрим, что я могу сделать.

Как и сказал Асад, Мона Ибсен вернулась. Вся сияя от тропического солнца и переизбытка впечатлений, о которых свидетельствовали деликатные, но вполне очевидные морщинки вокруг глаз.

Тем утром Карл долго сидел у себя в подвале и подыскивал слова, способные сокрушить ее потенциальную оборону. Заставить Мону посмотреть на него мягким, нежным взглядом, говорящим о готовности к сотрудничеству, если она вдруг решит заглянуть.

Но этого не случилось. Единственным проявлением женского присутствия в то утро оказался грохот Ирсиной тележки, да еще спустя пять минут она – несомненно, с самыми добрыми намерениями – завопила на весь коридор своим невыносимым дискантом: «Мальчики, кому булочки из „Нетто“?» Как тут не почувствовать себя в стороне от спокойной обстановки, воцарившейся на верхних этажах?

Несколько часов потребовалось Карлу на то, чтобы осознать: хочешь попытать счастья, придется подняться и самому пуститься на охоту.

Расспросив коллег, он застал Мону в отделении судебных слушаний за приятной беседой с референтом. На ней была кожаная куртка и линялые джинсы «Ливайс», и она совершенно не производила впечатление женщины, преодолевшей большую часть жизненных соблазнов.

– Здравствуй, Карл, – сказала Мона, не предполагая продолжения разговора.

Она посмотрела на Карла взглядом, полным безразличия, а поскольку в данный момент общего дела у них не было, он только и смог, что улыбнуться, не произнеся ни единого слова.

Остаток дня мог бы пройти впустую в бесконечных размышлениях на тему его угасшей сексуальной жизни, но у Ирсы были другие планы.

– Кажется, мы напали на след в Баллерупе, – произнесла она, показав налипшие на передние зубы крошки и безуспешно стараясь скрыть свой восторг. – Я настоящий ангел счастья. Точно как написано в моем гороскопе.

Карл взглянул на Ирсу с надеждой. В таком случае ее ангельские крылья пригодились бы как нельзя кстати, чтобы занести ее куда-нибудь повыше в стратосферу, – тогда наконец наступит тишина и никто ему не помешает думать о своем печальном уделе.

– Большой заморочкой оказалось получить эти сведения, – продолжала она. – Сначала разговор со школьным инспектором из городской школы Лаутрупа, но он пришел на это место только в две тысячи четвертом. Затем с учительницей, которая работает там со дня основания школы, но она ничего не знает. Потом – со сторожем, и ему ничего не было известно, потом…

– Ирса! Если эти рельсы в конце концов куда-то привели, пожалуйста, пропусти промежуточные маневры. У меня куча дел, – прервал Мёрк, потирая затекшую руку.

– Ага, после я позвонила в Инженерную народную школу и вот там-то кое-что накопала.

Рука наконец отошла.

– Потрясающе! – воскликнул он. – Каким образом?

– Очень просто. Там в администрации оказалась преподавательница Лаура Манн, которая как раз сегодня вышла после больничного. Она и рассказала мне, что работает там с самого дня основания в тысяча девятьсот девяносто пятом году и что речь может идти лишь об одном случае, если ей не изменяет память.

Карл выпрямился:

– Да, о каком же?

Ирса посмотрела на него, наклонив голову.

– Ага. Интерес нарастает, парниша? – Она шлепнула его по предплечью. – Не терпится поскорее узнать?

Что, черт возьми, происходит? По меньшей мере сотня сложнейших дел за все эти годы, и вот он сидит тут и играет в «почемучку» с какой-то случайной сотрудницей в салатовых колготках!

– Какой случай она припомнила? – повторил свой вопрос Карл и слегка кивнул Асаду, просунувшему голову в дверь.

Тот выглядел бледновато.

– Вчера звонил Асад и интересовался тем же самым. Другие сотрудники обсуждали между собой за утренним кофе, и эта дама случайно услышала, – продолжала Ирса.

Асад слушал с интересом.

– Случай сразу же всплыл в ее голове, – рассказывала Ирса дальше. – У них тогда был один выдающийся ученик. Парень с каким-то синдромом. Он был достаточно юн, но настоящий монстр в области физики и математики.

– Синдром? – Асад непонимающе посмотрел на нее.

– Ну да, что-то насчет феноменальных способностей в одной области и полного отсутствия таковых в другой. Не совсем аутизм, но нечто похожее. Как его там… – Она нахмурилась. – Ах, точно, синдром Аспергера – вот чем он страдал.

Карл улыбнулся. Стопроцентно, и у нее могло быть то же самое.

– Так что там с этим парнем? – спросил он.

– Он начал у них учиться, получил высшие оценки в первом семестре, а потом бросил.

– Как это произошло?

– Он явился в последний день перед зимними каникулами вместе со своим младшим братом, чтобы показать ему школу, и после этого никто его не видел.

И Асад, и Карл прищурились. Вот оно.

– И как же его звали? – спросил Карл.

– Его звали Поул.

У Карла все внутри похолодело.

– Да! – воскликнул Асад и сделал жест рукой и ногой одновременно, словно марионетка.

– Преподавательница сказала, что она помнит его очень хорошо, так как Поул Холт был ближе всех к Нобелевской премии из тех, кто когда-либо учился в их школе. Кроме того, она больше никогда, ни до ни после, не встречала в Инженерной народной школе учеников с синдромом Аспергера. Он был особенным.

– И поэтому она его помнит? – спросил Карл.

– Да, именно поэтому. И еще потому, что он учился в самой первой группе.

Полчаса спустя Карл повторил вопрос непосредственно в Инженерной народной школе и получил тот же ответ.

– Да уж, такое не забывается, – улыбнулась Лаура Манн. – Наверняка и вы помните ваше первое задержание?

Карл кивнул. Мелкий грязный пьянчужка, улегшийся прямо посреди Энгландсвай. Карл как сейчас видел соплю, пролетевшую по воздуху и приземлившуюся прямо на его значок полицейского, когда он пытался аккуратно погрузить этого идиота в автомобиль. Нет, первое задержание никак не забыть, это правда. Не важно, с соплями или без.

Он посмотрел на женщину, сидевшую напротив. Иногда ее можно было увидеть по телевизору: ее приглашали в качестве эксперта, когда речь шла об альтернативных источниках энергии. «Лаура Манн, к. т. н.» – было написано на ее визитке, и далее следовало множество титулов. А что Карл мог бы написать на своей визитке?

– У него была некоторая форма аутизма, верно?

– Да, но в мягком варианте. Люди с синдромом Аспергера часто бывают очень и очень одаренными. Большинство называет их нердами. Типа Билла Гейтса. Своего рода Эйнштейны. Однако у Поула был и практический талант. Он вообще во многом был особенный мальчик.

Асад улыбнулся. Он также отметил ее очки в роговой оправе и шейный платок. Да уж, подходящий преподаватель для Поула Холта. Нерд нерда видит издалека, как говорится.

– Вы говорите, что Поул привел с собой младшего брата шестнадцатого февраля тысяча девятьсот девяносто шестого года, а затем его никто не видел. А откуда вы знаете, что это было именно в тот день? – спросил Карл.

– В первые годы мы вели протоколы встреч. Мы просто посмотрели, когда он перестал приходить. Он ни разу не появился после каникул. Хотите сами взглянуть в протоколы? Они у нас хранятся тут же, в соседней комнате.

Карл посмотрел на Асада. Тот не проявил особого интереса.

– Да нет, спасибо, мы поверим вам на слово. Но ведь потом вы как-то связывались с семьей? Или нет?

– Да, но они разговаривали как-то уклончиво. В особенности когда мы предложили приехать к ним домой и обсудить ситуацию с Поулом.

– Так вы разговаривали с ним по телефону?

– Нет. Последний наш разговор с Поулом Холтом состоялся здесь за неделю до начала зимних каникул. Позже я звонила ему домой, но отец ответил, что Поул не хочет подходить к телефону. И больше ничего нельзя было поделать. Ему только что исполнилось восемнадцать, так что мальчик должен был сам решать, что ему дальше делать в жизни.

– Восемнадцать? Разве он был не старше?

– Нет, он был очень молод. Стал студентом в семнадцать, так что рано выпустился.

– У вас есть о нем какие-либо данные?

Лаура улыбнулась. Естественно, она уже все подготовила заранее.

Карл зачитал вслух, Асад стоял сзади, заглядывая ему через плечо.

«Поул Холт, дата рождения 13 ноября 1977 года. Физико-математический класс гимназии Биркерёде. Средний балл – 9,8».

Затем следовал адрес. Совсем недалеко отсюда. Максимум сорок пять минут езды.

– Относительно скромные успехи, если мы говорим о гении, не так ли? – заметил Карл.

– Согласна, но так уж получается, когда по всем естественно-научным дисциплинам сплошные тринадцать баллов, а по гуманитарным – одни семерки.

– Вы говорите, у него были проблемы с датским языком? – подключился Асад.

Она улыбнулась:

– По крайней мере, с письменной речью. Его доклады были далеки от совершенства в плане языка. Но так происходит часто. Да и устно он выражался довольно примитивно, если тема разговора его не захватывала.

– Я могу забрать эту копию? – спросил Карл.

Лаура Манн кивнула. Если бы не ее желтые пальцы и жирная кожа, он бы даже обнял ее.

Следующей ночью он позаботился о том, чтобы хозяйка и временная любовница не испытала оргазма. За несколько секунд до того, как она запрокинула голову и начала жадно заглатывать воздух, он вынул свои ловкие пальцы из ее влагалища и оставил лежать, дрожа от напряжения, с блуждающим взглядом.

Он поспешно поднялся, оставив Исабель Йонссон самостоятельно решать, как лучше избавить тело от напряжения. Она испытывала некоторое замешательство, да и было от чего.

Лунный свет над ее небольшим домиком в Виборге пытался пробиться сквозь густые ватные облака.

Он нагишом стоял на террасе и смотрел на небо, сигаретный дым вырывался из его ноздрей.

Сейчас последуют несколько часов в соответствии с выверенным планом.

Сначала ссора. Затем любовница потребует объяснений, почему он прервался и почему именно в тот момент. Она примется выспрашивать, потом ругать, потом снова выпытывать ответ, и он наконец ответит ей, после чего она попросит его собрать вещи, и он навсегда исчезнет из ее жизни.

Завтра в десять часов утра он покинет Доллеруп-Баккер вместе с детьми, которые расположатся рядом на переднем сиденье автомобиля. А когда они удивятся тому, что машина свернет раньше времени, он их оглушит. Он точно знал, в каком именно месте ему никто не помешает это сделать, уже заранее все продумано. Посреди густой рощи. Она скроет фургон и это грязное дело на несколько минут, за которые он обездвижит детей и переместит в кузов.

Спустя четыре с половиной часа после этого, включая завтрак у сестры на Фюне, он уже достигнет причала у Нордсковена в Йэгерсприсе. Таков был план. Всего лишь двадцать шагов сквозь кустарник до помещения с низким потолком и цепями. Двадцать шагов с двумя съежившимися фигурами впереди.

На этом коротком пути он и раньше слышал жалобные мольбы. Придется выслушать их и теперь.

После этого начнется эпопея с родителями.

Он выдохнул дым и бросил бычок на небольшую лужайку. Как ни крути, ему предстояла тяжелая ночь и не менее тяжелый следующий день.

Его страшные предположения о том, что дома творится какой-то непорядок, который способен перевернуть всю его жизнь, могут пока подождать. Если жена ему изменила, ей же хуже.

Он услышал скрип двери, повернулся и увидел недоумевающую Исабель. Халат едва прикрывал дрожащее нагое тело. Через несколько секунд он объявит ей, что все кончено, потому что она слишком старая, но пока ей такое и в голову не могло прийти. Тело было соблазнительным и излучало флюиды, пробуждающие желание. Во многом жаль было разрывать эти отношения, но подобные мысли возникали у него и в предыдущие разы.

– Ты стоишь на таком холоде раздетый – разве это умно? Холодрыга жуткая. – Она наклонила голову, но не сфокусировала на нем взгляд. – Может, все-таки объяснишь мне, что произошло?

Он встал напротив, взялся за воротник ее халата и холодно произнес, запахивая воротник на ее голой шее:

– Ты для меня слишком стара.

На мгновение она словно окаменела, готовая ударить или гневно закричать, выплеснув свое разочарование прямо ему в лицо. Ругательства вот-вот готовы были сорваться с ее языка, однако он знал, что она промолчит. Добропорядочная разведенная женщина, работающая в администрации коммуны, не устраивает сцен, когда перед ней на ее собственной террасе стоит голый мужчина.

Что подумают люди? Это было хорошо известно им обоим.

Когда ранним утром он проснулся, она уже собрала его барахло и запихнула в сумку. Никакого намека на утренний кофе; его ждал лишь шквал вполне адекватных вопросов, свидетельствующих о том, что она еще не совсем раскатана в лепешку.

– Ты лазил в мой компьютер, – констатировала она, хорошо владея собой, хотя и угрожающе бледная. – Ты выискивал сведения о моем брате. В моем персональном разделе ты оставил после себя более пятидесяти очевидных следов вторжения. Так неужели ты не мог заодно взять на себя труд изучить, чем я занимаюсь в коммуне? Но ты не сделал этого – не было ли это проявлением глупости и непредусмотрительности с твоей стороны?

Он тем временем размышлял над тем, что ему нужно воспользоваться ее душем, не обращая внимания на ее слова. Семья, живущая близ Стангхеде, не отпустит своих детей с небритым мужчиной, провонявшим половыми секретами.

И лишь когда она произнесла следующую реплику, он ощутил острую необходимость мобилизовать все чувства.

– Я эксперт по хранению электронных данных в коммуне Виборг, причем эксперт с большой буквы. Именно я отвечаю за безопасность данных и компьютерные разработки. А потому, естественно, я узнала о твоих действиях. Для меня плевое дело прочитать архивные файлы в собственном лэптопе. А ты какого черта предполагал?

Она посмотрела на него очень проницательно. Совершенно спокойная. Она уже преодолела первый шок. У нее был козырь, который возносил ее над жалостью к самой себе, плачем и истериками.

– Ты нашел мои пароли под пластиковой подставкой, – продолжала она. – Но лишь потому, что я намеренно туда их положила. Я следила за тобой все эти дни: хотела посмотреть, на что ты способен. Очень странно ведет себя мужчина, который так мало о себе рассказывает. Очень странно. Понимаешь, обычно мужчины больше всего любят поговорить о себе, но ты, наверное, об этом понятия не имел. – Она криво ухмыльнулась, заметив усиление его бдительности. – «Почему же он ничего о себе не рассказывает?» – подумала я. Честно говоря, меня это заинтересовало.

Он нахмурился:

– А теперь ты считаешь, что знаешь обо мне все, потому что я молчал о своей личной жизни и проявлял любопытство относительно твоей?

– О да, любопытство, можно в этом не сомневаться. Я еще могу понять, что тебе было интересно увидеть мой аккаунт на сайте знакомств, но зачем тебе что-то знать о моем брате?

– Я думал, это твой бывший парень. Возможно, я сумел бы понять, что у вас пошло не так.

Она не повелась на это объяснение. Ей было плевать на его мотивы. Он совершил жестокую ошибку. Никуда не денешься.

– К чести твоей, я должна отметить, что ты хотя бы не опустошил мой электронный банковский счет, – продолжала она.

Он попытался снисходительно улыбнуться этой грубости с ее стороны, намереваясь подобной мимикой предварить свой поход в душ, однако его план не осуществился.

– Но знаешь что? Мы стоим друг друга по части дурных поступков, – продолжала она. – Я ведь тоже покопалась в твоих вещах. И что же я обнаружила в карманах и сумке? Ровным счетом ничего. Ни водительского удостоверения, ни медицинской страховки, ни кредитной карточки, ни кошелька, ни ключей от машины. И, мой милый друг, что дальше? Как женщины всегда прячут свои пароли в совершенно очевидных местах, так и мужчины столь же гарантированно всегда кладут ключи от машины на переднее колесо, если им не хочется носить их с собой. Какой замечательный аккуратный шарик от боулинга у тебя на брелоке! Ты и в боулинг играешь? Ты мне не рассказывал. На нем написана цифра «один». Неужели ты настолько преуспел?

Тут он начал немного потеть. Уже очень давно ему не приходилось терять контроль над ситуацией. А ничего хуже быть не могло.

– Ну-ну, поспокойнее. Я положила ключи на место. И права. И документы на машину. И банковскую карточку. Все-все. Только успокойся. Все лежит на своих местах в автомобиле. Отлично запрятано под резиновые коврики.

Он посмотрел на ее шею. Она не была тонкой, придется ухватиться как следует. Это займет всего несколько минут, времени у него предостаточно.

– Действительно, я очень скрытная персона, – сказал он и придвинулся на шаг ближе, осторожно положив руку ей на плечо. – Послушай, Исабель. Я действительно сильно влюбился в тебя, но я не мог быть честен с тобой, понимаешь? Я ведь женат, у меня дети, и для меня все промелькнуло и скрылось. Потому мне приходится ставить точку, ты понимаешь?

Она высокомерно подняла голову. Раненая, но непобежденная. Она уже встречала женатых мужчин, лгавших ей, – в этом он не сомневался. Он был уверен в этом так же, как и в том, что сейчас постарается стать последним в ее жизни мужчиной, который сумел ее провести.

Она сбросила его руку.

– Не знаю, почему ты так и не открыл мне своего настоящего имени, и не знаю, почему все остальное, что ты рассказывал мне, было ложью. Ты пытаешься убедить меня, что женат. Но, знаешь, я не верю.

И она отодвинулась назад, словно прочитав его мысли. Словно была готова схватить оружие, которое уже лежало наготове.

Чувствуя себя будто стоящим на одной льдине с бешеным белым медведем, он просчитывал варианты своих действий. В данный момент он видел перед собой четыре варианта.

Прыгнуть в воду и поплыть.

Перепрыгнуть на другую льдину.

Попытаться понять, сыт медведь или голоден.

И наконец, убить медведя.

Все варианты имели свои преимущества и недостатки, и в данный момент он не сомневался в том, что четвертый был единственным приемлемым. Женщина, стоявшая перед ним, была задета и всеми средствами намеревалась защитить себя. Несомненно, он заставил ее влюбиться в себя всерьез. Ему стоило бы догадаться об этом раньше. Опыт подсказывал, что в подобных ситуациях женщины легко впадают в иррациональное поведение, а это зачастую имеет фатальные последствия.

Сейчас он не мог предусмотреть все неприятности, которые она могла ему причинить, а потому ему необходимо было избавиться от нее. Увезти тело с собой в фургоне. Уничтожить, как и многих других до нее. Разломать ее жесткий диск, очистить дом от любых следов своего присутствия.

Он взглянул в ее красивые зеленые глаза и прикинул, сколько времени пройдет, прежде чем они утратят свой блеск навсегда.

– Я написала брату, что познакомилась с тобой, – сказала она. – И он знает номер твоей машины, номер водительского удостоверения, твое имя, номер твоего удостоверения личности и адрес, стоящий в регистрационном документе на автомобиль. Вообще-то, брат не занимается такими пустяками, но он принадлежит к числу любопытствующих натур. Так что, если вдруг окажется, что ты каким-то образом обворовал меня, он тебя разыщет. Договорились?

На мгновение он словно оказался парализован. Естественно, он не разъезжал с документами или пластиковыми карточками, которые раскрывали его настоящее имя. Но никогда до настоящего момента никто не мог привязать его к чему бы то ни было, а уж тем более с помощью полиции. В это мгновение он не мог осознать, каким образом попал в передрягу. Что он упустил, где ошибся? Неужели ответ заключается в простом факте – он забыл поинтересоваться, чем она занимается в коммуне? Получается, так.

И вот он в капкане.

– Исабель, извини, – тихо произнес он. – Я зашел слишком далеко, я знаю. Извини. Но я без ума от тебя, поэтому так и произошло. Не думай о том, что я сказал тебе вчера. Я просто не знал, как мне быть. Сказать, что у меня есть жена и дети, или оскорбить тебя ложью? Я бы потерял свою семью, если бы остался с тобой, а я уже был готов на это. И все-таки не сумел преодолеть соблазн. Настолько сильный, что я хотел знать о тебе все. Я просто не смог этому противостоять, понимаешь?

Она презрительно смотрела на него, а он тем временем взвешивал, что же ему делать на льдине. Скорее всего, белый медведь не повалит его без весомой причины. Если он сейчас скроется и больше никогда не объявится в этих краях, вряд ли она станет обременять своего брата просьбой разыскать какие-то сведения о нем. Зачем ей это? Если он убьет ее или куда-нибудь увезет, напротив, возникнет повод для расследования. Даже самая тщательная уборка не избавит жилище от всех до единого волосков, остатков спермы, отпечатков пальцев. Следаки создадут тот или иной профиль, хотя и ничего не обнаружат на него в базе данных. Он мог бы поджечь дом, но что, если пожарные успеют приехать раньше, чем все сгорит, или кто-то увидит, как он уезжает. Слишком ненадежно. А у полицейского по имени Карстен Йонссон теперь есть номер его автомобиля. Значит, и описание самого автомобиля. Да уж, возможно, она снабдила своего братца-полицейского и другими подробностями относительно его персоны.

Он смотрел вдаль прямо перед собой, а она следила за каждым его движением. Несмотря на то что он был мастером перевоплощений и старался не повторяться, в этих письмах могла содержаться абсолютно точная информация о его росте и комплекции, не говоря уже о более интимных подробностях. В общем, совершенно неизвестно, что именно она рассказала, и именно в этом заключалась основная проблема.

Он всмотрелся в ее строгие глаза, и его осенило, что она никакой не медведь. Она василиск. Смесь змеи, петуха и дракона. А стоит человеку встретиться взглядом с василиском, он тут же обращается в камень. Да-да, только повстречайся ему на пути, и тут же погибнешь от змеиного яда. Никому, кроме василиска, больше не дано такого умения – прокукарекать миру свою версию истины. Ни единому существу. И лишь увидев свое отражение в зеркале, это чудище погибнет. Это ему прекрасно известно.

А потому он сказал:

– Несмотря на твои слова, Исабель, я буду думать о тебе. Ты красивая и замечательная, и мне жаль, что я не встретил тебя раньше. А теперь слишком поздно. Я сожалею и прошу меня простить. Я не хотел причинять тебе боль. Ты прекрасна. Извини.

И он нежно погладил ее по щеке. Видимо, это сработало. По крайней мере, на мгновение ее губы задрожали.

– Думаю, тебе нужно уйти. Я больше не хочу тебя видеть, – сказала она, сама того не желая.

Еще долго-долго она будет горевать о том, что все кончилось. Ведь именно таких переживаний очень не хватает в ее возрасте.

В этот момент он и перепрыгнул на другую льдину. Ни василиск, ни медведь за ним не погнались.

Она отпустила его, на часах еще не было и семи.

По обыкновению, он позвонил жене около восьми. По-прежнему избегая конфликтных тем, рассказал ей о событиях, которые с ним никогда не происходили, и поведал о чувствах, которых не испытывал. По пути из Виборга он остановился у супермаркета «Лёвбьерг» и наскоро умылся в туалете для клиентов, прежде чем отправиться далее к Хальд-Эге и Стангхеде, где его ожидали Самуэль и Магдалена.

Теперь ничто не могло его задержать. Погода прекрасная. Еще засветло он наконец покинет эти места.

Семья встретила его запахом домашних булочек, возлагая большие надежды. Самуэль тренировался, несмотря на больное колено, Магдалена стояла, сверкая глазами, ее тщательно расчесанные волосы струились пушистыми прядями.

Дети уже были собраны.

– Может, нам стоит сначала заехать в больницу и проверить колено Самуэля? Мы как раз успеем. – Он отправил в рот последний кусочек булки и посмотрел на часы.

Без четверти десять.

Он прекрасно знал, что они откажутся от его предложения. Последователи Церкви Матери Божьей не посещают больницы по пустякам.

– Нет, спасибо, большое спасибо, у него обычный синяк. – Рахиль протянула чашку с кофе и показала на молоко, стоявшее на столе.

Гость обслуживал себя сам.

– Так, а где проводятся соревнования? – поинтересовался Йошуа. – Может, мы чуть позже к вам присоединимся, если будет время.

– Не мели вздор, Йошуа, – пнула его Рахиль. – Ты прекрасно знаешь, когда у тебя есть время, а когда его нет.

Видимо, времени не было никогда, насколько он мог судить.

– В зале Виндерупа, – все-таки ответил он хозяину. – Их проводит клуб «Буджуцукан». Возможно, информация есть в Интернете.

Никакой информации не было, зато точно было известно, что в доме нет Интернета. Очередное дьявольское изобретение, так его называли прихожане Церкви Матери Божьей.

Он схватился рукой за лицо.

– Ой, извините, я сглупил. Конечно, у вас нет Интернета. Простите. Чертово детище. – Он постарался выглядеть виноватым и отметил про себя, что кофе у них без кофеина. В этом доме все предельно политкорректно. – В общем, в зале Виндерупа, – заключил он.

Они помахали на прощание. Вся семья выстроилась перед домом. Отныне им уже не суждено испытывать мир и гармонию, свойственные прежней жизни. Улыбающиеся люди, которые уже очень скоро поймут, что зло не удержишь под контролем еженедельными богослужениями и отречением от божеств нового времени.

И он не жалел их. Они сами выбрали, на какой путь ступить, и путь этот пересекся с его дорогой.

Он посмотрел на двух детей, сидевших рядом с ним и махавших своей семье руками.

– Вам удобно? – спросил он, когда проезжали мимо по-зимнему голых полей с торчащими черно-коричневыми стеблями кукурузы.

Просунул руку в пространство на боковой двери. Да, оружие лежало наготове. Мало кто заподозрит в этой вещице то, чем она является на самом деле. Точь-в-точь такая же форма, как у ручки дипломата.

Он улыбнулся им, когда они кивнули. Им было удобно, и мысли проносились стремительно. Они не привыкли к большим переменам в своей безмятежной жизни, полной ограничений. Впереди их ждало знаменательное событие.

Нет, в дальнейшем вряд ли возникнет какой-то повод для беспокойства.

– Дорога на Виндеруп очень красивая, – сказал он и предложил им по шоколадному батончику.

Да-да, запрещенное дома лакомство, он хотел создать атмосферу общности. А общность способствует уверенности. А уверенность незаменима для спокойной рабочей обстановки.

– Ах да, – сказал он, увидев их замешательство, – у меня еще есть с собой фрукты. Может, лучше угостить вас клементином?

– Я, пожалуй, лучше съем шоколадку. – Магдалена обнажила полукруг зубов в обезоруживающей улыбке.

Как и пристало девочке, прячущей свои секреты под слоем садового дерна.

Потом он выразил восхищение вересковым ландшафтом и порадовался, что скоро насовсем переберется в этот район. А когда они добрались до перекрестка в Виндерупе, общее настроение вполне соответствовало его пожеланиям – расслабленное, доверительное и дружественное. Вот тут-то он и свернул.

– Эй, наверное, ты рановато повернул, – заметил Самуэль, прильнув к стеклу. – Поворот на Хольстебровайен должен быть следующим.

– Да, я знаю. Но вчера, когда я ездил по округе и смотрел дома, я обнаружил этот прямой съезд на трассу шестнадцать.

Он снова свернул через несколько сотен метров после памятника Эрику Клиппингу. На указателе стояло «Хессельборгвайен».

– Теперь нам нужно двигаться по этой дороге. Чуть медленнее, но напрямую.

– Правда? – Самуэль прочитал табличку, мимо которой они проехали. «Движение военного транспорта по ответвляющимся дорогам запрещено». – А я думал, там тупик, – сказал мальчик и снова откинулся на спинку.

– Нет-нет, мы только проедем желтый дом с левой стороны, потом будет заброшенная ферма, после которой мы опять свернем налево. Наверное, ты просто не знаешь эту дорогу.

Он кивнул сам себе, когда они проехали еще несколько сотен метров вперед и между колеей уменьшился слой щебня. Начались сплошные поля и леса. Конечный пункт путешествия ожидал их за следующим поворотом.

– Нет, смотри, – сказал мальчик и показал вперед. – Ты тут не проедешь. Думаю, вряд ли получится.

Здесь он допустил ошибку, но вдаваться в долгие объяснения было незачем. А потому он ответил:

– Вот черт, Самуэль. Ты прав. Поэтому нам сейчас придется разворачиваться. Извините. Но я был настолько уверен…

Он развернул машину поперек дороги, выехав на обочину, и сдал назад в деревья.

Едва мотор замолчал, он выхватил из боковой двери «Станган», снял его с предохранителя, приставил к шее Магдалены и нажал на курок. Дьявольское орудие, посылающее 1,2 миллиона вольт в тело жертвы и в мгновение ока парализующее ее. Крик от боли и содрогание тела сестры заставили Самуэля вздрогнуть. Как и сестра, он был застигнут совершенно врасплох. В его взгляде отразился страх, но в то же время и готовность к бою. За короткий миг после того, как сестра обмякла и мальчик понял, что на него направлено смертельное оружие, в его организме пробудились все механизмы, способствующие выработке адреналина.

Самуэль отпихнул сестру, дернул за ручку двери и вырвался из автомобиля. И поэтому удар электрошокера на этот раз не был столь сильным.

Пришлось выпустить в девочку еще один разряд и прыгнуть за парнем, которому уже удалось, поджимая больное колено, немного удалиться от лесной дороги, поросшей низенькой травой. Что ж, это всего лишь вопрос времени, но его очередь тоже наступит.

Добравшись до елей, мальчик резко обернулся.

– Чего ты хочешь? – прокричал он, призывая богов на помощь, словно из идеальных рядов еловых посадок сейчас же образуется группа ангелов, готовых к его защите.

Хромая, Самуэль двинулся чуть в сторону и схватил еловую палку с отвратительно острыми концами от обломанных веток.

«Вот вляпался, – пронеслось у него в голове. – Все-таки сначала надо было заняться мальчишкой. Почему, черт возьми, я не слушаюсь своих инстинктов?»

– Не приближайся, – ревел Самуэль, размахивая у себя над головой палкой.

Несомненно, он намеревался нанести удар. Парень будет бороться, он покажет все, чему успел научиться.

Именно тогда он подумал, что нужно будет заказать по Интернету «Тазер С2». С помощью этого орудия он сумел бы поразить жертву электрошокером с расстояния в несколько метров. Иногда нельзя терять ни секунды, и сейчас как раз такой момент. До фермерского дома отсюда всего несколько сотен метров. И хотя место выбиралось очень тщательно, все же сам фермер или лесник вполне могли сюда забрести. Уже через несколько секунд младшая сестренка настолько оклемается, что сможет сбежать.

– Это тебе не поможет, Самуэль. – И он бросился навстречу ожесточенным движениям мальчика.

Палка обрушилась ему на плечо в то самое мгновение, когда он прижал свой «Станган» к руке мальчика, и рев обоих слился в единый звук.

Однако бой был неравным, и после следующего разряда парень свалился.

Он посмотрел на свое плечо, куда пришелся удар Самуэля. Дьявол, по ветровке неровным пятном расползалась кровь.

– Да, непременно приобрету «Тазер», – пробормотал он, затаскивая мальчика в кузов фургона и прикладывая к его лицу лоскут, пропитанный хлороформом. Еще мгновение – и мальчик окончательно потерял сознание.

А через секунду то же самое произошло и с его сестрой.

Затем он надел им на глаза повязки, по обыкновению связал клейкой лентой руки, ноги и заклеил рты и уложил ничком на толстый коврик.

Он переменил рубашку, надел другую куртку и несколько минут внимательно смотрел на детей – убедился, что им не поплохеет, их не стошнит и они не захлебнутся собственной рвотой.

После этого он сел за руль.

Когда-то их телефонные беседы по утрам заряжали ее энергией. Одного звука его голоса было достаточно, чтобы целый день не нуждаться в общении с другими людьми. Лишь мысль о его объятиях придавала ей силы.

Но со временем она перестала испытывать эти ощущения. Волшебство исчезло.

«Утром позвоню маме и помирюсь с ней», – пообещала она себе. День прошел, настало утро, а она так этого и не сделала.

А что она могла сказать? Как ей жаль, что между ними распалась связь. Что она, видимо, заблуждалась. Что встретила другого мужчину, который заставил ее понять эту ошибку. Что он пленил ее речами и у нее закружилась голова… Естественно, она не могла всего этого сказать матери, и тем не менее такова была правда.

Бесконечная пустота, в которой муж постоянно ее оставлял, теперь заполнилась.

Кеннет гостил у нее не раз. Когда она отводила Бенджамина в детский сад, он уже стоял у ее двери. Несмотря на мартовскую прохладу, всегда в рубашке с коротким рукавом и узких летних брюках. Восьмимесячное пребывание с войсками в Ираке, а затем десять месяцев в Афганистане закалили его. Колючая зима внутри и снаружи обуздала привычку датских солдат к удобствам, так он говорил.

Это влечение было непреодолимо, абсолютно. И одновременно преступно.

Муж звонил и спрашивал про Бенджамина и беспокоился, выздоровел ли малыш после простуды. Он говорил в мобильный телефон, что любит ее и спешит вернуться домой. Что, возможно, приедет раньше, чем рассчитывал. Однако теперь она не верила и половине его слов, вот в чем заключалась разница. Когда-то его слова освещали все вокруг, а теперь лишь неприятно слепили.

И она боялась. Его ярости, его власти. Если он решит выгнать ее, у нее даже ничего нет, уж он об этом позаботился. Может, кое-что, но по большому счету – ничего. Возможно, она лишится даже Бенджамина.

