Поморская деревенька в Карелии на берегу Белого моря. Четырнадцать часов езды к северу от Питера.

Постучал в дверь.

– Груня Фёдоровна? Можно с вами поговорить? Я студент из научной экспедиции, изучаем народное творчество.

В окне отдёрнули занавеску, зыркнули, отворили дверь. Женщина сравнительно молодая, лет сорока пяти – пятидесяти. Обычно «носители» фольклора, как их называют в экспедиции, – совсем старушки, ровесницы века.

Когда среди студентов распределяли темы исследований, он выбрал былины и частушки. Записывал что придётся, но начинал опрос с частушек, поскольку былины встречались редко.

Хозяйка, вытирая мокрые руки о юбку, смерила его взглядом.

– Знаю, ваши тут ходят. Частушки? Приходи вечерком, спою.

Вечером она встретила его в сарафане.

– Раз петь – так по-старинному. – Усадила. – Выпить хочешь?

Он мотнул головой, вытащил тетрадь.

– Ну, какие тебе частушки петь? Они ведь разные бывают… и лихие, с перцем.

– Всякие. Мы изучаем и матерный язык.

– А, значит, поближе к народу. Ладно, для начала задам тебе загадку:

Небось не угадаешь? Это печь и сковородка с оладьями. А вот про реальную жизнь:

– Трудоднями? – уточнил он.

– Да, у нас так говорят.

И ещё напела:

– Это загадка? – спросил он.

– Это разгадка! – передразнила она. – Ну вот ещё запиши:

«Чело» – это у нас печка. А что такое шишка – понятно?

– Понятно. – Он оторвался от тетради и посмотрел ей в глаза. На этом она его поймала и пошла в наступление:

– А ты как по этому делу? Только записываешь? Или сам умеешь? Тебе уже лет двадцать?

Он кивнул и зарделся – было ему только восемнадцать.

– Ну давай ещё пару частушек спою, а там посмотрим. Только нужно под водочку, чтобы распеться.

Вынесла белую четвертушку, разлила по стопочкам, чокнулись.

– За нас!

Выпив, она уже раскованным и чуть охрипшим голосом спела:

И ещё выпили. Стало жарко.

– Я сегодня на ночь печь затопила. – Она придвинулась к нему и потянулась рукой. – Как там у нас шишечка, отогрелась? – И стала гладить, лаская и жалея. – «Мой хуёчек маленький». Ничего, мы его подрастим. Вырастет у нас молодой дубок. Ох, жарко… – Стала стягивать сарафан. – Помоги с застёжкой.

Скинула, оказавшись в лёгкой белой блузке и короткой юбке, обняла его и стала жарко целовать, прижимая к груди. Взяла его руку и полезла ею к себе под юбку, чтобы он ощупал её снизу. Потрогала его шишечку.

– Надо ещё поработать. Ох, грехи наши тяжкие. Давно этим не занималась. Да и мальчонки такого сладкого давно не было.

Опустилась пред ним на колени, расстегнула, обласкала ладонью и прильнула ртом…

Потом, когда уже стало совсем жарко, сбросила блузку и юбку и поразила его крупными крепкими грудями. Усмехнулась:

– Ну что, ядреная баба?

Уткнув его лицо в ложбинку, прошептала:

– Чуешь, как свежестью пахнет. Это я на речку ходила, полоскалась. Для тебя.

От всего её тела и впрямь пахло речной свежестью. Руки у неё до плеч были загорелые, ладони шероховатые, губы обветренные, а тело – белое и нежное, как будто она в молоке искупалась. Он никогда не думал, что женское тело так надолго сохраняет молодость. Лицо – лет на сорок пять, а тело – на тридцать.

Шишечка у него между тем и вправду отогрелась. Она положила его на себя, охватила руками и ногами, стала зацеловывать, убаюкивать и вдвинула шишечку в себя, обращаясь бережно, как с воробушком, который только расправляет крылья в свой первый полёт. Воробушек наливался силой и начинал бушевать, а она постанывать.

– Скажи: «Груня, я тебя люблю», – вдруг попросила она.

И когда он это сказал, она сильно вздрогнула и вскрикнула…

Потом они лежали, обнявшись, а она ему напевала:

Вдруг разоткровенничалась:

– Я тебе доверяю, ты меня не выдашь? Только не записывай. Это опасная частушка, за неё можно сесть в тюрьму.

– Не выдам, – шептал он ей в ответ. – Я и сам так думаю.

– У нас с тобой подполье прям в постели, – смеялась она. И опять запевала:

– Ещё хочу, – шепнул он, поняв намёк.

– А как ты теперь хочешь, миленький? Может, сзади? Я тоже хочу…

Потом погрузились в сон – но скоро очнулись. Жарко. Сбросили простыни. Опять стала напевать, точнее, нашёптывать ему на ухо.

Её низкий, чуть хриплый голос его распалял. Да и всё это народное творчество… Частушки… Он знал, что источник этого жанра – игровые и плясовые припевки, хороводные песни, свадебные дразнилки. Но никогда не думал, что частушечный ритм может так заводить и пронизывать. Погружаясь в Груню, он чувствовал, что она продолжает напевать эти частушки уже не голосом, а всем телом. Её грудь, плечи, бёдра подрагивают и передают ему этот озорной ритм. Слившись, они как будто приплясывают вместе в такт коротким, упругим строчкам – чаще, чаще, до задыхания, уже невмоготу…

– Ох, я тебя зачастила… – она вытерла ему пот со лба.

…Он опять потянулся к ней.

– Ох ты мой ненасытный, – умилилась она. – Давай я за эти подвиги его расцелую. – И опять прильнула ртом, так что от горячей ласки воробушек опять вырос в коршуна.

Когда на следующий день, к обеду, он вернулся в штаб экспедиции, про него уже всё знали. Девочки смотрели кто с презрением, кто с жалостью, а кто с интересом. Руководитель позвал его прогуляться до речки.

– Ну что, дорогой, хорошо позанимался устным народным творчеством? Сам понимаешь, оставаться тебе в экспедиции теперь нельзя. И вообще в селе. Позоришь университет. Что они там с тобой дальше делать будут, не знаю, но сегодня ты должен уехать. Есть ещё ночной поезд до Ленинграда. Собирай манатки – и, как говорится, в добрый путь.

Он в одиночестве постоял над речкой. Берег был усыпан мшистыми валунами. Пахло свежестью и тиной…

Перед отъездом, уже с рюкзаком, он успел к ней забежать.

– Оставайся! – уговаривала она. – Что тебе этот старый хрен сделает? Ты молодой, свободный, сам себе хозяин. А с институтом своим потом разберёшься. У нас за свободную любовь не сажают.

Он вспомнил маму, папу, их ужас, разборки в комсомоле, в деканате…

– Коли надо… – тяжело вздохнула она. – Ну, давай тогда ещё разок, по-быстрому. Успеем до поезда…

Сама первая его раздела.

– Шишечка моя! – запричитала. – От скорой разлуки съёжился мой воробушек. – И опять ворожбой уст его отогрела…

На прощание спела:

В поезде он записал и эту частушку.

Это была романтичная девушка. Она любила Блока и могла бы стать его подругой, если бы они совпали во времени. Есенина не любила – «расписной мужик». Ей по-разному были близки Ахматова и Цветаева.

