Посвящается Луи-Фердинанду Селину

Я кот, а ты — нет. В этом вся разница между нами.

Тебя закинуло в это жизнь и ты так и не понял, зачем и по какому вопросу. А я с самого рождения был котом — таким же, как все коты. Но при этом не собакой, не ежом, не вороной.

Я знаю себе цену: комедиант Ле Виган купил меня в торговом доме “Самаритянка” за 36 франков. И, разумеется, взвалил на жену всю заботу о новом домочадце. Я немного уважал его за то, что он честно признавал себя клоуном, а не корчил трагическую фигуру.

Был разгар войны, всё сходу шло наперекосяк. Как это часто бывает у актёров, этот Ле Виган очень скоро стал искать способ избавиться от меня побезболезненней. Это на погулянки у актёров всегда и время, и деньги найдутся — а вот честного кота как следует накормить у них ни за что не выходит.

Я так бы и остался бродить по тёплым дворикам среди бывших художественных мастерских, и мои мягкие лапы не оставили бы следа в истории — если бы не попал сначала к одной бывшей танцовщице, а потом к её мужу — Хозяину.

Именно Хозяин дал мне имя (в честь не дожившего мальчика из его первого, самого известного романа), а также известную репутацию.

Первые годы войны было последними судорогами старого Монмартра, после них райончик будет существовать только для туристов. Доподлинная богема уже давно вытекла отсюда, как гной, в более дешёвый Монпарнас. Там, в окрестности кафе “Ротонда”, ещё каких-то двадцать лет назад можно было отыскать с утра уже отчасти поддатого Хемингуэя и хитротухесного еврейчика Илью Эренбурга…

Хозяин снимал две комнаты в огромной, занимавшей целый этаж квартире. Дом середины XIX века был лишён таких порождений нового времени, как металлические стулья в стиле Баухауза или централизованная канализация. Натёртые воском бретонские шкафчики и стол, который Хозяин называл верстаком — потому что за столами едят и играют в карты богатые бездельники, а он тут работает. Он и вправду работал, с каким-то крестьянским упорством, взмокший, потный, морщинистое жёлтое лицо. Неизменно суровый, он чиркал и чиркал по бумаге, убивая иногда целый день на одну фразу длинного романа. Рукописи свои он называл “медведями”.

Хозяин утверждал, что взялся за литературу, когда понял, что гигиеной и борьбой с туберкулёзом не заработать. На его книгах и правда неплохо заработали — только не он, а издатели.

Нетрудно догадаться, через что смотрел на мир бывший врач-венеролог из бедного парижского пригорода… Хозяину нравилось смотреть, как умирают люди и не нравилось брать деньги за лечение. Он ненавидел евреев, масонов — и всё остальное человечество за компанию. Во разгар войны принимал близко к сердцу страдания несчастных ежей.

Самые крупные тиражи его первого романа (которому он обязан славой, а я, напомню, гордым именем) выходили в СССР, в переводах Эльзы Триоле (урождённой Эллы Юрьевны Каган, младшей сестры Лилечки Брик) — там с какого-то бодуна решили, что он критикует буржуазную действительность. А ещё там решили, что буржуазная действительность и так невыразимо ужасна, поэтому гонорары можно вообще не платить.

Хозяин любил рассказывать, как отправился к рабочим и колхозникам, чтобы самолично узнать, куда пропали авторские отчисления — но очень быстро обнаружил, что в стране победившего коммунизма не принято объяснять, куда кто-то или что-то подевалось.

Хозяину понравился Петербург и балет, но не нравились захватившие эти сокровища коммунисты. Коммунисты, конечно, преуспели в терроре — но ни на что большее их не хватило. Например, на нормальные кожвендиспансеры.

Нацисты нравились Хозяину больше. В отличии от коммунистов или республиканцев, они не скрывали своей злодейской натуры.

Сопротивление его ненавидело, но взорвать не решалось: Хозяин жил прямо над их парижским штабом. Зато им удалось чуть позже пристрелить давнишнего хозяйского издателя, мсье Деноэля, пускай и печатал он под оккупацией ту самую Эльзу Триоле.