У него была целая прорва слов на все случаи. Изощренных слов. Поверит ли ей хоть кто-нибудь, когда она скажет, что Бенджамину лучше с матерью? Но не она ли решила разрушить семью? Разве ее супруг не принес в жертву свою жизнь и теперь постоянно вынужден добывать для них хлеб насущный вдали от дома? Она уже слышала эти голоса. Людей из коммуны, из муниципалитета. Все эти блюстители нравов, которые со всей ответственностью подтвердят его порядочность и ее неправоту.

Она просто знала это, и все.

Позвоню маме позже, решила она. Подавлю в себе стыд и расскажу ей обо всем. Она моя мать. Она мне поможет. Да-да. Решено.

И время шло, и подобные мысли угнетали ее. Почему она испытывает такие чувства? Неужели из-за того, что всего за несколько дней она намного сильнее сблизилась с незнакомым мужчиной, чем когда-либо сближалась с собственным мужем? А ведь так и было. Что она могла узнать о своем муже за те короткие моменты, когда они бывали вместе? А кроме этого? Его работа, его прошлое, коробки на втором этаже – все это было абсолютным белым пятном.

Однако одно дело – утратить чувство, и совсем другое – оправдывать эту утрату. Ибо разве он не был достаточно хорош, ее супруг? Не ее ли минутное увлечение блокировало всю перспективу?

Вот такие мысли ее занимали. И вот почему она опять оказалась на втором этаже и теперь стояла, разглядывая дверь, ведущую к куче коробок. Может, ей стоит хоть что-то узнать о нем? Прямо сейчас преодолеть грань? Ведь теперь у нее нет пути назад.

Да, решающий момент настал.

Она по очереди вытащила коробки и расставила их в коридоре в обратной последовательности. Когда она вернет их на место, они должны располагаться точно так же, как раньше, плотно закрытые, с закинутыми на них пальто. Она представляла себе свои действия только таким образом.

По крайней мере, на такое осуществление плана она надеялась.

Первый десяток коробок, стоявших дальше всего под велюксовским окном, подтверждал слова мужа. Сплошь семейное старье, едва ли приобретенное им самим. Типичные артефакты, похожие на те, что оставили после себя ее дедушка и бабушка: фарфор, всевозможные бумаги и какие-то штуковины, шерстяные ковры, кружевные скатерти, сервиз на двенадцать персон и всякие там сигарные щипцы, каминные часы и прочие безделушки.

Картина семейной жизни, которая давно закончилась и почти отошла в небытие. Точно как он ей описывал.

К содержимому следующих десяти коробок добавлялись некоторые подробности, накладывающие странный отпечаток на сложившуюся картину. Тут появились золоченые фоторамки. Альбомы для наклеивания вырезок и сами вырезки в увеличенном формате. Альбомы со вклеенными в них событиями и памятными заметками. Все, что отражало его детство, причем все с налетом лжи и замалчиваний, которые постоянно светились в его глазах, когда он обращался к воспоминаниям о детстве.

Хотя ее муж всегда утверждал обратное, вряд ли он был единственным ребенком в семье. У него была сестра.

На одной из фотографий он стоит в тельняшке, сложив руки на груди, и смотрит в камеру печальным взглядом. Ему не больше шести-семи лет. Нежная кожа и густые волосы, расчесанные на пробор. Рядом с ним стоит маленькая девочка. С длинными косичками и невинной улыбкой. Возможно, она фотографируется впервые в жизни. Прекрасный небольшой портрет двух абсолютно разных детей.

На обороте фото три буквы – «Ева». Там было написано еще что-то, но потом зачеркнуто ручкой.

Она принялась просматривать фотографии и переворачивать их – везде эти зачеркивания.

Ни имен, ни указаний на место. Все вычеркнуто.

«Зачем зачеркивать имена и названия? – думала она. – Ведь таким образом люди исчезают навсегда».

Прежде она часто сидела у себя дома и рассматривала старые черно-белые снимки без подписей.

– Это твоя прабабка, ее звали Дагмар, – изредка комментировала мать, но это нигде не было зафиксировано.

А когда не станет матери, откуда взять все эти имена? Кто у кого родился? И когда?

Но у этой девочки было имя. Ева.

Несомненно, сестра. Те же глаза, тот же рот. На двух фотокарточках, где они были вдвоем, она смотрела на брата с восхищением. Это было трогательно.

Ева выглядела как совершенно обычная девочка. Светленькая и чистенькая, с распахнутым навстречу миру взглядом, который, помимо самого первого снимка, всегда выражал больше обеспокоенности, нежели мужества.

Когда брат, сестра и их родители были запечатлены на фото все вместе, они стояли так тесно, словно хотели защититься от остального мира. Они никогда не обнимали друг друга, просто прижимались очень близко. На нескольких фотографиях, где они присутствовали все вчетвером, расположение фигур было одинаковым. Впереди дети с расслабленно опущенными руками, за сестрой – мать, она опустила ладони на плечи девочки, а ладони отца покоятся на плечах сына.

Словно эти две пары рук прижимали детей к земле.

Она пыталась понять этого мальчика с глазами старичка, который потом стал ее мужем. Было трудно. Все-таки между их жизнями пролегла огромная пропасть лет, теперь она ощущала это как никогда.

Она запаковала коробки с фотографиями и открыла альбомы с вырезками и поняла наконец, что лучше бы им никогда не встречаться. Она была рождена, чтобы разделить судьбу с человеком, который жил через пять переулков от нее. А не с тем, которого она узнала только сейчас.

Его отец был священником, он никогда об этом не говорил, но она поняла по многим фотографиям. Неулыбчивый мужчина, чей взгляд выражал надменность и власть.

У матери мужа глаза были совсем не такие. Они вообще ничего не выражали.

По этим альбомам она догадалась почему. Отец семейства контролировал все. Тут хранились церковные брошюры, где он обрушивался на безбожников, проповедовал неравенство и угрожал людям, ведущим неправедный образ жизни. Памфлеты о том, что нужно хранить слова Божии в своем кулаке и выпускать их, только чтобы швырнуть в лицо неверующим. Эти тексты свидетельствовали, что ее муж рос в условиях, совершенно непохожих на ее детство.

Слишком непохожих.

С пожелтевших страниц сочилась отвратительная пропаганда прославления родины, нетерпимости, глубокого консерватизма и безграничного шовинизма. Естественно, дело было не в муже, а в его отце. И все же она ощутила их связь, проклятое прошлое породило в нем тьму, которая полностью исчезала лишь во время их занятий любовью.

А это было неправильно.

Вообще с этим детством что-то было не так. Всякий раз, когда упоминалось какое-то имя или название местности, эти слова были вычеркнуты ручкой. Причем всегда одной и той же.

Нужно будет попробовать отыскать в «Гугле» дедушку Бенджамина. Однако для начала необходимо разобраться, кем он был. Ведь должно же хоть что-то привести к его имени. А как только ей удастся найти имя, возможно, еще реально обнаружить следы, оставленные этой выдающейся, но далеко не светлой личностью. Пускай даже и в далеком прошлом.

Может, поговорить об этом с мужем? И тогда что-то прояснится?

Затем она открыла множество обувных коробок, сложенных в одном из ящиков. На самом дне лежали всякие предметы, представлявшие определенный интерес, такие как зажигалка «Ронсон», которую она попробовала зажечь и которая удивительным образом работала безукоризненно, несколько запонок, нож для бумаги и кое-какие письменные принадлежности, которые находились в активном обиходе на протяжении какого-то периода времени.

Содержимое остальных коробок раскрывало иной период. Вырезки, брошюры и политические памфлеты. Каждый ящик приоткрывал очередной фрагмент бытия ее мужа, а все вместе они создавали образ бесчестного и ранимого человека, который в результате стал зеркальным отражением и вместе с тем полной противоположностью своего отца. Мальчик, избравший путь наперекор тому, что предписывали вдалбливаемые в детстве доктрины. Подросток, перешедший от реакции к акции. Мужчина на баррикадах, оказывающий поддержку всякому проявлению тоталитаризма, не связанному с религией. Тот, кто устраивал потасовки на Вестеброгэде, когда собирались «бисетовцы»[25]. Тот, кто сменил тельняшку на шерстяной пиджак, пиджак – на армейскую куртку, которую в свою очередь заменил партизанским платком. И наконец, вот он, кто натягивает этот платок себе на лицо, когда приходит время.

Это хамелеон, безошибочно определяющий, какой цвет примерить на себя и в какой момент. И только теперь она это поняла.

Она секунду постояла, размышляя над тем, не убрать ли все коробки обратно, благополучно забыв обо всем, что обнаружила в них. Ведь тут лежали вещи, о которых он сам явно не желал помнить.

Не стремился ли он в каком-то смысле спрятать под колпак свою прежнюю жизнь? Да, именно этого он и хотел. Иначе рассказал бы ей обо всем. Иначе не стал бы ничего зачеркивать.

Но как ей теперь быть? Не узнав его жизнь, она не сумеет по-настоящему его понять. А ведь он отец ее ребенка.

И она вновь обратилась к его жизни, аккуратно упакованной в коробки, стоящие в коридоре. Архивные папки в обувных коробках, обувные коробки в ящиках. Все хронологически упорядоченно.

Она с нетерпением ожидала момента, когда же он перестанет решать проблемы на баррикадах, и вот что-то заставило его изменить направление кардинально. Как будто бы однажды он успокоился.

Каждому периоду соответствовала своя картонная папка, снабженная указанием года и месяца. Очевидно, один год он посвятил изучению юриспруденции. Другой – философии. Несколько лет путешествий по Центральной Америке, где, согласно другим брошюрам, он перебивался сезонной работой в отелях, на виноградниках и скотобойнях.

По-видимому, лишь вернувшись домой, он постепенно начал становиться тем человеком, которого она встретила. Вновь эти тщательно упорядоченные папки. Армейские брошюры. Кривые записи о школе сержантов, военной полиции и пограничном корпусе. На этом личные заметки и коллекция маленьких реликвий завершались. Никаких имен или указаний на местопребывание или личные отношения. Исключительно пространные зарисовки уходящих лет.

Последнее, что могло дать какой-то намек на дальнейшие планы, была маленькая стопка проспектов на различных языках. О морском образовании в Бельгии. Листы, агитирующие за вступление в Иностранный легион, с прекрасными видами Южной Франции. Всевозможные копии бланков-заявлений о поступлении на обучение торговому делу.

О том, какой именно путь он избрал для себя в итоге, – ничего. Только сведения об интересах, характерные для него в определенные моменты жизни.

В каком-то смысле все выглядело абсолютно хаотично.

И пока она расставляла эту кипу коробок по местам, заявил о себе страх. Она знала, что он поступил на некую секретную работу – по крайней мере так он говорил. И до сих пор как-то само собой разумелось, что это работа на благо общества. Служба в разведке, служба полицейского под прикрытием или нечто подобное. Но откуда такая уверенность, что он трудится во благо? Разве у нее были какие-то доказательства?

Она хорошо знала лишь то, что у него никогда не было нормальной жизни. Он устроился как-то с краю. Его жизнь протекала на грани.

И вот, перелопатив первые тридцать лет его жизни, она по-прежнему ничего о нем не знала.

Наконец пошли коробки с самого верха. Какие-то она просмотрела предварительно, но не все. Теперь, когда она планомерно открывала одну за другой и изучала их содержимое, возникал ужасающий вопрос: каким образом эти коробки могли стоять в столь доступном месте?

А ужасал ее этот вопрос потому, что она прекрасно знала ответ.

Коробки стояли там исключительно по той причине, что она никогда не должна была в них копаться. Просто-напросто. Что могло являться лучшим свидетельством его власти над ней? Беспрекословное согласие с тем, что тут его владения. Что на них наложено табу.

Подобную власть над кем-либо может иметь лишь человек, желающий ее применить.

И она вскрывала коробки дальше, сосредоточенно и с большим беспокойством. Губы крепко сжаты, дыхание глубокое и обжигающее ноздри.

Коробки были переполнены папками формата А4 на пружинке, всевозможных цветов, но все с неизменно мрачным содержимым.

Первые папки относились к периоду, когда он, очевидно, искал оправдание своему безбожию. Вновь эти брошюры. Брошюры всевозможных религиозных движений, аккуратно вставленные в папки. Листовки, вещавшие о вечности и неизменном божественном свете, о верном способе постижения истины. Буклеты новообразованных религиозных общин и сект, все как один претендующие на то, чтобы дать исчерпывающий ответ о человеческих бедствиях. Такие названия, как Сатья Саи Баба, Церковь сайентологии, Церковь Божьей Матери, Свидетели Иеговы, Общество вечников и Дети Бога, мешались с Семьей Тонгил, Школой четвертого пути, Миссией Божьей Святости и множеством других, о которых она не имела понятия. И независимо от ориентации церкви, каждая из них провозглашала себя единственным истинным путем к спасению, гармонии и любви к ближнему. Единственным истинным путем, столь же неоспоримым, как «аминь» в церковной проповеди.

Она покачала головой. Чего он искал? Тот, кто мощно и властно отверг мрачную школу детства и христианские догмы. Насколько она знала, ни один из этих многочисленных вариантов не снискал благосклонности ее мужа.

Нет, слова «Бог» и «религия» не из тех, которые можно услышать на вилле из красного кирпича под величественной тенью Роскилльского собора.

Туманная мартовская пятница не добавляла прелести магистрали Е22, ведущей к Сконе. Если бы не дома и указатели, можно было с таким же успехом решить, что находишься посреди шоссе Рингстед – Слэгельсе. Довольно плоский, полностью освоенный ландшафт, напрочь лишенный какой-либо изюминки.

И все же у многих его коллег из управления в глазах загорались рождественские огоньки, стоило только произнести слово «Швеция». Как будто при взгляде на пейзаж с полощущимся сине-желтым флагом на каждого незамедлительно должно снизойти умиротворение. Карл выглянул в окно автомобиля и покачал головой. Видимо, он напрочь был лишен свойственного коллегам чувства. Этого особого гена, возбуждающего восторг от слов «брусника», «картофельное пюре» и «колбаски».

Лишь когда он добрался до Блекинге, ландшафт понемногу преобразился. По легенде, у богов от усталости уже тряслись руки, когда они распределяли по земле камни и в конце концов дошли до Блекинге. Пейзаж стал поприятнее, и все же… Много деревьев, много камней, целая пропасть между выпитой рюмкой водки и наступающей развязностью. Все-таки это Швеция.

Почти нет шезлонгов и кемпинг-трейлеров «Кампариер», подумал Карл, доехав до Халлабро и миновав привычное заведение, представлявшее собой смесь ларька, автозаправки и автосервиса с акцентом на лакокрасочные работы. Далее он направился по Гамла Конгавэген.

Дом симпатично смотрелся в этот спокойный час, потихоньку накрывающий город сумерками. Каменная кладка обозначала границу участка, и три светящихся окна указывали на то, что семью Холт не спугнул звонок Асада.

Карл постучал в дверь потрескавшимся молоточком и не услышал в доме никаких признаков чрезмерной активности.

Дьявол, подумал он, сегодня же пятница. Кто его знает, соблюдают ли Свидетели Иеговы Шаббат? Если евреи соблюдали Шаббат по пятницам, наверняка об этом есть свидетельства в Библии, которой Свидетели следуют так буквально.

Он опять постучал. Может, они ему не открывают, потому что не смеют… Неужели во время Шаббата запрещено любое движение? И в таком случае что ему теперь делать? Вышибить дверь? Не самая лучшая идея для местности, где у каждого под матрасом спрятано охотничье ружье.

Он на мгновение остановился и огляделся. Городок тихо и спокойно утопал в сумерках, когда каждый предпочитает другим занятиям задрать ноги на стол, не думая о минувшем дне.

«Интересно, можно ли в этом захолустье где-нибудь переночевать?» – подумал он, как вдруг за дверным стеклом зажегся свет.

Мальчонка лет четырнадцати-пятнадцати просунул в дверную щель серьезное и бледное лицо и молча посмотрел на Карла.

– Привет, – поздоровался Карл. – Мама или папа дома?

Тогда мальчик так же молча закрыл дверь и запер ее на замок. Лицо его выражало спокойствие: он отлично знал, что ему надо делать, и в круг его обязанностей явно не входило приглашать в дом нежданных гостей.

Затем прошло несколько минут, в течение которых Карл просто стоял, уставившись на дверь. Иногда подобное поведение помогало, при условии достаточного упорства.

Несколько местных жителей, прогуливаясь при свете уличных фонарей, припечатывали его любопытными взглядами: «Кто ты такой?» В каждом городке есть подобные преданные ищейки.

Наконец за стеклом показалось мужское лицо, так что выжидательная тактика сработала и на этот раз.

Это лицо, лишенное какого бы то ни было выражения, изучающе смотрело на Карла, словно глава семейства ожидал встретить определенного человека.

Затем дверь открылась.

– Ну-ну, – произнес он, ожидая, что Карл перехватит инициативу.

Тут Карл вытащил свое удостоверение.

– Карл Мёрк, отдел «Q», Копенгаген, – представился он. – А вы Мартин Холт?

Тот с явным неудовольствием взглянул на удостоверение и кивнул.

– Могу я пройти в дом?

– О чем идет речь? – спросил он тихим голосом на безупречном датском языке.

– Может, поговорим об этом внутри?

– Не думаю. – Он отодвинулся назад и хотел уже вновь захлопнуть дверь, но Карл ухватился за ручку.

– Мартин Холт, могу я обменяться парой слов с вашим сыном Поулом?

Хозяин на мгновение замешкался.

– Нет, – произнес он. – Его здесь нет, так что не получится.

– А где мне его найти, можно поинтересоваться?

– Я не знаю. – Он пристально посмотрел на Карла.

Чересчур пристально для такой реплики.

– У вас нет адреса вашего сына Поула?

– Нет. А теперь мы хотим, чтобы нас не беспокоили. У нас библейский час.

Карл вытащил записку:

– У меня тут выписка из Государственного регистра народонаселения с информацией о том, кто проживал по вашему домашнему адресу в Грэстеде на шестнадцатое февраля тысяча девятьсот девяносто шестого года, когда Поул бросил Инженерную народную школу. Как вы можете заметить, это были вы, ваша жена Лайла и ваши дети – Поул, Миккелине, Трюггве, Эллен и Хенрик. – Он отвел взгляд от листа. – Исходя из персональных номеров я предполагаю, что сейчас вашим детям тридцать один, двадцать шесть, двадцать четыре, шестнадцать и пятнадцать лет соответственно. Верно?

Мартин Холт кивнул и прогнал в дом мальчика, стоявшего позади и с любопытством выглядывающего из-за его плеча. Тот самый мальчик. Явно это был Хенрик.

Карл наблюдал за мальчиком. У него был безвольный, мертвенный оттенок во взгляде, свойственный людям, которые самостоятельно решают только одно – когда им опорожнять кишечник.

Карл поднял глаза на мужчину, который, вероятно, держал свою семью на коротком поводке.

– Нам известно, что Трюггве и Поул были вместе в Инженерной народной школе в тот день, когда Поула видели там в последний раз. Так что если Поул здесь не проживает, я хотел бы поговорить с Трюггве. Всего пару минут.

– Нет, мы с ним больше не общаемся. – Он произнес это абсолютно холодно и безэмоционально.

Фонарь над входом освещал его серую кожу, какая бывает у людей, изнуренных работой. Слишком много дел, слишком много решений и слишком мало позитивных событий. Серая кожа и тусклые глаза. И это все, что успел заметить Карл, прежде чем мужчина захлопнул дверь.

Через секунду свет над входом и в прихожей погас, но Карл знал, что хозяин все еще стоит по ту сторону двери и ждет, пока гость уйдет.

Карл осторожно потопал на месте, так что могло показаться, будто он спускается с крыльца.

В тот же миг отчетливо послышалось, как мужчина за дверью начал молиться.

«Удержи наши языки, Господи, от страшных неправедных слов, и праведных слов, не вполне соответствующих истине, и чистой правды беспощадной. Ради Иисуса Христа», – молился он по-шведски.

Он отказался даже от своего родного языка.

«Удержи наши языки» и «мы с ним больше не общаемся», сказал он. Черт возьми, что значат эти фразы? Им возбранялось говорить о Трюггве? Или он имел в виду Поула? Оба мальчика оказались изгнаны из-за того самого происшествия? Они оказались недостойны Царства Божьего? Все дело в этом?

В таком случае это никоим образом не касалось государственного служащего при исполнении.

«И что теперь?» – размышлял Карл. Может, позвонить в полицейское управление в Карлсхамн и попросить их о помощи? Но каким образом он аргументирует свою просьбу, будь она неладна? Ведь семья не сделала ничего противоправного. По крайней мере, насколько ему было известно.

Мёрк покачал головой, беззвучно сбежал по лестнице, сел в машину и, включив заднюю передачу, проехал чуть дальше до более удачного места парковки. Тут он открутил крышку своего термоса и констатировал, что содержимое остыло. Мило, подумал он, совсем не это имея в виду. Прошло по крайней мере десять лет с его последнего ночного выезда, причем и тогда это было совсем не добровольное предприятие. Промозглые мартовские ночи в автомобиле без нормального подголовника и с холодным кофе в термосе – совсем не к этому он стремился, поступая на работу в полицейское управление. И вот теперь он сидит здесь. Свободный от каких бы то ни было идей, если не считать идиотского настойчивого инстинкта, подсказывающего, каким образом следует понимать человеческие реакции и к чему они могут привести.

Этот мужчина из дома на пригорке реагировал неестественно, тут не может быть сомнений. Мартин Холт вел себя слишком уклончиво, бесцветно и бесчувственно, говоря о двух своих старших сыновьях, и в то же время не проявлял никакого интереса относительно того, что привело комиссара копенгагенской полиции в этот скалистый край. Дело, скорее всего, нечисто, когда люди не задают вопросов и отказываются от излишнего любопытства. И данный случай подтверждает это.

Карл посмотрел в направлении дома, скрытого за поворотом, и поставил чашку с кофе между колен. Теперь он медленно прикроет глаза. Восстановительные пять минут сна – вот эликсир жизни.

Всего на пять минут, подумал он и, проснувшись через двадцать минут, обнаружил, что содержимое чашки уже вовсю охлаждает его гениталии.

– Дьявол! – прорычал он, смахивая кофе с брюк.

То же ругательство он повторил секундой позже, когда свет автомобильных фар скользнул от дома и двинулся в направлении Роннебю.

Пришлось оставить кофе, который впитывался в сиденье, и схватиться за ручку переключения скоростей. Темнота была, хоть глаз выколи. Едва обе машины оказались за пределами Халлабро, Карл мог различать только свет звезд и огни фургона, мчащегося впереди на фоне скалистого ландшафта Блекинге.

Так они ехали десять-пятнадцать километров, пока фары не осветили кислотно-желтый дом, стоящий на холме настолько близко к дорожному полотну, что казалось, при малейшем порыве ветра жуткое строение развалится и дорожное движение превратится в полнейший хаос.

Во двор перед домом и свернул фургон – и теперь стоял там.

Карл вышел из машины на обочину и медленно стал подкрадываться к дому.

Только сейчас он заметил, что внутри автомобиля сидели несколько человек. Неподвижные темные силуэты. Всего четыре фигуры разной величины.

Он выждал пару минут, потратив их на то, чтобы осмотреться. Если не считать цвета, прямо-таки светившегося в темноте, этот дом не представлял собой веселого зрелища. Мусор, какие-то старые железки и древние инструменты. Создавалось впечатление, что это нежилое, давно заброшенное строение.

«Да, настоящий медвежий угол», – подумал Карл и проследил взглядом за конусами света от автомобиля, поспешно выехавшего из Роннебю. На секунду вспышка осветила заплаканное лицо матери, молодую женщину и двух подростков на заднем сиденье. Все присутствующие в фургоне находились под сильным впечатлением от происходящего. Они сидели молча, с испуганными лицами.

Карл подобрался к дому и прислонил ухо к гнилой дощатой стене. Теперь он видел, что только слой краски не давал дому развалиться на части.

Внутри обстановка была накалена. Очевидно, двое мужчин затеяли отчаянную дискуссию, и единство мнений явно исключалось в создавшейся ситуации. Оба громко кричали и не собирались уступать друг другу.

Когда они замолчали, Карл едва успел заметить мужчину, с силой хлопнувшего дверью и почти бросившегося на водительское место фургона.

Колеса взвизгнули, когда автомобиль семьи Холт задним ходом выехал на шоссе и умчался в южном направлении. А Карл сделал свой выбор.

Этот вопиюще страшный желтый дом словно что-то шептал ему.

А он слушал во все уши.

На именной табличке значилось: «Мамочка Бенгтссон», однако женщина, отворившая желтую дверь, едва ли была мамочкой. Двадцати с небольшим лет, светловолосая, с кривоватыми передними зубами и весьма прелестная, как сказали бы в минувшие времена.

Все-таки в Швеции что-то есть.

– Да, я исхожу из того, что мое появление здесь в той или иной степени ожидаемо. – Он показал ей свое удостоверение. – Я найду тут Поула Холта?

Она затрясла головой, но улыбнулась. Если происходивший здесь только что скандал действительно был серьезным, значит она держалась от него на расстоянии.

– Ну а Трюггве?

– Войдите внутрь, – коротко ответила она и указала на ближайшую дверь. – Трюггве, вот он и пришел! – прокричала она в гостиную. – Я пойду прилягу, хорошо?

Она улыбнулась Карлу так, словно они были давними друзьями, и оставила его наедине с парнем.

Он был длинным, как голодный год, но чего еще следовало ожидать? Карл протянул руку и получил в ответ крепкое рукопожатие.

– Трюггве Холт, – представился парень. – Да, мой отец предупредил меня.

Карл кивнул.

– А у меня создалось впечатление, что вы не общаетесь.

– Это правда. Я изгнан. Я не разговаривал с ними уже четыре года, однако часто видел, как они проезжают мимо.

Его глаза выражали спокойствие. Ни намека на то, что он сильно затронут создавшейся ситуацией или недавней руганью. Так что Карл сразу перешел к делу.

– Мы нашли бутылку с письмом, – начал он и сразу же отметил волнение на самоуверенном лице юноши. – Да, скажем так, ее уже много лет назад выловили у берегов Шотландии, но мы в полицейском управлении Копенгагена получили ее всего восемь-десять дней назад.

Тут произошла перемена. Причем потрясающая, и причиной послужили слова «бутылка с письмом». Будто именно они накрепко застряли в голове парня и переполняли его изнутри. Возможно, он только и ждал момента, когда кто-нибудь произнесет их. Возможно, они и являются ключом ко всем ребусам, наполняющим его существо. Вот какое действие они возымели.

Он закусил губу.

– Вы говорите, что нашли письмо в бутылке?

– Да. Вот оно. – Он протянул копию письма молодому человеку.

За пару секунд Трюггве сделался ниже на полметра, обернувшись вокруг своей оси и сметя на пол все, что попало под руку. Если бы не рефлекс Карла, то и он растянулся бы на полу.

– Что там такое принесли? – раздался голос возлюбленной.

Она появилась на пороге комнаты с распущенными волосами, в футболке, едва прикрывавшей нагие бедра. Девушка уже приготовилась ко сну.

Карл указал на письмо. Она подняла его. Быстро пробежала взглядом и протянула парню.

Затем в течение нескольких минут все молчали.

Наконец, оклемавшись, Трюггве покосился на письмо так, словно оно являлось секретным оружием, которое могло в любой момент уничтожить его. Словно единственное спасение – прочитать его снова, слово за словом.

Взглянув на Карла, он уже был не тот, что прежде. Спокойствие и уверенность в себе вытянуло из него сообщение из бутылки. Вены пульсировали, лицо покраснело, губы дрожали. Несомненно, нежданная почта вызвала в воспоминаниях крайне травматичные переживания.

– О боже, – тихо произнес он, закрыл глаза и провел ладонью по губам.

Девушка взяла его за руку.

– Ну-ну, Трюггве, перестань. Все давно закончилось, теперь все снова хорошо!

Он вытер глаза и повернулся к Карлу:

– Я никогда не видел этого письма. Я только видел, как оно писалось.

Он взял письмо и вновь принялся читать, то и дело притрагиваясь дрожащими пальцами к уголкам глаз.

– Мой брат был самым умным и самым прекрасным на свете, – проговорил Трюггве трясущимися губами. – Просто ему было сложно формулировать свои мысли. – Затем положил письмо на стол, сложил руки крест-накрест и слегка наклонился вперед. – Это стоит признать.

Карл хотел положить руку ему на плечо, но Трюггве покачал головой.

– Давайте поговорим об этом завтра? – предложил он. – Сейчас я не в силах. Вы можете переночевать на диване. Я попрошу мамочку постелить, ладно?

Карл взглянул на диван. Коротковат, но очень удобно расположен.

Если он и обладал какой-то способностью, то это, безусловно, умение угадывать неискренность во взгляде.

В моменты, когда вся семья собиралась у покрытого кухонной клеенкой стола со стоявшими на нем большими тарелками и елейными голосами произносилась молитва «Отче наш», он прекрасно знал, что отец незадолго до этого бил мать. Видимых подтверждений не было – отец никогда не наносил удары по лицу; несмотря ни на что, тут он соображал. Они ведь много общались с прихожанами. А мать подыгрывала ему и, по обыкновению, сидела с неимоверно ханжеским видом, внимательно следя, чтобы дети благопристойно вели себя за столом и съедали отмеренное количество картофелин с надлежащей порцией мяса. Однако за невозмутимо моргающими глазами скрывались страх, ненависть и внутреннее бессилие.

Он всегда это замечал.

Иногда и в глазах отца он отмечал печать этого фальшивого невинного взгляда, но гораздо реже. На самом деле выражение лица у него почти всегда было одинаковым. Жизнь должна была наполниться более важными вещами, нежели ежедневное телесное наказание. Но взгляд ледяных глаз этого человека пронизывал до самых костей.

Так обстояло дело со взглядами тогда.

Едва переступив порог, он тут же заметил необычное выражение глаз своей жены. Она улыбалась – и слава богу, но улыбка ее трепетала, а взгляд останавливался на пустом пространстве прямо перед его лицом.

Если бы она не прижимала ребенка, расположившись на полу, возможно, он бы списал все на усталость или головную боль, но она сидела, обнимая мальчика, и казалась чужой.

Тут явно было какое-то несоответствие.

– Привет, – поздоровался он и втянул в себя домашний конгломерат запахов. Какой-то ароматный оттенок в этом привычном домашнем запахе показался ему незнакомым. Слабый привкус проблем и нарушенных границ.

– Сделаешь чай? – попросил он и погладил жену по щеке, такой горячей, словно у нее поднялась температура. – Ну а как твои дела, дружище? – Он взял на руки сына и посмотрел в его глаза – ясные, радостные и усталые. На лице тут же появилась улыбка. – А сейчас он выглядит вполне нормально.

– Да. Но буквально до вчерашнего дня он жутко сопливился, и неожиданно все кончилось. Ну ты знаешь, как бывает. – Она слегка улыбнулась, и даже это выглядело как-то неестественно. Как будто она постарела на много лет за несколько дней его отсутствия.

Когда они с сестрой Евой были детьми, они жили совсем в другом мире. Если отец запирался у себя в кабинете, воцарялся покой. Тогда они могли заниматься своими делами у себя в комнатах, предоставив Богу заниматься всем остальным.

Однако в другое время, когда их принуждали к непременному посещению библейских занятий или когда они стояли на богослужении среди воздетых к небесам рук и восторженных криков, среди взрослых людей, пребывающих в экстазе, они обращали взгляд вовнутрь и погружались в собственную реальность.

У каждого из них были свои способы. Ева тайком рассматривала обувь и одежду присутствующих женщин и прихорашивалась. Аккуратно кончиками пальцев проводила по плиссированным складкам на юбке, пока они не проступали явно и не начинали лосниться. В душе она была принцессой, свободной от строгого надзора и грубых слов. Или феей со светлыми легкими крылышками, которые при малейшем дуновении ветерка возносили ее над домашней серой действительностью и жесткими требованиями.

Она напевала про себя по дороге домой, зачарованно глядя вокруг и семеня крошечными шажками, в то время как родители были уверены, что она находится в надежных руках Господа и что эти оживленные движения являются своеобразной манерой преклонения.

Но он понимал ее лучше. Ева мечтала о туфлях и платьях и мире, построенном из боготворимых зеркал и нежных слов. Он был ее братом. Он просто знал об этом.

Сам он мечтал о мире, где живут смеющиеся люди.

Там, где жили они, никто не смеялся. Морщинки от улыбок он видел только на лицах в городе и считал их уродством. Нет, в его жизни не было ни смеха, ни радости. С тех пор как ему исполнилось пять лет и отец соборовал священника народной церкви, которого с ругательствами и проклятиями изгнал оттуда, он никогда не слышал смеха. А потому его детской душе потребовались годы, чтобы понять: смех может сопровождать нечто иное, помимо торжества над горем ближнего.

Когда он наконец это понял, то сделался глух к наставлениям и издевательствам отца и научился остерегаться.

У него появились секреты, приносившие ему радость, но одновременно и несчастье. Под кроватью, в самом дальнем углу, под чучелом горностая хранились его сокровища. Журнал «Дом и семья» с безумными рисунками и рассказами. Каталоги универмага «Дэллс»[26] с почти голыми девушками, которые смотрели прямо на него и улыбались. У него также имелись журналы с такими чудными названиями, что вызывали смех. Старые потрепанные пестрые журналы с жирными пятнами и загнутыми страничками: «Полчаса юмора», «Даффи», «Скуби Ду». Журналы, которые возбуждали и провоцировали, но ничего не требовали взамен. Их можно было найти в соседском помойном ведре, выбравшись из окна с наступлением темноты, и он частенько это проделывал.

А затем всю ночь лежал под одеялом и усмехался.