– Внутри меня живёт Цветаева, но я веду себя как Ахматова. Правда, во мне есть величавость? – спрашивала она, томным жестом наклоняя голову.

– Величавости нет, но есть обезьяна, которую я очень люблю, – отвечал он и бросал её на диван.

Она весело болтала ногами в воздухе. А когда он погружался в неё, она сначала замирала, а потом и впрямь становилась «Цветаевой»: дикой, необузданной, визжала и впивалась в него ногтями. Порой читала вслух стихи нараспев. И восхваляла диковинными словами на неизвестном языке бога Эрота.

– Это романтизм? – спрашивала она, ища точного определения своих пристрастий.

– Это рококо, – отвечал он. – Это вычурно и прихотливо. Делано и жеманно. Ты не похожа не только на других, но и на себя. За это я тебя и люблю.

– Нет, – капризно возражала она, – это самый настоящий романтизм. Это любовь к возвышенному пополам с грустной иронией от недостижимости идеала.

– Разве он недостижим? По-моему, мы его с тобой часто достигаем. Почти каждый день.

– Не шути. Я о другом идеале. Жизнь и смерть. Величие и разлука. Слияние с мирозданием. – Она смеялась, понимая напыщенность этих слов, и всё-таки верила им.

Она манила его в леса, в поля, на холмы и в озёра. Она хотела отдаваться ему в образе наяды, дриады, русалки, феи, мавки, лесавки, сирены…

– Мне нужно чувствовать плоть земли. Я песок, я вода, я отдаюсь, как стихия, ты тонешь, растворяешься во мне.

Он предпочитал тихие домашние услады, но не мог сопротивляться её напору. Один раз она чуть не захлебнулась, когда они занимались этим в реке. Другой раз чуть не вывихнула ногу, когда полезла на высокий холм. Однажды, расположившись на лугу, в густой траве, они вовремя заметили блеск подползавшей змеи. Это становилось опасно.

– Какой же это романтизм? – мрачно шутил он. – Это экстремальный секс.

– Неправда! – сердилась она. – Сексу нужно только тело. А я не могу без стихов.

В самом деле, стихи были её афродизиаком, она пьянела от них, становилась вакханкой. Была пронизана их ритмом. В её толчках и порывах ощущались то Цветаева, то Пастернак, а иногда, казалось, он мог даже угадать стихотворение.

– Это «Сказка»?

– Да, угадал!

– Это «Марбург»?

– Нет, «Вакханалия».

– Ого, сегодня у нас «Двенадцать».

– И «Скифы» тоже.

– Это дактиль?

– Ну что ты, это амфибрахий.

Впрочем, они часто переходили с размера на размер, не чуждаясь ритмических сбоев, пиррихиев и спондеев.

Иногда договаривались заранее: ну что сегодня у нас – Тютчев? Или Белый? Или Гумилёв? Иногда исполняли одного поэта, но чаще – разных, спаривая телами их ритмы и рифмы. Однажды он начал «Пророком» Пушкина, а она в ответ взорвалась «Поэмой без героя».

У них возникали любимые пары, часто современники: Пушкин – Лермонтов, Некрасов – Фет, Маяковский – Мандельштам… Сплетались ритмами, мучили и услаждали друг друга просодией. Он входил в неё Бальмонтом, она отдавалась Северяниным. Однажды разом срезонировали на Хлебникова – и его рваный ритм их обессилил. Постепенно ритмика усложнялась, переходили на дольник, верлибр… Потом возвращались к силлаботонике…

Однажды ему позвонила её подруга:

– Конфиденциальный разговор. Ты знаешь, что я на Бродском торчу? Один только раз. Пожалуйста! «Осенний крик ястреба». Я его в себе уже слышу…

– Ты что?! Это же по любви!

– Ну да, по любви к Бродскому. Считай, что это концерт по заявкам. Ой, я дура. Посвящение в таинство поэзии!

И, обеспокоенная его молчанием, торопливо добавила:

– Положить стихи на музыку тела – высшее из искусств!

Он повесил трубку. Потом она виновато призналась ему, что проговорилась подруге, но больше – ни-ни. В этот вечер у них был только Бродский.

– Представляешь, какой ужас, – говорила она ему, – если мы были бы разноязыкими?! Не могли бы заканчивать вместе. Это была бы какофония!

Он соглашался: поэтические турниры были ему гораздо милее ландшафтных авантюр.

– Но, может быть, стоит подучить английский, освоить Шекспира? – продолжала она. – У него богатая мелодика, нам было бы хорошо с «Ромео и Джульеттой»!

– Станем полиглотами! – поддержал он, увлекая её в стихи, подальше от стихий.

Стали ходить на курсы иностранных языков. Особенно их взволновал итальянский. Данте, Петрарка – даже не понимая смысла, они проникались ритмом и учились его воплощать. Так они осваивали богатство мировой поэзии.

Потом у них настолько развился орган слуха, точнее, внутренний слух самих органов, что они взялись за ритмически более сложную прозу, чередовали захлёб и раздрызг раннего Достоевского с аскетической сжатостью позднего Толстого. Спаривали Набокова с Платоновым…

Наконец дошли до чистого листа, до такой тишины, в которой было уже всё – и ничто. Подолгу лежали, слившись, без движения, заново переживая немоту всебытия.

– О, тишина, ты лучшее, что слышал, – шептал он.

– Что же нам теперь делать? – лепетала она. – Во мне уже не осталось никаких звуков. Ритмы и рифмы ушли.

Так выяснилось, что она беременна…

Она работала на административной должности, название которой было трудно запомнить. В литературную студию, которой он руководил, приходила в чёрном костюме и белой блузке. Стройная, подтянутая, с холодноватым выражением лица. Во время занятий на нем начинала играть сложная гамма чувств. Она пробовала писать рассказы, точнее, маленькие сценки, и в них были искры наблюдательности, ума, поэзии, юмора… Но всё это не выстраивалось в большой сюжет. Искорки вспыхивали и гасли. Она это знала – и хотела большего: протяжённости художественного смысла, чтобы повествование поступательно двигалось к дальней цели. Пока что ей удавался забег только на короткие дистанции. Её рассказики вызывали живую реакцию: смешили, удивляли, погружали в лирическую грусть или заостряли чувство абсурда, – но пока это были только зарисовки.

Она радовалась его похвалам, и он старался делать это чаще: иным начинающим нужны витамины самокритики, а другим – уверенности в себе. Судя по всему, у неё была вполне успешная карьера, но чувствовалось, что её душа не там, в кабинетах и на совещаниях, а здесь, в маленькой литературной студии. И однажды она призналась ему, что уже достаточно преуспела в своей профессии, чтобы позволить себе уйти из неё. Но куда? Она хотела бы сосредоточиться на литературе, но не уверена, есть ли у неё призвание. И вопросительно взглянула на него.

От волнения у него сжалось горло. Он давно уже хотел сделать этот шаг, но не решался пересечь черту.

– Конечно, нам надо поговорить, – сказал он. – Обещаю быть предельно искренним. Ваш вопрос важен и для меня. – И добавил, заметив в её лице растерянность: – Не беспокойтесь. Всё хорошо.