Хозяин не особо опечалился: если всё закончится более-менее, его рукописи и Галлимар возьмёт, а ежели нет, то всё равно будет не до рукописей. Ведь весь секрет был в типографской чудо-машине Галлимара, в которую с одной стороны набивали рукопись, а с другой падала уже готовая, даже разрезанная дешёвая книжка в мягком переплёте. Именно такими дешёвками разлетались по миру пригодные для всяческого употребления переиздания классики, полицейские романчики Жоржа Сименона, косоглазый зануда Жан-Поль Сартр и вся прочая отрыжка французской мысли.

***

В сорок четвёртом стало как раз не до рукописей.

Хозяин довёл до белого каления даже вишистскую цензуру. А когда стало ясно, что Париж не удержать — мы слиняли вслед за маршалом Петеном, Хозяин с женой, а я в специальной корзинке. Я был именно таким, какого хотят видеть люди: со справкой о превосходном здоровье и кастрированный.

Все рукописи остались в Париже, на общей кухне, в двух чемоданах, утрамбованных за сервант.

Беглое марионеточное правительство закинули в городишко с немыслимым именем Зигмаринген, очень мелкий и немецкий. Хозяин лечил беглецов бесплатно, давился местным варевом из репы, брюквы, красной капусты и развлекал себя тем, что говорил этим недоумкам в лицо всё, что про них всех думает. Комедиант Ле Виган тоже жил с нами, по-прежнему бесполезный.

Потом опять было бегство. Вы могли читать его подробности в предсмертной трилогии Хозяина, которую всё-таки напечатал Галлимар. А попробовал бы не напечатать: Хозяин в сопроводительном письме обещал, что в случае отказа снесёт парижский дом мсье Галлимара бульдозером.

И вы, должно быть, заметили, что я играю в этом опусе немалую роль.

Для меня специально откладывали кусочки вытопленного гусиного жира и добавляли картошечки.

Люди питались хуже. Тот эрзац колбасы, которым они давились, смердел смертью.

— Бебер не ошибается! — говорил Хозяин по этому поводу. — Он скорее сдохнет, чем прикоснется к этой мерзости... Насколько же он разборчивее, аристократичнее, чем мы, грубые мешки с дерьмом! Мы-то ведь только нахваливаем эти помои! Ещё бы!

Мы с Хозяином и его женой тренировались, долго блуждая по глубокому снегу, чтобы в нужный час перейти швейцарскую границу. Я снега не любил, потому тренировался, не вылезая из тёплой корзинки.

А потом они рванули поездами, какие ещё ходили, на север.

Меня перепоручили бакалейщику, тот вызвался меня кормить. Я сразу догадался, что они собираются делать, и в тот же день выбил решётку, сбежал — и отыскал гостиницу, где Хозяин собирал уже чемоданы.

Мы ползли через хаос железной дороги. Битком набитые вшивыми беглецами вагоны тащил древний дровяной паровоз. Вокруг — оголодавшие или разбомбленные города. Иногда я отыскивал по запаху под развалинами бывшую бакалейную лавку. Из развлечений — драки за кипяток и похороны маршала Роммеля.

Моя обжитая корзина осталась у бакалейщика. Когда поездка стала совершенно опасной, жена Хозяина заперла меня в сумку и я ехал тем восемнадцать дней и ночей. Без еды и почти без питья, разумеется.

…Оккупированная Дания словно и не замечала войны. По улицам в открытую ходили евреи, в магазинах были сыр, яйца, сливочное масло, во Франции выписали по душу Хозяина ордер на арест. Хозяин подобрал белую, с каштановыми пятнами кошечку Сару — по известной вам причине, мы с ней так и не сблизились.

С приходом осени Хозяина посадили. Тюрьма была в плачевном состоянии, так что его определили в камеру смертников, наедине с головной болью и пеллагрой. Он ждал депортации, его жена и я — что его отпустят. Сам Хозяин просил у датского правительства политического убежища, оправдываясь тем, что, исхудавший до шестидесяти килограмм и ещё не позабывший медицину, он не станет с экономической точки зрения обузой для датского государства.