Это происходило в тот период его жизни, когда он старался оставлять приоткрытыми все двери в доме, чтобы быть в курсе, где находится каждый член семьи. Период, когда он научился высматривать беспрепятственные пути, чтобы не рискуя пронести в дом свои трофеи. Период, когда он научился внимательно прислушиваться, как летучая мышь на охоте.

За первые двадцать километров дороги к Карлсхамну Карл выкурил четыре сигареты «Сесиль», чтобы справиться с периодическими приступами дрожи, одолевавшими его после жуткого утреннего кофе у Трюггве Холта. Если бы они закончили допрос накануне, он сразу же отправился бы домой и в данный момент лежал бы в своей тепленькой постельке с газетой на животе, вдыхая обеими ноздрями ядреный запах оладьев Мортена.

Мёрк принюхался к собственному несвежему запаху изо рта.

Субботнее утро. Через три часа он будет дома. А пока что остается только держаться.

Карл едва настроился на «Блекинге Радио», как затрезвонил вальс в исполнении хардангерфеле[28].

– Ну и что? Ты где, Калле?[29] – поинтересовался голос на другом конце провода.

Мёрк взглянул на часы. Девять утра. Что-то случилось? Когда последний раз его пасынок поднимался в такую рань в субботу?

– Йеспер, что стряслось?

Парень был расстроен.

– Я больше не желаю оставаться у матери. Возвращаюсь домой, ладно?

Карл приглушил звуки польки.

– Домой?! Эй, Йеспер, послушай. Вигга поставила мне ультиматум. Она тоже хочет вернуться домой, а если меня это не устроит, она потребует продать дом, чтобы получить свою долю. И где, черт возьми, ты тогда будешь жить?

– Но она же не может так поступить?

Карл улыбнулся. Поразительно, насколько плохо мальчик знает свою маму.

– В чем дело, Йеспер, почему ты хочешь домой? Устал от дыр в крыше садового домика? Или, может, вчера пришлось самому мыть посуду?

И снова улыбнулся. Подколы отлично помогали сокращениям диафрагмы.

– До гимназии Аллерёда отсюда охренеть как далеко. Час на дорогу в один конец. Это сумасшествие. И мама постоянно плачет. Мне надоело это слушать.

– Плачет? Как это? – Карл пожалел о своем вопросе: как можно спрашивать такую глупость? – Нет, Йеспер, забудь. Я не желаю ничего об этом слышать.

– Господи, Калле, не в том смысле! Она плачет всякий раз, когда в доме нет мужика, и сейчас его как раз не оказалось. Просто кошмар какой-то!

Сейчас не оказалось мужика? А что же случилось с поэтом, обладателем очков в роговой оправе, будь он неладен? Нашел себе музу с более толстым кошельком? Которая способна хоть иногда закрывать рот?

Карл посмотрел на промозглый пейзаж. GPS-навигатор советовал ехать через Рёдбю и Брекне-Хоби, дорога была извилистой и слякотной. Одному черту известно, сколько в этой стране деревьев!

– Поэтому она и стремится обратно в Рённехольтпаркен, – продолжал парень. – Там у нее будешь хотя бы ты.

Карл покачал головой. Дерьмовый комплимент получился.

– Хорошо, Йеспер. Ни при каких обстоятельствах Вигга не вернется домой. Послушай: я готов выложить тысячу, если ты ее отговоришь.

– Ну ладно. А как это сделать?

– Как? Найди ей какого-нибудь мужика, мальчик, неужели ты не справишься сам? Две тысячи, если ты устроишь это в ближайшие выходные. А еще в этом случае тебе можно будет вернуться, иначе никак.

Двух зайцев одним выстрелом. Карл был весьма доволен собой. Парень на другом конце провода совершенно растерялся.

– И еще одно. Когда вернешься, я больше не желаю слышать брюзжания по поводу того, что у нас живет Харди. Если тебе не нравится запах булочной, можешь оставаться в степном домике.

– Что-что?

– Ты понял? Получишь две тысячи, если уладишь все в эти выходные.

На мгновение Йеспер замолк. Новой идее нужно пройти через подростковый фильтр привычной лени и упрямства, смешанных с изрядной долей похмельной тупости.

– Ты говоришь, две тысячи? – наконец произнес он. – Хорошо, я дам объявление.

– Ну-ну.

Карл сомневался. Он скорее готов представить себе, что Йеспер соберет в летнем домике разорившихся художников, чтобы они собственными глазами увидели, какую чудесную и совершенно бесплатную студию могут заполучить с потрепанной хиппушкой в придачу.

– И что же ты намерен написать в объявлении?

– Да кто его знает, Калле. – Он на секунду задумался. Тут явно нужен был особый подход. – Что-то типа: «Привет. У меня симпатичная мама, которая ищет симпатичного парня. Унылым беднякам и убогим неудачникам просьба не беспокоить». – Он рассмеялся.

– Ну-ну. Возможно, тебе придется еще раз продумать все хорошенько.

– Отлично! – Йеспер вновь хрипло рассмеялся с похмелья. – Чувак Калле! Можешь отправляться в банк за деньгами. – И он положил трубку.

Карл слегка рассеянно посмотрел поверх приборной панели на пейзаж из красных домиков и пасущихся на моросящем дожде коров.

Никакие современные технологии не в состоянии устранить основополагающие элементы жизни.

Он заблокировал свою жену в темнице из тяжелых коробок, где она должна была оставаться, пока все не кончится. Она слишком много знала.

В течение нескольких часов он слышал царапанье по полу, доносящееся сверху, а вернувшись с Бенджамином домой, – и сдавленный стон.

И только сейчас, когда он сложил все вещи мальчика в автомобиль, в чулане воцарилась полная тишина.

Он поставил в магнитолу диск с детскими песенками и улыбнулся сыну в зеркало заднего вида. Они будут ехать около часа, и настанет покой. Так всегда действовала на него поездка по югу Зеландии.

Голос сестры в телефоне был заспанный, но она резко оживилась, стоило ему упомянуть, сколько он собирается им платить за заботу о Бенджамине.

– Да, ты все правильно поняла, – сказал он. – Три тысячи крон в неделю. Я буду изредка наведываться и проверять, делаете ли вы все как положено.

– Заплати нам за месяц вперед, – ответила она.

– Хорошо, договорились.

– И, кроме того, ты будешь платить нам, как обычно.

Он кивнул. Он ожидал услышать это требование.

– Я ничего не меняю. Успокойся.

– Как долго пробудет в больнице твоя жена?

– Не знаю. Посмотрим, что будет дальше. Она действительно серьезно больна. Возможно, надолго.

Ева никак не выразила сочувствия или сожаления. Она была не такой.

Вечер выдался прекрасный. Тихий и темный.

За фьордом еще мелькало несколько огоньков парусников, на клочке луга южнее дома шелестела трава, готовая к встрече весны. Скоро выгонят на выпас коров, близилось лето.

Именно в Вибегордене тепло ощущалось лучше всего.

Он любил это место. Когда придет время, он возведет стену из красного кирпича, снесет эллинг и расчистит вид на воду.

У него отличный сельский домик. Именно здесь он хотел бы встретить старость.

Он открыл наружную дверь, зажег переносной фонарь, висевший на столбе, и вылил большую часть десятилитровой канистры в бак генератора.

Обычно, когда он подбирался к этому этапу и дергал за пусковой шнур, у него возникало приятное ощущение, что работа выполнена отлично.

Он включил электрическое освещение и погасил фонарь. Перед ним стоял старый огромный нефтяной бак, свидетель давних дней, и вот в очередной раз он будет пущен в ход.

Он потянулся к верхней части бака и приподнял металлическую крышку, предварительно выкрутив ее. Ну вот, сухой внутри и в отличном состоянии, а значит, последний раз был опустошен правильно. Все шло так, как и должно.

Затем он взял сумку, стоявшую на полке над дверью. Содержимое ее обошлось ему в более чем пятнадцать тысяч крон, оно было на вес золота. С этим «Ген Эйч Пи Ти 54 Найт Вижн» ночь превращалась в день. Боевые очки для ночного применения, точь-в-точь такие, какими солдаты пользуются на войне.

Он застегнул ремни на голове, опустил очки ночного видения на глаза и включил. Вышел на вымощенную плиткой дорожку, покрытую жижей из живых и мертвых слизняков, и спустил резиновый шланг, торчащий из подвала дома, в море. С помощью этих очков он без затруднений различал эллинг, притаившийся между кустарником и камышами; да, на самом деле он отлично видел все на своем участке. Серо-зеленые постройки и лягушек, в испуге отпрыгивающих в сторону при его приближении.

Если не считать тихого плеска воды и гудения генератора, все было спокойно, когда он со шлангом в руках вошел в море.

Самым слабым звеном во всей цепочке был этот генератор. Раньше он работал бесперебойно в течение всего процесса, однако спустя несколько лет уже через неделю начинал пронзительно скрипеть, так что теперь приходилось дополнительно приезжать сюда, чтобы запустить его заново. На самом деле неплохо бы поменять его.

Водяной насос, напротив, был замечательный. Прежде приходилось вручную наполнять бак водой, теперь необходимость в этом отпала. Он удовлетворенно кивнул и прислушался к равномерному журчанию в шланге, сопровождавшемуся фоновым шумом генератора. Всего полчаса требовалось, чтобы наполнить бак водой из фьорда, но времени было предостаточно.

Вот тут-то он и услышал какие-то звуки из домика на сваях.

После приобретения «мерседеса» ему ничего не стоило застать врасплох своих пленников. Машина была дорогая, но комфорт и бесшумный мотор оправдывали немалую цену. Теперь он мог подобраться вплотную к эллингу, уверенный, что дети, запертые внутри, не догадываются о его приближении.

Так было и на этот раз.

Самуэль и Магдалена – особый случай. Самуэль – потому что напоминал ему самого себя, каким он был когда-то: изворотливым, строптивым и вспыльчивым. Магдалена – почти полная противоположность. Первый раз наблюдая за ней через потайное отверстие в стене домика, он был потрясен, до какой степени она напомнила ему о запретной влюбленности и о том, к чему эта влюбленность привела. О событиях, которые резко изменили всю его жизнь. Да-да, он вспоминал очень отчетливо ту девушку, когда смотрел на Магдалену. Те же потупленные глаза, то же мученичество, такая же тонкая кожа, на которой проступали тонкие вены.

Дважды до этого момента он подкрадывался к лодочному домику и отковыривал кусок смолы, прикрывающий потайной глазок.

Прижав голову вплотную к отверстию, он имел возможность разглядеть все, что происходило внутри. Дети находились на некотором расстоянии друг от друга: Самуэль чуть дальше, Магдалена у самой двери.

Магдалена много, но тихо плакала. Когда ее хрупкие плечи начинали дрожать в тусклом свете, брат дергал свой кожаный ремень, чтобы привлечь ее внимание и чтобы она нашла утешение в его теплом взгляде.

Он ее старший брат и готов на все ради того, чтобы освободить ее от стягивающих ремней, вот только он ничего не мог поделать. Поэтому Самуэль тоже плакал, но не показывал этого. Сестра не должна была видеть его слез. Он на мгновение отворачивался, овладевал собой, а затем опять обращал взгляд на нее, пытаясь даже паясничать – кивать головой и резко дергать торсом.

В точности они с сестрой, когда он подражал Чаплину.

Он слышал, как Магдалена смеялась с заклеенным лентой ртом. Смеялась совсем недолго, после чего страх и ужас от осознания действительности вновь возвращались к ней. Тем вечером, в последний раз придя утолить их жажду, он еще издалека услышал тихую песню девочки.

Он приложил ухо к доскам домика. Несмотря на ленту, можно было ощутить чистоту голоса и свет, исходивший от него. А мелодия была ему знакома. Они преследовали его все детство, и он ненавидел каждое из них.

«Не скрой от меня лица Твоего; не отринь во гневе раба Твоего. Ты был помощником моим; не отвергни меня и не оставь меня, Боже, Спаситель мой!»

Он осторожно отодвинул смоляную затычку и приблизил прибор ночного видения к отверстию.

Ее голова была наклонена вперед, плечи опустились, так что она выглядела еще меньше, чем была на самом деле. Ее тело медленно поворачивалось из стороны в сторону в такт с псалмом, который она пела.

Закончив, она села и резко втянула ноздрями воздух. Когда наблюдаешь за мелкими напуганными животными, можно почти ощутить, насколько тяжело приходится учащенно бьющемуся сердцу справляться со всем происходящим. Он понимал, что сейчас испытывают дети. Жажда, голод, страх перед грядущим. Он обратил свой взгляд на Самуэля и сразу заметил, что парень не был подавлен, подобно сестре. Напротив, он сидел у наклонной стены, непрерывно раскачиваясь верхней частью туловища. И на этот раз не кривлялся.

И вот теперь он услышал, что это было. Прежде он считал, что звук издает неисправный генератор.

Было очевидно, чем занят мальчик. Он перепиливал кожаный ремень перекладинами наклонного потолка. Изнурительно работал, чтобы ремень поддался.

Возможно, он обнаружил на перекладине небольшой выступ, о который можно было перетереть ремень. Или какой-то нарост.

Теперь он лучше разглядел лицо мальчика. Кажется, он улыбается? Неужели он настолько продвинулся, что есть повод для улыбки?

Девочка кашлянула. Последние ночи выдались сырыми, и это подрывало ее здоровье.

Тело немощно, подумал он, когда она откашлялась скованными лентой устами и вновь принялась напевать.

Он испытал настоящий шок. Этот псалом неизменно исполнялся его отцом на всех похоронах.

«Будь рядом со мной! Вечер опустится на землю, вскоре тьма накроет свет, не оставляй меня! Когда помощь и утешение ближнего бессильны, Ты, спаситель безутешных, будь рядом со мной! Скоро истечет короткий век моей земной жизни, весь блеск и радость мира ускользнут от меня, все приготовится к низвержению и горестной перемене, но Ты, неизменный, будь рядом со мной!»

Он с отвращением отвернулся и направился к сараю. Снял с гвоздя две добротные цепи по полтора метра и извлек из ящика под верстаком два висячих замка. В прошлый раз он отметил, что кожаные ремни, обмотанные вокруг детей, выглядели слегка изношенными, они ведь использовались уже долго. А если Самуэль так интенсивно работает над ними, нужно позаботиться об укреплении.

Дети в замешательстве посмотрели на него, когда он включил свет и пробрался внутрь. Мальчик, сидевший в углу, в очередной раз дернул свои узы, но это ни к чему не привело. Он брыкался и яростно противился, когда его обматывали цепью и пристегивали к той, что торчала из стены. Однако сил для настоящего сопротивления уже не осталось. Дни, проведенные в голоде и скованном положении, сделали свое дело. Сидя со скрещенными ногами на полу, он выглядел довольно жалко.

Как и все жертвы.

Девочка немедленно прекратила пение. Его присутствие вытянуло из нее всю энергию. Может быть, она и верила, что старания брата не пройдут напрасно. Но теперь понимала, что все было зря.

Он наполнил чашку водой и оторвал ленту от ее рта.

Она пару раз захлебнулась, затем вытянула шею и открыла рот. Несмотря ни на что, рефлексы выживания еще действовали.

– Не торопись, Магдалена, – прошептал он.

Она подняла голову и на мгновение посмотрела в его глаза. С недоумением и страхом.

– Когда мы будем дома? – спросила она трясущимися губами.

Никакого протеста. Лишь этот простой вопрос. И просьба дать еще воды.

– Через день или два, – ответил он.

В ее глазах стояли слезы.

– Я хочу домой к маме и папе, – заплакала она.

Он улыбнулся и поднес к ее губам чашку.

Возможно, она почувствовала, что творилось у него внутри. Во всяком случае, она перестала пить, взглянула на него ясными глазами и повернулась лицом к брату.

– Самуэль, он убьет нас, – дрожащим голосом произнесла она. – Я это знаю.

Он посмотрел на мальчика в упор.

– Самуэль, твоя сестра в замешательстве, – тихо сказал он. – Естественно, я не собираюсь вас убивать. Все будет хорошо. Ваши родители состоятельные люди, а я совсем не чудовище.

Он вновь обратился к Магдалене, которая сидела понурившись, словно уже оказалась лицом к лицу со своей смертью.

– Я много знаю о тебе, Магдалена. – Он погладил ее волосы. – Я знаю, ты хотела бы, чтобы тебе разрешили подстричься. Ты хотела бы иметь возможность принимать больше самостоятельных решений. – Засунул руку во внутренний карман и извлек бумажный сверток. – Я хочу кое-что тебе показать. Узнаёшь?

Он заметил, как ее передернуло, хотя она и постаралась скрыть свою реакцию.

– Нет, – только и вымолвила она.

– Да-а, Магдалена, прекрасно узнаешь. Я наблюдал за тобой, когда ты сидела в уголке сада и смотрела на свой тайник. А ты часто это делала.

Она отвернулась. Ее невинность была поставлена под сомнение. Теперь она устыдилась.

Он держал лист бумаги перед ее лицом. Это была страничка из журнала.

– Пять знаменитых женщин с короткими стрижками, – сказал он и прочитал: – Шэрон Стоун, Натали Портман, Холли Берри, Вайнона Райдер и Кира Найтли. Некоторых из них я не знаю, но все они актрисы, да? – Взял Магдалену за подбородок и повернул лицом к себе. – Почему же тебе запрещено на них смотреть? Неужели из-за того, что у них короткие волосы? Потому что такие прически нельзя носить приверженцам Церкви Божьей Матери? – Он кивнул. – Ну да, я понял, именно поэтому. А ты тоже хотела бы такую прическу, да? Ты мотаешь головой, но я все-таки думаю, что хотела бы. Но послушай, Магдалена. Разве я рассказал твоим родителям про твою тайну? Нет. Так, выходит, не такой уж я и плохой, верно?

Он слегка отстранился, достал из кармана складной нож и раскрыл его. Всегда чистый и наточенный.

– Вот этим самым ножом я могу одним махом отрезать твои волосы.

Он схватил прядь волос и отрезал, отчего девочка вздрогнула, а ее брат принялся дергаться и вырываться, чтобы прийти Магдалене на помощь.

– Ну вот!

Она вела себя так, словно он вонзил нож в ее плоть. Девушке, всю свою жизнь следовавшей религиозной догме о том, что волосы священны, запрещено было носить короткую стрижку.

Она рыдала, пока он заклеивал ей рот. Штаны и бумага под ней промокли насквозь.

Он обратился к ее брату и повторил процедуру с отклеиванием ленты и питьем из чашки.

– А ведь и у тебя, Самуэль, есть свои тайны. Ты засматриваешься на девушек, не принадлежащих к общине. Я видел, как ты глазеешь на них по дороге из школы домой. Разве тебе это разрешено? – спросил он.

– Я уничтожу тебя, как только смогу, и Бог мне поможет, – ответил мальчик, прежде чем его губы оказались вновь заклеены.

Больше делать было особо нечего.

Ну да. Выбор верный. Избавиться надо от девчонки. Именно она, несмотря на свои мечты, переполнена всеохватным благоговением. Именно в ней религия укоренилась глубже всего. И из нее, возможно, могла бы вырасти новая Рахиль или Ева.

А что еще ему нужно знать?

Успокоив детей тем, что он вернется и освободит их, как только получит выкуп, он отправился в сарай и обнаружил, что нефтяная бочка переполнена. Он остановил насос, скатал шланг, воткнул штепсель нагревателя в генератор, погрузил нагреватель в генератор и включил. По опыту он знал, что щелочь действовала намного быстрее, когда вода имела температуру выше двадцати градусов, тем более что сейчас еще могли случиться ночные заморозки.

Он достал канистру щелочи с полки в углу и отметил, что в следующий раз придется привезти очередной запас. Затем перевернул канистру вверх дном и целиком вылил в резервуар.

После убийства девочки и погружения трупа в бочку тело растворится за несколько недель. Потом останется только пройти вброд около двадцати метров в глубь фьорда со шлангом в руках и вылить содержимое бочки в воду. Только дождаться бы мало-мальски ветреного дня, чтобы все дерьмо унесло подальше от берега.

Две промывки бочки, и все следы будут уничтожены.

Исключительно вопрос химической реакции.

В кабинете Карла находилась эта невероятная парочка: Ирса с кроваво-красными губами и Асад с такой воинственной щетиной на подбородке, что, пожелай он чмокнуть кого-нибудь в щечку, его растительность могла бы послужить опасным оружием.

Асад выглядел ужасно недовольным. Карл даже не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь излучал такое неодобрение, как сейчас.

– Надеюсь, Ирса ошибается! Неужели мы не заполучим этого Трюггве к нам в Копенгаген? А как же отчет?

Карл прищурился. Образ Моны, открывающей дверь спальни, то и дело возникал в его мечтах и выдергивал из действительности. Он все утро не мог думать ни о чем ином. Так что пускай Трюггве и прочие глупости подождут, пока его разум не прояснится.

– Так-так, что? – Карл выпрямился в офисном кресле. Уже давно его тело не переполнялось такой нежностью. – Трюггве? Нет, он все еще в Блекинге. Я попросил его приехать в Копенгаген, предлагал даже заехать за ним, однако он не посчитал это для себя возможным, так он сказал; не мог же я его заставить. Не забывай, Асад, он в Швеции. Если он отказывается приехать добровольно, мы не можем заполучить его сюда без помощи шведской полиции, а делать подобные шаги пока рановато, правда?

Он рассчитывал на скромный кивок со стороны Асада, но тот не унимался.

– Я напишу заявление Маркусу, ладно? А там посмотрим. Помимо этого я не представляю, что мы можем предпринять прямо сейчас. Речь идет о деле тринадцатилетней давности, которым никто никогда не занимался. Нам необходимо предоставить Маркусу Якобсену право решить, кто ведет данное дело.

Асад насупился. Ирса поддержала его. Неужели он действительно полагает, что отдел «А» должен честно заниматься своей работой?

Асад посмотрел на наручные часы:

– Мы сейчас же поднимемся и проясним ситуацию. По понедельникам Якобсен приходит рано.

– Хорошо, Асад. – Карл выпрямился. – Но для начала давай обсудим кое-что между собой.

Он бросил взгляд на Ирсу, которая стояла, покачивая бедрами, в ожидании какого-то решения.

– Мы с Асадом, Ирса. С глазу на глаз, если так понятнее.

– Ну да. – Ирса пару раз моргнула. – Мужской разговор, – отрезала она и оставила их в облаке духов.

Мёрк вперился в Асада, сдвинув брови к самому основанию носа. Возможно, это поспособствует тому, что собеседник сам все выложит? Однако Асад смотрел на него так, словно в следующий момент был готов предложить шефу глоток растворенного в воде порошка от изжоги.

– Асад, вчера я приходил к тебе домой. На Хаймдальсгэде, шестьдесят два. Тебя там не оказалось.

На щеках Асада проступили легкие морщинки, которые он тут же каким-то чудесным образом превратил в лукавую сеточку.

– Обидно. Надо было позвонить перед приходом.

– Я пробовал. Но ты не отвечал на мобильный, Асад.

– В любом случае, Карл, это здорово. Может, как-нибудь в другой раз получится.

– Ага, но только не там, да?

Асад кивнул и попытался слегка смягчить тон разговора.

– Ты хочешь сказать, что мы можем встретиться где-нибудь в городе? В каком-нибудь уютном местечке?

– Можешь захватить с собой жену, Асад. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться. И с твоими дочками.

Тут Асад прищурил один глаз. Как будто ему меньше всего на свете хотелось тащить с собой жену куда-то в свет.

– Асад, я поговорил кое с кем на Хаймдальсгэде.

При этих словах у помощника прищурился второй глаз.

– Ведь ты там не живешь уже давно. А что касается твоей семьи, они вообще никогда там не жили. Ну и где же ты обитаешь?

Асад развел руками:

– Там очень маленькая квартира, Карл. Мы не могли там жить.

– А разве ты не должен был уведомить меня о переезде и отказаться от этой маленькой квартирки?

Асад, казалось, призадумался:

– Да, Карл, ты прав. Так и следовало поступить.

– И где же ты сейчас живешь?

– Мы сняли дом, теперь это дешево. У многих одновременно оказалось по два дома. Рынок недвижимости таков, ты понимаешь.

– Ладно, замечательно. Но, Асад, где? Мне нужен адрес.

Асад приуныл:

– Карл, мы снимаем нелегально, иначе будет слишком дорого. Поэтому нельзя ли сохранить наш прежний адрес в качестве почтового?

– Асад, где?

– Хорошо. В Хольте, Карл. Небольшой домик на Конгевайен. Но не мог бы ты заранее звонить? Моя жена не любит тех, кто заявляется без предупреждения.

Мёрк кивнул. К этой теме он как-нибудь при случае вернется.

– Еще один вопрос. Почему на Хаймдальсгэде мне сказали, что ты шиит? Разве не ты говорил мне, что приехал из Сирии?

Асад вывернул свою пухлую нижнюю губу:

– Ну да, и что?

– В Сирии вообще есть шииты, Асад?

Густые брови моментально взлетели.

– А как же, Карл, – улыбнулся он. – Мусульман-шиитов ты можешь отыскать повсюду.

Случилось самое страшное, и Рахиль была повержена.

Сатана объявился в их кругу и наказал их за легкомыслие. Как могли они позволить абсолютно незнакомому человеку увезти с собой обоих ее любимцев, да еще в этот святой день? Накануне они должны были все вместе сидеть за чтением Библии и готовиться к блаженному спокойствию духа, как и в любой Шаббат. Они должны были сложить руки во время часа покоя и принять нисходящий на них дух Богоматери, несущий с собой умиротворение.

А теперь? Теперь десница Господа простерлась над ними подобно молнии. Они покорились всем соблазнам, которым противостояла всевышняя Дева Мария. Лесть, дьявольские наряды, пустословие.

Вот явилось и наказание. Магдалена и Самуэль пребывают во власти грешника, минули ночь и полдня, и они ничего не могут поделать.

И Рахиль отчетливо ощутила унижение. В точности как тогда, когда ее насиловали и никто не пришел на подмогу. Но тогда она могла что-то предпринять, теперь же – нет.

– Ты должен раздобыть эти деньги, Йошуа, – кричала она мужу. – Ты обязан!

Он выглядел плохо. Белки его глаз и лицо сравнялись по цвету.

– Но у нас их нет, Рахиль. Я позавчера уплатил добровольный налог, ты же знаешь. Миллион с хорошим процентом, как обычно. – Он уронил голову на руки. – Как мы всегда делаем, во имя Иисуса. В точности как у нас заведено!

– Йошуа, ты слышал, что он сказал по телефону. Если мы не достанем деньги, он их убьет.

– Тогда придется нам обратиться к общине.

– Нет! – Она выкрикнула это так громко, что младшая дочь заплакала в гостиной. – Он забрал наших детей, и именно ты вернешь их обратно, понятно? Если ты проговоришься, мы их больше не увидим, я абсолютно уверена.

Он поднял взгляд на нее:

– Откуда ты знаешь, Рахиль? Может, он врет. Может, нам просто стоит обратиться в полицию.

– В полицию?! Да что ты можешь знать? Вдруг этот мелкий кошмарный человек состоит на службе у дьявола? Ты точно уверен, что он не узнает об этом? Ручаешься?

– Ну ладно. Но наши друзья? Члены общины будут молчать. Если мы объединимся с ними, то сможем достать деньги.

– А что, если он уже поджидает тебя у кого-нибудь, когда ты явишься за помощью? Что, если у него в нашей среде имеются сообщники, о которых мы не знаем? За какое-то время он сумел сблизиться с нами, притом что мы не видели его подлинного лица. Как же тогда узнать, что и остальные не подобны ему? Как, Йошуа?

Она взглянула на младшую дочку, которая стояла, уцепившись за дверной косяк, и смотрела на них покрасневшими глазами.

Он должен был найти выход.

– Йошуа, тебе придется принять какое-то решение, – произнесла она и поднялась из-за обеденного стола.

Подойдя к малышке, встала перед ней на колени и прижала ее голову к себе.

– Сара, не отчаивайся. Богоматерь оберегает Магдалену и Самуэля. Просто молись, и твои молитвы им помогут. А если все-таки случится что-то нехорошее, потому что мы поступили так, как не нужно было поступать, мы получим прощение от молитвы. Так что тебе остается только молитва, мое сокровище.

Она заметила, как девочка забеспокоилась при слове «прощение». Как ее глаза заблестели после этого слова. Сара хотела что-то сказать, но уста не повиновались ей.

– Что такое, Сара? Ты хочешь о чем-то рассказать маме?

Уголки рта Сары поползли вниз, а губы задрожали. Что-то было не в порядке.

– Что-то про того человека?

Девочка кивнула, из глаз потекли слезы.

Рахиль неосознанно задержала дыхание:

– Что такое? Скажи мне.

Малышка испугалась строгой интонации, но рот наконец раскрыла:

– Я делала кое-что из того, что вы мне запрещали.

– Что же, Сара? Ответь.

– Я рассматривала фотоальбом в час покоя, пока вы все сидели на кухне с Библией. Прости, мама. Я знаю, что это было дурно.

– Ах, Сара. Это все?

Дочка покачала головой:

– И на фотографию человека, забравшего Магдалену и Самуэля, я тоже смотрела. Поэтому все случилось? Мне нельзя было на него смотреть, раз он оказался дьяволом?

Рахиль втянула воздух в самую глубину легких. Она не знала ответа.

– Там есть его фотография?

Сара всхлипнула:

– Да, перед домом для сбора общины, когда все собрались на венчание Йоханнаса и Дины.

Неужели он действительно оказался запечатлен на той фотографии?

– Где этот снимок? Покажи мне, Сара. Сейчас же!

Она с шумом вытащила альбом и указала на фото.

Уф, подумала Рахиль, для чего оно может пригодиться? Пустое.

Она с отвращением посмотрела на снимок. Вытащила его из держателя. Погладила дочку по волосам и успокоила ее, сказав, что та прощена. Затем взяла фотографию и бросила ее на стол перед неподвижным мужем.

– Вот, Йошуа, это твой противник. – Рахиль указала на лицо в последнем ряду.

Лицо было совсем крошечным, он словно специально пристроился подальше, спрятавшись за впереди стоящими, и не смотрел в объектив фотоаппарата. Его голову можно было принять за чью угодно, если не приглядываться.

– Завтра утром как можно раньше ты пойдешь в налоговую инспекцию и скажешь им, что твой страховой взнос был уплачен по ошибке. Что нам необходимо получить эти деньги обратно, иначе мы разоримся. Ты понял, Йошуа? Утром все сделаешь.

Утром в понедельник Рахиль глядела в окно на поднимающееся за церковью Доллерупа солнце. Длинные дрожащие лучи в жемчужной дымке, во всем своем величии протянутые Богом. Как могла эта безграничная красота взвалить на нее такой тяжкий крест? И как осмеливалась она, Рахиль, задаваться подобным вопросом? Она ведь прекрасно знала: пути Господни неисповедимы.

Рахиль вытянула губы, чтобы не разрыдаться, вновь сложила руки и прикрыла глаза.

Всю ночь она молилась, как делала не раз и прежде, обволакиваемая объятиями общины, однако теперь на нее не снизошло умиротворение. Ибо настало время испытаний, роковой час Иова, и боль не покидала ее.

Когда солнце погрузилось в гущу облаков и Йошуа уехал в коммуну, чтобы искать поддержки в своем желании вернуть добровольный взнос, поступивший от «Машинопрокатной станции Крогха», силы оказались почти на исходе.

– Йозеф, тебе придется остаться дома после гимназии и присмотреть за сестрами, – попросила она старшего.

Ей было необходимо отвлечься от Сары и Мириам, чтобы собраться.

Когда Йошуа вернется, он – Господь позаботится об этом – принесет с собой деньги. Они договорились, что он обратится с чеком в «Вестюск банк» и попросит раскидать всю сумму, сделав переводы на соответствующие счета в «Нордеа», «Дэнске банк», «Юске банк», «Спарекассен кронюлланд» и «Альминели бранд банк». В итоге конечная сумма сложится из наличных выплат, из каждого банка примерно по сто шестьдесят пять тысяч крон, и все это можно проделать без каких бы то ни было затруднений. Если Йошуа где-нибудь выдадут новые купюры, их можно будет запачкать или помять и перемешать с купюрами из других банковских отделений. Таким образом они гарантировали, во-первых, получение всей суммы, а во-вторых, что дьявол, похитивший детей, не заподозрит их в том, что купюры меченые.

Рахиль заказала билеты на вечерний междугородний поезд, прибывающий в Оденсе в 19:29, и далее на скорый поезд до Копенгагена и принялась ждать мужа. Она рассчитывала, что он придет к полудню, но он явился уже в половине одиннадцатого.

– Йошуа, деньги у тебя? – спросила она, хотя с первого взгляда поняла, что денег у него нет.

– Все не так просто, Рахиль. Но я предполагал это, – ответил он слабым голосом. – В коммуне готовы попытаться нам помочь, однако счет принадлежит налоговым органам, а там разбираются не быстро. Это ужасно.

– Ты настаивал, Йошуа, да? Ты ведь настаивал? У нас нет в запасе ни дня. Банки работают до четырех. – Теперь она пришла в отчаяние. – Что ты им сказал? Ответь мне.

– Я сказал, что мне нужны деньги. Что это была ошибка с моей стороны, то, что они оказались выплачены. Что у меня проблемы с компьютером и я не смог вовремя заметить неполадку. Что переводы на наши счета произошли по ошибке и из моего компьютера пропали все фактуры, на что я сначала не обратил внимания. Потом сказал, что сегодня ко мне обратились несколько поставщиков и мы потеряем самых важных из них, если не заплатим им немедленно. Что поставщики находятся под сильным давлением финансового кризиса. Я сказал, что мы утратим наши лизинговые преимущества и что это обойдется нам слишком дорого. Что настоящий момент критичен для нас.