Она посещала литературное объединение, но никто не знал, что она, собственно, пишет. И она не торопилась заявлять о своих дарованиях: выслушивала других, улыбалась, в обсуждениях почти не участвовала и, всё так же застенчиво улыбаясь, уходила. На третий раз я, по долгу руководителя, спросил, в каком жанре она работает.

– Сказка, – смущённо ответила она.

– Когда хотели бы обсудить?

Оказалось, что к обсуждению она ещё не готова.

Тем не менее я сразу поверил, что она пишет сказки, потому что она сама была на них похожа. Никогда раньше не встречалось мне такой яркой красоты, с восточной примесью. Чёрные, как смоль, блестящие волосы, почти до пояса, когда она их распускала; чёрные глаза, а в лице – алый свет… Я мысленно назвал её «шамаханской царицей». «Вся сияя как заря, / Тихо встретила царя». Было такое Шемаханское ханство на территории нынешнего Азербайджана, откуда Пушкин и взял это имя для таинственной героини своей «Сказки о золотом петушке».

Как выяснилось, и эта сказочница была родом из Азербайджана; в Баку на попечении её матери оставался её маленький сын. Именно для него она писала свои сказки. Мне так и не довелось увидеть их на бумаге. Однажды она вслух зачитала мне отрывок, где была лунная ночь, игра теней, волшебные птицы, заколдованный дом, говорящий ветер, – в общем, квинтэссенция сказочности, которая не позволяла судить о степени дарования. Но все эти вопросы – о мастерстве, о сюжете и жанре – отпали сами собой, поскольку наши отношения вышли на другую глубину, и она почти перестала посещать занятия…

Сказочной была не только её внешность, но и голос – врождённо тихий и чуть-чуть надтреснутый, временами вообще прерывающийся и замолкающий, даже когда она продолжала говорить. Этот голос искал тишины, уходил в безмолвие. И в ответ хотелось тоже говорить с ней шёпотом, наклоняться к уху и нашёптывать те тайны, которые должны остаться неизвестными миру, доверенными только ей.

Сама её красота, при всей своей яркости, тоже была тихой – она как будто себя не замечала, не задерживала внимания на себе, а молча проходила мимо. Я всегда побаивался красавиц, их пугающей предназначенности не мне, а какому-то невообразимому Красавцу, в отсутствии которого их лица запирались, как драгоценный ларец, а глаза глядели сами в себя. Её красота была не заперта, но и не выставлена напоказ; казалось, что сами вещи и воздух становились красивыми в её присутствии, начинали играть красками, а сама она при этом отступала в тень.

При этом она плохо знала себя и часто просила меня: «Расскажи мне обо мне! Кто я?» Казалось, её жизнь проходит в каком-то волшебном тумане, сквозь который трудно разглядеть людей и обстоятельства. Ей нужно было растолковывать её жизнь как аллегорию, иначе она не понимала, что с ней происходит: везде была неизвестность, она искала подсказок, и вскоре я стал главным её толкователем и разгадчиком. Я ей объяснял, что её тающий голос – это начало сказки, вхождение в тайну. А её лицо – счастливый конец, добытая царевна-красота, с которой герой будет жить долго-долго и умрёт в один день.

Она верила мне и понимала, что мы вместе движемся к чему-то большому, превосходящему нас обоих – к разгадке взаимной предназначенности. После занятий я заходил в квартирку, которую она снимала неподалёку. Мы пили чай, иногда сухое вино, говорили о ней и её сыне, волшебном мальчике, не по возрасту умном, для которого она пишет сказки и рассказывает их ему по телефону, мечтая о встрече с ним, хотя для этого есть трудно преодолимое препятствие в лице её бывшего мужа. Я не хотел её торопить, беспокоить своим мужским томлением, да и ощущение, вызванное её красотой и голосом, было скорее бесплотным, платоническим. Но эти наши совместные бдения до полуночи всё-таки не могли нас не сближать, и я чувствовал, что она сама начинает торопиться мне навстречу, обеспокоенная тем, что я заждался её. Слишком долго всё происходящее между нами было похоже на детскую сказку – из тех, что она рассказывала своему сыну.

И вот однажды мне разрешено было остаться. Свет был погашен, я не видел ни её тела, ни сияния лица, только слышал слабый, прерывающийся шёпот, словно где-то рядом вспыхивала свеча, чуть потрескивая и угасая. А может быть, и в самом деле на столик была поставлена тускло мерцающая свеча. Но… я ничего не почувствовал. Всё произошло, как и должно происходить, – но неощутимо и почти неподвижно. У меня возникло странное чувство, что там, куда я погружаюсь, ничего нет: ни отзыва, ни сопротивления, ни прикосновения. Не было не только бури, но и лёгкого ветерка – только несколько вздохов, чуть затруднённое дыхание… После этого нам было нечего сказать друг другу. Как будто мы вышли за пределы той сказки, где до этого обитали, – и наступило молчание.

Две недели после этого я пытался до неё дозвониться – она не брала трубку. Потом выяснилось, что она уезжала в далёкий глухой городок, с большой рекой и маленьким монастырём, – ей нужно было привести свою душу в порядок.

Больше мы не встречались. «И царица вдруг пропала, / Будто вовсе не бывало». Я же, вспоминая пушкинскую сказку, вдруг открыл для себя то, чего раньше не замечал. Девица была столь же ослепительна, сколь и тиха. Сияние говорит за себя и избегает слов.

Спустя лет двадцать я случайно узнал о её дальнейшей судьбе. У неё неожиданно обнаружились далёкие немецкие корни. Вероятно, Шиллер, Новалис, Гофман, братья Гримм… Она переехала с сыном в Германию. Там в неё влюбился протестантский священник, который из-за неё бросил свою семью и потерял сан. Он был значительно старше её и прожил недолго. Взрослые дети священника ополчились против неё и затаскали по судам, поскольку он перевёл на неё своё состояние. Ей пришлось иметь дело с жалобами, справками, завещаниями, доверенностями, налоговыми извещениями, тогда как единственным жанром, в котором она разбиралась, была сказка. А её сын, волшебный мальчик, для которого она сочиняла сказки, так и оставшиеся для меня неведомыми, пристрастился к волшебным веществам, которые переносили его в другие миры. Она забирала его из очередного стационара – но он сбегал от неё и опять попадал в стационар, из которого опять пытался бежать. А потом его постигла ещё одна болезнь: самые обычные звуки в его восприятии становились невыносимо оглушительными. Он не мог сколь-нибудь долго оставаться в городской среде, громкие разговоры и музыка переполняли и мучили его. И только тихий, едва слышный голос матери приводил его в равновесие. Вся её жизнь прошла в борьбе с сыном и в борьбе за него.

Почему, в какой момент закончилась та сказка, которой она окружала себя – и сама была ею? Или сказка продолжалась, только становилась всё страшнее? Может ли сказка по ходу повествования менять свой сюжет? И тогда золотой петушок клюёт в темя саму шамаханскую царицу, обольстившую царя и его сыновей.