Дело тянулось непостижимо долго и увенчалось амнистией. После пяти лет под надзором, из них больше года в сырой камере, Датское королевство выплюнуло злополучного узника и Хозяин впервые в жизни полетел на самолёте. Вместе с ним летел я, его жена, и Сарин выводок, и псина по имени Бесс. Хозяин выглядел паршиво, а мы, животные, только и могли, что сверкать глазами из специальных корзинок. Самолёт трясло, вспыхивали молнии…

Хозяин ещё долго умирал в пригороде Парижа, в домике метражом с тесную квартирку, дописывая новые рукописи. О тех двух чемоданах не могло быть и речи, они сгинули в водоворотах истории. Когда к нему приходили любопытствующие, он их гнал. Говорил, что слишком стар для интервью.

Поэтому развлекать визитёров приходилось мне. Они говорили, что никогда не видели такого громадного и настолько парижского кота. А я понимал Хозяина всё лучше: потому что холодная, зябкая тень одряхления опускалась и на меня.

Однажды, когда я был в саду, эта тень поглотила меня целиком. Стоял 1952 год. Я был глубокий старик, мне было целых семнадцать лет!..

***

Спустя примерно шестьдесят лет министр культуры и массовых коммуникаций Фредерик Миттеран заявил, что произведения Хозяина не входят в лучшие образцы французской культуры.

А что ещё мог сказать выпускник Института политических исследований в Париже и бывший владелец сети артхаусных кинотеатров?.. А, ну ещё он известен как заядлый любитель сиамских юношей…

Проходит ещё десять лет. В контору знаменитого юриста-консультанта по вопросам авторских прав и тоже немного писателя Эммануэля Пьерра, поднаторевшего в защите по делам о сексуальных домогательствах и антисемитизме, обратился журналист Жан-Пьер Тибо. У него обнаружились некоторые неизданные рукописи Хозяина, надо бы их зарегистрировать.

— Сколько их там у вас?— спросил мэтр Пьерра.

— Два чемодана. Страницы я не считал.

На следующий день этот Тибо и правда притащил два здоровенных, перевязанных бечёвками чемодана, Как вы, мои любимые ублюдки, наверняка догадались, это были те самые чемоданы, которые в сорок четвёртом году спрятали за монмартским сервантом.

Внутри хранилось не меньше девяти тысяч страниц, исписанных несомненным почерком Хозяина, — не “медведь”, даже не “берлога”, а целый лес всякой живности. Здесь есть и законченные романы, не напечатанные по военному времени, и наброски, и прочая мелочёвка, и некоторые рукописи, о которых учёные мужи знали только как о замыслах.

Можно сказать, что теперь неофициальная биография замкнута — Хозяин был из писателей того сорта, что могут писать только о себе.

Подлинность рукописей была несомненной. Оставался лишь один вопрос — и мэрт Пьерра его задал:

— Откуда вы это взяли?

Жан-Пьер Тибо признался, что и сам не может знать всех подробностей. Ему дозволено лишь сознаться, что пятнадцать лет назад эти чемоданы передал ему на хранение один человек, и он же пояснил про содержимое. Этот человек весь извёлся, у него не было больше сил оставаться хранителем, и он просил издать эти рукописи, когда не останется в живых никого из близких родственников Хозяина. К тому же, загадочный человек очень уважал еврейский народ и не хотел, чтобы какие-нибудь безродные антисемиты заработали на хозяйском наследии.

Имя этого человека Тибо назвать, к сожалению, не может. Но и не обязан. Рукописи подлинные — чего вам ещё надо? Что же касается причин задержки, то кто ж ожидал, что жена Хозяина окажется настолько живучей, что протянет целых 107 лет?

Начался обычный процесс издания — контакты с Галлимаром, восторг, разбор рукописей, анонс невероятных новонайденных манускриптов, контракты заранее насчёт иностранных изданий, первоначальный тираж не меньше, чем пятнадцать тысяч экземпляров…

И все участники сего процесса уже предвкушали, как на них ляжет отсвет зловещей славы Хозяина — когда в эту историю вдруг вломились отвратительный старик и отвратительная старуха

Старика звали Франсуа Гибо, ему было почти девяносто. Старуху — Вероника Шовин, ей было почти семьдесят. Они были старшими потомками и официальными наследниками доходов от сочинений Хозяина.

Едва ли они хорошо разбирались в творчестве великого предка — но зато отлично помнили, что авторские права истекают только через десять лет. И очень хорошо усвоили его опыт общения с советской властью: деньги надо требовать решительно и брать сразу.