– О господи. Неужели обязательно было так все усложнять, Йошуа? Зачем?

– Я смог додуматься только до этого. – Он тяжело опустился на стул и положил на стол пустой портфель. – Мне тоже тяжело, Рахиль. Я не могу думать так, как обычно. Я не спал всю ночь.

– Мой Бог… Что же нам теперь делать?

– Придется обратиться к общине. Что еще?

Рахиль сжала губы и представила себе Самуэля и Магдалену. Бедные невинные детки, что такого они могли натворить, чтобы заслужить столь горькую участь?

– Да, Лаурсен, – в заключение сказал Карл бывшему сотруднику технической службы полиции. – Теперь мы знаем, кто написал письмо.

– Уф, жуткая история. – Лаурсен сделал глубокий вдох. – Ты говоришь, что у тебя появились кое-какие вещи, принадлежавшие Поулу Холту; если на какой-то из них содержится генетический материал, мы, естественно, можем по крайней мере попробовать установить, действительно ли письмо написано его кровью. А этот факт в свою очередь, принимая во внимание слова брата о том, что он точно убит, будет основанием для предъявления обвинения, если найдется подозреваемый. Однако дело без трупа всегда представляет собой сомнительную затею, ты и сам прекрасно это знаешь.

Он взглянул на прозрачные полиэтиленовые пакеты, которые Карл извлек из ящика.

– Трюггве Холт рассказал мне, что у него до сих пор хранится множество вещей старшего брата. Они были очень привязаны друг к другу, и Трюггве забрал с собой эти вещи, когда покидал дом. Я попросил его предоставить вот это в наше распоряжение.

Лаурсен обернул носовым платком свою огромную лапищу и приступил к изучению предметов.

– Вот это, скорее всего, нам не пригодится, – сказал он, откладывая в сторону сандалии и рубашку. – А вот это – вполне возможно.

Он тщательно осмотрел кепку. Абсолютно непримечательный головной убор с синим козырьком, на котором было написано: «Иисус крут!»

– Поулу нельзя было появляться в ней перед родителями. Но он любил эту кепку, сказал Трюггве; днем прятал ее под кроватью, а ночью спал с ней.

– Ее надевал кто-то, помимо Поула?

– Нет. Естественно, я спросил об этом у Трюггве.

– Хорошо. Значит, у нас есть образцы его ДНК. – Толстым пальцем Лаурсен показал на несколько волосков, прилипших к внутренней стороне кепки.

– Офигенно, – произнес Асад, проскользнув за их спинами с пачкой бумаг.

Он сиял, как неоновая подсветка, и вряд ли причиной этого было присутствие Лаурсена. Бог его знает, что он там обнаружил.

– Спасибо, Лаурсен, – сказал Карл. – Я подозреваю, наверху у тебя хватает работы с котлетами, но наши дела продвигаются гораздо быстрее, когда ты помогаешь нам своими полезными связями.

Карл протянул ему руку. Нужно будет на днях вскарабкаться наверх в столовую и просветить новых коллег Лаурсена о том, с каким чудесным парнем они работают бок о бок.

– Ну, – произнес Лаурсен, глядя в пустое пространство. Затем высокопарно взмахнул рукой и словно схватил какой-то невидимый предмет. Улыбнувшись, на мгновение замер со сжатым кулаком и сделал жест, напоминающий бросок мяча о землю, резко ударил ногой об пол и вновь улыбнулся. – Ненавижу этих дряней. – С этими словами он поднял ногу, и все увидели огромную муху, раздавленную в лепешку.

После чего он ушел.

Асад потер руки, как только звук шагов Лаурсена смолк.

– Оно постоянно ускользало, словно смазанное машинным маслом. Карл, посмотри-ка сюда. – Асад хлопнул на стол стопку бумаг и указал на верхний лист. – Вот что общее у пожаров, Карл.

– Что общее?

– Вот. Я сообразил, что к чему, когда изучал счета «Джей Пи Пи». Они заняли деньги у банкирской фирмы под названием «Ар Джей Инвест», и это очень важно.

Карл затряс головой. Чересчур уж много аббревиатур, на его взгляд. Что за «Джей Пи Пи»?

– «Джей Пи Пи» – та реквизиционная фирма, что сгорела в Эмдрупе?

Асад кивнул и вновь произнес название фирмы, после чего выглянул в коридор:

– Эй, Ирса, ты идешь? Я собираюсь показать Карлу, что мы отыскали.

Карл почувствовал, что у него портится настроение. Неужто опять эта чудаковатая каланча Ирса занималась чем угодно, но только не тем, что ей было поручено?

До него донесся громкий топот по коридору, способный породить комплекс неполноценности у целого полка американских морских пехотинцев. Как можно так греметь, имея всего лишь пятьдесят пять килограммов веса?

Она проскользнула в дверь и показала какие-то бумаги, прежде чем угомониться.

– Асад, ты уже сказал про «Ар Джей Инвест»?

Асад кивнул.

– Именно они одолжили деньги «Джей Пи Пи» незадолго до пожара.

– Я это уже сказал, Ирса.

– Хорошо. У «Ар Джей Инвест» куча денег, – приступила она. – В данный момент портфель их займов насчитывает более пятисот миллионов евро. Недурные успехи для фирмы, зарегистрированной всего лишь в две тысячи четвертом году, правда?

– Пятьсот миллионов – у кого их сегодня нет? – выразил скепсис Карл.

Возможно, в связи с этой репликой ему стоило продемонстрировать им дыру в своем кармане.

– Да, но в две тысячи четвертом году у «Ар Джей Инвест» их не было. Они сами одолжили деньги у «Эй Ай Джей Лтд.», которая в свою очередь обзавелась стартовым капиталом путем займа в тысяча девятьсот девяносто пятом году у «Эм Джей Эй Джи», но и та брала деньги в «Ти Джей Холдинге». Заметил, что их связывает между собой?

Она принимала его за дурака?

– Нет, Ирса. Кроме буквы «Джей». И что же она означает?

Карл улыбнулся: этого она точно не знает.

– Джанкович, – хором выдали ответ Ирса и Асад.

Асад разложил перед Карлом бумаги из стопки. Все четыре компании, пострадавшие от пожаров, после которых обнаружились трупы. Красота! Годовые отчеты с 1992 по 2009 год. И во всех четырех название фирмы, финансирующей займы, было подчеркнуто красным маркером. Названия всех кредиторов имели букву «Джей».

– Вы пытаетесь уверить меня в том, что так или иначе за всеми этими краткосрочными займами, к которым прибегали компании незадолго до того, как их недвижимость поражал огонь, стоит одна и та же банкирская фирма?

– Да! – Опять хором.

Он посмотрел отчеты внимательнее. Абсолютный прорыв.

– Хорошо, Ирса, – смягчился он. – Тогда собери все сведения, какие сможешь, об этих банковских фирмах. Как расшифровываются все эти сокращения, вы знаете?

Ирса криво улыбнулась, как голливудская звезда, знающая наперед исход событий кинокартины.

– «Ар Джей» – Радомир Джанкович, «Эй Ай Джей» – Абрам Илия Джанкович, «Эм Джей» – Милиса Джанкович и «Ти Джей» – Томислав Джанкович. Трое братьев и сестра.

– Хорошо. Все находятся в Дании?

– Нет.

– Где же тогда?

– Можно сказать, что уже нигде, – ответила она, задрав плечи до самых ушей.

В этот момент Асад и Ирса напоминали учеников, причастных к общей тайне, заключавшейся в том, что у них в сумке припрятана пара килограммов взрывпакетов.

– Нет, если называть вещи своими именами, Карл, – вклинился Асад, – все четверо умерли много лет назад.

Естественно, они умерли. Чего еще можно было ожидать?

– Когда развязалась война, их узнали в Сербии, – вновь перехватила инициативу Ирса. – Четверо родственников – известные торговцы оружием, неплохо получали за свои услуги. Дьявольское занятие приносило неплохую прибыль. – Она издала какое-то хрюканье, которое должно было подчеркнуть шутку, и Асад воспользовался моментом.

– Да, преуменьшение содействует пониманию, как говорится, – припечатал он.

Более неуместную фразу сложно придумать.

Карл взглядом изучал квохчущую Ирсу. Где, черт возьми, это странное существо отыскало все эти сведения? Неужели она и сербский знает?

– Наверняка вы придете к тому, что любые, даже в высшей степени сомнительные, средства стекаются в ссудные кассы к нам на Запад, я так думаю, – высказался Карл. – Теперь вы оба послушайте, что я скажу. Если все именно так и обстоит, я считаю, нам нужно передать это дело кому-нибудь из коллег, обитающих наверху, они обладают большей компетенцией в сфере экономических преступлений.

– Сначала взгляни вот на это, Карл. – Ирса принялась копаться в своей стопке. – У нас есть фотография этих братьев и сестры. Старая, но все же.

Она положила перед Мёрком фото.

– Хорошо, – согласился он и проникся впечатлением, производимым четырьмя откормленными быками. – Могучая семейка, должен признать. А они, случайно, не были борцами сумо?

– Приглядись внимательнее, Карл, – настаивал Асад. – И ты увидишь, что мы имеем в виду.

Мёрк проследил за взглядом Асада, направленным на нижний край фотографии. Четверо кровных родственников мило пристроились рядышком за столом с хрустальной посудой, накрытым белой скатертью. Все как один положили руки на край стола, словно получив инструкцию от строгой матери, оставшейся за пределами снимка. Четыре пары мощных рук – у каждого на левом мизинце по кольцу. Причем кольца у всех глубоко вдавлены в кожу.

Карл поднял глаза на помощников, этих двух более чем странных особей, ни одна из которых и близко не подступала к тем ужасающим постройкам, – и вот теперь они вывели дело на совершенно иной уровень. Дело, которое никогда всерьез ими не расследовалось.

Какой-то сюрреализм.

Часом позже планы Карла по распределению заданий вновь были нарушены. Позвонил заместитель начальника Ларс Бьёрн. Кто-то из его сотрудников заходил в архив и случайно услышал диалог между Асадом и новенькой. Что у них происходит? Неужто они обнаружили связь между делами о пожарах?

Карл кратко поведал суть дела, причем зануда на другом конце провода бурчал что-то через каждое слово, чтобы продемонстрировать свое внимание.

– Не будешь ли ты так любезен отправить Хафеза эль-Асада в Рёдовре, чтобы он поставил в известность Антонсена? Мы впредь будем заниматься городскими пожарами, но раз уж у вас такие успехи по старому делу, завершите расследование сами, – вот что сказал заместитель.

Спокойствию пришел конец.

– Честно говоря, думаю, Асаду не захочется.

– Ну, тогда займись этим сам.

Чертов Бьёрн, он слишком хорошо его знал.

В тех редких случаях, когда Исабель Йонссон просили рассказать о своем происхождении, она всегда говорила, что выросла в красочной стране «Таппервэар»[32].

Воспитывалась прекрасными родителями, обладателями «воксхолла»[33] и дома из желтого камня. У них было обычное образование и взгляды, типичные для обывателей. Обеспеченное детство, абсолютно лишенное тягот и невзгод. Всей небольшой семьей они охотились за редкими товарами. Локти, свешивающиеся с края стола, карты для бриджа в шифоньере. Покивав головой, родители пожелали удачи и пожали детям руки, когда Исабель сдала свой последний выпускной экзамен, а ее брат отправился в армию, несмотря на то что имел белый билет.

Тяжко наработанная модель поведения мало-помалу выветривалась из ее жизни только в тех случаях, когда она, вся взмокшая от пота, бросалась в объятия какого-нибудь опытного мужчины или, как сейчас, находилась за рулем своего лакированного «форда-мондео» 2002 года выпуска. Максимальная скорость обозначалась отметкой «двести пять», но ее автомобиль был способен на двести десять, которые беспрепятственно и развил: вместе с Рахилью они выскочили с шоссе номер 13 на хайвей Е45.

Навигатор предвещал прибытие на место около половины шестого, однако ей наверняка удастся сократить расчетное время.

– У меня есть предложение, – сказала она Рахили, сжимавшей в руках мобильный телефон. – Пообещай, что не расстроишься.

– Я постараюсь, – прозвучал тихий ответ.

– Если мы не обнаружим злодея или твоих детей в Ферслеве, ничего не остается, как отдать ему то, что он потребовал.

– Ну да, мы ведь уже обсуждали.

– Если, конечно, нам не удастся выиграть немного времени.

– Что ты имеешь в виду?

Исабель игнорировала вереницу жестов из средних пальцев, лавируя между участниками движения, не переключая свет фар с дальнего на ближний и не сбавляя скорости.

– Я имею в виду… именно сейчас тебе нельзя срываться, Рахиль. Я имею в виду, что мы не знаем, в безопасности ли находятся твои дети, несмотря на то что мы дадим ему выкуп. Понимаешь?

– Я думаю, они в безопасности. – Рахиль акцентировала каждое слово. – Если мы дадим ему эти деньги, он их освободит. Он не посмеет поступить иначе – мы знаем о нем слишком много.

– Подожди, Рахиль. Именно об этом я и говорю. Если вы отдадите ему выкуп и получите обратно детей, что сможет удержать вас от обращения в полицию после этого? Понимаешь, о чем я?

– Я уверена, что через полчаса после получения денег он уже окажется за границей. И ему будет наплевать, что мы сделаем потом.

– Думаешь? Но он совсем неглуп, Рахиль. Мы обе это прекрасно знаем. Бегство из страны не дает никакой гарантии. Большинство преступников все равно рано или поздно попадаются.

– Что же тогда? – Рахиль беспокойно заерзала на сиденье. – Может, ты чуть сбавишь? – попросила она. – Если нас остановят за превышение скорости, тебя лишат водительских прав.

– Ну, в общем, верно. В таком случае место за рулем можешь занять ты. У тебя ведь есть права?

– Да.

– Ну и отлично, – успокоилась Исабель, обгоняя хромированную «БМВ», набитую парнями-эмигрантами в бейсболках козырьками назад. – Мы не можем ждать, – продолжала она, – ибо вот о чем я хотела сказать: мы не знаем, что он предпримет, если получит деньги, но мы также не знаем, что он предпримет, если не получит их. А потому нам необходимо постоянно на шаг опережать его. Мы должны вести, а не он. Понимаешь?

Рахиль так яростно затрясла головой, что Исабель почувствовала это, хотя взгляд ее был прикован к дороге.

– Нет, абсолютно серьезно.

Исабель облизала губы. Если случилось что-то дурное, в этом была ее вина. Но в данный момент она, напротив, чувствовала, что все ее теперешние слова и поступки не просто на вес золота, но чрезвычайно востребованного золота.

– Если окажется, что ублюдок действительно проживает по адресу, куда мы сейчас едем, нам удастся приблизиться к нему намного плотнее, чем он мог представить себе в самом жутком кошмаре. Он примется изо всех сил рыться в своей психопатической башке, чтобы обнаружить, где он совершил ошибку. А это заставит его сильно усомниться в нашем следующем шаге, верно? Он станет более уязвимым, а именно это нам и надо.

Они обогнали полтора десятка автомобилей, прежде чем Рахиль ответила:

– Поговорим об этом чуть позже, хорошо? А сейчас я хотела бы немного помолчать.

Исабель на мгновение взглянула на нее, когда они выскочили на мост через Малый Бельт. С губ Рахили не сорвалось ни единого звука, но если присмотреться, можно было заметить, что они постоянно шевелились. Глаза ее были прикрыты, руки сжимали мобильник так сильно, что суставы побелели.

– Ты действительно веришь в Бога? – спросила Исабель.

Прошло несколько секунд; видимо, прежде чем открыть глаза, Рахили нужно было завершить молитву.

– Да, действительно. Я верю в Богоматерь и в то, что она заботится о таких несчастных женщинах, как я. Поэтому я молюсь ей, и она услышит меня, я убеждена.

Исабель нахмурилась, но кивнула и замолчала. Любое слово сейчас было бы неуместно.

– Черт возьми, Асад, что стряслось в Рёдовре? Я никогда прежде не слышал, чтобы Антонсен так возмущался.

Асад дернул стул:

– Карл, не принимай слишком близко к сердцу. Просто произошло недоразумение.

Недоразумение?! В таком случае можно сказать, что и Великая французская революция разразилась по чистому недоразумению.

– Тогда не объяснишь ли мне, каким образом это недоразумение вылилось в то, что два здоровых мужика катались по полу датского отделения полиции, молотя друг друга в фарш?

– Куда?

– «В фарш» означает «в голову». Да ты и сам, будь неладен, в курсе, по каким именно частям тела ты колотил Самира Гази. Приди в себя, Асад. Мне нужно членораздельное объяснение. Откуда вы друг друга знаете?

– А мы и не знакомы вовсе.

– Ай-ай, Асад, так дело не пойдет. Абсолютно незнакомого человека никто не станет колотить ни с того ни с сего. Если тут замешана борьба за главенство в семье, или брак по принуждению, или чертовы понятия о чести, выкладывай все начистоту. Нам необходимо расставить все по местам, иначе тебе нельзя будет здесь работать. Не забывай, что Самир полицейский, а вот ты – нет.

Асад наклонился к Карлу с печальным выражением лица:

– Я могу хоть сейчас уйти, если ты так хочешь.

– Я искренне надеюсь, что наша с Антонсеном давняя дружба удержит его от мысли просить меня о таком решении. – Карл перегнулся через стол. – И все же, Асад, когда я тебя о чем-то спрашиваю, ты должен отвечать. И хочешь ты или не хочешь, я все равно чувствую, что здесь что-то нечисто. Возможно, дело будет иметь более серьезные последствия для твоего пребывания в стране, чем потеря этой обалденно фантастической работы. Таково, если хочешь знать, мое мнение.

– Тогда, может, установишь за мной слежку? – спросил Асад.

Слово «обиженный» было бы чересчур мягким описанием выражения его лица.

– Тут есть какая-то связь с вашей прежней жизнью? Например, в Сирии?

– Нет, не в Сирии. Самир иракец.

– Значит, ты согласен с тем, что у вас какие-то счеты? Но при этом вы друг с другом не знакомы?

– Да, Карл. Может, хватит расспросов?

– Возможно. Но если ты не желаешь, чтобы я расспрашивал о вашей с Самиром Гази стычке, тебе придется самому сказать на эту тему пару слов, которые успокоили бы меня. Кроме того, отныне при любых обстоятельствах держись от Самира подальше.

Асад некоторое время сидел, уставившись перед собой, потом кивнул:

– Я виноват в смерти одного из родственников Самира. Я не хотел, чтобы так вышло, Карл, поверь. Да-да, ведь тогда я не знал.

Карл на секунду закрыл глаза:

– То есть ты уже успел совершить преступление в Дании?

– Нет, Карл, я тебя гарантирую.

– Тебе, Асад. «Я тебе гарантирую».

– Оʼкей, именно это я и делаю.

– Значит, все случилось уже давно?

– Да.

Карл кивнул. Может быть, когда-нибудь Асад сам расскажет подробности.

– Никто не хочет взглянуть? – Ирса просочилась в дверь без предупреждения; в кои-то веки она выглядела весьма серьезно. – Пришло факсом из полиции Роннебю две минуты назад. Итак, вот как он выглядит.

Она выложила факс перед ними. Это не был фоторобот, похожий на те, что составляют, комбинируя на компьютере различные фрагменты лица. Это была чистая работа. Поистине хорошо проделанная – с тенями и прочими мелочами. Аккуратное цветное изображение мужского лица, которое в целом можно было назвать гармоничным, но при ближайшем рассмотрении все же выявлялись некоторые несоответствия.

– Он похож на моего двоюродного брата, – сухо заметила Ирса. – Свиновода из Рандерса.

– Именно таким я никак себе его не представлял, – признался Асад.

Да и сам Карл тоже. Короткие бакенбарды. Темные усы, резко и аккуратно обнажавшие верхнюю губу. Волосы чуть светлее усов, с ровным пробором, густые брови, почти сходившиеся на переносице, чуть полноватые губы правильной формы.

– Нужно иметь в виду, что этот рисунок может довольно отдаленно напоминать оригинал. Помните, что Трюггве было всего тринадцать лет, когда все случилось, а с тех пор прошло почти столько же времени. К этому добавьте то, что с возрастом мужчина изменился. Но как бы вы определили возраст этого человека?

Помощники уже собирались высказать свои предположения, но Карл оборвал их:

– Присмотритесь повнимательнее. Усы, возможно, чуть старят его. Напишите свои варианты вот здесь.

Он вырвал два клочка бумаги из блокнота и протянул их Ирсе и Асаду.

– Только подумайте – он убил Поула Холта! – воскликнула Ирса. – Такое впечатление, будто он убил кого-то из наших знакомых.

Карл записал цифру и забрал две другие бумажки. Итак, на двух было написано двадцать семь, на третьей – тридцать два.

– Асад, мы с Ирсой решили, что ему двадцать семь. Почему ты считаешь, что он старше?

– Исключительно на основании вот этого. – Он поднес палец к линии, косо протянувшейся над правой бровью. – Это отнюдь не морщинка, вызванная частым смехом.

Он указал на собственное лицо, широко улыбнувшись и продемонстрировав почти сомкнувшиеся уголки глаз.

– Посмотрите. Они тянутся прямо к щеке. А взгляните теперь.

Он опустил уголки рта и стал выглядеть так же, как только что при допросе Карлом.

– Вот тут не появилась ли полоса? – Он указал на точку у брови.

– Ну да, однако ее не так просто заметить, – согласилась Ирса, копируя мимику Асада и ощупывая кожу у бровей.

– Это потому, что я веселый человек. Чего не скажешь об убийце. С подобной морщинкой либо рождаются, либо она появляется, потому что человек мало радуется. И на ее проявление требуется время. Моя мать была не особенно жизнерадостной, и у нее эта штука появилась в пятьдесят.

– Может, ты прав, а может, и нет, – подытожил Карл. – Но мы сошлись на том, что его возраст близок к нашим догадкам. Примерно так оценил его и Трюггве. Итак, сейчас, по-видимому, ему сорок – сорок пять лет, если он еще жив.

– А мы не можем отсканировать это изображение и немного состарить его? – предложила Ирса. – Компьютерная техника позволяет это сделать?

– Конечно. Но программа может пойти в неверном направлении, и портрет окажется еще более вводящим в заблуждение, чем сейчас. Давайте лучше оставим как есть. Довольно приятный мужчина. Типаж чуть привлекательнее среднестатистического, довольно мужественный вид. Но в то же время невыразительный и немного консервативный конторcкий стиль.

– Мне кажется, он похож на солдата или полицейского, – добавила Ирса.

Карл кивнул. Этот тип мог быть кем угодно. Самый распространенный случай.

Он посмотрел на потолок – проклятая муха снова была тут как тут. Может, заставить ведомство потратиться на специальный спрей? Разве это не более предпочтительно, чем тратить на насекомое пулю?

Карл поежился и остановил взгляд на Ирсе:

– Ты сделаешь копию фоторобота и разошлешь по всем полицейским округам. Не надо объяснять, каким образом?

Она пожала плечами.

– И еще, Ирса, прежде чем отправлять сообщение, дай мне посмотреть на текст.

– Какой текст?

Мёрк вздохнул. Во многих вещах Ирса была потрясающе способной, и все-таки она не Роза.

– Тебе нужно описать ситуацию. Сообщить, что мы подозреваем этого человека в совершении убийства и хотели бы знать, если человек с такой внешностью когда-либо был замечен в том или ином противоправном действии.

С каждым часом силы уходили. Она пыталась кричать во все горло, когда смолк звук автомобильного мотора, однако вновь и вновь набирать в легкие воздух оказывалось все сложнее. Коробки были слишком тяжелыми. Мало-помалу дыхание становилось все более поверхностным.

Она немного повернула правую руку перед собой и слегка поскребла ногтями коробку у своего лица. Один лишь звук шуршащей бумаги давал какую-то надежду. Значит, хоть что-то она еще могла.

Она пролежала так несколько часов, и сил на крик совсем не осталось. Теперь нужно было просто выжить.

Возможно, он еще сжалится над ней.

Спустя пару часов она в подробностях воскресила в памяти ощущение, когда тебя вот-вот задушат. Тут смешивались бессилие и паника и в некоторой степени облегчение. Не менее десяти раз в жизни она испытывала это ощущение. Легкомысленный и недалекий отец усаживался на нее, когда она была совсем крошкой, лишая ее воздуха.

– Ты сможешь освободиться? – всякий раз смеялся он.

Для него это было просто игрой, но для нее – настоящим кошмаром.

Она любила своего отца, поэтому никогда не протестовала.

И вдруг в один прекрасный день он исчез. Игры кончились, но облегчение осталось. «Сбежал с какой-то бабенкой», – сказала тогда мать. Ее замечательный, милый папа сбежал с бабенкой. Теперь он возился с другими детишками.

Повстречав своего будущего мужа, она растрезвонила всем и каждому, что он напоминает ей отца.

– Вот уж чего ни в коем случае тебе не пожелаю, Мия, – ответила на это ее мать.

Слово в слово.

Теперь, пролежав целые сутки под коробками, она знала, что умрет.

Она слышала его шаги по ступенькам. Он немного постоял у двери в комнату, прислушиваясь, а затем ушел.

Надо было простонать, подумала она. Возможно, в этом случае он решил бы положить всему конец.

Левое плечо совсем перестало болеть. Как и рука, оно онемело. Но бедро, на которое приходился основной вес, причиняло ей мучения каждую секунду. В первые часы она обильно потела, охваченная приступом клаустрофобии, но сейчас потеть перестала. Единственной жидкостью, которую она могла ощущать, была тонкая струйка теплой мочи.

Так она и лежала, в луже собственной мочи, пытаясь хоть немного повернуться, чтобы давление на правое колено, на котором стояли коробки, перераспределилось на бедро. Это ей не удалось, но появилось остаточное ощущение. Точно как в тот раз, когда она сломала руку и имела возможность почесать только внешнюю сторону гипса.

И она принялась думать о днях и неделях, когда они с мужем были счастливы вместе. Когда-то он стоял перед ней на коленях и ласкал так, как она желала.

И вот он ее убил. Просто так убил, бесчувственно и без малейшего колебания.

Сколько раз он убивал людей прежде? Она не знала.

Она ничего не знала.

Она сама была ничто.

«Кто вспомнит обо мне, когда я умру?» – подумала она и распрямила пальцы на правой руке, как будто собиралась приласкать своего малыша. Бенджамин не в счет, он еще слишком мал. Конечно, мама. А спустя десять лет, когда мамы уже не будет в живых? Кто же вспомнит обо мне? Никто, кроме того, кто отнял у меня жизнь? Никто, кроме него. Да еще, может, Кеннета.

Помимо самого факта смерти, это было хуже всего. Именно эти мысли заставили ее попытаться сглотнуть, несмотря на пересохший рот, заставили ее истерзанную диафрагму сотрясаться в бесслезных рыданиях.

Всего через несколько лет ее позабудут.

Изредка звонил мобильник. Виброзвонок в заднем кармане давал ей надежду.

После того как звонок замолкал, она в течение часа или двух лежала и прислушивалась к звукам с улицы. А вдруг внизу стоит Кеннет? Вдруг он заподозрил неладное? Он ведь должен был почувствовать. Он же видел, какая дрожь ее охватила, когда они виделись в последний раз.

Она немного поспала и, дернувшись, проснулась, совершенно не чувствуя своего тела. Осталось только лицо. Теперь она вся превратилась в лицо. Сухие ноздри, зуд вокруг глаз, моргание в сумраке. Вот все, что от нее осталось.

Затем она осознала, отчего именно она проснулась. Это был Кеннет или всего лишь ее сон? Она закрыла глаза и внимательно прислушалась. Кто-то находился в доме.

Задержав дыхание, она снова принялась слушать. Ну да, это Кеннет. Она открыла рот, делая вдох. Он стоял под окном у входной двери и кричал. Звал ее по имени, так что его слышал весь квартал, и она почувствовала, как ее губы растягиваются в улыбке, и собрала все оставшиеся силы для самого последнего, спасительного крика. Крика, который призовет к действию стоявшего внизу солдата.

И она закричала так сильно, как только могла.

И настолько беззвучно, что даже сама ничего не услышала.

Солдаты приехали в поцарапанном джипе поздним вечером, и один из них прокричал, что местные последователи Доу[34] спрятали оружие в сельской школе и она должна показать, где именно.

У них была лоснящаяся кожа, и они остались непроницаемо холодны к ее уверениям в том, что она не имеет никакого отношения к режиму Самуэла Доу и знать не знает ни о каком оружии.

Рахиль, а вообще-то Лиза, как звали ее тогда, и ее возлюбленный слышали выстрелы в течение всего дня. Ходили слухи, что арьергард тейлоровских «гориллос» шел в кровавое и мощное наступление, поэтому они уже приготовились к бегству. Не дожидаться же тут, чтобы узнать, пощадит ли новый кровожадный режим людей с их цветом кожи?

Возлюбленный отправился на второй этаж за охотничьим ружьем, и солдаты кинулись на нее, когда она попыталась вынести несколько школьных книг в пристройку. В тот день сгорело много домов, она лишь хотела обезопасить себя.

А они оказались тут как тут – те, что весь день напролет убивали и убивали, желающие освободиться от мучительной агрессии, наэлектризовавшей их тела.

Они перекинулись парой реплик, которые она не поняла, но смысл их взглядов был красноречивее. Она оказалась в неправильном месте. Слишком молодая и слишком доступная девушка в пустом школьном кабинете.

Изо всех сил она дернулась в сторону и вскочила на подоконник открытого окна, где и была схвачена за локти. Они втащили ее обратно и несколько раз как следует пнули, пока она не затихла, лежа на полу.

Какое-то мгновение перед ее лицом мелькали три головы, а затем сверху навалились два тела.

Чувство собственного превосходства и самоуверенность заставили и третьего солдата отставить к стене свой «калашников» и помочь двум товарищам раздвигать ей ноги. Они зажимали ей рот и по очереди вторгались в ее плоть, не переставая истерично хохотать. Она конвульсивно втягивала воздух через слипшиеся ноздри и в какой-то момент услышала, как в соседней комнате вздыхает ее парень. Она опасалась за него. Боялась, что солдаты его услышат и совершат скорую расправу.

Но он стонал совсем тихо. Помимо стонов, не проявляя никакой реакции.

Пять минут спустя она лежала на пыльном полу, уставившись на доску, где всего два часа назад были написаны предложения «Я умею прыгать», «Я умею бегать». Ее любимый скрылся вместе со своим оружием. Хотя ему не составило бы труда пристрелить потных вояк, валявшихся с расстегнутыми ширинками рядом с ней.

Ее парень был молодец, когда все было хорошо. Когда жизнь шла сама собой и ярко светило солнце. Но не тогда, когда она волочила искромсанные тела на свалку и прикрывала их пальмовыми листьями или когда отмывала стены от следов плоти и крови.

В том числе и поэтому ей надо было уходить.

Все случилось за день до того, как она открылась Богу и искренне раскаялась в своем грехе. Но обещания, данного самой себе в тот вечер, когда она стянула с себя одежду и сожгла, в тот вечер, когда до боли отмывала свое лоно, она не забыла никогда.

Если дьявол еще когда-нибудь попадется на ее пути, она возьмет все в свои руки.

И если при этом ей придется нарушить заповедь Господа, пусть это останется между ней и Им.

Исабель охватил страх. Страх от безумной езды Рахили и собственного тотального бессилия как-то повлиять на нее.

Всего какие-то две-три сотни метров, и они окажутся перед шлагбаумом контрольного поста на выезде с моста через Большой Бэльт, а Рахиль все не снижала скорость. Через пару секунд им нужно ехать не более тридцати километров в час, а сейчас на спидометре сто пятьдесят. Впереди с грохотом рассекал ландшафт поезд, в котором ехал Йошуа, и женщина намеревалась догнать его.

– Надо снижать скорость, – крикнула Исабель, когда перед ними возникли платежные терминалы. – Тормози!

Но Рахиль сидела, крепко сжав руль и пребывая в собственном мире. Она должна спасти своих детей.

А что произойдет помимо этого, ей было не важно.

Они увидели, как постовые из терминала для грузового транспорта отчаянно им жестикулируют, несколько машин впереди резко свернули в сторону.

С жутким грохотом они протаранили шлагбаум; в облаке обломков женщин откинуло в сторону, а затем вперед на лобовое стекло.

Будь ее старичок «форд-мондео» на пару лет помоложе или хотя бы подвергнись он модернизации, бросок туловищ вперед был бы остановлен подушками безопасности. «Они неисправны. Может, стоит заменить?» – спросил у нее механик, но это было непомерно дорого. Долгое время Исабель жалела, что отказалась, но точно не сейчас. Если бы подушки мгновенно надулись перед их лицами при такой скорости, пришлось бы совсем худо. Теперь же единственным напоминанием о непозволительной порче государственной собственности являлась вмятина на радиаторе да уродливая трещина, медленно распространившаяся вдоль всего лобового стекла.

Позади развернулась кипучая деятельность. Если полицию еще не успели известить о том, что автомобиль, зарегистрированный на ее имя, снес шлагбаум у моста через Большой Бэльт, значит кто-то спал как убитый.

Исабель тяжко вздохнула и в очередной раз набрала номер Йошуа.

– Мы только что проехали мост! А вы где?

Он сообщил им координаты по GPS, которые она сравнила с их собственным местонахождением. Совсем близко.

– Мне как-то не по себе, – признался Йошуа. – Мне кажется, мы делаем что-то не так.

Она постаралась успокоить его, насколько могла, но, кажется, это не сильно помогло.

– Звони, когда заметишь свет стробоскопа, – сказала Исабель и захлопнула мобильник.