Казалось, всё, всё было на их стороне. Они встретились в нужный момент, когда оба уже сильно страдали от одиночества. На середине жизненного пути, тридцать пять лет, не поздно ещё всё начать сначала. Ей нравились такие, как он: сдержанный, суховатый, но неожиданно – страстный. И профессионально они подходили друг другу: она преподавала примерно то же, что он изучал.

Но с самого начала что-то не заладилось. Он ни разу не признался ей в любви. Не сказал то, чего она больше всего ждала: «Я люблю тебя». Так просто, банально, у многих пар это звучит по сто раз на дню, а он упорно этого избегал. Причём бывали моменты, когда это напрашивалось само собой, когда им было особенно хорошо друг с другом, и вокруг тишина, будто ангел пролетел, – тут бы и произнести. Казалось, он сам это хорошо понимал, что-то в нём шевелилось, но он либо корчил смешную рожицу, либо клал ей руку на плечо, как бы поспешно ища, чем заткнуть образовавшуюся паузу. А она сходила с ума от этой его немоты, и каждый такой срыв ожидания вызывал у неё боль, а потом злость, которая всё накапливалась. Как будто именно в эти моменты несостоявшихся признаний она слышала от него другое признание: в нелюбви, в безразличии. И хотя она верила, что это не так, его словесная трусость тяготила её даже больше, чем если бы он просто не любил её. Тогда это было бы по крайней мере честно: не любит – не говорит.

Её поражало, что для вещей он не жалел ласковых слов. Свой ноутбук называл «нотиком», а программу DALL, с которой ему много приходилось работать, – «одалиской» или «одалисочкой». Она испытывала уколы ревности, когда слышала эти нежности, обращённые к бездушным вещам. А для неё у него таких слов не было. Только имя, чаще в уменьшительной форме, но ведь это тоже только формальность. Она мечтала, чтобы он придумал для неё особое, таинственное имя, которое знали бы только они вдвоём. Чтобы он ей что-то безумное шептал по ночам. Как-то ей попалось стихотворение Георгия Иванова, обращённое к жене:

Она чуть не задохнулась от зависти и страдания.

Однажды, вся сжавшись от непредсказуемости его ответа, она ему сказала «в шутку», выдавив натужную улыбку:

– Хоть бы сказал что-то нежное. На хорошие слова ты скуповат.

Он пожал плечами, ласково улыбнулся, приобнял её за плечи, но так ничего и не произнёс. И она почувствовала себя вымогательницей, а вымогать любовь – самый страшный грех. Сама бы себе не простила, если бы вынудила его сказать то, чего он не чувствует. Лучше молчание, чем подделка.

Эту холодность она начала постепенно ощущать и в его теле, которое стало негнущимся, не таким умным и чутким, как раньше. Особенно её раздражала его манера зажигать свет во время близости. Ей трудно было выдержать этот оценивающий, рассекающий взгляд, и она спешила выключить свет, понимая, что лишает его каких-то удовольствий. «Ну и пусть, – думала она, – если он такой ледышка, то я буду невидимкой».

Её угнетало и то, в чём она боялась себе признаться. Раньше они вместе поднимались на одной волне, которая доносила их почти одновременно до заветной точки. А теперь шла мелкая рябь, бурунчики в разных местах, которые не сливались и быстро разглаживались. Или это были две разные волны: пока одна росла, другая опускалась, и они скорее гасили, чем усиливали друг друга. Когда она попадала на свою волну и поднималась на ней почти до самого гребня, он порой вежливо замирал, уступая ей путь, но чаще, не стараясь себя сдержать, сбивал её своей волной – и достигал берега в одиночку. И это странно соответствовало его замкнутости, «запечатанности уст» – это выражение из старинной книги как будто прямо относилось к нему.

– Он боится оказаться в плену собственных слов, – объяснила ей подруга, единственная, с кем она поделилась этой болью из-за его бессловесности. – Если любишь – скажи! Нет, они боятся, что их поймают на слове. Что за этим последует неслыханная расплата. Что за признание в любви их приговорят к вечному, нерушимому союзу – ведь любовь обязана быть вечной. Пока он с тобой просто живёт, его ничего не сдерживает, а если «любит» – значит прощай его свобода. Для них слова – какие-то страшные идолы, от которых они прячутся в кусты… Ну ладно, а разве лучше такие словоблуды, которые каждую минуту клянутся в любви, «обожают», а при удобном случае сразу ныряют налево?.. А что ему хочется при свете, ты его тоже пойми: у мужчин жадные глаза, как у женщин – уши… Не переживай!

Она уже и не переживала, но чувствовала, как постепенно что-то иссыхает в ней и «любовная лодка» садится на мель. Если нет слов, то нечем дышать. Остаются вещи и тела, во всей безутешной наготе повседневных нужд и их поспешного утоления. Молчание всё разрасталось, она пыталась заполнить его массой пустой болтовни и профессиональных разговоров, но после каждого такого общения ей всё больше хотелось плакать. А между тем ей уже скоро исполнялось тридцать шесть, целый год странного брака, без единого слова любви, ну хотя бы какой-нибудь «ласточки», «киски», «зайки»! Она сама не любила этих пошлых сантиментов, но дошла уже до того, что готова была бы умилиться даже «ягодке», – всё-таки это была бы живая капелька в пустыне.

Наконец, накануне их годовщины, прямо сказала ему, что собирается уходить.

– Но почему? – страшно удивился он. – Ведь всё хорошо!

– Не могу тебе объяснить. Как и ты не можешь мне объяснить, как относишься ко мне. Раз мы оба не можем, значит пришла пора.

– Что значит: как я отношусь? Ты что, не видишь?

– Спать со мной каждый день ещё не значит выражать отношение.

– Ещё как значит! Я всем делюсь с тобой, ничего от тебя не скрываю.

– Вот о том и речь. Ничего не скрываешь, откровенен даже в том, что не любишь меня.

– С чего ты это взяла?

– А с чего я могу думать иначе? Если бы любил, поделился бы.

– Тебе что, нужны слова? Ты что, сама не видишь? Во всём, во всём! А слова только пустая оболочка и ничего не значат.

– Для тебя, наверно, много значат, если ты боишься их произнести. В общем, для меня всё кончено.

Он, видимо, думал, что для неё это только отговорка. Что она завела себе кого-то. Или он ей просто надоел.

Он стоял перед ней молча. И вдруг у него на глазах выступили слёзы. Он просто стоял пред ней и плакал.

– Что с тобой? – Она встревожилась. – Что ты молчишь? Тебе нехорошо? Ну скажи хоть что-нибудь! Скажи, чтобы я могла уйти со спокойной совестью.

У него что-то корчилось внутри, на лице выступила жалкая, кривая усмешка, хлынул поток слёз, и, давясь всхлипами, он вдруг вытолкнул из себя:

– Не уходи, лапочка.

И тяжело выдохнул, выдирая кляп изо рта:

– Я тебя люблю.

Это была самая худенькая женщина на моей памяти. Я пригласил её к себе домой как редактора посмотреть одну рукопись, а вообще она работала в издательстве и, как говорили, славилась своим твёрдым, властным характером. Среди маленьких женщин тоже встречаются Наполеоны.