Страшно подумать, сколько они могли заработать на одних бумажных изданиях, пока рукописи пятнадцать лет лежали в чемоданах. Это прямой ущерб для их чувствительного кармана! Это недополученная прибыль! Это коварный удар пониже спины французской культуры, какой могли нанести только евреи, масоны или ещё какие-нибудь недобитые тамплиеры!

И вообще, с чего они взяли, что жена Хозяина была как-то особенно враждебно настроена к еврейскому народу? Даже у Хозяина были приятели-евреи. Конечно, они терпели его с трудом — но терпеть хозяина было непросто людям всех национальностей. Это со мной, Бебером, он жил душа в душу…

Впрочем, судя по потоку обвинений, угроз и подлостей, которые обрушились на незадачливого Пьерра, в этой битве евреи, масоны и тамплиеры воевали как раз на стороне юридических наследничков Хозяина. Внезапно мэтру Пьерра припомнили все грехи, даже настоящие. Его вытолкали с поста президента ПЕН-клуба. Утверждали, что он постоянно терроризирует своих подчинённых. Ближе к концу процесса мэтр Пьерра и вовсе был вынужден признать свою контору банкротом…

Одним словом, получилась история в лучших традициях моего Хозяина. Но всё равно пронырливый адвокат не сдал бесценные чемоданы — а Тибо не сдал того, у кого их принял пятнадцать лет назад.

Финальное заседание проходило в одном из новомодных судейских зданий, выстроенном в стиле Ле Корбюзье, отчего оно похоже на гибрид заводского цеха с эпигонской композицией провинциального абстракциониста. Неудобные синие скамейки были забиты журналистами, этими шавками просвещения, чья слюна уже вскипала, предвосхищая скандал.

Ответчики выглядели королями в изгнании, мэтр Пьерра специально надел синий галстук.

В глазах дряхлых истцов полыхал огонь Робеспьера.

И вот, уже на середине заседания, когда закончили все формальности и начались бестолковые прения, двойные железные двери разъехались и в зал внесли доселе неизвестное письмо Хозяина, согласно которому он, живой на пять процентов, но всё равно в твёрдой памяти, передаёт все права и доходы от изданий в то время, когда жены и дочери уже не будет в живых, своему главному и самому верному другу. А следом за письмом в зал вступил и сам этот друг: это был, как вы наверняка догадались, я, не раз уже умиравший, но всё равно живущий уже шестую из девяти жизней, невероятный, огромный, изумительно парижский — кот Бебер!..

***

Что тут добавить еще? Вы, вероятно, недоумеваете, откуда у стольких людей интерес к Хозяину, который давно скопытился и даже не удостоил их упоминания в своих опусах, что предоставило бы этим тварям призрачный шанс нас засудить?..

У меня есть пример, который всё объяснит.

Вообразите себе одно из бесполезных государств, что образовались после распада Советского Союза и нужны, кажется, только для того, чтобы ответственные за демократию люди из Брюсселя были вынуждены признавать в который раз, что есть ещё на европейском континенте территории, которые стремятся идти каким-то своим, непонятным путём. На западной границе этого государства торчит город. Когда-то этот город имел стратегическое значение, а теперь не имеет никакого.

На одной из дремучих окраин этого города расположен промышленный район, куда едва ли кто-то добровольно выберется на прогулку. Там сохранилось какое-то количество казарм, сложенных из кирпича ещё двадцатые и тридцатые годы. В этих казармах должны были располагаться вспомогательные войска, Но эти вспомогательные войска так никогда никому и не пригодились, а потом их и вовсе вывели в неизвестном направлении. И сейчас эти здоровенные, кирпичные здания в два этажа со сводчатыми коридорами и стандартными комнатами приспособили для преподавание бесполезных учебных предметов. А именно: под учебно-производственный практику.