Слева прямо перед съездом под номером 41 они увидели поезд. Жемчужная цепочка огоньков, скользящая по темному ландшафту. Там, в третьем вагоне сидит человек, пребывающий в сильнейшем стрессе.

Когда уже наконец дьявол, будь он проклят, выйдет на связь с ними?

Исабель прижимала к себе телефон, пока они с шелестом преодолевали участок автобана между Хальссковом и съездом номер 40. Никакого голубого мерцания не было и в помине.

– Полиция остановит нас у Слэгельсе, можешь не сомневаться, Рахиль. Зачем ты снесла шлагбаум?

– Сейчас ты видишь вон там наш поезд. Но не видела бы, сбавь я скорость и остановись хотя бы на двадцать секунд. Вот зачем!

– В данный момент я не вижу поезда. – Исабель посмотрела на карту, лежавшую у нее на коленях. – К черту, Рахиль! Состав делает крюк и заезжает в Слэгельсе. Если убийца станет давать условленный знак на участке между Форлевом и Слэгельсе, у нас не будет ни единого шанса. Если только мы не съедем с автобана сейчас же!

Рывок, и съезд номер 40 остался далеко позади. Исабель завертела головой, кусая губы.

– Рахиль, если это то, что я думаю, вероятно, через мгновение Йошуа увидит сигнальный свет. Осталось три пересечения железнодорожных путей с проселочными дорогами, прежде чем покажется Слэгельсе. Прекрасное место для скидывания мешка. Однако прямо сейчас мы не можем покинуть автобан, ведь мы только что проехали мимо съезда.

Она видела, что вновь задела Рахиль за живое. Во взгляде той опять появилось отчаяние. И явно в последнюю очередь она хотела бы услышать звонок телефона в следующие несколько минут.

Вдруг она резко затормозила и свернула на обочину.

– Я дам задний ход.

Она совсем сошла с ума? В глазах Исабель отразилась готовность к катастрофе, она пыталась привести пульс в норму.

– Послушай, Рахиль, – как можно спокойнее начала она. – Йошуа справится один. Нам необязательно присутствовать при моменте сброса мешка. Йошуа прав. Мерзавец все равно свяжется с нами, увидев, что именно лежит в мешке, – говорила Исабель. Но Рахиль не реагировала на слова. У нее в голове был совсем иной план, и Исабель ее понимала.

– Я сдам задним ходом по обочине, – повторила Рахиль.

– Не делай этого.

Она не слушала.

Исабель вывернула ремень безопасности и обернулась. Ей в лицо уже понеслись тысячи автомобильных фар.

– Ты обезумела, Рахиль? Ты убьешь нас. Как это поможет Магдалене и Самуэлю?

Но Рахиль не отвечала. Она молча слушала звук визжащего двигателя и задним ходом летела по обочине.

В этот момент Исабель разглядела синие огни, поднявшиеся над цепочкой холмов в четырех-пяти сотнях метров позади.

– Стоп! – закричала она, и Рахиль отпустила педаль газа.

Рахиль подняла взгляд на синий свет и тут же осознала всю проблему. Коробка передач отчаянно сопротивлялась, когда она прямиком переключилась с задней передачи на первую. За считаные секунды они разогнались до ста пятидесяти километров.

– Молись, чтобы Йошуа не позвонил нам в ближайшие несколько минут и не сказал, что он скинул мешок. Тогда, возможно, мы и успеем. Но ты должна свернуть на тридцать восьмом съезде, не на тридцать девятом, – еле ворочала языком Исабель. – Есть риск, что у тридцать девятого нас уже ждет полиция. Возможно, они уже там. Поезжай до тридцать восьмого, а там свернем на проселочную дорогу, которая ближе к железной дороге. До самого Рингстеда рельсы проложены по сельской местности вдали от автобана.

Она натянула ремень и приклеилась взглядом к спидометру на следующие десять километров. Мерцающие синим светом машины, следующие за ними, явно не намеревались двигаться с таким риском, как они. И она понимала почему.

Когда они подъехали к 39-му съезду, ведущему к Слэгельсе-Си, дорога из города вся осветилась синими мигалками. Значит, через мгновение полиция Слэгельсе окажется там.

К сожалению, она была права.

– Вон там, чуть дальше, Рахиль. Прибавь газу, если можешь, – крикнула она и набрала номер Йошуа. – Где ты сейчас?

Но Йошуа молчал. Означало ли его молчание, что он уже скинул мешок, или это еще худший вариант? Негодяй находится в поезде? Такая возможность прежде не приходила ей в голову. Могло ли такое быть? Все эти сигнальные знаки и бросание мешка из окна поезда – не более чем отвлекающие маневры? Теперь он завладел мешком и уже узнал, что никаких денег в нем нет?

Она обернулась и взглянула на спортивную сумку с деньгами, лежавшую на заднем сиденье.

В таком случае каким образом мерзавец намеревался поступить с Йошуа?

Запах жженой резины постепенно усиливался, и он решил завернуть на стоянку перед самым Роскилле. Отодрав от кузова помятый правый щиток, обошел машину, чтобы оценить масштаб повреждений. Естественно, она не выглядела как новая, и все же он удивился, насколько незаметны последствия ударов.

Когда все немного утрясется, нужно будет привести автомобиль в порядок. Все следы, все без исключения, можно удалить. Нужен только механик в Киле или в Истаде, как получится.

Он закурил и взял письмо, лежавшее в мешке.

Обычно этого ключевого момента он всегда ждал с нетерпением. Встать где-нибудь в темноте неподалеку от пролетающих мимо машин, сознавая, что в очередной раз исполнил свой план. Деньги лежат в мешке, а значит, можно вернуться к эллингу и завершить дело.

На этот раз все было не так. Он до сих пор не мог опомниться от ощущения, охватившего его, когда стоял посреди шоссе и смотрел в мешок с письмом и собственной одеждой.

Они обманули его. Денег не было, вот что самое паршивое.

Он вспомнил исковерканный «форд-мондео» и подумал: хорошо, что эта святоша-крестьянка получила по заслугам. Но вот Исабель его беспокоила.

С самого начала такой ход событий был следствием его собственной ошибки. Если бы он последовал своему инстинкту, то Исабель была бы покойницей еще там, в Виборге, когда разоблачила его.

Но кто мог предположить, что между Рахилью и Исабель возникнет какая-то связь? Все-таки расстояние между Фредериксом и виборгским домом Исабель довольно приличное. Что, черт возьми, он проглядел?

Он глубоко затянулся и как можно дольше удерживал дым в легких. Ни гроша, и все из-за нелепой ошибки. Из-за непростительного промаха и совпадения, объяснение которому указывало только на Исабель. В данный момент он даже не знал, жива она или мертва. Было бы у него лишних десять секунд у того проклятого автомобиля, он бы всадил ей в затылок домкрат.

Тогда он был бы спокоен.

А теперь оставалось надеяться на то, что природа возьмет свое. Авария была действительно ужасной. «Форд» врезался прямо в дерево, а затем перевернулся как минимум десяток раз. Пронзительный скрежещущий звук металла, разбивающегося об асфальт, не успел смолкнуть к тому моменту, когда он вылезал из своего «мерседеса». Как же пассажиркам было выжить после такого?

Он потрогал пульсировавший висок. Чертовы бабы. Почему они просто не последовали его указаниям?

Щелчком он отбросил окурок к изгороди, открыл дверь со стороны пассажирского сиденья, сел в машину, поставив мешок себе на колени, и вытряхнул содержимое.

Амбарный замок от сарая в Ферслеве. Кое-какая его одежда из шкафа и письмо. Вот и все.

Он перечитал письмо. Несомненно, нужно было немедленно как-то реагировать. Те, кто его написал, знали слишком много.

Однако они считали себя в безопасности, вот в чем была их ошибка. Они убедили себя, что роли поменялись и теперь они могут его шантажировать. В данный момент они с большой долей вероятности мертвы, но ему, конечно, еще предстоит это проверить.

Значит, сейчас угрозу для него представлял только муж Рахили, Йошуа, да еще, возможно, брат Исабель, полицейский.

Возможно. Роковое слово.

Он некоторое время сидел, размышляя о ситуации, свет галогеновых фар от потока машин, проносившихся по шоссе, волнами озарял навес на стоянке.

Он не опасался, что патрульные машины разыскивают его. Он был уже в нескольких сотнях метров от места происшествия, когда полиция туда добралась, и, хотя наткнулся на пару несущихся навстречу полицейских машин, прежде чем выехать на шоссе, никто не проявил интереса к еле ползущему по шоссе одинокому «мерседесу».

Конечно, они обнаружат на «форде» следы от столкновения, только с чьим автомобилем? Каким образом они смогут выйти на него?

Нет, сейчас в первую очередь нужно подумать о муже Рахили. О Йошуа. И выцарапать деньги. Кроме того, необходимо позаботиться об устранении всех обстоятельств, которые могут натолкнуть на его след. Придется возрождать предприятие с самых основ.

Он вздохнул. Выдался плохой год.

Он планировал совершить подобным образом десяток дел, прежде чем залечь на дно. И до сих пор ему все удавалось. Миллионы, добытые в первые годы, были разумно размещены и приносили хорошую прибыль, а затем наступил финансовый кризис и разорил его акционные портфели.

Даже похититель и убийца подвергся воздействию свободного рынка и теперь вынужден был начинать все сначала.

– Черт, – бурчал он себе под нос, когда перед ним открылось новое положение дел.

Если его сестрица не получит обещанных денег, у него обнаружится дополнительная проблема. Она могла припомнить кое-какие делишки времен юности. И имена, которым ни в коем случае нельзя всплывать.

Очередная проблема.

Он слышал, что ночью внизу кипела какая-то деятельность, но дежурный врач не приходил.

– У Харди в легких скопилась вода, – сообщил Мортен. – Ему трудно дышать.

Он выглядел обеспокоенным. Казалось даже, что его обычно веселое полное лицо осунулось.

– Что-то серьезное? – спросил Карл.

Было бы очень печально.

– Врач хочет на несколько дней положить Харди в больницу на обследование, чтобы они проверили сердце и прочее. И еще опасаются воспаления легких. Это безумно опасно в ситуации Харди.

Конечно, не стоит давать им шанс.

Он погладил товарища по волосам:

– Поддайся только на эту гадость, Харди, и тебе будет намного хуже. Почему вы меня не разбудили?

– Я сказал Мортену, чтобы он перестал, – прошептал тот с печальным видом. Еще более печальным, чем обычно. – Вы ведь возьмете меня обратно, когда меня выпишут?

– Разумеется, старина. Без тебя тут вообще делать нечего.

Харди слабо улыбнулся:

– Наверное, Йеспер так не думает. Когда он придет вечером домой, ему понравится, если гостиная будет выглядеть как прежде.

Вечером? Карл совершенно позабыл об этом.

– Ну вот, меня тут не будет, когда ты вернешься с работы, Карл. Мортен отвезет меня в госпиталь, так что я буду в надежных руках. Как знать, может, я еще вернусь в один прекрасный день? – Он попытался улыбнуться, хватая ртом воздух. – Карл, у меня кое-что никак не идет из головы.

– Да, говори.

– Помнишь дело Бёрге Бакса, когда обнаружили труп проститутки под мостом Лангебро? Было похоже на несчастный случай по пьяни, возможно, даже самоубийство, но это не так.

Да, Карл отлично помнил. Чернокожая, совсем молодая женщина. Она была абсолютно голая, если не считать сплетенного из медной проволоки кольца на щиколотке. Не особенно обращающая на себя внимания деталь, многие африканки носят подобные безделушки. А вот многочисленные следы от уколов на руках, напротив, были очень даже выразительными. Типичная шлюха-наркоманка, что не совсем свойственно африканским женщинам с Вестебро.

– Ее прибил сутенер, верно? – предположил Карл.

– Нет. Скорее, тот, кто продал ее сутенеру.

Теперь Мёрк вспомнил.

– Это дело напоминает мне о вашем текущем деле с обугленными трупами, обнаруженными на пожарищах, – сказал Харди.

– Ах вот как. Из-за медного браслета на щиколотке?

– Именно. – Он два раза тяжело опустил веки. Равносильно киванию. – Девушка больше не хотела работать. Она хотела домой, но не заработала достаточно денег, так что ничего не вышло.

– И ее убили.

– Да, африканки верят в вуду, а эта девушка не верила, и вся система оказалась под угрозой. Ее нужно было убрать.

– И на нее надели браслет, чтобы напомнить другим проституткам о том, что бунт не останется безнаказанным – ни против шефа, ни против вуду.

Харди опять дважды опустил веки:

– Да. Кто-то вплел в браслет перья и волосы и прочую ерунду. Остальные африканские девушки поняли намек.

Карл промокнул уголки рта. Харди абсолютно верно все уловил.

Провинция Гильменд была для Кеннета синонимом ада. Песчаная пустыня – его ночным кошмаром. Одна поездка в Ирак и две в Афганистан – более чем достаточно.

Ежедневно ему приходили электронные письма от боевых товарищей. Многочисленные слова о дружбе и чудесных временах, и ничего о том, что творилось на самом деле. Все просто хотели выжить. Из этого и исходили.

Потому он решил для себя, что с прошлым покончено. Куча хлама на обочине. Блуждания во тьме. Блуждания днем. И бомб хватало. Глаза, прикованные к биноклю. Удача не входила в число его попутчиков.

А потому теперь он сидел в своем маленьком доме в Роскилле и пытался заглушить прежние эмоции, позабыть прошлое и жить дальше.

Однажды он убил человека, но никому не рассказывал об этом. Это произошло в ходе кратковременной стычки. Даже его товарищи не успели заметить. Труп чуть поодаль от остальных – его рук дело. Совсем молодой юноша, ранение в трахею. Единственное, что послужило ужасным опознавательным знаком воина-талиба, – это лишь легкий пушок на щеках и подбородке.

Нет, он никому об этом не рассказывал, в том числе и Мие. Едва ли подобные истории будут вертеться на устах, когда задыхаешься от любви.

Впервые увидев ее, он понял, что Мия приведет его к безоговорочной капитуляции.

Она заглянула ему в самую душу, когда он взял ее за руку. В тот момент все и произошло. Полная и безоговорочная капитуляция. Таящееся до поры томление и надежда вдруг обнаружили себя. И они слушали друг друга, переполняясь эмоциями, и знали, что их встреча повторится.

Она дрожала, рассказывая, когда ожидает возвращения мужа. И была готова к новой жизни.

Последний раз они виделись в субботу. Он пришел неожиданно и, как они договаривались, держал под мышкой газету.

Мия была одна, но очень взволнованная. Попросила не допытываться ни о чем. Явно не предполагая того, что случится дальше.

Если бы у них было еще несколько секунд, он уговорил бы ее уйти с ним. Собрать все необходимые вещи, взять на руки Бенджамина и покинуть дом.

Она согласилась бы, если бы в этот момент ее муж не заехал в ворота участка. А потом у них оказалось бы предостаточно времени на распутывание узлов, оставшихся от неудач прошлой жизни.

А вместо этого ему пришлось уйти, потому что она попросила. Через заднюю дверь. Прочь во тьму, подобно трусливому псу. Даже не забрав велосипед.

С тех пор мысли об этом поступке не отпускали его ни на секунду.

Легкая походка. Морщины, идеально распределенные по лицу и подчеркивающие мужское начало. Кричаще дорогая одежда.

Гениальное сочетание элементов, заставившее Карла почувствовать себя кошачьим недоноском.

– Это и есть Крис, – представила Мона мужчину и одарила Карла совсем коротким объятием. – Мы с Крисом были вместе в Дарфуре. Крис – специалист по военным травмам и более-менее постоянно работает на «Врачей без границ». Правильно я говорю, Крис?

Она сказала «были вместе в Дарфуре». Не «работали вместе в Дарфуре». Не нужно быть психологом, чтобы понять разницу. Мёрк уже ненавидел этого идиота, провонявшего туалетной водой.

– Я более-менее в курсе вашей проблемы, – приступил тот и обнажил идеально ровные и белоснежные зубы. – Мона согласовала со своим начальством, что ей нужно сообщить обо всем мне.

«Согласовала с начальством – какой бред! – подумал Карл. – А почему бы не спросить меня?»

– А вы не будете против?

А, вот теперь он все-таки поинтересовался. Посмотрел на Мону, ответившую ему милой наигранной улыбкой. Вот ведь черт.

– Разумеется, нет, – ответил Карл. – Я абсолютно уверен, что Мона для всех делает все, что в ее силах.

Он ответил улыбкой на улыбку парня, и Мона заметила это. Весьма своевременно.

– Мне дали тридцать часов, чтобы помочь вам встать на ноги. Как я понял от вашего шефа, вы ценитесь на вес золота.

Мёрк чуть посмеялся. Значит, к настоящему моменту этот тип уже много чего успел узнать.

– Вы говорите, тридцать часов?

Неужели ему предстоит больше суток провести вместе с этим статным красавчиком?

– Да, давайте посмотрим, насколько тяжела ваша травма. Но в большинстве случаев тридцати часов хватает за глаза.

– Вот как!

Черт, да они шутят.

Они сели напротив него. С уст Моны не сходила чертовски милая улыбка.

– Когда вы думаете об Анкере Хойере и Харди Хеннингсене, вместе с вами находившимися в загородном доме на Амагере, где в вас стреляли, какое первое чувство у вас появляется? – приступил мужчина.

У Карла по спине побежали мурашки. Какое чувство?

Транс. Заторможенность. Окоченевшие руки.

– Что это случилось давным-давно, – ответил он.

Крис кивнул и продемонстрировал, каким образом он приобрел лукавые морщинки в уголках глаз.

– Будь начеку, верно, Карл? Но меня предупредили. Я просто хотел убедиться, что дело обстоит именно так.

Громы небесные, ему что, предстоит боксерский матч? Будет любопытно.

– Вы в курсе, что супруга Харди Хеннингсена подала заявление на развод?

– Нет, Харди мне ничего не сказал.

– Насколько мне удалось понять, у нее есть определенная симпатия к вам. Однако вы отклонили ее попытку к сближению. Вы приходили поддержать ее, так я понял ее слова. И подобный поступок приоткрывает в вас кое-какие качества, запрятанные за непроницаемым фасадом. Что вы на это скажете?

Карл нахмурился:

– Какое отношение ко всему этому имеет Минна Хеннингсен? Скажите мне начистоту, вы ходите по моим друзьям и за моей спиной расспрашиваете их? Мне плевать.

Парень повернулся к Моне:

– Вот видишь. В точности как я предполагал.

Они обменялись улыбками.

Еще одно неверное слово, и он обмотает язык этого мерзавца вокруг его шеи пару-тройку раз. Будет весьма неплохо смотреться вкупе с золотой цепочкой, торчащей из V-образного выреза.

– Ты хочешь обидеть меня, Карл, верно? Утереть мне нос, как я заметил, пнуть меня ко всем чертям. – Крис посмотрел прямо в глаза Мёрку, которого почти поглотила их синева. Затем взгляд его изменился. Он посерьезнел. – Успокойся, Карл. Я действительно на твоей стороне, а тебе ведь и вправду нехорошо, я знаю. – Он поднял руку и остановил его. – Спокойно. Если в данный момент ты размышляешь над тем, кого в этой комнате мне больше всего хочется поиметь, то открою секрет – это ты.

У Карла на секунду отвисла челюсть.

«Успокойся», – приказал он себе. Конечно, осознание того, как чувствует себя этот бедняга, отчасти примиряло с ним, но успокоиться совершенно Карл не мог.

Они распрощались, обсудив расписание предстоящих встреч, и Мона наклонилась к Карлу близко-близко, так что он почувствовал, как у него екнуло сердце.

– Увидимся сегодня вечером у меня? Часиков в десять? Сможешь улизнуть из дома или тебе нужно побыть с твоими мальчиками? – прошептала она.

Перед внутренним взором Карла предстало обнаженное тело Моны, и тут же явилась возмущенная рожа Йеспера.

Выбор очевиден!

– Итак, войско вновь в сборе, – раздалось в коридоре мычание Ирсы за секунду до того, как ее голова просунулась в дверь Карла.

Видимо, она очень торопилась добраться до подвала, так как ее кудряшки торчали во все стороны.

– Скажите, что вы меня любите, – прочирикала она и хлопнула на стол перед Карлом пачку аэрофотоснимков.

– Ирса, неужели ты нашла дом? – во всю глотку заорал Асад из шкафа с принадлежностями для уборки.

– Нет. Я нашла множество любопытных объектов, но только не эллинг. Фотоархив расположен в том порядке, в каком я предпочла бы рассматривать строения подробнее, будь я на вашем месте. Я обвела в кружок постройки, которые показались мне подходящими.

Карл взял стопку и посчитал страницы. Пятнадцать листов и, по ее словам, ни одного эллинга. Вот ведь дьявол.

Он посмотрел на даты. Большинство снимков сделано в июне 2005-го.

– Так, – буркнул он, – Ирса, эти фотографии сделаны спустя девять лет после убийства Поула Холта. За это время злополучный сарай могли снести семнадцать раз.

– Семнадцать раз? – вклинился Асад. – Нет, Карл, это невозможно.

– Просто такое выражение. – Карл глубоко вздохнул. – А других снимков у нас нет?

Ирса несколько раз моргнула. Видимо, это означало: ты что, издеваешься надо мной?

– Знаешь что, господин криминальный вице-инспектор, – сказала она. – Если сарай за это время снесли, какое в таком случае нам до него вообще дело, а?

Мёрк покачал головой:

– Нет, Ирса, дело до него есть. Не исключено, что убийца по-прежнему владеет данным строением, а значит, вполне может случиться, что там мы его и подловим, правда? Так что отправляйся-ка наверх к Лизе и поищи более старые фотографии.

– Вот этих вот пятнадцати кусочков? – Она указала на стопку.

– Нет, Ирса. Нам нужны снимки ранее тысяча девятьсот девяносто шестого года всей береговой линии в районе фьордов. Кажется, совсем несложно понять.

Она тряхнула кудряшками и, ковыляя в спортивных тапочках к выходу, выглядела уже не столь заносчивой, как прежде.

– Ей будет сложно выполнить работу так же прилежно, – заметил Асад, размахивая в воздухе рукой, как будто обжегся. – Ты заметил, как ее задело то, что она сама не подумала про даты?

Карл услышал жужжание и проследил, как муха села на потолок. Очередной раунд издевательства.

– Заткнись, Асад, она прекрасно справится.

Тот помотал головой:

– Да уж, Карл. Не важно, насколько мягко ты приземлился на кол, твоя задница все равно будет болеть, когда ты встанешь.

Карл нахмурился. Бог его знает, к чему эта наглядная картинка.

– Скажи мне, – вырвалось у него. – У тебя все пословицы про задницу?

Асад заулыбался:

– Я знаю еще парочку. Но они неприличные.

Ладно. Если это пример сирийского юмора, Карлу придется забыть о смехе, если он вдруг будет иметь несчастье получить приглашение в эту страну.

– О чем тебе рассказал Мартин Холт в ходе допроса, Карл?

Мёрк открыл блокнот. Там было написано немного, но информация оказалась весьма полезной.

– Мартин Холт, вопреки моим ожиданиям, вполне симпатичный человек, – начал Карл. – Ваше гигантское письмо повергло его в шок.

– То есть он согласился рассказать о сыне?

– Да. Рассказывал без перерыва в течение получаса, с трудом владея своим голосом. – Карл достал сигарету из нагрудного кармана и немного помял ее в пальцах. – Дьявол, как ему необходимо было выговориться! Годами он не рассказывал никому о своем старшем сыне. Это причиняло чудовищную боль.

– Что там у тебя написано?

Карл спокойно закурил, подумав о никотиновой зависимости Якобсена. Зачастую люди оказываются на таких заоблачных высях, что перестают владеть собой. По крайней мере ему это не грозит.

– Мартин Холт сказал, что наш фоторобот вполне достоверный, но глаза чересчур близко расположены. Усы слишком густые. А волосы чуть меньше прикрывают уши.

– То есть нам надо переделать его? – спросил Асад, отмахиваясь от дыма.

Карл покачал головой. Интерпретация Трюггве ничуть не хуже. Просто каждый видит по-своему.

– Самым важным в рассказе Мартина Холта оказалось то, что он смог точно сказать, каким образом и в каком месте похититель получил выкуп. Все случилось путем примитивного сбрасывания мешка из поезда. Этот человек подал сигнал светом стробоскопа, и…

– Что такое стробоскоп?

– Что это такое? – Карл затянулся посильнее. – Ну, источник мигающего света, как на дискотеках. Он мигает яркими вспышками.

– А-а! – Асад улыбнулся. – И кажется, словно вокруг тебя все движутся какими-то рывками, как в старых фильмах. Я понял.

Карл присмотрелся к сигарете. в ней как будто ощущался привкус какого-то сиропа.

– Холт точно указал место, где состоялся перехват денег. На перегоне между Слэгельсе и Сорё, прямо у железной дороги. – Карл достал карту и показал. – Непосредственно вот здесь, между Ведбюсёндер и Линдебьерг Люнде.

– Наверное, удачное место, – заметил Асад. – Близко к железной дороге и не так уж далеко от шоссе, так что можно быстренько смотаться.

Карл скользнул взглядом вдоль железнодорожных путей на карте. Да, Асад прав. Место прекрасное.

– А каким образом похититель обеспечил присутствие отца Поула в этом месте? – спросил Асад.

Карл достал пачку сигарет и пристально изучил ее. Черт его знает, есть ли на дне следы патоки.

– Ему было дано указание сесть на конкретный поезд, направлявшийся из Копенгагена в Корсёр, и следить за мигающим знаком. Он должен был сидеть в купе первого класса с левой стороны, а заметив свет, выбросить мешок с деньгами из окна.

– Когда ему сообщили, что Поул убит?

– Когда? Он получил инструкцию по телефону, где ему можно забрать детей. Но когда они с женой туда приехали, на поле лежал один Трюггве. Его каким-то образом лишили сознания, видимо, при помощи хлороформа. И именно Трюггве рассказал родителям о том, что Поул мертв и что они могут лишиться еще кого-то из детей, если каким-то образом распространят информацию о похищении. Помимо ужасного сообщения о смерти Поула огромное впечатление на Мартина Холта и его жену произвел Трюггве, пребывающий в глубочайшем шоке после пережитого.

Асад задрал плечи к самым ушам, и, видимо, по его телу побежали мурашки.

– Если бы это были мои дети… – Он провел по горлу указательным пальцем и склонил голову набок.

Карл не сомневался в том, что его помощник способен на такое. Он вновь перевел взгляд на пачку сигарет.

– И наконец, Мартин Холт рассказал мне еще кое-что, что может оказаться для нас полезным.

– Что именно, Карл?

– На брелоке с ключами от машины у похитителя висел маленький шарик от боулинга с цифрой один.

На столе Карла зазвонил телефон. Наверное, звонит Мона, чтобы поблагодарить Карла за оказанную любезность.

– Вице-комиссар полиции Мёрк, – прогремел в трубке голос Клэса Томасена. – Карл Мёрк, я лишь хочу сообщить, что мы с моей супругой воспользовались прекрасной утренней погодой и проплыли всю оставшуюся часть маршрута. По нашим оценкам, со стороны моря не заметно ничего подходящего, однако в некоторых местах на берегу наблюдается довольно густая растительность, так что мы отметили сомнительные места.

Опять же ничто не мешало им попытать старой доброй удачи.

– Как по-вашему, какой из участков наиболее вероятный? – спросил Карл, гася сигарету.

– Уф! – Видимо, Томасен еще стоял на пирсе. – Скорее всего, нам следует сосредоточиться на Эстскове неподалеку от Сёндербю, а также на Боунэсе и Нордсковене. Были еще кое-какие участки, сильно заросшие по берегу, однако, как я уже говорил, мы не обнаружили ничего, стопроцентно подходящего под описание. Сегодня я поговорю с лесником из Нордсковена. Посмотрим, принесет ли это какие-то результаты.

Карл отметил три упомянутые территории и поблагодарил Клэса. Пообещал передать привет его прежним коллегам, которые, видимо, уже давным-давно не работали в префектуре, но говорить об этом было необязательно. Обмен любезностями закончился.

– Ничего, – констатировал Карл, поворачиваясь к Асаду. – Ничего конкретного от Томасена, но он указал вот на эти три района как наиболее вероятные. – Карл обозначил их на карте. – Посмотрим, чем порадует нас Ирса, а затем сопоставим сведения. А пока можешь продолжить свою работу.

– Посмотрите, что у меня для вас есть. – С этими словами Лиза протянула Карлу огромный букет роз, завернутый в целлофан.

Мёрк отложил телефонную трубку. Что еще за чертовщина?

– Лиза, никак ты делаешь мне предложение? Как вовремя ты оценила мои качества по достоинству…

Она состроила глазки:

– Эту прелесть доставили в отдел «А», но Маркус считает, что букет по праву должен достаться вам.

Карл нахмурился:

– За что?

– О Карл, ладно тебе. Ты прекрасно знаешь.

Он пожал плечами и покачал головой.

– Они отыскали последний мизинец с углублением по периметру кости. Обследовали пожарище еще раз и обнаружили палец в куче пепла.

– И в связи с этим нам преподносят цветы? – Карл почесал в затылке. Может, розы тоже отыскали на пепелище?

– Нет, не в этой связи. Но пускай лучше расскажет сам Маркус. Букет прислал Торбен Кристенсен, страховщик. Полицейское расследование сэкономило его фирме кучу денег.

Она ущипнула Карла за щеку, подобно дядюшке, который не умеет по-другому выражать свое одобрение, и провальсировала обратно.

Карл вытянул шею. Он не мог отказать себе в удовольствии проследить за красивой попкой.

– Что тут происходит? – спросил Асад из коридора. – Нам уже скоро выезжать.

Карл кивнул и набрал номер шефа.

– Асад тут интересуется, почему розы достались нам? – сразу приступил он к делу, едва заслышав голос Якобсена.

За репликой последовала реакция, которую можно было истолковать как выражение радости.

– Карл, мы допросили владельцев всех трех компаний, пострадавших от огня, и теперь у нас на руках три исчерпывающих объяснения. Вы оказались абсолютно правы. Они были вынуждены взять кредиты под высокие проценты, а когда не смогли выплачивать их, коллекторы оказали давление и потребовали погашения основной суммы. Преследования, телефонные угрозы. Жесткие угрозы. Сборщики долгов становились все отчаяннее, но что толку? Фирмы, имеющие проблемы с ликвидностью, не могут обратиться в другое место за деньгами в долг.

– А с коллекторами что случилось?

– Мы не знаем, но наша версия заключается в том, что организаторы их ликвидировали. Сербская полиция сталкивалась с подобными вещами и раньше. Большие бонусы предназначались для сборщиков, которые вовремя возвращали деньги, и нож – для тех, кто не справлялся с обязанностями.

– Неужели они не могли просто поджигать строения, не убивая наемных работников?

– Могли, но другая версия заключается в том, что они посылали самых неудачливых коллекторов в Скандинавию, так как здешний рынок имеет репутацию более простого для проворачивания подобных операций. А когда дело кончалось неудачей, им необходимы были наглядные примеры, на которые не могли не обратить внимание в Белграде. Нет никого хуже для денежных мешков, чем неумелый коллектор или тот, кого нельзя контролировать и на кого нельзя положиться. Так что убийства, изредка имеющие место то тут, то там, помогают поддерживать дисциплину.

– Хм. Они избавлялись от плохой рабочей силы в Дании. А случись так, что преступников поймают, естественно, наиболее выгодно, чтобы это произошло в правовом государстве, где наказание окажется более мягким, сдается мне.

– Ну вот, Карл, – подвел итог шеф. – Безусловно, на сегодня нам удалось доказать, что на рассмотрении у страховых компаний есть несколько дел, по которым невозможно требовать полной компенсации. А это большие деньги. Поэтому страховщик послал нам розы. А кто заслужил этот букет больше вас?

Явно это признание далось боссу нелегко.

– Отлично. Значит, у вас освободился народ для других задач, – заметил Карл. – Так что, думаю, они должны спуститься ко мне и помочь.

На другом конце провода послышалось что-то похожее на смех. Вероятно, такое предложение в планы шефа не входило.

– Да-да, Карл, конечно, нам еще есть чем заняться в связи с этими делами. Нам осталось найти виновных. Но ты прав. У нас, кроме всего прочего, еще и конфликт группировок на повестке дня – не стоит ли нам направить «освободившийся», как ты говоришь, народ на его разрешение?

Асад стоял в дверях, когда Карл положил трубку. Видимо, он наконец-то прочувствовал датский климат. По крайней мере, в марте такого толстого пуховика Карлу ни на ком не доводилось видеть.

– Я готов, – сказал Асад.

– Две минуты, и я тоже готов.

Карл набрал номер Брандура Исаксена. Его прозвали «соломенной сосулькой», имея в виду недостаток в нем шарма. Это был человек, знающий все о том, что происходит в «Стейшн Сити», полицейском участке, где работала Роза, до того как ее перевели в отдел «Q».

– Да. – Исаксен был лаконичен.

Карл объяснил ему суть своего звонка, но собеседник в голос рассмеялся:

– Не знаю уж, что конкретно с Розой не так, но она действительно странновата. Слишком много пила, отправилась на санную прогулку с молодыми курсантами полицейской академии… В общем, безумная дамочка с зудом во всех местах сразу. А почему ты интересуешься?

– Да просто так, – сказал Карл и положил трубку.

Затем вошел под своим именем на сайт Регистра народонаселения. «Сандалпаркен, 19» – написал он рядом с окошком для имени. Полученный ответ исключал какую-либо ошибку. «Роза Мария Ирса Кнудсен» – стояло под номером социального страхования.