Мы посидели над рукописью, договорились о правке, об издательских сроках. Больше вроде бы ничего не подразумевалось, но она не торопилась прощаться. Минута прошла в ожидании и некотором недоумении. Я вежливо предложил ей выпить кофе, а когда мы сели за стол, увидел её задумчивое лицо и спросил, не откажется ли она от бокала вина, чтобы отметить нашу договорённость. Неожиданно она согласилась. Я разлил крепкий сладкий ликёр. И потом уже всё замутилось и поехало само собой к ожидаемой и всё-таки неожиданной развязке. Она начала рассказывать что-то доверительное о себе, o своём полувосточном происхождении, о своих художественных вкусах, наклонилась близко к моему лицу. Я в знак дружеской отзывчивости положил ей руку на острое колено. Она положила руку на мою ладонь и ещё крепче прижала её к своему колену. После этого мне оставалось только заскользить рукой выше и поцеловать её в щёку. Она ответила влажным поцелуем в губы. Я привстал, обнял её за тонкую талию – на это хватило бы и полруки – и повлёк в спальню. Когда она разделась, то сразу же нырнула в постель, прикрывшись одеялом. Я распластался рядом с ней, но уже через несколько минут откинул одеяло. Началось чудо под названием твердь и хлябь.

Эта женщина была твёрдая – не скажу, как скала, но как древесная кора. О неё можно было ободраться. Ключицы, локти, колени – всё из неё остро выпирало. Даже плечи и бёдра были костлявые, а волосы – чёрные и жёсткие, как густая проволока. Когда я проводил рукой по её груди, я чувствовал только шершавое касание сосков – маленьких зёрнышек, остро щекотавших мою ладонь. Когда она садилась, грудки собирались в маленькие бугорки, которые разглаживались, когда она лежала. У неё был маленький, но удивительно живой и влажный рот, который втягивал мой язык до своей гортани. Она творила с ним чудеса, дразнила извивами своего языка, оплетала, отвечала ударом на удар, – наши языки сплетались, как тела в припадке любовного безумия.

Кроме рта, во всей этой худобе, в этом пустынном пейзаже был ещё только один оазис. И оба они били гейзерами, в них фонтанировала фантастически изобильная жизнь. Поскольку в отсутствие пышных форм мне было особенно нечем занять руки, я быстро перешёл «к делу» и погрузился в глубину этой женщины. И скоро понял, что всё остальное – это лишь украшения у главного входа; а если в него войти, то всё, что обычно ценится в женской внешности, становится почти излишним. Жизнь происходит в том тесном пространстве, которое и делает её женщиной, – в этих сводах, ущельях… Вся сочность, мускулистость, упругость этого тела, отступив снаружи, сосредоточилась внутри. Она вертела мною, закруживала до обморока, заманивала в ту глубину, где плескались подземные озёра, а потом выталкивала и не впускала в себя, заряжая новой силой. Там не было ничего вялого, инертного – только мускулистая игра, непрерывные качели-карусели. И это не было механической работой, ничуть, – это был очаг того огня, который пылал во всём её существе. Я начал понимать, что женственность – это не субстанция и даже не форма, а энергия, и в маленьком теле она ещё больше накалена: не разлита вовне, а сжата в шаровую молнию.

Когда я познал её изнутри, то иначе стал и осязать снаружи. Именно в своей остроте и колючести, чистой структурности, можно сказать, бесплотности, это тело стало меня возбуждать. Как маленький буравчик, оно бурило меня насквозь. Все мои вкусы и пристрастия вдруг перевернулись. Женщина должна быть таким сжатым мускулом, который распирает мужское тело в то же самое время, когда оно заполняет её изнутри. Инь и ян сочетаются именно так: охватывая друг друга. Самым волшебным было соединение этих двух ощущений: я внутри того, что само внутри меня.

Вскоре последовала мажорная игра её мышц, уже не аллегро, а престиссимо; как ни старался я сбавить темп, – она довела меня до припадка и обморока. В ответ я так сдавил её в объятиях, что, кажется, что-то хрустнуло в ней.

– Я хочу быть твоей, – сказала она тихо.

«А я уже твой», – подумал я обречённо. Теперь со мной всегда будет эта молния в образе женщины, самый миниатюрный футляр плотского рая.

Она потянулась было за одеждой, но я остановил её:

– Подожди, я не могу тебя так отпустить… Какая же развязка без твоей кульминации?!

Она засмеялась:

– У меня и так была одна сплошная кульминация.

Потом, когда она одевалась, я заметил, что чашечки лифчика у неё оставались почти пустые, хотя это был наименьший размер, чтобы под платьем хоть что-то выдавалось и круглилось. Она поймала мой сочувственный взгляд.

– Это чтобы выглядеть по-женски, – засмеялась она. – А вообще все эти нашлёпки ни к чему. Вся женщина у меня внутри.

Вот это откровение! Женщина – то, что внутри. Со мной ещё никогда не было такой внутренней женщины. И недаром всё прочее называется «вторичными признаками». А первичный – там. И я опять почувствовал в ней такую концентрацию женского, что всё иное показалось подделкой. Это был сгусток электричества, бившего изнутри.

– Ты худая, – сказал я, – но в высшей степени художественная.

– Вот этим мы и занимались – худлитом, – ответила она, окончательно влюбив меня в себя этой фразой.

Мы, конечно, не только блаженствовали, но и работали вместе. Как редактор, она не давала мне поблажки. Напротив, наша близость давала ей право на резкость и нелицеприятность. Она приносила мне из издательства уже готовые куски рукописи со своей правкой. Началось с того, что она вычёркивала фразы с большим количеством придаточных предложений и причастных оборотов. Я возражал, ссылаясь на Льва Толстого.

– Ты не Толстой, – парировала она, – у тебя нет этой монументальности в стиле. Да и сам Толстой, если честно, слишком уж толстоват, не грех бы утончить.

– Представляю, как бы ты его сократила. Худющий у тебя вышел бы Толстой!

Она смеялась, но и чуть-чуть морщилась от таких шутливых намёков.

Потом она стала выбрасывать некоторые пейзажные описания, которые якобы тормозят действие и расхолаживают читателя, – и вообще эта бунинская «разливанная природа» моей манере органически чужда. Ещё глубже вчитавшись, она решила, что некоторые сцены в романе провисают и без них можно легко обойтись, чтобы ускорить темп и заострить интригу.

– Это всё жировые отложения, – говорила она, отсекая четверть главы. – Красивость, пустословие, завитушки, которые завиваются сами в себя и никуда не ведут. Текст должен быть упругим, мускулистым. Как бегун на дальнюю дистанцию, а не боров с одышкой.

Хлёстких слов она для меня не жалела, и я начал понимать, отчего у неё репутация жёсткого редактора. С каждой новой правкой книга худела у меня на глазах. От неё оставалось уже чуть больше половины. Скрепя сердце, я старался идти ей навстречу, зная, что под её редакцией уже вышло несколько отличных книг, сразу ставших бестселлерами. Мои обиды приглушались радостью наших встреч, хотя и оставался горьковатый осадок.

Однажды она пришла ко мне с бутылкой моего любимого вина, села за стол и виновато сказала:

– Я много думала над твоей книгой. Я знаю её почти наизусть. Она содержит в себе потенциал другой, великолепной книги. Но как таковая, боюсь, она не состоялась. Точнее, она состоялась в тебе и там же должна остаться. Пусть это будет твоя внутренняя, ненаписанная книга как задел для следующей. Трудное испытание и подготовка.