Учебно-производственная практика, как и сами казармы, восходит к советским временам, когда правительство рабочих и крестьян ещё верило в свои собственные идеалы и всячески стремилась количество этих рабочих и крестьян приумножить. Набив ссадин на школьных уроки труда, дети с определённого класса должны были ездить вот в такие вот аналоги ПТУ, чтобы, не отрываясь от учёбы, получить полезную рабочую специальность. И пусть заводы стояли заброшенными, пусть бывшие цеха и склады превращались в торговые центры, пусть даже Коммунистическая партия давно не имела ни одного места в парламенте, который всё равно ничего не решал, а учебно-производственная практика продолжала существовать. Причём в одном здании с вечерней школой, между бывшим вытрезвителем и единственным в городе частным высшим учебным заведением, которое уже который год не могли закрыть, и чёрт знает чем ещё рядом. Всё равно эти колёсики вращались в пустом пространстве и ничего не решали, а дети на уроках старательно гоняли балду.

По идее, интересующую нас параллель должны были обучить на электросварщиков и автомехаников. Хотя мы все прекрасно знаем, что лучшие автомеханики получаются из выпускников исторического факультета — в то время как лучших кассиров и барменов готовит факультет филологический.

На практике, разумеется, ни масок, ни ацетилена выделено не было, поэтому дети целый день напролёт резались в точки и обсуждали, как будут отвисать на выходных. Разве что только азартные игры были запрещены, поэтому в карты резались украдкой.

Что касается автомехаников, то они обитали в более просторной комнате, где было на что посмотреть. Стены закрывал плотный слой плакатов, по которым можно было изучить устройство допотопных тракторов, а посередине аудитории стоял здоровенный коленчатый вал, с мясом вырванный из безвременно погибшего автомобиля, и сопутствующие механизмы.

Однако и эта группа занималась примерно тем же самым. Урок начинался с того, что усатый и немножечко с бодуна припод посылал двоих самых юрких на колхозный рынок за мотылём для рыбалки. Остальные тихонько бездельничали, чтобы никто не услышал и листали автомобильные журналы, которые министерство образования зачем-то выписывали с целью изысканного освоения средств.

Особенной жути добавляло то, что обе эти бесполезные группы были на самом деле интеллектуальной элитой учебных производственного комбината. Прочие места и занятия были оккупированы вечерниками и просто какими-то левыми людьми, у которых уже на лице было написано пролетарское прошлое и криминальное будущее.

Да, все знали что в новую эпоху маятник качнулся в другую сторону и теперь любой физический труд презираем. Каждый мечтал сидеть в своём кабинете и ничего не делать, и каждый прекрасно понимал, что никто его в этот кабинет просто так не пустит, там уже занято. Но даже этот упадок нравов не пояснял, почему учебно-производственный комбинат собрал в своих старых холодных казармах коллекцию настолько отборных придурков.

Фактически, каждый из тех, кто делал вид, что там учатся, последний раз порадовал маму в те времена, когда он научился ходить на горшок. Что же касается преподавателей, то отличительной их особенностью было чисто физическое уродство. Раньше в таких местах преподавали состарившиеся рабочие, больше ни на что не пригодные на производстве. А теперь работал кто угодно, и сложно было представить, что за ветер вообще запросил сюда реальных сотрудников. По какому-то зловещему совпадению все эти люди были не только туговаты на голову (судя по тому, что выполняли подобную работу), но и отличались каким-нибудь телесным изъяном. Женщины либо хромали на одну ногу, либо отличались неестественно громадной задницей. Мужики просто были долбанутые и нередко случалось так, что вместо урока они булькали у доски что-то невразумительное на неизвестном языке, и незадачливым ученикам оставалось только угадывать, о чём вещает сие глубоководное.

Это были даже не занудные люди-мухи, а жадные и безгранично уродливые личинки мух. Каждый из них великолепно смотрелся бы в цирке уродов или в каком-нибудь из сочинений Хозяина. Но ни к чему более полезному, увы, они не были приспособлены.

Что касается времени, то это было начало нулевых годов. Интернет уже изобретён, но смартфонов пока даже близко не появилось. В сеть приходится ходить через шипящий модем, который будит родителей, а много порнушки из него всё равно не скачаешь.

В этой-то помойной яме и существуют герой, про которого я хотел бы вам рассказать

Тощий, со всегда взлохмаченными русыми волосами, которые закрывали уши, что было по мерком тогдашней провинции весьма неформально. У него дома скопилось от родителей немало перестроечных изданий всего радикального, от Андрея Платонова до не только Оруэлла, но и какого-нибудь Фридеша Каринти. Книг Хозяина, впрочем, не было.