Карл покачал головой. Оставалось надеяться, что в один прекрасный момент перед ним не предстанет еще и Мария. Двух версий Розы было более чем достаточно.

– Ой, – вырвалось у Асада, стоявшего за спиной Карла. Он тоже все видел.

– Асад, позвони ей немедленно.

– Ты ведь не обрушишься на нее прямо сейчас, Карл?

– Ты ненормальный? Лучше уж прыгнуть в ванну с ядовитой коброй, – ответил Мёрк.

Признаться Ирсе в том, что они знают, что она на самом деле Роза? Вот тут-то и начнется настоящий сумасшедший дом.

Когда парочка вернулась, Ирса уже полностью нарядилась. Пальто, варежки, шарф и шляпа. Похоже, Асад и Ирса готовятся выиграть у носителей паранджи соревнование по максимальному покрытию тела одеждой.

Карл взглянул на часы. Отлично. Конец рабочего дня. Ирса собралась домой.

– Я хотела тебе сказать… – Она запнулась, увидев у Карла букет. – Ого, что это у тебя за красивые цветы?

– Передай этот букет Розе от нас с Асадом, – сказал Карл и протянул ей великолепие. – Пожелай ей скорейшего выздоровления. Передай, что мы надеемся в ближайшее время увидеть ее снова. Можешь также сказать, что эти розы для Розы. Мы действительно очень часто о ней вспоминаем.

Ирса замерла и мгновение стояла молча, а пальто медленно сползало у нее с плеча. Своего рода победа, можно так сказать.

На этом закончился рабочий день.

Звук был неотчетливым и летел откуда-то издалека. Как завершение сна, который все же никак не кончится. Как голос матери, который сложно вспомнить.

– Исабель, Исабель Йонссон, проснитесь! – гремело где-то, словно голова оказалась чересчур большой для усвоения этих слов.

Она чуть повернула тело и ощутила нечто иное, чем гнетущие объятия сна. Смутное чувство парения между тем, что было, и тем, что есть.

Кто-то потряс ее за плечи. Мягко, аккуратно, но несколько раз.

– Исабель, вы очнулись? – спросил голос. – Старайтесь дышать глубоко.

Она почувствовала, как какие-то щелчки проплывают мимо ее лица, но конкретно определить их источник не могла.

– Вы попали в аварию, Исабель, – сказал кто-то.

Это она и сама каким-то образом знала.

Разве это не только что произошло? Ощущение вихря, и выродок, приближающийся к ней в темноте. Кажется, так?

Ее укололи в руку. Это реальность или только ее воображение?

Вдруг она ощутила, как кровь хлынула в голову. Как разум сконцентрировался и мысли преобразовали хаос в порядок. Но она не желала такого порядка.

Наконец она осознала. Он! Мужчина! Она смутно его помнила. У нее перехватило дыхание. Почувствовала, как пульсирует в висках и как потребность откашляться вызвала приступ удушья.

– Исабель, успокойтесь, – произнес голос.

Она ощутила, как кто-то берет ее за руку и слегка сжимает.

– Мы сделали вам укол, чтобы вы слегка проснулись. Всего-навсего.

Чья-то рука снова сжала ей кисть.

«Да! – говорило все ее тело. – Сожми руку в ответ, Исабель. Покажи, что ты жива, что ты еще здесь».

– Вы получили тяжелые травмы, Исабель. Вы находитесь в реанимации Королевской больницы. Вы понимаете, что я говорю?

Она задержала дыхание и изо всех сил постаралась кивнуть. Осуществить малейшее движение. Просто чтобы дать о себе знать.

– Хорошо, Исабель. Мы видим.

Ей вновь сжали руку.

– Мы зафиксировали ваше тело, так что у вас не получится двигаться, если вы попробуете. У вас множественные переломы, но вы поправитесь. Прямо сейчас мы очень заняты, но когда у персонала будет чуть посвободнее со временем, к вам придет медсестра и подготовит вас к переводу в другое отделение. Исабель, вы понимаете меня?

Она слегка дернула шейными мышцами.

– Хорошо. Мы понимаем, что сейчас вам сложно общаться, но спустя некоторое время вы вновь сможете говорить. У вас повреждения челюсти, поэтому мы на всякий случай ее зафиксировали.

Теперь Исабель почувствовала: что-то сдавливает ей голову. К бедрам прикреплены какие-то мешки, словно ее закопали в песок. Она попыталась открыть глаза, но они не слушались.

– По вашим бровям я вижу, что вы пытаетесь открыть глаза, Исабель, но нам пришлось надеть вам повязку. У вас в глазах было очень много осколков стекла. Но вы сможете видеть – через пару недель солнце вновь будет светить для вас.

Через пару недель! Что же все-таки стряслось? Откуда взялся этот хруст в сопротивляющемся любому движению теле? Почему сейчас она ничего не может?

«Давай же, Исабель, – расползался шепот по ее телу. – Какой ужас произошел? Что именно случилось? Мужчина, да. А конкретнее?»

И тут она подумала, что реальность – это очень много разных вещей сразу. Возлюбленный, который так и не появился, но жил в ее мечтах. Канат, прикрепленный к потолку спортзала, до конца которого она так и не смогла добраться. А кроме того, реальность была и тем, что еще не произошло. И еще давление в висках. Такое явное ощущение.

Исабель медленно вдохнула и вняла этим раздражителям, которые все вместе складывались в ее сознание. Сначала появился дискомфорт, затем беспокойство и, наконец, трепет, вместе с которым в ее сбивчивый ход мыслей вошли отдельные лица, звуки и слова.

Она опять обратила внимание на рефлекторный вздох, сопровождавший осознание.

Дети.

Мужчина, он же похититель.

И Рахиль.

– Хм-м-н-н-н, – услышала она изданный ею самою звук, раздавшийся из-за стиснутых зубов.

– Да, Исабель!

Она почувствовала, как рука разжалась и теплый поток воздуха скользнул по лицу.

– Что вы сказали? – Лицо склонилось совсем близко.

– А-а-э-э-х.

– Кто-нибудь понимает, что она говорит? – спросил кто-то, слегка отдалившись.

– А-а-р-г-ль.

– Вы говорите про Рахиль?

Она издала краткий звук. Да, именно.

– Так вы называете женщину, вместе с которой вы к нам поступили?

Опять тот же краткий звук.

– Рахиль жива, Исабель! Она лежит рядом с вами, – произнес другой голос откуда-то от изножья. – Она пострадала сильнее вас. Намного сильнее. Не знаю, справится ли, но сейчас она жива, и кажется, у нее сильный организм. Мы надеемся на лучшее.

Карл провел ночь у Моны, и тело его было как следует вымотано. На этот раз она не ждала от него сладостных речей или заверений в том, что она для него единственная и неповторимая. Она просто это знала, стягивая через голову блузку и освобождаясь от нижнего белья с невероятным изяществом. После чего Карлу потребовалось полчаса на то, чтобы понять, где он находится, а затем еще полчаса, чтобы прикинуть, выдержит ли он еще один раунд.

Мона была иной, чем та женщина, что отправлялась в Африку. Внезапно она стала близкой и ощутимой. Мелкие морщинки вокруг глаз, вытягивавшие из него весь дух, когда они начинали сгущаться. Неровности по краю губной помады вот-вот растянутся в улыбку, которая спутает все его мысли.

«Если в принципе существует на свете моя женщина, то она передо мной», – подумал он, когда она вновь приблизилась к нему, горячо дыша, и нежно его погладила.

Следующим утром, когда Мона разбудила Карла, она уже была полностью одета и готова к новому рабочему дню. Чувственная, улыбающаяся и легко парящая. Какие еще доказательства нужны, когда одеяло прибивает тебя к кровати, а ноги словно налиты свинцом? Эта женщина целиком и полностью его покорила.

– А что с тобой, собственно, стряслось? – поинтересовался Асад, когда они столкнулись у служебного автомобиля.

Карл был не в состоянии ответить. Как можно что-то говорить, когда тело до сих пор напоминает тушеную говядину, а мошонка пульсирует, как зубной абсцесс?

– Сейчас будет Ведбюсёндер, – вымолвил Асад спустя полчаса тупого глазения на разделительную полосу.

Карл перевел взгляд с навигатора на небольшую группу домов и хуторов, затем оглядел ландшафт – сплошные поля. Несколько домов, приличное асфальтовое шоссе. В разной пропорции сгруппированные деревья и кустарники. Совсем неплохое место для получения выкупа.

– Нужно подъехать вон к тому строению. – Асад указал вперед. – Переедем через мост, там надо будет смотреть в оба.

Как только неподалеку от железнодорожного моста показался первый хутор, Карл узнал местность, описанную Мартином Холтом. Дома по обе стороны дороги. Железнодорожное полотно справа за домами. Чуть поодаль несколько отдельно стоящих зданий, а затем прямая дорога наперерез железнодорожным путям. Позади узкий перелесок, затем более густая растительность на повороте. Там и находилось место, где по крайней мере две жертвы похитителя сбросили из окна поезда мешки с выкупом.

Полицейские припарковали машину у выезда на узкую эстакаду, не выключая фары, чтобы остальные водители могли разглядеть их в туманном утреннем свете. Карл не без труда выкарабкался из машины и раздумывал, не ободриться ли сигаретой, а Асад тем временем уже разглядывал налипшие ему на ноги пучки травы.

– Мокровато тут, – произнес он, обращаясь скорее к самому себе. – Сыро. Недавно прошел дождь, но не такой уж и сильный. Взгляни. – Он указал на следы, оставленные колесами. – Вот. Машина доехала вот досюда тихо и спокойно. – Он опустился на корточки. – А вот здесь он как следует газанул, словно вдруг заторопился.

Карл кивнул:

– Ну да, или колеса просто-напросто забуксовали на мокрой почве.

Карл прикурил и огляделся. Они познакомились с двумя мужчинами, которые скинули мешки с выкупом из окна поезда вот на этом лугу, но ни один из них не видел автомобиля. Они видели лишь мигающий свет.

В обоих случаях поезд ехал с востока, так что мешок мог приземлиться где угодно, вплоть до отдельно стоящего дома в нескольких сотнях метров от места, где они сейчас находились. Дом выглядел недавно отремонтированным, и, возможно, теперешние хозяева заселились в него уже после 2005 года, когда отец Эмиля Флемминга Мэдсена скинул тут свой мешок. Как бы то ни было, вряд ли здесь можно увидеть что-то, что продвинет их расследование, таково было ощущение.

Карл сцепил руки на затылке и потянулся, сигаретный дым в уголке его рта смешался с влагой, выжимаемой из почвы мартовским теплом. Аромат Моны все еще сидел у него в ноздрях. И как же тут, черт возьми, можно нормально думать? Как тут вообще можно думать о чем-либо, кроме того, чтобы увидеть ее снова?

– Смотри, Карл. Вон от дома отъезжает автомобиль. – Асад показал в направлении отдельно стоящего дома. – Давай остановим его?

Карл бросил окурок и втоптал его в асфальт.

Она выглядела напуганной, женщина, сидевшая за рулем, когда парковала машину прямо за мигающим полицейским автомобилем.

– Что случилось? – спросила она. – У меня что-то не так с фарами?

Карл пожал плечами. Откуда ему знать?

– Мы интересуемся этим участком земли. Он принадлежит вам?

Женщина кивнула:

– Да, до деревьев. А что такое?

– Здравствуйте, меня зовут Хафез эль-Асад, – представился Асад и протянул ей в окно свою волосатую руку. – Вы никогда не видели, чтобы кто-то выбрасывал здесь что-нибудь из поезда?

– Нет, а разве кто-то должен что-то выбросить? – выразила она недоумение.

Взгляд ее заблестел чуть оживленнее. Так, значит, речь не о ней.

– Не один раз. Возможно, несколько лет назад. Вы не замечали никакого автомобиля, который стоял тут в ожидании?

– Ничего не знаю про несколько лет назад. Мы только недавно въехали. – Она облегченно улыбнулась. – Да-да, только что закончили строительство. Вы еще можете видеть с другой стороны дома строительные леса. – Она показала, где именно, и взглянула на Карла; видимо, ей показалось, что он больше смыслит в строительных лесах, чем Асад.

Карл уже собирался поблагодарить ее. Отступить, подобно таможеннику, и дать ей возможность продолжить путешествие. Взять очередную сигарету и продолжить думать о Моне.

– Но не далее как позавчера, когда произошла эта жуткая авария у Линдебьерг-Люнге, здесь как раз останавливался какой-то автомобиль, – продолжала женщина.

Карл понимающе кивнул. Отсюда и следы от колес.

Выражение ее лица изменилось.

– Я слышала, там была какая-то погоня. И пассажирки одной из машин серьезно пострадали. Мой деверь – двоюродный брат одного из спасателей. Он сказал, что они вряд ли выживут.

Да уж, подумал Карл, езда за городом может быть по-настоящему опасной. А чем еще, черт возьми, заняться людям, помимо того что давить на педаль газа?

– А как выглядела машина, которая здесь остановилась? – спросил Асад.

Уголки ее губ опустились.

– Мы видели только задние красные огни, затем и они погасли. Нам как раз хорошо видно это место из окон гостиной, когда мы сидим и смотрим телевизор. Мы с мужем решили, что они остановились, так как им приспичило поцеловаться.

Она покачала головой. Видимо, это означало, что здесь нет ничего запретного, ведь и она сама была не чужда подобным порывам.

– Но потом вдруг автомобиль уехал, – продолжала она свой рассказ. – Мы увидели свет фар другого автомобиля, но и он тоже быстро скрылся из поля нашего зрения. Мой муж потом предположил, что одна из этих двух машин вскоре и разбилась. Он у меня всегда так драматично настроен.

– Вы утверждаете, что дело происходило в понедельник? – Карл взглянул на следы.

Тот, кто здесь остановился, выбрал стратегически правильное место во многих отношениях. Отличный обзор. Близко к железной дороге. И случись что-то неожиданное, через секунду можно очутиться на шоссе.

– Вы упомянули несчастный случай, – продолжил он задавать вопросы. – Где, вы говорите, это произошло?

– С противоположной стороны от Линдебьерг-Люнге. Моя сестра когда-то жила в нескольких сотнях метрах от этого места. – Она чуть качнула головой. – Теперь-то она перебралась в Австралию.

Женщина сказала, что ей как раз нужно ехать в том направлении, так что они могут следовать за ней.

По лесу она ехала не более пятидесяти километров в час, и Карл буквально следовал по пятам.

– Может, выключишь синюю мигалку? – спросил Асад.

Карл с досадой покачал головой. Да уж, почему бы и нет? И о чем он только думал? Кортеж, двигающийся со скоростью черепахи, представлял собой поистине комическое зрелище.

– Вон, смотри. – Асад показал на дорожное полотно в том месте, где солнце наконец-то высушило утреннюю сырость.

Карл тоже увидел. Следы от тормозного пути на встречной полосе, и через десять метров такие же, но уже на их половине дороги.

Асад наклонился к лобовому стеклу и прищурился. Вероятно, прямо сейчас у его напарника в голове формировалась схема автомобильной погони. Он уже заранее начал крутить воображаемый руль.

– А вон еще, – крикнул Асад и показал на новые следы, свидетельствующие об экстренном торможении.

Затем автомобиль перед ними остановился, и женщина вышла наружу.

– Вот тут все и произошло, – сказала она, кивая на совершенно ободранный ствол дерева.

Они обошли участок, обнаружив немного битого стекла и несколько глубоких борозд в асфальте. Жестокая и довольно непонятная авария. За подробными разъяснениями лучше обратиться к коллегам из Департамента дорожного движения.

– Поехали, – скомандовал Карл.

– Ну как, Карл? Давай теперь я сяду за руль?

Карл взглянул на сослуживца. Свежие воспоминания о рискованном обращении с педалью газа отнюдь не говорили в пользу темнокожего помощника. Совсем наоборот.

– Сначала давай разберемся с Департаментом дорожного движения, – сказал Карл и вернулся на водительское сиденье.

Он был недоволен. Крайне недоволен.

Еще не прошло и двух суток после аварии, а в новостях по радио сообщали, что одна из пострадавших уже идет на поправку. У второй женщины шансов было мало, но кто из них кто, не уточнялось.

Как бы это ни был, необходимо предпринять какие-то меры.

Днем ранее он собрал кое-какую информацию о новой потенциальной семье, а затем подумывал отправиться в Виборг и вторгнуться в дом Исабель, чтобы избавиться от ее компьютера. Но какой в этом смысл, если она уже успела передать все сведения своему брату?

К тому же оставался вопрос о том, насколько осведомлена Рахиль. Рассказала ли Исабель обо всем ей?

Несомненно, рассказала.

Нет уж, женщин надо убрать, это он точно знал.

Он обратил взор к небу. Поединок с Богом продолжается, так уж повелось. С тех самых пор, когда он был совсем маленьким мальчиком.

Почему Бог просто не оставит его в покое?

Он собрался с мыслями, включил компьютер, отыскал номер травматологического центра при Королевской больнице и дозвонился до администратора, который не сообщил ничего нового.

Обе женщины переведены в отделение интенсивной терапии.

Мгновение смотрел в блокнот.

Отделение интенсивной терапии. Палата ITA 4131. Телефон 35 454 131.

Три небольшие детали, означавшие для него жизнь, а кое для кого – смерть. Как легко все можно подстроить – не важно, чьи глаза взирают на него с небес.

Он набрал номер отделения в «Гугле», и чуть ли не первым в списке оказался сайт клиники интенсивной терапии при Королевской больнице.

Лаконичная страница. Чистая и вылизанная, как сама Королевская больница. Первый клик по кнопке «Практическая информация», второй – по кнопке «Информация для родственников», файл pdf – и вот он получил брошюрку, содержащую всю требуемую информацию. Взглянул в конец страницы. Пересменка – с 15:30 до 16:00. Вот к этому времени и надо постараться туда попасть. Когда там больше всего суматохи.

Далее это замечательное руководство повествовало о том, что посещение и присутствие родственников является большим утешением и поддержкой для пациентов. Он заулыбался. С этого момента он заделается родственником. Купит букет цветов, это ведь так утешает! И отрепетирует соответствующее выражение лица, чтобы всем стало очевидно, насколько он взволнован.

Он продолжил чтение. Дальше – больше. Там говорилось, что родственники и близкие друзья пациента, находящегося в отделении, принимаются круглосуточно.

Близкие друзья – круглосуточно!

На минуту он задумался. Наверное, будет лучше представиться близким другом, это сложнее проверить. Близкий друг и знакомый Рахили. Один из членов общины. Он изобразит прекрасный певучий центральноютландский диалект, который послужит объяснением его долгого отсутствия. Пока не отпадет надобность. В конце концов, он приехал издалека.

В брошюре для родственников также содержались дополнительные сведения. В какое время нужно ожидать в комнате для посетителей. Где можно выпить кофе или чая. Беседа с врачами возможна только в дневные часы. Кроме того, в книжице было множество чудесных фотографий обустройства палат, точные указания, чего можно ожидать от измерительного оборудования и различных приборов для мониторинга состояния пациента.

Он рассмотрел фотографии аппаратов и узнал, что убийство можно совершить мгновенно и тут же покинуть палату. В момент смерти пациента, находящегося в отделении интенсивной терапии, обычно все приборы отключаются. И персонал, находящийся в комнате мониторинга, узнает обо всем сразу и тут же примчится. Попытки реанимировать человека начнутся всего через несколько секунд. Там работают профессионалы, как и должно быть.

Значит, ему предстоит не только быстро убить пациенток, но убить наверняка, чтобы воскресить мертвых не осталось ни единого шанса, а самое главное – чтобы сразу не возникло подозрение о насильственной смерти.

Он провел полчаса перед зеркалом. Углубил морщины на лбу, надел новый парик, подкорректировал область вокруг глаз.

Закончив приготовления, он остался доволен результатом. Перед ним был человек, сраженный горем. Пожилой мужчина в очках, с седеющими волосами и нездоровой кожей. Очень далеко от реальности.

Он открыл зеркальную дверцу шкафчика с медикаментами. Выдвинул один из ящиков и извлек четыре пластиковых контейнера.

Совершенно обычные шприцы, которые продаются в аптеке без рецепта. Абсолютно заурядные иглы, которыми тысячи наркоманов тыкают себя ежедневно с благословения общества.

Больше ему ничего не требовалось.

Только наполнить шприц воздухом, быстро воткнуть в вену и вдавить поршень. Смерть не заставит себя ждать. Он мог запросто успеть побывать в обеих палатах и расправиться с женщинами, прежде чем прозвучат сигналы тревоги. Главное – правильно все рассчитать.

Не успели они с Асадом спуститься в подвал, как Карл уже заприметил кое-какие перемены, причем не в лучшую сторону. В самом низу лестницы в ротонде лежали картонные коробки, всякая рухлядь и дрянь. Вдоль стен было выставлено множество стальных стеллажей, и доносившийся из глубины коридора шум давал понять, что это отнюдь не последнее звено в глобальной уборке.

– Что за наваждение! – воскликнул Мёрк, бросив взгляд в коридор.

Где дверь в асбестовый ад? Куда делась, будь она неладна, перегородка, которую они только что поставили? Неужели ею когда-то и были все эти пластины, прислоненные к их схеме дел и увеличенной копии письма из бутылки?

– Что тут происходит? – закричал он, когда Роза высунула голову из своего кабинета.

Слава тебе господи, она, по крайней мере, выглядела собой. Черные как смоль короткие волосы, белая порошкообразная пудра и толстенный слой теней для век. Чудесный пронзительный взгляд, так хорошо им знакомый.

– Они освобождают подвал. А стенка мешала, – заявила она равнодушно.

Именно Асад вспомнил, что нужно поприветствовать ее возвращение.

– Приятно снова видеть тебя, Роза. Ты выглядишь… – Он запнулся на мгновение, стараясь подыскать правильное слово. Затем улыбнулся. – Ты выглядишь замечательно, когда похожа сама на себя.

Возможно, не совсем та фраза, которую предпочел бы Карл.

– Спасибо за розы, – сказала она.

Ее резко очерченные брови чуть поднялись ко лбу. Вероятно, эта мимика свидетельствовала о некотором эмоциональном всплеске.

Карл слегка улыбнулся.

– Тебе спасибо. Мы скучали. Не то чтобы Ирса что-то делала не так, – поспешил он добавить. – Но все-таки. – Он указал жестом в коридор. – Стенку удалили, а это значит, что инспекция по контролю за условиями труда снова к нам заявится, – сказал он. – Что тут вообще происходит? Ты говоришь, они освобождают подвал. Что ты имеешь в виду?

– Все нужно убрать. Кроме нас. Архив, склад изъятых вещей, почтовый архив и архив ассоциации, оказывающей помощь при похоронах. Полицейская реформа, знаете ли. Переливают из пустого в порожнее.

Значит, тут будет отличное место.

– Что у тебя для нас есть? Кто эти две женщины, пострадавшие в аварии? И в каком они состоянии?

Она пожала плечами:

– А, вы об этом. Я еще не успела выяснить. Сначала мне нужно было убрать барахло Ирсы. Это не срочно?

Карл заметил предупредительный жест Асада. «Осторожней, или она снова взбрыкнет», – означала его поднятая рука. Карл досчитал в уме до десяти. Чертова бабенка. Неужели опять не сделала то, о чем он ее просил? Снова собирается работать в прежнем стиле?

– Роза, прости меня, пожалуйста, – сказал он, преодолевая себя. – Впредь мы постараемся как можно точнее доводить до твоего сведения, что именно нам требуется. Не будешь ли ты так любезна найти для нас информацию? Да, и это довольно-таки срочно.

Роза слегка кивнула Асаду, поднявшему кверху большой палец, и качнула головой, не находя что ответить.

Ну наконец-то они научились ее обуздывать.

– Кстати, Карл, через три минуты у тебя встреча с психологом. Ты, случайно, не забыл? – Она взглянула на часы. – Да уж, времени у тебя маловато, а мне еще нужно передать тебе привет и кое-что сказать.

– Что ты имеешь в виду?

Она протянула ему листок с адресом:

– Если ты побежишь, то как раз успеешь. Я должна передать тебе привет от Моны Ибсен. Она очень гордится тем, что ты согласился на сеансы.

Прямое попадание. И не осталось никакого выхода.

Они сидели в комнате ожидания уже около получаса, все отделение интенсивной терапии стояло на ушах.

Карл поднялся и подошел к стойке. Они просто не могли ждать дольше.

– У вас есть информация о скончавшейся Лизе Карин Крогх? – спросил он у администратора, показав ей полицейское удостоверение. – Мне нужен ее домашний телефон.

Через минуту Карл держал в руке лист бумаги. Он достал мобильный и вернулся к Асаду, у которого коленки стучали, как барабанные палочки.

– Оставайся тут и следи за происходящим, – распорядился Карл. – Я буду у лифтов. Позови меня, когда можно будет войти в палату. Хорошо?

Затем он позвонил Розе:

– Я бы хотел получить сведения, соответствующие данному номеру телефона. Имена и регистрационные номера проживающих по адресу. Ладно? И еще, Роза: прямо сейчас. Это ясно?

Она слегка поворчала, но ответила, что постарается.

Карл вызвал лифт и спустился на первый этаж.

Бывая здесь, он обычно проходил мимо кафетерия, не останавливаясь. Слишком жирный печеночный паштет, слишком крутые цены для зарплаты государственного служащего, скорее напоминавшей милостыню. И в этот раз ничего не изменилось. Карл чувствовал голод, но не думал о нем.

– Карстен Йонссон! – заорал он и увидел, как светловолосый мужчина вытянул шею, чтобы понять, откуда кричат.

Карл попросил Карстена следовать за ним и по дороге рассказал о том, что случилось в отделении.

После этого бравый полицейский выглядел не так уж браво.

– Секунду, – извинился Карл, когда у выхода на третьем этаже у него зазвонил телефон. – Иди в палату, Карстен. Если что, зови меня.

Карл присел у стены, плечом прижимая мобильный к уху, и положил свой блокнот на пол.

– Да, Роза, что тебе удалось разузнать?

Она назвала адрес и семь имен с соответствующими им регистрационными номерами. Отец, мать и пятеро детей. Иосиф восемнадцати лет, Самуэль шестнадцати, Мириам четырнадцати, двенадцатилетняя Магдалена и десятилетняя Сара. Мёрк все тщательно записал. Что-то еще?.. Покачал головой и захлопнул телефон, так и не ответив ей.

Будоражащие воображение сведения.

Пятеро детей остались без матери и отца, при этом двое из них, несомненно, находятся в смертельной опасности. Та же схема, что и в других случаях. Преступник наносит удар по многодетной семье, привязанной к некой секте. Проблема в том, что на этот раз едва ли он пощадит одного из похищенных детей. Зачем ему это теперь?

Карл застыл на месте, все инстинкты в нем обострились. Задача заключалась в том, чтобы предотвратить новые убийства, а то и уничтожение всей семьи. Нельзя терять время, но что он может сделать?

Помимо детей погибшей женщины и администратора, видевшей убийцу и направляющейся сейчас домой с выключенным мобильником, единственная живая душа, которая могла бы помочь Карлу, находилась за этими самыми дверями. Незрячая, немая и в состоянии фатального шока.

Убийца сегодня был тут. Медсестра видела его, но она до сих пор не пришла в сознание. Ситуация более чем безнадежная.

Мёрк взглянул на свой блокнот и набрал номер телефона во Фредериксе. Он ненавидел подобные моменты.

– Иосиф, – ответили в трубке.

Карл посмотрел в блокнот. Старший из детей. Слава богу.

– Иосиф, добрый день. Ты говоришь с вице-комиссаром полиции Карлом Мёрком из отдела «Q» полицейского управления Копенгагена. Я…

На этом месте трубку положили.

Карл с минуту постоял, обдумывая свою ошибку. Ему не надо было представляться таким образом. Стопроцентно, полиция уже побывала у них и успела рассказать о смерти отца. Иосиф со своими братьями и сестрами пребывал в состоянии шока, несомненно.

Он наклонил голову и посмотрел на пол. Каким образом можно пробиться к этому мальчику здесь и сейчас?

Он позвонил Розе.

– Бери свою сумку, – скомандовал он. – Лови такси. И быстро приезжай в Королевскую больницу.

«Хорошенько подумай, – много раз повторял он самому себе. – Поступай правильно. Никакой поспешности, о которой потом придется жалеть».

Он вырулил на проселочную улицу. Кивнул в ответ людям, поздоровавшимся с ним, и въехал в ворота, ощущая на плечах тяжесть надвигающейся катастрофы.

Он действовал открыто. Так что зоркие глаза ястребов могли видеть все его действия с огромного расстояния. Едва ли эпизод в Королевской больнице мог пройти более неудачно.

Он взглянул на веревочные качели. Менее трех недель назад он повесил их на эту березу. Предвкушение летнего времени, когда они будут раскачивать малыша, оборвалось. Он подобрал из песочницы маленький красный совочек и ощутил, как его охватывает грусть. Чувство, которое он не испытывал с детского возраста.

На секунду он присел на садовую скамейку и закрыл глаза. Несколько месяцев назад здесь пахло розами и женским теплом. Он почти ощущал тихую радость, охватывавшую его, когда детская ручонка обвивалась вокруг его шеи, когда легкое дыхание сына касалось его щеки.

«Хватит!» – приказал он себе и покачал головой. Это уже в прошлом. Как и многое другое.

В том, что его жизнь стала такой, виноваты только его родители. Родители и отчим. Но с тех пор он отомстил неоднократно. Сколько раз он наносил сокрушительные удары мужчинам и женщинам, точно таким же, как эти три человека! Так о чем тут сожалеть?

Нет, в любом поединке жертва неизбежна. Так что ему придется с этим жить. Он бросил пластмассовый совочек в траву и встал. Впереди ждут новые женщины. Ведь Бенджамину нужна достойная мать. Если бы он заполучил все свои активы и удачно реализовал их, они с сыном могли бы отлично устроиться где-нибудь в мире, до тех пор пока не настало бы время продолжить миссию и зарабатывать деньги.

А теперь приходится иметь дело с реальностью.

Исабель выжила и уже выздоравливает. Ее брат – полицейский, он присутствовал в больнице во время его визита. Тут заключалась самая большая угроза. Теперь он знал этих людей. Они начнут выполнять собственную миссию, которая будет состоять в его поисках. Однако у них ничего не получится, уж он позаботится об этом.

Медсестра, которую он повалил, запомнит его. Впредь всякий раз, сталкиваясь лицом к лицу с незнакомым человеком, обладающим странным взглядом, она будет отступать. Шок от удушения засядет в ней очень глубоко. Ее доверие к людям отныне подорвано. Она никогда его не забудет. Помнить его будет и администратор. Но этих двух женщин он ни в коей мере не боялся. В конце концов, они понятия не имеют о его истинной внешности.

Он стоял перед зеркалом и рассматривал свое лицо, стирая грим.

Он обязательно справится. Кому, как не ему, быть осведомленным о людской наблюдательности? Если все лицо изрыто глубокими морщинами, люди замечают только морщины. Если жестокий взгляд прячется за очками, тебя ни за что не узнают без очков. Будь у тебя уродливая огромная бородавка, стопроцентно заметят именно ее, но, как ни странно, никто даже не заметит, если ты от нее вдруг избавишься.

Определенные вещи маскируют, иные – нет, но ясно одно: лучше всего маскирует то, в чем человек выглядит совершенно заурядно, ибо заурядное в облике заприметить сложнее всего. И именно в заурядности он был большим специалистом. Обозначь морщины в нужных местах, наложи тени на лицо и вокруг глаз, зачеши волосы на другую сторону, немного поманипулируй с бровями, цветом кожи и состоянием волос, обозначь возраст и степень здоровья, и результат, скорее всего, окажется ошеломительным.

Сегодня он предстал как господин «кто угодно». Они запомнят его возраст, диалект и темные очки. Узкие или пухлые у него губы, округлые или острые скулы – этого они не вспомнят. Поэтому он был уверен в себе после этой вылазки. Естественно, они не забудут о случившемся и вспомнят некоторые черты его лица, но не узнают его, увидев в реальной жизни.

Нет-нет, пускай начинают расследование, какое им вздумается, им все равно толком ничего не известно. Дом в Ферслеве и фургон уничтожены, он действовал по горячим следам. Исчезновение простого человека, живущего на одной из обычных улиц в Роскилле. Мужчины, живущего на одной из миллионов вилл в этой маленькой стране.

Спустя несколько дней Исабель заговорит, и они наверняка узнают, чем он занимался все эти годы, но так и не узнают, кто он такой. Об этом знал лишь он сам, и нужно, чтобы так было и впредь. Однако обсуждения истории в СМИ не избежать. Причем подробного и обстоятельного. Они захотят предупредить потенциальных жертв, а следовательно, нужно на какое-то время приостановить свою деятельность. Вести скромный образ жизни на накопленные средства и подыскивать себе новые точки базирования.

Он оглядел свой аккуратный дом. Жена поддерживала порядок и исправно вела хозяйство, они вкладывали немалые деньги в ремонт, но момент для продажи был не самый подходящий, учитывая кризисные времена, однако продать дом необходимо.

По собственному опыту он знал: хочешь исчезнуть – нельзя ограничиваться сожжением пары мостов. Новый автомобиль, новый банк, новое имя, новый адрес, новый круг общения. Сменить нужно все без исключения. Только требуется приготовить хорошее объяснение для окружающих, чтобы они поняли, почему ты решил исчезнуть, и все получится. Новая работа за границей, приличные деньги, хороший климат… Каждый поймет. И никто не удивится.

Короче говоря, ни единого поспешного и иррационального поступка.

Уже трижды она видела утренний свет, проникающий сквозь коробки, и знала, что больше не увидит его.