– Как – внутренняя книга? Ты хочешь сказать, что её на самом деле нет? Что её не нужно издавать?

– Она есть в тебе. Но издавать её сейчас в таком виде было бы ошибкой. В ней больше массы, чем энергии мысли. Ты когда-нибудь спрашивал себя: а что я, собственно, хочу сказать этой книгой?

Вдруг я посмотрел на эту женщину другими глазами. Войдя в мою жизнь, она уничтожает то, что я делаю как писатель. То, ради чего я пригласил её, мой труд нескольких лет, – всё сошло на нет. Внезапно я возненавидел её худобу, её жёсткие волосы. Вся она – колючая проволока, концлагерь моего вдохновения. Надо бежать, пока я ещё жив. Пришло время расстаться. Я молча проводил её до такси. На столе оставалась недопитая бутылка – я вылил её в раковину.

И лишь спустя несколько лет я понял, насколько она была права. Не нужно было выпускать эту книгу даже в том сокращённом виде, на который она нехотя согласилась незадолго до нашего расставания. Лучше бы эта книга осталась внутри меня – и я укрепил бы внутреннего писателя в себе. В итоге я потерял больше старых читателей, чем приобрёл новых. А эта женщина… Героический редактор, она переступила через себя. Она знала, на что идёт. Она пожертвовала нашим романом из плоти и крови ради моего, бумажного. И никогда даже в самых бурных наших встречах она не отдавалась мне полнее, чем в этом последнем, на разрыв натянутом разговоре.

Началось всё с писем, которые она посылала ему сначала изредка, а вскоре уже почти ежедневно. Подписывалась вымышленными именами, начиная с Альры, псевдонима Марины Цветаевой в юности, – а потом меняла их по обстоятельствам и настроению. При всей своей холодности к этому жанру он втянулся в ритм и исправно ей отвечал: не на каждое письмо, но на второе-третье. Она писала ему о нём самом, о драгоценности его мыслей и слов, о том, что каждый день начинается и заканчивается чтением его романов, рассказов, статей, – и как она счастлива, что не слабеет этот поток, живая вода, утоляющая её духовную жажду. Вся эта канитель «от поклонницы» быстро заглохла бы – не таким уж он был нарциссом, чтобы любоваться на себя в каждом её письме, – если бы не её шаманский, шампанский стиль, который пенился многоцветными пузырьками изысканных и вместе с тем нарочито простецких, «народных» образов и речений.

Поначалу он прикидывал, кто бы это мог быть, не одна ли из его «бывших» или «случайных»? не мелькает ли она среди знакомых или в публике на литературных вечерах? Он пытливо всматривался, но потом понял, что этот след из прошлого всё равно не мог бы ни объяснить, ни отменить той реальности, которая быстро вырастала из их переписки. Да и не могло быть в его кругу никого с таким диковинным, диковатым складом речи.

Её волновало всё, что с ним было связано и могло бы ему помочь в литературных трудах: на остальную его жизнь она пока не покушалась. Она даже придумала для себя особую роль «за-автора» (не соавтора, боже упаси), чтобы скромно ограничить своё участие в его творчестве. Объясняла так. За-автор идёт за автором, след в след, отмечает повороты пути и подметает всякий сор. Он любит автора, и такая любовь не слепа, а вдвойне зряча. Он ничего своего в текст не вносит, но становится как бы медиумом для автора и может видеть и понимать шероховатость текстов лучше, чем тот сам. Хорошим за-автором была первая жена Леонида Андреева. Прочитает он ей свеженький кусок текста, а она, с глазами, полными любви и сожаления: «Не то, Лёнечка». Он и сам видит, что не то. Переделывает. Опять: «Нет, Лёнечка». – «Как нет? Ты ничего не понимаешь!» Но садится переписывать. Идёт к ней в третий раз – уже обалдевший и переставший что-либо соображать. Будит её. Потому что на свете уже глубокая ночь. Она безропотно слушает, ей его жалко, но со слезами: «Нет, Лёнечка». Он проклинает всё на свете и опять садится за стол. Под утро вызревает надцатый вариант. Она слушает и наконец сияет: «Да, Лёнечка, хорошо!»… Её смерть он, по сути, не пережил. Жизнь пошла по нисходящей. Другого такого за-автора у него не было…

А дальше чётко прописывала:

Это его смущало и даже возмущало: от него чего-то ждут в ответ на её «заблудшее» чувство, и он напористо ей отвечал:

Тогда она смещала фокус на отношения другого рода, которые она называла «словоитием». Его стиль, ритм, построение фразы пробирали её до мозга костей, до сладкой дрожи, до…:

Так она описывала ему своё женское состояние при чтении его прозы. И ей почему-то мнилось, что оно передаётся ему в ответ, что там, на расстоянии, он тоже сходит по ней с ума:

Ещё она называла эту переписку «аэротикой» – воздушной любовью: хотя та и передаётся по воздуху, но может зажигать сильнее, чем прилипание к коже. И сам её стиль «зажигал»: витиеватый, вычурный, заковыристый, берущий за живое. Что-то ремизовское или розановское. Она писала в «забавном русском слоге», не имитируя его, а всерьёз, горячо, хотя и с примесью лукавой «падонкской» фонетики: как произносится, так и пишется. У неё было редкое чутьё на то, что его особенно возбуждало, – а может быть, она вылавливала такие намёки в его романах – и возвращала ему эти образы с удвоенной силой:

Вдруг он почувствовал, что поверх его страниц, всех томов его сочинений, она пишет свой роман, в котором он назначен центральным персонажем. Настоящий автор – она, а он только подмастерье, подмалёвщик, который своим «творчеством» приготовляет грунт для её невероятно яркого и яростного письма. Всё-таки в литературе он разбирался по самому высокому счёту, и если сам редко ему соответствовал, то мог ясно оценить слова на вес и вкус и трезво сравнить свои и её способности. Он понимал, что в своём зверином чувстве слога, в первобытно-магическом владении языком она далеко его превосходит. И если им выступить на поле чисто литературной битвы, легко положит его на обе лопатки. Когда она находила в его сочинениях какие-то шероховатости и предлагала свои замены, он, прежде чем принять, должен был слегка их затускнить, чтобы яркие заплаты чужого слога не слишком выделялись на его «ветхом рубище певца».

Конечно, стать самостоятельным автором она вряд ли смогла бы. У неё не было своих сюжетов и идей – ничего, кроме стремления вписаться в сюжет его прозы и жизни. Или вписать его – как героя и гения, недосягаемого друга, поверенного, любовника. На волне этого влечения её порой возносило на такие высоты, что он казался себе подсобным рабочим на необъятной ниве языка, по которой она проходила гордо, как хозяйка, купаясь в лучах солнца и сжимая в ладонях ядрёные колосья спелой пшеницы. А он? Прилежный литератор второго ряда, старательный, но бескрылый, незаслуженно заброшенный в красочную стихию языка.