Всё это разбудило в нём понимание, что мир устроен сложнее и люди вокруг скорее всего понимают этот мир не до конца. И если они как-то живут, то это не значит, что они живут именно как эта жизнь того заслуживает.

Он ходил в среднюю общеобразовательную школу и угодил в клоаку учебно-производственного комбината скорее случайно. И так как не был резвым, а скорее непонятным, то за мотылём его не посылали. Вместо этого он сидел с умным видом листал автомобильный журнал. Не то, чтобы он интересовался автомобилями, но просто чуял, что тут может найтись что-то любопытное.

Откуда такие берутся — кто его знает… Русский читатель, пожалуй, задавался этим же вопросом, если ему случалось читать те рассказы Максима Горького, что написаны от первого лица: откуда в этой клоаке, среди чудаков и уродов, взялся такой деликатный, образованный и воспитанный молодой человек? А если и взялся, — то почему живёт в ночлежке и работает сторожем?..

Появление подобных молодых людей — признак того, что даже предоставленное себе, человечество не безнадёжно. Потому что если они всё-таки пропадут — то кто тогда будет хотя бы издавать автомобильные журналы?

Итак, он листал журнал и долистал его до странички с обзорами книг. В тогдашних журналах была, если помните, литературная страничка, где обозревали книжные новинки. Со временем огламуревшиеся редакторы начали от неё избавляться, объявлять ненужной — пока развитие Интернета не объявило ненужными их самих. И вот на этой самой страничке писали про одну из поздних книг Хозяина — а именно,

“Из замка в замок”. Внезапно и непредсказуемо, этот медведь взял и вышел в русском переводе.

Тут необходимо лингвистическое вмешательство: в оригинальном названии ("D’un château l’autre”) сознательно не хватает предлога “a”. Это академически неправильно, но зато так часто говорят в дешёвых кафе и заплёванных сортирах. Поэтому перевод “С замка в замок” был бы чуть точнее.

А ещё важно упомянуть, что эта книга посвящена нашему житью-бытью в Зигмарингене. И я играю в этой книге весьма немалую роль!

Сам автор обозрения книгу, очевидно, не читал и представлял её содержимое весьма приблизительно. Поэтому он ограничился сообщением, что книгу покупать, конечно же, нужно, а автор интересен уже своей подмоченной репутации. Ну а ещё заметка сообщала, что в то время, как старина Хемингуэй (опять он здесь!) воевал на подводной лодке против немцев, Хозяин настрочил два тома антисемитских памфлетов.

Считаю это заявление несправедливым.

Во-первых, это были не тома, а не очень большие брошюры.

Во-вторых, их было не два, а четыре.

Мне сложно угадать, что именно подумал юный читатель, столкнувшись с Хозяином, пусть даже и в таком виде. Естественный подростковый цинизм замешан из другого теста, он защитный. А цинизм Хозяина был профессиональный, как мозоль, как корка из сукровицы, и неизбежный. Потому что без него на этой проклятущей работе сгоришь за пару лет: принимая беды посетителей-уродов близко к сердцу, ты без этого самого сердца очень быстро останешься. Это профессиональный цинизм врачей, полицейских и крупных политиков.

Но очевидно одно: Хозяин произвёл впечатление на этого достойного юношу. Возможно, школьнику даже представилась некая элита, которая потребляет именно то, что простой человек с его жареным картофаном в рот не возьмёт: закусывает отдающее торфом виски устрицами, которых полагается есть живыми, а вкусом они похожи на морскую соплю. И при этом перед ними на обеденном столе лежит особая литература: один из романов Хозяина.

Или о совсем другой аристократии, аристократии духа: не важно, где они просыпаются. что могут позволить себе на завтрак, но не стесняются читать что хотят, в том числе романы Хозяина. Потому что им действительно интересно, как далеко мы скитались и просто хочется его послушать.

А может, он просто задумался, каково это — хотя бы просто быть таким, как Хозяин или хотя бы таким, как этот Хемингуэй…

Наследие авторов, которых не будут читать, не провоцирует судебных процессов. Это вынужден признавать даже Франсуа Миттеран.

Посему едем дальше.

Занятия закончились и наш герой оказался среди дежурных. Надо было помыть полы в классе. И он побежал вниз, на первый этаж, за шваброй.