Иногда она плакала, но больше плакать не могла. Даже на это не осталось сил.

Когда она пыталась открыть рот, губы не разлеплялись. Язык присох к нёбу. Наверное, уже сутки миновали с тех пор, когда у нее перестало хватать слюны, чтобы изредка сглатывать.

Теперь о смерти она думала как об избавлении. Вечный сон, и никакой боли. Никакого одиночества.

«Пусть тот, кто стоит на пороге смерти, тот, кто знает, что она наступит через мгновение, пусть тот, кто наблюдает, как решающий миг, в который все исчезнет, обрушивается на него, пусть он поведает о жизни» – так однажды ее муж презрительно процитировал своего отца.

Ее муж! Сам никогда не живший, как осмелился он оспорить эти слова? Возможно, она сама через секунду умрет – судя по всему, так, – но она, по крайней мере, жила. Она-то точно жила. Разве нет?

Она пыталась вспомнить, когда именно, но все слилось. Годы превратились в недели, отдельные воспоминания перемещались во времени и пространстве, сливаясь в невероятные комбинации.

«Сначала умрет мозг, теперь я знаю», – думала она.

Она перестала замечать собственное дыхание. Оно стало настолько неглубоким, что она даже не чувствовала дрожания воздуха в ноздрях. Дрожали лишь пальцы свободной руки. Пальцы, которыми в предыдущие дни она процарапала дыру в коробке и нащупала что-то металлическое. В течение некоторого времени она пыталась выяснить, что это могло быть, но так и не смогла.

Пальцы снова задрожали, словно эти движения регулировались струнами, тянущимися от самого Господа. Они трепыхались и бились друг о друга, как крылья бабочки.

«Господи, ты чего-то хочешь от меня? – вопрошала она. – Таково наше первое соприкосновение, прежде чем ты заберешь меня к себе?»

Она улыбалась. Она никогда прежде так сильно не приближалась к Богу. И не ощущала ни страха, ни одиночества, а только усталость. Давление коробок практически больше не замечалось. Только усталость.

И вдруг боль кольнула в груди. Спазм оказался настолько болезненным, что она дико выпучила глаза в темноту. «Вот и кончился день. Мой последний день», – пронеслось у нее в голове за долю секунды.

Мгновение она слышала собственный стон, мышцы грудной клетки стянулись к сердцу. Пальцы свело судорогой, лицевые мускулы онемели.

«О, как больно. О Господи, дай мне умереть», – умоляла она снова и снова, пока предвестники смерти не ушли после спазма, едва ли не более сильного, нежели тот, с которого начались.

В следующие секунды она была уверена, что сердце остановилось. Действительно ожидала, что темнота придет раз и навсегда и поглотит ее. Затем ее губы разлиплись в отчаянной попытке сделать последний вдох. И этот вдох укоренился крошечной точкой в ее нутре, где сохранились последние капли инстинкта самосохранения.

Она почувствовала биение пульса в висках. И в голени. Тело еще слишком сильное, чтобы просто так сдаться. Бог не завершил свое испытание.

И ужас перед Его следующим шагом заставил ее молиться. Короткая молитва о том, чтобы не вернулась боль и чтобы все произошло поскорее.

Она услышала, как муж открыл дверь и позвал ее, но время, когда она была еще в состоянии произнести ответ, давно прошло. Да и к чему это?

Она ощутила, что указательный и средний пальцы с дрожью выпрямляются, повинуясь каким-то рефлексам, и проникают в проделанное в коробке отверстие, расположенное чуть выше; что кончик ногтя касается той самой металлической штуковины, обнаруженной раньше. Предмет оставался все таким же гладким и непонятным, пока она с приходом очередной судороги, от которой все пальцы выпрямились и окоченели, не почувствовала, что на ровной холодной поверхности есть небольшая выпуклость в форме буквы V.

Мгновение она пыталась размышлять рационально. Пыталась разделить ощущения, чтобы нервные импульсы от кишечника, приостановившего свое функционирование, от клеток, умоляющих о влаге, от кожи, лишившейся осязательной способности, не нарушали целостности образа, который, как она предчувствовала, ей необходимо было разгадать. Образа металлического предмета с крошечной буквой V.

Она слегка задремала. Вновь это ничто, продолжающее разрастаться в ее голове. Пустота, возвращающаяся к ней через все более короткие временные интервалы.

И вот на нее обрушился поток образов. Изображения гладких предметов, кнопка вызова меню с ее мобильного телефона, циферблат часов, зеркальце из ящичка в ванной комнате – все эти вещи появились откуда ни возьмись и замелькали вразнобой. Все гладкое, на что она когда-либо в своей жизни обращала внимание, боролось за место в ее сознании и жаждало быть признанным. И возникло то, что нужно. Предмет, которым ей самой не доводилось пользоваться, но который мужчины с гордостью извлекали из карманов во времена ее детства. Вот и ее муж в давно ушедшие времена отдал должное этому символу статуса, и вот она лежала тут – зажигалка «Ронсон» с гравировкой V, заброшенная на самое дно коробки, быть может, единственно ради того, чтобы сейчас она ее обнаружила. Ради того, чтобы натолкнуть ее на кое-какие мысли, даже, возможно, ради того, чтобы подсказать неожиданное и бесповоротное решение для окончания ее скупо отмеренной жизни.

«Если бы у меня получилось достать и зажечь ее, конец пришел бы быстро, – подумала она. – И все, чем он обладает, сгорело бы вместе со мной».

Она улыбнулась где-то в глубине души. Эта мысль оказалась парадоксально жизнеутверждающей. Если все сгорит, по крайней мере она оставит после себя след. Она могла бы посадить в его жизни занозу, от которой ему никогда не удастся избавиться. Он потеряет то, ради чего совершал свои злодеяния.

Какое прекрасное возмездие.

Она затаила дыхание и принялась вновь скрести по картону ногтями, осознав, насколько тяжелым оказалось это занятие. Безумно тяжелым. Каждым движением ей удавалось отковыривать по крошечному кусочку картона. Как осе, подтачивающей поверхность их садового стола. Если пальцы справятся, вероятно, зажигалка проскользнет сквозь отверстие и, если ей повезет, окажется у нее в руке.

В конце концов, когда отверстие увеличилось до такого размера, чтобы зажигалка продвинулась в него на несколько миллиметров, она совсем обессилела.

Закрыла глаза и представила себе Бенджамина. Подросшего, умеющего говорить и уверенно передвигающегося. Красивый мальчик, бежавший ей навстречу. Шикарный кожаный мяч в руках и озорные глаза. Как же она хотела увидеть такую картину! Его первое полноценное связное предложение. Его первый день в школе. Когда он впервые посмотрит ей в глаза и скажет, что она лучшая мама на свете.

Возможно, эти эмоции вызвали некоторое увлажнение глаз, но что поделать. Эмоции были связаны с Бенджамином. Мальчиком, который должен жить без нее.

Бенджамин, ему ведь предстоит жить вместе с… ним.

«Нет!» – пронеслось у нее по внутренностям. А что толку?

Но эта мысль не покидала ее, становилась все более и более навязчивой. Он будет жить с Бенджамином – такова будет ее последняя мысль в момент, когда наконец остановится сердце.

И пальцы вновь выпрямились, и ноготь среднего пальца вновь прикоснулся к картонному уголку, над которым находилась зажигалка, и она опять принялась скрести этим пальцем, пока не сломался ноготь. Так она лишилась своего единственного инструмента. И впала в дрему, но все еще отказывалась смириться.

– Карл, туда! – Асад указал на здание, покрытое штукатуркой охристого цвета, находящееся в процессе реставрации и примыкающее к улице Кёбенхаунсвай.

«Приносим извинения за задержку открытия» – гласил плакат над дверью. Отсюда внутрь точно не попасть.

– Карл, поехали дальше к площади Ро, а потом сразу направо. Придется объезжать строительную площадку, – произнес Асад.

Они припарковались на слабо освещенной и почти заполненной стоянке перед боулинг-центром. Там стояло не менее трех темных «мерседесов», однако ни по одному из них нельзя было сказать, что он недавно участвовал в аварии.

«Неужели можно так быстро отремонтировать машину?» – недоумевал Карл. Сомнительно. Он подумал о служебном пистолете, оставшемся в сейфе в префектуре. Вероятно, нужно было захватить его с собой, но кто мог утром предвидеть подобное развитие событий? День получился длинным и сумбурным.

Он взглянул на здание.

Кроме нескольких нарисованных на торцевой стене кеглей, ничто не указывало на боулинг-центр. Как и внутри, где Карл и Асад увидели лестничную площадку, заставленную стальными шкафами, похожими на ячейки вокзальной камеры хранения. Голые стены, несколько дверей без вывесок и лестница, ведущая вниз и разукрашенная в цвета шведского флага. Весь этаж выглядел абсолютно вымершим.

– Придется спуститься в подвал, я так считаю, – сказал Асад.

«Благодарим за ваш визит – ждем вас снова в боулинг-центре Роскилле. Боулинг – это спорт, развлечение и азарт» – было написано на двери.

Неужели эти три слова действительно относятся к боулингу? По мнению Карла, последнее предложение было просто лишним. Для него боулинг не вязался ни со спортом, ни с развлечением, ни с азартом. А ассоциировался лишь с дряблыми ягодицами, разливным пивом и трудно перевариваемой пищей.

Они направились прямиком к стойке регистрации. Правила внутреннего распорядка, пакеты со сладостями и напоминание о парковочном диске – вот антураж человека, стоявшего за стойкой и разговаривавшего по телефону.

Карл огляделся. Бар был переполнен. Спортивные сумки в каждом углу. Небольшие группки завсегдатаев развернули активную деятельность на восемнадцати-двадцати дорожках. Очевидно, таким образом проходил турнир. Множество мужчин и женщин в свободных брюках и разнообразных однотонных рубашках поло с клубными логотипами.

– Мы хотели бы поговорить с Ларсом Бранде. Вы с ним знакомы? – спросил Карл, когда мужчина за стойкой положил трубку.

Тот указал на мужчину, сидевшего в баре.

– Вон он, с очками, поднятыми на макушку. Если крикнете «Кукла», увидите его.

– Кукла?

– Да, так мы его называем.

Они прошли в бар и заметили несколько взглядов, оценивающих их обувь, одежду и намерения.

– Ларс Бранде? Или лучше называть вас Куклой? – спросил Карл, протягивая руку. – Я Карл Мёрк из отдела «Q», полицейская префектура Копенгагена. Можно обменяться с вами парой слов?

Ларс Бранде улыбнулся и подал руку:

– Ах да. Да, только что один из наших товарищей по команде сообщил, что решил покинуть нас, прямо перед чемпионатом, так что я думал совсем о другом.

Он слегка хлопнул сидевшего рядом мужчину по спине. Вероятно, это и был тот наглец.

– Это ваши товарищи по команде? – спросил Карл, кивнув в сторону пяти остальных.

– Лучшая команда Роскилле! – ответил мужчина и поднял вверх большой палец.

Карл кивнул Асаду. Тот должен был остаться и следить за компанией, чтобы никто не ускользнул. Рисковать было нельзя.

Ларс Бранде оказался высоким, жилистым, но довольно худощавым мужчиной. Черты лица выдавали в нем человека, занимающегося сидячей работой внутри помещения, что-то типа часовщика или стоматолога, однако кожа выглядела обветренной, а руки казались непропорционально большими и загорелыми. Весьма противоречивое общее впечатление.

Они отошли в сторону и немного понаблюдали за играющими, после чего Карл приступил к делу:

– Вы разговаривали с моей помощницей Розой Кнудсен. Я понимаю, что вас позабавило совпадение имен и наш вопрос относительно брелока в виде шара для боулинга. Однако должен предупредить вас, что речь идет отнюдь не о пустяках. Мы выполняем очень срочное и ответственное задание, и все, что вы скажете, может оказаться на страницах протокола.

Собеседник вдруг переменился в лице. Очки словно зарылись поглубже в волосы.

– Меня в чем-то подозревают? О чем идет речь?

Он явно был потрясен. Весьма странно, хотя до этого не вызывал у Карла никаких подозрений. Почему человек так уступчиво вел себя с Розой, если у него нечиста совесть? Нет-нет, это не имеет абсолютно никакого значения.

– Подозревают? Нет. Я просто хотел бы задать вам несколько вопросов, договорились?

Парень посмотрел на часы:

– Ну, не совсем. Через двадцать минут у нас игра. Понимаете, мы должны все вместе привести в порядок оборудование. Нельзя ли отложить вопросы на потом, хотя мне, конечно, хотелось бы узнать, в чем дело.

– Сожалею. Давайте подойдем к судейскому столу.

Он в замешательстве посмотрел на Карла, но все же кивнул.

Судьи подтвердили общепринятый распорядок, однако, когда Карл показал им полицейское удостоверение, стали сговорчивее.

Минуя столики, они вернулись, и как раз в этот момент из динамиков прозвучало сообщение.

– Из практических соображений изменен порядок выступления команд, – произнес один из судей и назвал новые команды, которым следовало готовиться к игре.

Карл бросил взгляд в сторону бара, откуда на них уставились пять пар глаз, серьезных и удивленных, а позади стоял Асад и с бдительностью гиены следил за всеми пятью затылками. Один из этих людей – тот, за кем они охотились, Карл был в этом уверен. Пока все они находятся здесь, дети в безопасности. Если они еще живы.

– Вы хорошо знаете своих игроков? Насколько я понимаю, вы капитан команды.

Собеседник кивнул, не глядя на Карла:

– Мы играли вместе еще до того, как открылся этот центр. Тогда мы играли в Рёдовре, но тут ближе. Да, тогда у нас было еще несколько игроков, но те из нас, кто живет ближе к Роскилле, решили продолжать здесь. И конечно, я знаю их очень хорошо. В особенности Куба, вон того, с золотыми часами. Это мой брат Йонас.

Карлу показалось, что мужчина занервничал. Он что-то знает?

– Куб и Кукла – какие-то странные прозвища, – отметил Карл.

Возможно, небольшое отвлечение разбавит гнетущую атмосферу. Было крайне необходимо заставить мужчину раскрыть все карты как можно быстрее.

Ларс Бранде кривовато усмехнулся – значит реплика сработала.

– Наверное. Но мы с Йонасом пчеловоды, так что, может, не такие уж и странные, – ответил он. – В нашей команде у каждого есть прозвище. Вы понимаете, в этом что-то есть.

Карл кивнул, хотя и не понимал:

– Я заметил, что вы все довольно крупные парни. Может, вы все состоите в родственных связях?

В таком случае они прикрывали бы друг друга любой ценой.

Собеседник вновь улыбнулся.

– Да нет, только мы с Йонасом. Но это правда, мы все чуть выше среднего роста. Видите ли, длинные руки обеспечивают хороший размах. – Он рассмеялся. – Нет, на самом деле это случайность. Об этом как-то особо не задумываешься.

– Чуть позже я попрошу предоставить мне ваши регистрационные номера, но для начала спрошу напрямую: вы не в курсе, есть ли у кого-то из вас судимость?

Мужчина был совершенно потрясен. Возможно, только сейчас он начал осознавать, что все происходящее реальность.

Он глубоко вздохнул, а затем ответил:

– Мы не знаем подобных вещей друг о друге.

Очевидно, это было не совсем так.

– Не могли бы вы мне сказать, кто из вас ездит на «мерседесе»?

Ларс покачал головой:

– Мы с Йонасом не ездим. А какие автомобили у других, вы можете у них сами спросить.

Все-таки он кого-то прикрывал…

– Но вы должны знать, кто на чем ездит. Разве вы не частенько выбираетесь все вместе на соревнования?

Бранде кивнул:

– Да, но мы встречаемся только здесь. У некоторых в шкафах хранятся причиндалы для игры, а у нас с Йонасом есть «фольксваген-горбушка», куда можно влезть вшестером. Вскладчину передвигаться дешевле.

Ответы звучали естественно, однако мужчина явно выгораживал себя.

– А кто есть кто из остальных игроков команды, не могли бы вы мне обрисовать? – Но перебил сам себя: – Или нет, сначала расскажите мне, как у вас появились брелоки-шарики, которые всегда при вас. Такие часто встречаются? Приобрести подобные сувениры можно во всех боулинг-центрах?

Ларс отрицательно покачал головой.

– Только не такие. На наших написано «один», потому что мы отлично играем. – Он улыбнулся. – Обычно на них ничего не пишут, ну или пишут номер, соответствующий размеру используемого шара. Но «один» никогда не встретишь, потому что такого маленького размера нет. В свое время один из игроков купил их в Таиланде. – Он вытащил свой брелок и показал шарик. Маленький, темный и потертый. Ничего особенного, кроме выгравированной единички. – Такие есть у нас и кое у кого из предыдущей команды, – продолжил он рассказ. – Я думаю, всего он купил десяток.

– А он – это кто?

– Свен. Тот, что в синем блейзере. Вон он, жует жвачку, похож на галантерейщика. Как-то он туда ездил.

Карл взял указанного парня на мушку. Как и остальные, тот не спускал глаз с товарища по команде, обсуждающего что-то с полицейским.

– Хорошо. Если вы одна команда, тренируетесь тоже вместе? – Мёрк подумал, что полезно было бы знать, не пропадает ли кто-то из них время от времени.

– Да, мы с Йонасом, иногда к нам присоединяются другие. Это скорее ради удовольствия. Раньше мы частенько собирались, но теперь нет. – Он опять улыбнулся. – Да, помимо того, что несколько человек тренируются непосредственно перед соревнованиями, в целом мы вообще не много тренируемся. Наверное, и следовало бы, но, черт возьми, если и так можешь почти за каждый подход набрать больше двухсот пятидесяти баллов, в чем проблема?

– У кого-нибудь из вас есть заметный шрам, не припомните?

Бранде пожал плечом. Значит, придется проверить каждого.

– Как вы думаете, нам можно вон там посидеть? – Карл показал в направлении ресторанной секции, где стояло несколько столов с белыми скатертями.

– Уверен, что можете.

– Тогда я пойду присяду там. Не могли бы вы попросить вашего брата подойти ко мне?

Он давно научился контролировать свои чувства, чтобы они были незаметны окружающим.

Жизнь в доме приходского священника способствовала этому. Жизнь проходила не в свете Господа, а в его тени, и чувства чаще всего истолковывались неверно. Радость принимали за легкомысленность, а злость – за неприязнь и упрямство. И всякий раз, когда его неверно понимали, за это еще и наказывали. Поэтому он держал чувства в себе. Так было выгоднее всего.

Еще в ту пору этот навык помогал ему. Когда несправедливость пригибала к земле, когда наваливались разочарования.

А потому никто не знал, что происходит у него внутри.

Это же спасало его и сегодня.

Настоящим шоком стал приход двух полицейских. Действительно шоком. Но он не показал этого.

Он увидел их сразу, как только они вошли в холл боулинг-центра. Это были те же двое мужчин, которые беседовали с братом Исабель в Королевской больнице на первом этаже у лифта, когда он торопился смыться оттуда. Эту странную парочку так просто не забудешь.

Вопрос заключался в том, могут ли они узнать его.

Ему казалось, что нет. Ибо в таком случае вопросы, заданные ему, были бы более навязчивыми. Полицейский смотрел бы на него совсем иначе.

Он огляделся по сторонам. Отсюда есть два выхода, если вдруг припрет. Вниз, в комнату с оборудованием, через заднюю дверь, а затем вверх по пожарной лестнице мимо смешного стула без ножек, который кто-то поместил туда, чтобы показать, что этим путем на улицу не выберешься. Или еще можно пройти мимо ассистента полицейского. Там, между холлом и выходом, находились туалеты, а потому вполне естественно было бы двинуться в том направлении.

Однако в таком случае темнокожий заметит, как он проскользнет мимо дверей туалета. Он будет вынужден оставить машину, потому что автомобиль припаркован на некотором расстоянии, на крытой стоянке у площади Ро. Ему просто-напросто не хватит времени выехать со стоянки. Они перекроют ему дорогу.

Нет уж, выбирая этот вариант, придется оставить «мерседес» на стоянке, а самому бежать со всех ног. И несмотря на то что он знает множество лазеек в своем городе, не факт, что успеет ими воспользоваться. Совсем не факт.

Самым безопасным было бы, если бы полицейские сосредоточились на ком-то другом. А потому, если он хочет уйти и остаться хозяином ситуации – а это непременное условие, – необходимо прибегнуть к более радикальным средствам.

Ясно одно: нужно держаться подальше от этих людей, которым удалось выследить его. К чему бы это ни привело, будь они прокляты.

Явно они подозревают его. Иначе к чему задавать вопросы о «мерседесе» и вокальных способностях, да к тому же еще переспрашивать название компании, которое он сам выдумал? Хорошо еще, что он запомнил номер.

Как-то раз ему довелось показать полицейскому фальшивое водительское удостоверение и назвать вымышленное имя, под которым он на протяжении многих лет участвовал в деятельности клуба, и блюститель порядка спокойно проглотил это. Если разобраться, им ничего не известно.

Проблема в том, что они в буквальном смысле собрались загнать его в угол. Только что сообщенная ложь может быть проверена как нечего делать, и, что хуже всего, у него скоро иссякнут все вымышленные имена и пристанища и он не сможет просто так скрыться. Он находится в помещении, где тут же все заметят, если он предпримет попытку к бегству.

Он посмотрел на Папу, сидевшего перед детективом и яростно жующего жвачку. Тот, похоже, оправдывался.

Этот человек являлся его жертвенным животным: его история не раз использовалась в качестве ролевого образца. Именно такой персонаж, как Папа, представлял собой воплощение среднестатистического человека из данной среды. Вот так нужно выглядеть, если не хочешь привлекать к себе лишнее внимание. Совершенно обычно, как и он сам. Да, они и вправду во многом похожи. Такая же форма черепа, рост, телосложение, вес. Оба аккуратисты. Внешность, заслуживающая доверия, можно даже сказать, слегка скучноватая. Человек, умеющий за собой ухаживать, в то же время не переусердствуя. Именно Папа натолкнул его на идею применять макияж, чтобы казалось, будто глаза расположены чересчур близко друг к другу, а брови срослись. А если немного поработать над щеками, они будут казаться шире, совсем как у Папы.

Да-да, именно эти черты он несколько раз воссоздавал на своем лице.

Однако, помимо этих особенностей, у Папы была еще одна, и именно ею он теперь собирался воспользоваться против него.

Свен ездил в Таиланд несколько раз в год, и отнюдь не ради природных красот.

Детектив отправил Папу за соседний столик. Тот весь побледнел и, судя по выражению лица, был глубоко и искренне поражен.

Затем сразу настал черед Биргера, после чего неопрошенным остался только один человек из команды. Времени на пустую трату не оставалось, ибо допросы скоро завершатся.

Он встал и подсел за стол к Папе. И если бы полицейский попытался остановить его, он бы все равно сел рядом. Промычал бы что-нибудь о методах полицейского государства, а как только продолжился бы обмен репликами, спокойно направился бы к выходу со словами, что они могут пообщаться с ним дома. У них ведь есть его регистрационный номер, а значит, адрес им будет совсем несложно отыскать, если у них возникнут дополнительные вопросы.

И это был выход. Не могут же они просто взять и арестовать его без предъявления обвинения. А конкретных доказательств у них совершенно точно нет. Ибо, хотя многое и изменилось в этой стране, все-таки граждан не задерживают, не имея железных оснований для обвинения, а Исабель явно еще не успела их предоставить полиции.

Основания могут последовать. Да, они последуют наверняка, но пока их нет. Он видел состояние Исабель.

У них нет доказательств. Никакого трупа нет, об эллинге им неизвестно. Скоро фьорд поглотит все его злодеяния.

Если разобраться, ему только нужно продержаться в тени несколько недель, а затем уничтожить следы.

Папа злобно посмотрел на него. Руки сжаты, мышцы на шее напряжены, дыхание учащенное. Совершенно правильная реакция, весьма полезная в данной ситуации. Если дело сделано верно, все благополучно разрешится через три минуты.

– Что ты им рассказал, ублюдок? – прошептал Папа, как только он подсел.

– Ничего такого, что ему уже не было известно, Свен, – шепнул он в ответ. – Уверяю тебя, вероятно, он и так все знает. Более того, ты числишься у них в регистре уже давно, не забывай.

Он заметил, что дыхание собеседника становится все более и более напряженным.

– Но тут ты сам виноват, Свен. Педофилы никогда не пользуются успехом, – произнес он чуть громче.

– Я не педофил. Ты ему сказал об этом?

– Он обо всем знает. Они тебя выследили. Им известно, что у тебя полно детской порнухи в компьютере.

Руки Свена побелели.

– Этого он знать не может.

Фраза была произнесена под контролем, однако чуть громче, чем Свен хотел бы.

Он огляделся. Вот, все идет хорошо. Детектив смотрит на них – что и требуется. Проницательный парень этот полицейский. Он явно специально посадил их друг против друга, чтобы посмотреть, к чему это приведет. Они оба находились под подозрением. Совершенно ясно.

Он повернулся в сторону бара и убедился в том, что выпал из поля зрения второго полицейского.

– Полиции прекрасно известно, что ты не из Сети загружаешь детское порно, Свен, а получаешь картинки от своих приятелей на флешках, – сказал он обычным голосом.

– Но это неправда!

– Но именно так он мне сказал, Свен.

– Почему он расспрашивает всех вас, если дело касается меня? А ты тоже веришь во всю эту ерунду? – На мгновение он даже позабыл о своей жвачке.

– Он стопроцентно опросил других людей из твоего окружения, Свен. Теперь он ведет допрос в этом заведении на всеобщем обозрении, чтобы ты явно скомпрометировал себя.

Свена трясло:

– Мне нечего скрывать. Я не делаю ничего, чего не делали бы другие. В Таиланде такие порядки. Я не причиняю детям никакого вреда. Я просто провожу с ними время. Никаких действий сексуального характера. В тот момент, когда я нахожусь с ними.

– Свен, я-то знаю, ты ведь сам рассказывал, однако он утверждает, что ты торгуешь детьми. Что на твоем компьютере есть кое-что. Что ты торгуешь фотографиями и детьми тоже. Тебе не сказали? – Он нахмурился. – Тут действительно что-то такое замешано, Свен? У тебя столько дел, когда ты приезжаешь, ты ведь сам говорил.

– Он говорит, что я ими торгую?! – Свен произнес эту фразу слишком громко и снова огляделся. Затем попридержал себя. – Так он поэтому у меня интересовался, насколько мне удается заполнение всяких анкет? Поэтому спрашивал о том, как я могу позволить себе так часто путешествовать, имея всего лишь пенсию по инвалидности? Рене, все это внушил ему ты. Я не получаю никакой пенсии по инвалидности, как, он мне признался, ты ему сказал, и я просветил его. Я продал свой бизнес, как ты знаешь.

– Он на тебя смотрит. Нет, не оглядывайся. Будь я на твоем месте, Свен, я бы спокойно встал и ушел. Мне кажется, они не решатся тебя останавливать.

Он сунул руку в карман и, не вынимая, разложил ножик. А затем медленно вытащил.

– Когда придешь домой, уничтожь все, Свен. Все, что может тебя скомпрометировать, хорошо? Это добрый совет от хорошего друга. Имена, контакты, старые билеты на самолет – избавься от всего этого, понятно? Иди домой и сделай это. Поднимайся и иди. Прямо сейчас, иначе гнить тебе в тюрьме. Разве тебе не известно, как поступают заключенные с такими, как ты?

Папа на мгновение выпучил на него глаза и как-то сразу успокоился. Затем отодвинул свой стул и встал. Сообщение дошло до адресата.

Он последовал за Папой и протянул ему руку, словно хотел обменяться рукопожатием. Стиснув рукоять ножа, он держал оружие лезвием к себе.

Папа нерешительно взглянул на руку товарища и улыбнулся. Все его сомнения улетучились. Этот бедняга был не в силах совладать со своим вожделением. Религиозный человек, сражавшийся со своим позором и проклятиями, обрушившимися на него со стороны всей католической церкви. И вот перед ним стоит его друг и протягивает руку. Он желает ему лишь добра.

В тот самый миг, когда Папа собирался пожать протянутую ему руку, «благодетель» набросился на него, всучил ему нож, сильно сжав его пальцы вокруг оружия, так что Папа, сам того не желая, крепко ухватился за рукоять. Затем дернул руку ничего не понимающего Папы на себя так резко, что его кольнула в бедро неглубокая, но весьма ощутимая боль. Не сказать, что боль была очень сильной, но со стороны выглядело именно так.

– Что ты делаешь? А-а! – заорал «приятель». – У него в руках нож, берегитесь! – прокричал он, еще раз как следует дернув Папу за руку. Две раны отличнейшим образом запечатлелись у него на боку. Уже неслабо проступила кровь.

Детектив так резко вскочил с места, что его кресло опрокинулось. Все, кто находился в этой части зала, обернулись на шум.

В тот же момент он оттолкнул от себя Папу, который предпочел сразу по стенке двинуться к выходу, обнаружив кровь у себя на руках. Он пребывал в шоке. Все произошло очень быстро. Он не успел осознать случившееся.

– Проваливай, проклятый убийца, – прошептал «пострадавший», отступив в сторону.

Папа в приступе паники разразился воплем, опрокинул несколько столов и бросился к дорожкам.

– Осторожней, у него нож! – снова крикнул провокатор, посетители расступались перед беглецом.

Он видел, как Папа угодил на дорожку под 19-м номером, а невысокий темный полицейский кинулся за ним из бара, как хищник. Борьба будет неравной.

Он шагнул к стойке с шарами и взял один.

Когда ассистент полицейского догнал Папу в самом конце дорожки, тот, как ненормальный, принялся размахивать ножом. У него словно случилось короткое замыкание. Но ассистент бросился ему на ноги, и они оба звучно повалились на желобы для шаров между двумя крайними дорожками.

Старший полицейский уже был на полпути к борющимся, однако шар, запущенный на крайнюю дорожку лучшим игроком команды, оказался быстрее.

Отчетливо раздался звук, возвестивший о попадании шара в висок Папы. Словно кто-то раздавил пачку чипсов. Хруст.

Из руки Папы на дорожку выпал нож.

Теперь все смотрели на метателя шара. Те, кто был свидетелем перепалки, знали, что шар запустил именно он. Они поняли также, почему он опустился на колени и остался в стороне.

Все произошло именно так, как планировалось.

Кошмарная заваруха. Просто чудовищная, иначе не скажешь.

Он позволил двум людям сесть за один стол, и все пошло вкривь и вкось.

Карл качал головой. Какое-то наваждение. Он действовал чересчур жестко, чересчур целенаправленно, но откуда же ему было знать, что все пойдет не так? Он просто хотел ввести их в состояние стресса.

Любой из мужчин мог оказаться похитителем, и как узнать, кто именно?

В этом и заключался основной вопрос. Каждый из них по-своему был похож на фоторобот. Мёрк хотел понаблюдать, как они поведут себя под давлением. Ведь он был настоящим специалистом по выявлению людей, отягченных виной. По крайней мере, так он считал.

А теперь вот все пошло под откос. Единственный человек, который знает, где находятся дети, лежит на носилках по дороге в больницу, и это была его, Карла, ошибка. Просто ужасно.

– Смотри-ка, Карл.

Мёрк повернул голову к Асаду, державшему в руке бумажник Папы. Он выглядел безрадостно.

– Да, Асад, что такое? Я смотрю, ты ничего не нашел. Адреса там нет?

– Нет. Адреса нет, но есть кое-что иное, и это нельзя назвать хорошей новостью, Карл. Взгляни! – Он вручил Карлу чек из «Квикли». – Обрати внимание на время.

Карл на секунду опустил взгляд на бумажку и почувствовал, как пот скапливается у него за шиворотом.

Асад был прав. В очередной раз находка не сулила ничего хорошего.

Это был чек из «Квикли», расположенного в Роскилле. Квитанция на совершенно заурядные товары. Билет лото, «Берлингске Тидене» и «Стиморол». Чек пробит в 15:25. Минута в минуту, когда в Королевской больнице в Копенгагене было совершено покушение на Исабель Йонссон. Более чем в тридцати километрах от данного магазина.

Если этот чек принадлежит Папе, то похититель не он. А почему это должен быть еще чей-то чек, если он лежит в его кошельке?

– О проклятье! – простонал Карл.

– Ребята из «скорой» обнаружили у него полпачки «Стиморола», когда я попросил опустошить карманы, – подтвердил Асад, оглядываясь с мрачной миной. Вдруг выражение лица сирийца изменилось, оно словно стало более открытым. – А где Рене Хенриксен? – воскликнул он.

Карл осмотрел зал. Черт, куда он подевался?

– Туда! – крикнул Асад, указывая в направлении узенького прохода, ведущего в помещение, где обслуживались и ремонтировались автоматы для расстановки кеглей.

Карл заметил на стене полосу около пяти сантиметров шириной. Это явно была кровь.

– Черт возьми! – выругался он и бросился через дорожки.

– Осторожней, Карл, – предостерег сзади Асад. – Нож исчез с дорожки, он забрал его с собой.

«Пожалуйста, пускай он окажется здесь», – пронеслось в голове у Карла, когда он вбегал в комнату шириной в несколько метров с аппаратами, инструментами и каким-то мусором. Но в помещении было слишком тихо.

Мёрк пронесся мимо вентиляционной трубы, лестницы и стола из тикового дерева, где стояли аэрозольные баллончики и клей, и вдруг очутился перед запасным выходом.

С нехорошим предчувствием он взялся за ручку, слегка потянул ее и уставился в чернеющую пустоту, куда вела пожарная лестница.

Мужчина исчез.

Он равномерно дышал. Именно так ему удавалось избежать проявления защитных механизмов тела. Как только адреналин будет впущен в вены, сердце забьется быстрее, а это было бы совсем некстати, к тому же бедро и так уже сильно кровоточило.