Ему вдруг стало жалко себя: она, хотя и «никто», достигает бессмертия, а он, как подёнщик, строчит материал для её любовных воспарений. Да ещё она просит заочных ласк в награду за любовь, которая её же возносит над ним. Он ей отвечал, жалуясь и заклиная:

Она ответила, перенося его загробные упования на более насущное:

Подчас он физически ощущал, какого накала достигает их близость там, далеко от него, за лесами и реками, за ветрами и облаками, и это не могло не отдаваться в нём головокружением, почти достигая точки последних содроганий.

Что ещё могло бы с ними случиться, даже в лучшем из миров, если уже наступило вот это: речь, переходящая в стон и содрогание? Она отстаивала превосходство фантазии над реальностью, и даже не превосходство, а всеобъемлемость:

Так и есть! Всё уже сказано и пережито на пределе, чего же ещё? И всё-таки оставался последний соблазн – спуститься на землю, заглянуть в иной, то есть «здешний», мир, за краем «аэротики».

Дождавшись хороших летних дней, она вдруг предложила ему загородную прогулку вокруг сказочного озера. Совсем близко, в часе езды, по пушкинским местам – как раз в день рождения Пушкина. «Вот кто умел жить сполна и в реале, и в фантазии!» И тут же засомневалась:

Он понимал: иначе может наступить «дых», жуткое крушение. Это как выпасть из иного мира в этот, где у нас пахнущие тела, волоски на коже, трёхмерные жесты. Мы будем беспомощны, как новорождённые. А сколько времени нам будет дано на то, чтобы вырасти, повзрослеть? Всего несколько часов.

Тем не менее, как первый шаг в этот потусторонний мир, она прислала ему свою фотографию, якобы для того, чтобы он не разминулся с ней в вокзальной толпе, а на самом деле, чтобы пройти с ним хотя бы стадию детского сада в привыкании к себе. Он только потому не удивлялся, что она не сделала этого раньше, что ожидал увидеть старую грымзу. Но фотография не подвела, изобразив примерно то же, что рисовалось из писем. Тип Нонны Мордюковой, только мягче: в глазах меньше решительности, больше вопроса и ожидания. Светло-русые волосы, ярко-карие глаза, круглое, слегка обветренное лицо, пухлые губы… что-то крестьянское и прибалтийское.

Встретились у вокзальных часов. Постояли напротив друг друга, как два часовых на страже хрупкой реальности. Сиреневая кофточка, коричневая юбка, сильные плечи, крупные колени и икры. Рюкзачок за спиной. Ростом она была ему соразмерна, но, пожалуй, слишком крупна, ширококостна, налита женской тяжестью. И всё-таки вскоре он почувствовал, что «нет», сильно звучавшее в нём, когда она приближалась к нему и находилась рядом, представляет некую вариацию на тему изощрённого, а может быть, и извращённого «да».

Им повезло сразу занять свободные места, а потом вагон набился людьми, и толпившиеся вокруг мужчины впивались в неё тяжёлыми, наглыми взглядами… По письмам она представлялась ему разговорчивой, даже болтушкой, но оказалась тихой и рассеянно-сосредоточенной. У неё была правильная речь, безо всяких завитушек и диалектизмов, но всю дорогу они в основном молчали. Она слегка отворачивалась от него, блуждая взглядом по окрестностям. «Обнуляла» их предыдущие отношения. А он косился на стоявших вокруг мужчин и старался воспринимать её их глазами, осваивать её в «реале».

Они сошли на ничем не примечательной станции и двинулись к озеру; дорога, сначала широкая, постепенно сужалась. Озеро уже поблёскивало недалеко за стволами берёз и клёнов. Было безлюдно и тихо. Они вышли на залитую солнцем поляну с изумительно яркой, сочной травой. Она остановилась, подошла к нему почти вплотную, коснувшись грудью… он чуть отступил.

– Сделаем маленький привал перед озером? – предложила она. – А то оно такое сильное, пробивает насквозь, надо к нему привыкнуть на расстоянии. А потом можно и искупаться.

Он с изумлением наблюдал, как она вытаскивает из рюкзака зелёный плюшевый плед и расстилает на траве. Посидели, чуть касаясь плечами и глядя в разные стороны.

– Загадаем желание? – спросила она. – И сравним линии жизни на ладонях. Пусть исполнится желание того, у кого линия короче. Ему жить меньше, пусть хоть в чём-то будет справедливость.

Он загадал: что бы ни случилось, пусть они потом мирно, без угрызений совести, в хорошем расположении духа обойдут по кругу это озеро. Они выставили левые ладони, сравнили знаки, предначертанные судьбой. У него линия жизни была ясная, длинная, почти до запястья, а у неё быстро обрывалась.

– Ну вот, – довольно сказала она, – моё желание победило!

Она зарылась лицом в его ладонь, поцелуями прошлась несколько раз по длинной линии. Тяжёлый узел её волос был заколот черепаховым гребнем, и он погладил её по голове, желая защитить от ранней смерти… Уже через минуту он лежал спиной на пледе, раскинув руки, которые она прижимала к земле, распластавшись на нём всем телом.

– Вот так! Вы видите весь мир, деревья, небо! А я только траву и плед…

Он никогда так не отдавался, никогда не чувствовал себя до такой степени женщиной. Обласкан был каждый его сустав, каждая клеточка. Он был разобран на части и собран любящим усилием. Ему заглядывали в глаза. Ему ласкали плечи и грудь. Его брали – с такой переполняющей силой, которая воспринималась им как его собственная, но она исходила от неё. Порой казалось, что озеро, блестевшее невдалеке, уже прихлынуло к ним и топит их своей волной…

Потом она сложила плед в рюкзак, он подхватил его, и они двинулись к озеру. Оказалось, по кругу его не обойти, оно поросло по берегам густым лесом, и к нему вёл только один узкий спуск. Да и купаться было нельзя: вода почти ледяная.

– Глубокое, – объяснила она, – и подземные ключи бьют со страшной силой.

Они постояли на берегу, сначала легко обнявшись, потом врозь, слово уже готовясь к возвращению в тот мир. Он впервые заметил, какие светло-серые, с прозеленью у неё глаза, влажные и блестящие, то ли от слёз, то ли от бликов, игравших на поверхности озера.

– Я ведь наизусть знаю вашу манеру, – вдруг сказала она. – Вы как будто пишете одним почерком: на бумаге и… в жизни. Тем пером или этим – без разницы. Фраза поворачивается так и эдак, просверливает насквозь. Меняются углы, наклоны, плавные скольжения – и вдруг рывок. А в самом конце – золотистый шар, который меня кружит и рассыпается красными искрами… Я всё это в себя уже вчитала из ваших книг. По сути, ничего нового. Только узнала сегодня, как это происходит на самом деле. А вам теперь понятно, почему я стала вам писать?

– А по жанру это на что похоже? – Он сам испугался своего педантизма.

Её, напротив, увлёк такой подход:

– Остросюжетный рассказ. Много саспенса. Напряжённое ожидание. Недосказанность, обманки, боковые ходы. Торможения, ускорения. Концовка, понятно, взрыв, но тоже с оттяжкой. На роман не тянет, мало страниц. Роман у нас только в письмах. Но короткая проза – классная! Автор любит разнообразие жанров…

Долго молчали, глядя на озеро. Опустив руку, она мягко коснулась его ладонью, почувствовала напряжение. Засмеялась:

– Пальцы просятся к перу, перо к бумаге?