А когда возвращался обратно, через огромный лестничный проём, куда пушку выкатить можно, то наткнулся на Афгана.

Афган был крепко сбитый вечерник с тупым, отчасти азиатским лицом. Его смуглая кожа отливала оттенком асфальта, а рожа порядочно выделялась и он мстил миру за это. Мстил достаточно эффективно, чтобы состоять на милицейском учёте. И этим заслужил уважение среди собратьев по вечерке.

— Чё у тебя за волосы?— сурово спросил Афган.

Наш герой посмотрел на него и ответил:

— Мне так нравится. Я никому не навязываю.

— Ну вот я так не ношу. Никто нормальный так не носит.

На этом месте обычный школьник начал бы оправдываться. Любой кот подтвердит, что это не трусость и не от большого ума — просто в школе любой, кто приказывает, прав изначально, ведь они же учителя и главнее. Поэтому чтобы стать главнее, достаточно начать приказывать — нагло, в лицо, и наказывая за непослушание. Ведь никто не объяснит, кому именно и до какого предела надо подчиняться — ну, кроме родительского “а если он скажет с крыши спрыгнуть — ты спрыгнешь?”. Учителя же прыгать с крыш не приказывают, их распоряжения как правило скучные.

Поэтому почти каждый, кто хорошо учится, выполняет на всякий случай всё, что приказали. А когда попадает в подобную передрягу (и дело не в причёсках — докопаться могут до любого столба), не защищается, а начинает оправдываться — и закономерно в конце получает. Более того, он даже думает, что получил за дело.

Но так вышло, что наш герой хоть косвенно, но столкнулся с Хозяином. И Хозяин на него повлиял. Сложно сказать, как именно, — может просто пониманием, что подлинный аристократ духа действует не как привык, а как решил сам.

Поэтому наш герой не стал оправдываться.

А вместо этого быстро, прежде, чем Афган понял, что вообще тут творится, схватил швабру и ткнул противника, словно копьём, прямо в живот.

Афган отлетел и врезался в стену. Сжал кулаки, рванулся, чтобы контратаковать — но его желудок был себе на уме (и очевидно умнее хозяина). Желудок дёрнулся, рванулся вверх — а на следующее мгновение словно невидимые руки схватили Афгана за горло. Он захрипел, повалился на четвереньки — а потом его начало рвать прямо на лестницу. Рвало Афгана долго и мучительно, просто наизнанку выворачивало, так что ни о какой мести не шло уже и речи.

***

Разумеется, это дело надо было как-то аккуратно замять. Вся лестница заблёвана, такое не спрячешь.

Обычно местные скандалы заминали просто: не делали ничего. Неудобное происшествие со временем забывалось.

Но тут дело могло закончится войной между школой вечерней и школой общеобразовательной. Если бы не это — нашего героя просто назначили бы виновным и посоветовали терпеть. Но на этот раз, в виде исключения, Афгану припомнили его прошлые подвиги и отправили к директору.

Всё происходило в нелепо-высоком и неизменно прохладном кабинете директора. Во время войны здесь размещался штаб городского гестапо, а сейчас там сидел бедолага, который работает директором этого УПК (можете себе представить, какой дурацкой должна быть жизнь, чтобы с человеком такое случилось). И вынужден, к своему ужасу, решать вопросы.

А напротив него — Афган. Явно в своей стихии.

— Не лезь к школьникам,— приказал директор,— Вообще не лезь.

Афган открыл рот. Он хотел сказать, отчасти матерно, что об этом думает и что бы с удовольствием проделал с каждым… особенно с этим длинноволосым умником, у которого не всегда будет швабра. Но неудобный случай оказался быстрее сам по себе. Неотвратимо, как говно, всплыл в памяти тот эпизод и отдался спазмом в животе — а в следующий миг Афган попросту блеванул фонтаном. Он даже рот закрыть не успел, да и не помогло бы уже…

Один толчок — и всё уже в едкой, пахучей, жёлто-бледной блевотине: и стол, и бумаги, и пол, и даже край пиджака офонаревшего директора…

Так дерущее до костей творчество моего Хозяина продолжает неуклонно влиять на мир, что бы там ни молол языком Фредерик Миттеран.