Он обдумал ситуацию.

Итак, ему удалось сбежать. Он пока еще не понимал, каким образом им удалось подобраться к нему вплотную, но это он проанализирует позже. В данный момент главное заключалось в том, что отражение в зеркале заднего вида никоим образом не намекало на преследование.

Вопрос в том, каким будет следующий шаг полиции.

По дорогам разъезжали тысячи одинаковых «мерседесов». Одних только списанных и выкупленных такси целая прорва. Однако, если они перекроют дороги в районе Роскилле, им ничего не стоит тормозить все «мерседесы».

А потому ему нужно как можно скорее двигаться вперед. Только бы успеть заехать домой. Забросить труп жены в багажник, отыскать коробки с наиболее жестким компроматом и забрать их с собой. Запереть дом и отправиться к дому на берегу фьорда.

Следующие несколько недель там будет его пристанище.

Если придется выбираться на улицу, понадобится наносить макияж. Он всегда протестовал против совместных фотографий, когда команда выигрывала кубки, и в большинстве случаев ему удавалось избегать фотосессий. И все же при достаточном усердии они отыщут снимки с ним. Можно не сомневаться.

Поэтому изоляция в Вибегордене на несколько недель – во всех смыслах хорошая идея. Он избавится от трупов и уедет прочь.

Дом в Роскилле придется бросить, а Бенджамин должен остаться у своей тетушки. Когда придет время, он заберет его к себе. Провалявшись два-три года в полицейских архивах, дело порастет мхом.

Он предусмотрел подобную ситуацию и на крайний случай припрятал на хуторе Вибегорден кое-какие вещи. Новые документы, некоторое количество денег. Купаться в роскоши не получится, но вполне достаточно для того, чтобы скромно жить в отдаленном уголке мира и в конце концов заняться каким-нибудь новым делом.

Он снова посмотрел в зеркало заднего вида и рассмеялся.

Они спросили, умеет ли он петь.

– Конечно же уме-е-е-ю! – пропел он, так что в салоне зазвенело.

Он засмеялся, подумав о собраниях приверженцев Церкви Богоматери во Фредериксе. Нет уж, все запомнят, если будешь фальшивить. Именно поэтому он так и поступал. В итоге люди думали, будто знают о нем кое-что примечательное, но на самом деле ничего подобного.

Ибо правда состояла в том, что его певческие способности были больше чем просто хорошие.

Однако кое о чем ему необходимо позаботиться в ближайшем будущем. Нужно найти пластического хирурга, который сможет удалить шрам за правым ухом. В том месте, где гвоздь чуть не проткнул ему череп, когда он подглядывал за сводной сестрой. Откуда вообще они узнали об этом шраме? Неужели в какой-то момент он нанес недостаточное количество косметики? Один мальчик, убитый им впоследствии, поинтересовался, как появился этот шрам… С тех пор он всегда старательно маскировал шрам. Как там звали парнишку? Скоро его память перестанет различать их.

Он отвлекся от подобных мыслей и переключился на события, развернувшиеся в боулинг-центре.

Им не удастся обнаружить отпечатки пальцев на стакане с минералкой, как они наверняка рассчитывают, потому что он стер их салфеткой, пока они допрашивали Ларса Бранде. Как не удастся обнаружить их на столах и стульях – он старался быть предельно осторожным.

На мгновение он улыбнулся сам себе. Нет-нет, он прекрасно позаботился обо всем.

Только теперь он вспомнил про сумку для боулинга. И про то, что на шарах, лежащих в ней, есть его отпечатки пальцев. Вспомнил о том, что в отверстия для больших пальцев засунуты квитанции, которые могут вывести их на адрес в Роскилле.

Он глубоко вздохнул и все же решил успокоиться, чтобы кровотечение не усилилось.

Ерунда, убеждал он себя. Квитанции они не найдут. По крайней мере, если и найдут, то не сразу.

Нет, времени было полно. Возможно, они доберутся до его дома в Роскилле через сутки или двое. Сейчас ему требовалось не более получаса.

Он свернул на свою улицу и увидел на лужайке перед домом молодого человека. Он стоял и звал Мию.

Очередной сюрприз.

Нужно будет расправиться с ним побыстрее, подумал он и решил припарковаться в одном из боковых переулков. Нащупав в бардачке окровавленный нож, извлек его. Затем медленно проехал мимо собственного дома, повернув голову в противоположную сторону. Парень своими призывными воплями напоминал мартовского кота. Неужели она и впрямь предпочла этого мальчишку?

В этот момент он заметил, что пожилые старики, живущие напротив, стояли у окна и подглядывали в щелку между шторами. Вот любопытные вороны.

Он ускорился.

Ничего нельзя сделать. Слишком много свидетелей для нападения на молокососа.

Они могли обнаружить в доме труп, вполне. Но что это меняет в конечном счете? И все же полицейские подозревали его в серьезных вещах. Он не знал, в каких именно, но в чрезвычайно серьезных.

Возможно, они нашли коробку с брошюрами о продаже летних домиков, но как можно это использовать? Ведь они не знают, какой именно дом в свое время он решил приобрести.

Нет-нет, с этой стороны он не чувствовал никакой обоснованной угрозы. Документы на хутор Вибегорден лежали в коробке вместе с деньгами и паспортами. Он не ощущал никакого давления.

Только бы поскорее остановить кровотечение и без проблем добраться до Вибегордена. И все будет в полном порядке.

Через двадцать минут они знали, кто снял деньги и где его дом. Зовут его Клаус Ларсен, и живет он так близко, что до его улицы можно добраться менее чем за пять минут.

– О чем ты думаешь, Карл? – спросил Асад, когда они въехали на круговое движение на улице Короля Вальдемара.

– Я думаю, как удачно, что за нами едут наши коллеги, у которых при себе служебное оружие.

– Полагаешь, оно все-таки может пригодиться?

Он кивнул.

Они свернули на жилую улицу и увидели примерно в ста метрах впереди человека, стоявшего перед домом в полутьме от уличных фонарей и что-то выкрикивавшего.

Это не тот, кого они искали. Этот моложе, более худой и в совершенном отчаянии.

– Скорее! Помогите! Там пожар! – заорал он, когда они бегом направились к нему.

Карл увидел, как автомобиль полиции, следующий за ними по пятам, затормозил и они вызвали пожарных; но пожилая пара в халатах, стоявшая поблизости на тротуаре, уже сделала это.

– В доме кто-то есть, вы не знаете? – крикнул Карл.

– Думаю, да. С этим домом происходит что-то странное. – Парень задыхался. – Я приходил сюда несколько дней подряд, но дверь никто не открывал, а когда я звонил своей подруге, я слышал, как ее телефон звучит наверху, но она не брала трубку. – Он жестом показал на мансардное окно и с тревогой схватился за голову. – С чего там сейчас пожар?

Карл смотрел на пламя, четко обозначившееся в окне второго этажа прямо над входом.

– Вы не видели, чтобы недавно в дом входил какой-либо мужчина? – спросил он.

Парень отрицательно покачал головой, он не мог стоять на месте.

– Я выломаю дверь, все-таки я это сделаю! – кричал он в отчаянии. – Прямо сейчас, хорошо?

Карл взглянул на коллег. Те кивали.

Это был крупный и сильный парень. Он обладал прекрасной физической подготовкой и знал, что делает. Он разбежался и, едва достигнув двери, подпрыгнул и со всей силы стукнул по замку каблуками. Жестко приземлившись, он громко простонал и выругался – дверь была цела и невредима.

– Слишком прочная, мне не хватает сил. – Он в панике оглянулся на патрульную машину. – Помогите же мне! Я думаю, Мия в доме! – орал он.

В следующий момент раздался громкий удар. Карл повернулся на звук и увидел, как Асад исчезает в проеме выбитого в гостиной окна.

Карл бросился туда же, парень последовал за ним. Это было эффектно – и оконная рама, и двойное стекло были похоронены под запасным колесом, которым Асад пробил дыру.

Они запрыгнули в дом.

– Вот сюда, – кричал парень Карлу с Асадом, увлекая их за собой в коридор.

На лестнице было не так уж и дымно, чего не скажешь о втором этаже, где уже невозможно было разглядеть собственную руку, вытянутую вперед.

Карл прикрыл воротом рубашки рот и попросил других сделать то же самое. Он слышал, как Асад кашлял на лестнице у него за спиной.

– Асад, спускайся! – крикнул он, но тот не слушал.

Они поняли, что пожарные уже близко, однако это не утешило молодого парня, ощупью пробиравшегося вдоль стены.

– Я думаю, Мия внутри. Она говорила, что всегда носит мобильник с собой, – кашляя, произнес он в густом дыму. – Послушайте, что сейчас произойдет. – Судя по всему, парень набрал какой-то номер, потому что спустя несколько секунд в нескольких метрах от них раздался слабый звонок мобильного.

Парень вскочил и потянулся к двери. Затем они услышали, как мансардное окно взорвалось из-за жара.

В тот же миг к ним с кашлем поднялся коллега из Роскилле.

– У меня с собой небольшой огнетушитель, – выкрикнул он. – Где горит?

Тем временем парень сорвал с петель дверь в комнату, и пламя встало перед ними стеной. Огнетушитель зашипел, но эффект оказался незначительным, несмотря на то что пламя было сбито, давая возможность заглянуть в комнату.

Картина предстала не очень приятная. Пламя охватило потолок и множество картонных коробок, нагроможденных внутри помещения.

– Мия! – крикнул парень с отчаянием в голосе. – Мия, ты здесь?

В ту же секунду в оконный проем с улицы ударила струя воды, и на них пошел пар.

Бросившись на пол, Карл почувствовал жгучую боль в руке, которой он инстинктивно закрыл лицо. Снаружи донеслись крики, зашипела пена.

Все произошло за считаные секунды.

– Давайте откроем окна, – прокашлял сбоку полицейский из Роскилле.

Карл вскочил на ноги и ощупью пробрался к двери.

Когда дым на втором этаже рассеялся, он увидел комнату, в которой начался пожар. В дверном проеме на скользком полу стоял молодой человек и лихорадочно отшвыривал коробки в коридор. Многие из них еще тлели, но это его не останавливало.

Именно в этот момент Карл наткнулся на безжизненное тело рядом с лестницей. Это был Асад.

– Осторожней, – предупредил он и оттолкнул одного из полицейских в сторону. Затем прыгнул на ступеньку ниже, взял Асада за ноги, подвинул к себе и взвалил на плечи.

– Помогите ему, – прорычал он двум спасателям на лужайке у дома, и на Асада надели кислородную маску.

«Черт, только бы помогли», – повторял Мёрк снова и снова, а крики со второго этажа становились все громче.

Он не видел, как из дома вынесли молодую женщину. Заметил ее только тогда, когда ее положили на носилки рядом с Асадом. Она лежала, вся скованная судорогой, словно уже произошло трупное окоченение.

Потом вынесли молодого мужчину. Он был черным от копоти, большая часть волос сгорела, но лицо затронуто не было. Он рыдал.

Карл отошел от Асада и подошел к парню. Тот выглядел так, словно мог рухнуть в любой момент.

– Вы сделали все, что могли, – выдавил из себя Карл.

Парень принялся хохотать и плакать одновременно.

– Она жива, – сказал он и опустился на колени. – Я почувствовал, что у нее бьется сердце.

За спиной у Карла послышался кашель Асада.

– Что происходит? – закричал он, размахивая руками и ногами.

– Лежите смирно, – велел спасатель. – У вас отравление дымом, это может быть смертельно опасно.

– Нет у меня никакого отравления. Я упал на лестнице и стукнулся башкой. В таком дыму даже слоновью задницу не увидишь.

Оказавшись в Йэгерснрисе, они свернули у красного павильона с надписью «Скульптура и живопись» и попали в лес.

Мокрая от дождя дорога была вполне приличной до самого щита, гласившего, что «Любое несанкционированное движение авто- и мототранспорта запрещено». Чудесный выбор местности, если не хочешь, чтобы кто-либо помешал тебе в твоих делах.

Они ехали медленно. Навигатор показывал, что до дома еще довольно далеко, но галогеновые фары автомобиля прекрасно освещали ландшафт впереди. Если покажется открытый промежуток дороги с видом на фьорд и примыкающий к дому, фары придется выключить. Через несколько недель на деревьях появится густая листва, но пока что спрятаться особо негде.

– Карл, вон дорога под названием Бадэвай. Тебе пора гасить фары. Скоро будет открытый промежуток.

Карл показал на бардачок, и Асад извлек оттуда электрический фонарик. После чего фары были выключены.

Они медленно покатились, ведомые светом фонарика. Вполне достаточно, чтобы не сбиться с курса.

Полицейские еле различали болотистую местность, примыкающую к фьорду. Изредка попадались даже коровы, лежавшие в траве. Слева от дороги показалась небольшая трансформаторная станция. Проезжая мимо, они услышали негромкое гудение.

– Может, она и издавала тот самый звук? – предположил Асад.

Карл отверг эту версию. Нет, звук слишком слабый. Тот, что был тогда, видимо, уже смолк.

– Вон, Карл. – Асад указал на черный контур, который через мгновение оказался живой изгородью, тянущейся от дороги до самой воды. И хутор Вибегорден находился непосредственно за ней.

Припарковав машину на обочине, они некоторое время стояли, собираясь с мыслями.

– О чем ты думаешь, Карл? – спросил Асад.

– О том, что мы обнаружим. А еще о пистолете, оставшемся в префектуре.

То ли от шума снаружи, то ли от боли в бедре, причиняемой раной, которую он сам зашил, – в общем, он вздрогнул и проснулся, принявшись тут же озираться в комнате.

Он вспомнил все случившееся и взглянул на часы. Прошло почти полтора часа с тех пор, как он прилег.

Еще не очухавшись от сна, он вытянулся, не слезая с дивана, и перекатился на бок, чтобы посмотреть, остановилось ли кровотечение. Удовлетворенно кивнул, довольный своей работой. Раны выглядели сухими и закрытыми. Очень хорошо для первого раза.

Встав, он потянулся. На кухне были припасены пакеты с соком и консервы. Стакан яблочно-гранатового сока и тунец с хлебцем наверняка немного восстановят его после кровопотери. Небольшой перекус, а потом надо спешить к эллингу.

Включив на кухне свет, он на мгновение всмотрелся во тьму на улице. Затем опустил рольставни. Чтобы не осталось ни единого шанса увидеть свет в окнах с моря. Безопасность превыше всего.

Он остановился и нахмурился. Что за звук? Как будто упал металлический предмет. На секунду он замер. Снова тишина. Может, прокричала какая-то птица? Но кричат ли птицы в это время суток?

Он приоткрыл ставни и посмотрел в том направлении, откуда, как ему показалось, послышался звук. Прищурился и затих.

И вскоре он увидел. В темноте сложно было различить, чей это силуэт, но кто-то действительно двигался. Прямо у сарая. А потом исчез.

Он рывком отпрянул от окна.

Сердце вновь бешено забилось.

Он осторожно выдвинул кухонный ящик и выбрал длинный и узкий филейный нож. Если правильно нанести удар, шансов выжить не останется. Слишком длинное и узкое лезвие.

Потом он натянул брюки и босиком прошмыгнул в темноту.

Как ни странно, Карл не испытывал страха. Конечно, он понимал, что в припадке безумия этот человек может убить его без колебаний. Но все вокруг казалось совершенно мирным. Облака в небесах, заслонившие собой луну, тихий плеск воды и ароматы трав. Даже гудение генератора у него за спиной как-то умиротворяло, странное дело. Возможно, он еще не совсем оправился после удара. По крайней мере, дикий стук в голове заглушал даже боль в руке и плече.

Мальчик снова заколотил в дверь. В этот раз еще сильнее, чем раньше.

Мёрк взглянул на человека, только что вытащившего нож из-за пояса.

– Наверное, ты хотел бы узнать, как мы тебя нашли, правда? – произнес он, заметив, что связанные за спиной руки уже не столь скованны.

Он всмотрелся в дождь. От сырости бечевка растягивалась. Значит, нужно просто потянуть время.

Взгляд преступника был каменным, но губы отреагировали вздрагиванием.

Да, он прав. Если этот ублюдок и хотел что-то узнать, то как раз это.

– Был такой мальчик по имени Поул. Поул Холт, помнишь его? – спросил Карл, смачивая бечевку в мокрой траве. – Это был особенный мальчик, – продолжил он, работая руками за спиной.

Мёрк смолк и посмотрел на преступника. Карл совсем не спешил продолжать свой рассказ. Не важно, поддастся бечевка или нет, но чем больше он потянет время, тем дольше они продержатся. Он улыбнулся. Применительно к допросам абсолютно неэффективный метод. Какая ирония.

– И что там с этим Поулом? – заинтересовался человек, сидевший перед ним.

Карл рассмеялся. Промежутки между ударами в эллинге увеличились, но удары стали более прицельными.

– Ну да, много времени прошло с тех пор, правда? Но ты помнишь… Девочка, которая сейчас находится в эллинге, тогда еще даже не родилась. Или, может, ты никогда не думаешь о своих жертвах? Нет, конечно не думаешь. Понятное дело, не думаешь.

В этот момент выражение лица негодяя изменилось настолько, что Карла охватил озноб.

Злодей рывком подскочил с земли и поднес нож к шее Асада.

– Вот теперь будешь рассказывать быстро и прямо, иначе через секунду увидишь, как парень захлебнется в собственной крови, ясно?

Карл кивнул и дернул бечевку. Преступник не шутил, он повернулся к эллингу и крикнул:

– Самуэль, ты будешь страдать, прежде чем умрешь, если сейчас же не положишь молоток. Поверь мне!

На секунду удары прекратились. Слышно было, как внутри плачет девочка. Затем снова раздался стук.

– Поул бросил в воду послание в бутылке. Наверное, тебе нужно было выбрать иное место для удерживания заложников – уж точно не дом, стоящий на воде, – заметил Карл.

Убийца нахмурился. Послание в бутылке?

Теперь бечевку можно было порвать. Одна из нитей уже поддалась.

– Бутылку выловили несколько лет назад в Шотландии, и в конце концов она очутилась у меня на столе, – рассказывал Мёрк, не переставая шевелить запястьями.

– К твоему несчастью, – заметил преступник, однако интереса не потерял.

Было ясно, о чем он думал. Как могло ему навредить письмо в бутылке? Никто из сидевших в этом эллинге детей не имел понятия о том, где именно он находится. Каким образом послание в бутылке могло что-то изменить?

Карл заметил, что ноги Асада начали дергаться. «Асад, лежи. Продолжай спать. Ты все равно ничем не поможешь», – повторял он. Что их может спасти? Только если он сумеет высвободиться. Но не факт, что это произойдет. Совсем не факт. Парень был сильным, бессовестным и держал в руке отвратительный длинный нож. К тому же удар в затылок явно все еще сказывался на замедленной реакции Карла. Нет, особой надежды нет. Если бы он позвонил коллегам из Роскилле, которые выехали бы с южного направления, возможно, и оставался бы какой-то шанс. Но полиция Фредериксунна, куда он обратился, не могла подобраться незаметно, тут мерзавец был прав. Как только машины со спецсигналами въедут на мост, их тут же станет видно. И уже через пару минут все будет кончено, Карл прекрасно это понимал. Веревка все еще стягивала руки.

– Убирайся, Клаус Ларсен, если можно тебя так называть. У тебя еще есть время, – попытался убедить его Карл.

Тем временем звуки от ударов по двери эллинга неожиданно приобрели более глубокий оттенок.

– Ты прав, меня зовут совсем не Клаус Ларсен, – отозвался преступник, нависнув над безжизненным телом Асада. – И вы даже не догадываетесь о моем настоящем имени. Сдается мне, что ты и твой приятель решили этим вечером действовать самостоятельно. Так зачем мне бежать? Почему ты считаешь, что я вас боюсь?

– Проваливай, как бы тебя ни звали. Пока еще не поздно. Смывайся и начинай новую жизнь. Мы будем разыскивать тебя, но, возможно, со временем ты изменишься. Как тебе такой вариант?

Еще одна веревка на запястьях ослабла.

Мёрк посмотрел прямо в глаза этому человеку и заметил, что на его одежде засияли отблески синего света. Полиция едет. Значит, настал конец.

Карл выпрямился и поджал под себя ноги. Убийца взглянул в направлении синего свечения, приводившего весь окружающий ландшафт в состояние вибрации. Затем занес нож над беззащитным телом Асада. В тот же миг Карл бросился вперед и воткнулся головой в ноги преступника. Тот повалился, все еще держа нож в руке, схватился за бедро и посмотрел на Карла с яростью.

Наконец Карл сбросил веревку и развел руки в стороны. Две голые руки против ножа. Что толку? Он осознал, насколько ему не по себе. Как бы Мёрк того ни желал, убежать не получится. Какой бы заманчивой ни казалась мысль о гаечном ключе на полу сарая, Карл был не в состоянии нормально координировать свои движения. Все вокруг сжималось и расширялось одновременно.

Он, покачиваясь, отступил на два шага. Тем временем преступник успел подняться и нацелить на него свой нож. Сердце застучало, в голове бешено пульсировало. На мгновение Карл увидел перед собой прекрасные глаза Моны.

Он крепко встал на ноги. Садовая дорожка была скользкой, он снова почувствовал, как месиво из слизняков липнет к ботинкам. Карл остановился и принялся ждать. Отблесков синих мигалок, пронесшихся по мосту, уже не было видно. Через пять минут полицейский патруль окажется на месте. Если он продержится хотя бы мгновение, возможно, тем самым спасет детские жизни.

Мёрк посмотрел на ветви деревьев, нависающие над тропинкой. «Если бы я мог дотянуться до них и подняться вверх», – подумал он, отступая еще на шаг.

В следующую секунду негодяй кинулся на него с гримасой ненависти на лице, целясь лезвием ножа прямо Карлу в грудь.

И тут он споткнулся о подставленную ногу, едва ли достигающую сорокового размера. Асад вытянул ногу, надеясь хоть как-то помешать убийце. Тот повалился не сразу, но лишь поскользнувшись босыми ногами на склизкой поверхности. Раздался хлопок – его щека ударилась о плитку. Карл бросился вперед и стал пинать его ногой в живот, пока тот не выпустил нож.

Мёрк схватил оружие, с трудом приподнял преступника и посмотрел ему в глаза, поднеся нож к сонной артерии. Асад у него за спиной принялся барахтаться, пытаясь подняться, но потом его начало тошнить, и он снова свалился. Поток арабских проклятий вылетал у него изо рта вместе с желчью. Звучало это не очень приятно. Значит, не так уж сильно он пострадал от удара.

– Ты можешь валить, – произнес преступник. – Я больше не желаю видеть твою рожу.

Внезапно он сделал рывок головой вперед, пытаясь совершить самоубийство, но Карл вовремя заметил это и рванул нож к себе, так что мерзавец лишь поранил шею.

– Я подумал, – произнес преступник, из шеи которого струилась кровь, – ты ведь все равно этого не сделаешь. Ты не посмеешь.

Но он ошибался. Карл решил больше не отстранять нож. Пусть Асад станет свидетелем того, что преступник сам оказался виновен в своей смерти. В таком случае у системы правосудия будет меньше мороки.

Удары со стороны эллинга звучали все громче. Карл бросил взгляд за спину преступника и увидел, как дверь отскочила, словно на пружине. Но мерзавец заслонил ему весь обзор.

– Мог бы и не рассказывать мне о том, как вы меня нашли. Мог бы подождать до суда, – сказал он. – Сколько там, ты сказал, я получу? Пятнадцать лет? Я переживу этот срок.

Он мотнул головой и расхохотался. Возможно, через мгновение он насадит свою голову на нож. Пусть будет так.

Карл сжал пальцы на рукоятке, прекрасно понимая, что это будет омерзительно.

Раздался звук, как будто раздавили яйцо. Короткий негромкий звук, после которого мужчина обмяк и беззвучно упал на землю. Карл взглянул на Самуэля, представшего перед ним с молотком в руке, на щеках блестели полосы от слез. Он изнутри выбил замок молотком. Как, черт возьми, пацан раздобыл инструмент?

Карл опустил глаза, бросил нож и склонился над человеком, валявшимся на земле в конвульсиях. Он еще дышал, но это продлится недолго.

Мёрк стал свидетелем настоящей казни. Преднамеренного убийства. Ведь этот человек был у него под контролем. И мальчик явно это сознавал.

– Брось молоток, Самуэль, – приказал он и взглянул на Асада. – Это была в чистом виде самооборона, ты ведь согласен, Асад?

Тот выпятил нижнюю губу. Ответил он отрывочно, скорчившись в рвотном спазме:

– Ну конечно, мы ведь всегда едины во мнениях, Карл, разве нет?

Мёрк наклонился над негодяем, с открытым ртом и выпученными глазами валявшимся на скользкой плитке.

– Черт бы вас побрал, – прошептал преступник.

– Скоро черт приберет тебя, – ответил Карл.

Из леса донесся звук полицейской сирены.

– Если ты сознаешься во всем, что ты совершил, смерть будет легче, – шепнул Карл. – Сколько человек ты убил?

Он моргнул:

– Много.

– Сколько?

– Много.

Его тело сдавалось, голова склонилась набок, открыв жуткую рану на затылке. А заодно и красноватый шрам, тянущийся за ухом. Изо рта послышалось бульканье.

– Где Бенджамин? – поспешил спросить Карл.

Веки умирающего медленно закатились:

– Он у Евы.

– Кто такая Ева?

Он снова моргнул полузакрытыми глазами, на этот раз очень медленно:

– Моя сестра-уродина.

– Ты должен назвать мне имя. Какое твое настоящее имя?

– Настоящее имя? – Он улыбнулся и произнес свои последние слова: – Меня зовут Чаплин.

Карл утомился. Пять минут назад он швырнул папку с делом на кучу подобных, возвышающуюся в углу.

Распутано, завершено, прочь из системы.

С тех пор как Асад повалил в подвале серба, много воды утекло. Люди Маркуса Якобсена занялись тремя новыми пожарами, однако старое дело о пожаре в Рёдовре, приключившемся в 1995 году, висело на отделе «Q». Война бандитских группировок слишком занимала обитателей третьего этажа.

Немало людей было отправлено под стражу как в Сербии, так и в Дании, не хватало только пары признательных показаний. Видимо, они их так никогда и не получат, повторял Карл из раза в раз. По крайней мере, сербы, которых они поймали, лучше потомятся пятнадцать лет в датской тюрьме, нежели пойдут на конфликт с теми, кто заварил эту кашу.

Остальное зависело от прокурора.

Мёрк потянулся и решил на несколько минут прикорнуть в свете плоского экрана. Дикторы новостей «TV2» мололи всякую чушь о министрах, которые не в состоянии сесть на велосипед, не рухнув и не переломав себе кости.

Тут зазвонил телефон. Гореть изобретателю этого аппарата в аду.

– У нас тут посетители, Карл, – раздался в трубке голос Маркуса. – Поднимитесь-ка к нам. Все втроем.

Стояла середина июля, а дождь лил уже десять дней подряд. Солнце, похоже, впало в спячку. И с какой стати им тащиться на третий этаж? Наверху наверняка так же темно, как и у них в подвале.

По дороге наверх Карл ни слова не сказал ни Розе, ни Асаду. Проклятые каникулы. Йеспер торчал дома целыми днями вместе со своей подружкой. Мортен отправился на велопрогулку с неким Пребеном, и их прогулка затянулась. Тем временем для Харди была нанята сиделка, а Вигга разъезжала по Индии с человеком, прячущим под тюрбаном волосы полуметровой длины.

А Карл сидел здесь, пока Мона со своим отпрыском приобретала восхитительный загар в Греции. Если бы Роза с Асадом тоже ушли в отпуск, он действительно мог бы закинуть ноги на стол и провести рабочий день в компании «Тур де Франс».

Нет, он ненавидел отпуск. В особенности когда отпуск был не у него.

Выражаю сердечную благодарность Ханне Адлер-Ольсен за ежедневное вдохновение, поддержку и неоценимую помощь мудрыми советами. Спасибо также Элсебет Веренс, Фредди Мильтону, Эдди Кирану, Ханне Петерсен, Мику Шмальстигу и Карло Андерсену за ценные и подробные замечания, Анне С. Андерсен – за наблюдательность и стилистическое чутье. Отдельное спасибо Хенрику Грегерсену из газеты «Локаль Ависен» (Фредериксунн), Гитте и Петеру К. Раннес, а также Датскому центру авторов и переводчиков «Хальд» и лично Стиву Шайну за гостеприимство в особо интенсивные периоды творчества. Благодарю Бо Тистеда Симонсена, заместителя главы судебно-генетического отдела. Спасибо комиссару полиции Лайфу Кристенсену, который щедро делился со мной опытом и сделал поправки, касающиеся работы полиции. Я признателен инженеру Яну Андерсену и вице-комиссару полиции Рене Конгсгарту за разъяснительные занятия в стенах полицейского ведомства, а также полицейскому Кнуду В. Нильсену из копенгагенской Ассоциации помощи в организации похорон полицейских за оказанную помощь.

Спасибо вам, мои замечательные читатели, посетившие мой сайт www.jussiadlerolsen.dk и вдохновившие меня на дальнейшее творчество своими письмами на мой электронный адрес jussi@dbmail.dk.

Главный герой рассказа датского писателя Йенса Сигсгорда «Палле один на свете». – Здесь и далее, кроме специально отмеченных, примечания переводчика.

Отсылка к пьесе У. Шекспира «Ричард III» («Коня, коня! Мое царство за коня!») – Ред.

Главная героиня эротического фильма «Ильза, волчица СС» (1975, США).

19 сентября 1944 г. немецкие оккупационные власти расформировали, разоружили и интернировали весь состав датской полиции.

Марка шотландского пива. – Ред.

Энди Уорхол (1928–1987) – американский художник, продюсер, дизайнер, писатель, коллекционер, издатель журналов и кинорежиссер; культовая персона в истории поп-арт-движения и современного искусства в целом.

Xаггис – национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов, рубленных с луком, толокном, салом, приправами и солью, сваренных в бараньем желудке.

«Твинд» – скандально известная радикальная датская секта.

Анна Линнет (р. 1953) – датская певица, музыкант, композитор и писательница. – Ред.

Целибат – обет обязательного безбрачия, как правило, принятый по религиозным соображениям. Носит всеобщий характер среди католических священнослужителей.

«Врачи без границ» – неправительственная международная организация по оказанию медицинской помощи людям, пострадавшим в результате вооруженных конфликтов и стихийных бедствий.

Пий (лат. Pius) – в прошлом распространенное имя среди римских пап. Всего история знает двенадцать Пиев.

Пиит Хайн (Пит Хейн) – датский ученый, писатель, изобретатель, художник и инженер; прославился в основном благодаря написанию коротких афоризмов в стихотворной форме.

«Велюкс» («Velux») – датская компания, занимающаяся производством строительных материалов, в основном мансардных окон. – Ред.

Аутсорсинг (от англ. outer-source-using – использование внешнего источника/ресурса) – передача организацией определенных бизнес-процессов или производственных функций на обслуживание другой компании, специализирующейся в соответствующей области.

Нерд (англ. nerd – зануда) – аналог русских понятий «ботаник», «зубрила».

Дорис Дэй (1924–2019) – американская певица и актриса, яркая блондинка.

Человек из Граубалле (Гроболла) – утопленник, живший более 2000 лет назад, тело которого было найдено при добыче торфа близ селения Граубалле в середине XX в.

Эрик Клиппинг (1249–1286) – один из датских королей, заколотый во сне; убийц так и не удалось найти.

НДПЛ – Национальная демократическая партия Либерии.

«Необходимый семинар» (Det Nødvendige Seminarium) – частный международный педагогический колледж в Дании.

НДФЛ – Национальный патриотический фронт Либерии, группа повстанцев под военным руководством Чарльза Тейлора, инициировавших и принимавших участие в Первой гражданской войне в Либерии с 1989 по 1996 г.

Гвинет Пэлтроу (р. 1972) – американская актриса и певица.

Персонажи водевиля датского писателя Й. Л. Хайберга «Король Саломон и Йорген-шляпник».

Движение «BZ» – группа молодежи, в 1980-е гг. незаконно занимавшая пустующие здания, предназначенные под снос, желая привлечь внимание властей к проблеме нехватки городского жилья.

«Дэллс» – крупный супермаркет в центре Копенгагена.

Ингвальд Либеркинн (1897–1972) – датский писатель и популяризатор знаний о животных.

Хардангерфеле – национальная норвежская скрипка.

Калле Блумквист – сыщик, герой трилогии Астрид Линдгрен.

PET (Politiets Efterretningstjeneste) – датская служба безопасности и разведки, специализирующаяся на внутренней безопасности.

Название кемпинга неподалеку от г. Синдаль.

«Таппервэар» (англ. Tupperware) – общее название крупной международной сети, занимающейся прямыми продажами потребительских товаров.

Имеется в виду автомобиль британской компании «Воксхолл моторс» (Vauxhall Motors).

Самуэл Доу – президент Либерии с 1980 по 1990 г., постепенно установивший в стране этническую диктатуру племени кран.

Имеется в виду датчанин Михаэль Расмуссен, который во время «Тур де Франс» 2007 г., уже обладая желтой майкой лидера после предыдущего этапа, пытался договориться с ушедшим с ним в отрыв Альберто Контадором о том, что Контадор «тянет» его по дистанции, а Расмуссен взамен отдает ему этап. Но перед финишем Цыпленок (прозвище Расмуссена) нарушил соглашение, обогнав Контадора. В результате датчанин был снят с гонки, а Контадор выиграл ее в общем зачете.

«Gammel Dansk» – датский алкогольный напиток.