Нащупала молнию, он её удержал. Тогда она встала на колени, прижалась, потёрлась щекой. Он погладил её по распущенным волосам. Она поднялась, собрала их в пучок, заколола гребнем. Подошли к самой воде, зачерпнули пригоршнями и обрызгали друг друга, фыркая и смеясь…

В электричке, почти пустой, она держала его руку в своей и тихо мурлыкала что-то народно-романсовое, а он ей подпевал. Он раскрыл её ладонь и ещё раз внимательно рассмотрел линию жизни. Она действительно была короткая, разбегалась мелкими морщинками и изглаживалась. На вокзале обнялись и разошлись, не договорившись о следующей встрече.

Переписка после этого возобновилась, но ни разу, ни единым словом они не упоминали о той встрече, словно её и не было или она случилась в загробном мире. Реальностью оставались только письмена, острые, раняще-жгучие, словно знаки-татуировки на теле животных, предназначенных к священному жертвоприношению.

Вдруг он осознал, что сами её письма и были этим месивом. Каждое слово чуть хлюпало, бумага размокала, знаки расплывались. «Заходите во все выемочки и заливаете их собой», «засыпая, раствориться в каждом тельце…», «всё плавится от Вас… миссинька, ммииииииссссси, мисенький мись…». Этой ворожбой она пыталась впотеться, вплакаться в него, как и – осязательно – при встрече у озера. Вот почему второго раза не должно быть: он может влиться без остатка в эту смесь из нежной плоти, слёз, слизи, влажных лепечущих слов, во всё, что он уже испытал своей кожей. От этой мысли его захлестнула волна желания – и ужаса. Всё его сочинительство превратится в бесконечное письмо к ней, где растворятся все жанры, а его жизнь – в то же месиво, из которого создана она сама. Есть только одно спасение: вытащить себя из этой вязкой топи, которая впитывает его семя, слюну и дыхание и всё больше взбухает, поглощая его. Даже сидя перед листом бумаги, он чувствовал, как влипает в её речь, как охватывает его и подчиняет себе та же стихия, которая когда-то на поляне мягко опустила его на плюшевый плед. Отвечая на её языке, он признавал его власть над собой:

Всё, что могли, они уже написали друг другу, а потом скрепили подписью – тем же почерком, но уже во плоти. Собственно, их встреча и была таким росчерком: «написанному верить». Стало ясно, что никакого движения, кроме кругового, им уже не дано: они обречены вращаться вокруг той встречи, как невидимой оси; а остальное – симметрия взаимно отражённых слов и жестов, раскатистое многократное эхо. Она сама это осознала:

Бесконечный круговорот желаний… Вечное супружество по переписке… Вместе они создали совершенный роман-палимпсест, где текст одного вписан в текст другого, и нельзя сказать, чей в чей. Больше они не писали друг другу. И так и не узнали, кто кого пережил.

Пупочки, завязанные внутрь и наружу. Эта тема вдруг вытащилась из моего детского подсознания. Я на неё особенно не рефлектировал, но она там была, была. Пупочек в детстве представляется чем-то несравненно более важным, чем оказывается впоследствии. Жизнь постепенно уходит все дальше от того таинственного места, оттуда изошла. Но детство ещё близко к этой завязи, которая представляется главной загадкой бытия, окном в неизвестное; заглядывать в пупочек страшновато, как в глаз циклопа. Между тем дети ходят голенькие, пузики распахнуты, и вот он – самый наглядный предмет для сравнения. Свой или чужой? Ввёрнут или вывернут? Спрятан или торчит?

Помню, что дети, у которых это было «не так» (как у меня), представлялись мне «чужими», «варварами», как бы выходцами из другого класса или нации (если перевести на взрослый язык это детское ощущение). Правильный пупок – такой, как у меня. Мальчики с торчащими пупками были в основном пролетарские. Девочек не помню, наверно, и глядеть на это место боялся.

Впоследствии в увлекательном разговоре со сведущей дамой-врачом этот вопрос прояснился. Оказывается, пупочки завязаны наружу у тех детей, которых принимали в сельских больницах или плохо оснащённых городских роддомах: пуповину обрезали с большим запасом, чтобы избежать риска инфекции. А в роддомах с высоким уровнем медицины инфекцию было легко предотвратить и потому обрезали короче, больше заботились об эстетике, о том, чтобы аккуратно уложить пупочек во впадинку.

Могу ли я признаться, что когда зашёл разговор о «правильных» пупочках, я вдруг заволновался, какой же пупочек моей милой собеседнице представляется правильным: интроверт или экстраверт? Побоялся спросить, чтобы нечаянно не наткнуться на роковое несходство. А ведь, в сущности, этот вопрос о пупках-интровертах и экстравертах поглубже, чем разница психологических типов. Между интро- и экстра-, возможно много переходов, и сам я, амбиверт, постоянно перехожу из одного в другой. А вот свой пупочек уже никогда не развяжешь и заново не завяжешь: обречённость, судьба…

Вот сюжет для небольшого рассказа. Встречаются он и она, сходятся абсолютно во всём, по всему кругу жизни и мировоззрения, – и только пупочки у них завязаны по-разному. И вдруг понимают, что им не суждено быть вместе. Доходит до них их душевная несовместимость, которая этими пупочками неотвратимо обозначена (как оттопыренные уши у Каренина – признак отчуждения Анны от мужа).

А вот другой лирический рассказ. В молодости, пока он встречался с социально близкими женщинами, форма пупка была им незаметна и для него самого неощутима. Но потом, когда он, как писатель, вошёл в другую среду, он стал опасаться, что его пупок станет притчей во языцех. Однажды он познакомился с известной актрисой Садовниковой, по происхождению из мещан, но с запросом на высокую, чуть ли не аристократическую культуру. Их быстро потянуло, даже бросило друг к другу… В пылу страсти она лежала с закрытыми глазами. Вздохи, признания, слияние душ и тел… И вдруг она обратила внимание на его пупок. Он поймал её взгляд – и увидел в нём то ли удивление, то ли испуг. Она ничего не сказала, но что-то изменилось в тембре её голоса. Он стал звучать чуть суше. Когда они прощались, выяснилось, что она вскоре уезжает на гастроли, о которых раньше не упоминала…

С тех пор он старался встречаться только с теми женщинами, которым мог доверить тайну своего вывернутого пупка. Майку снимал не сразу. После купания обматывал полотенце вокруг живота. Но во время второго визита многознающий врач Иванова ему объяснила, что вид пупка никак не связан со здоровьем и вообще не является предметом медицинского внимания. А лично она находит вывернутый пупочек особенно трогательным, как бы знаком беззащитности и доверия любимому человеку. Она ласково коснулась его пупка и в шутку накрыла своей ладонью. На этой Ивановой он и женился.

Весна. Последний класс школы. Уже вовсю начинается предвузовская гонка. Репетиторы, зубрёжка, в какой вуз подать, какие там проходные баллы… Успеваемость, экзамены, аттестат…

Вдруг он удостоился внимания одноклассницы. Он и раньше на неё поглядывал, хотя особо не думал о ней. Уж очень они были не пара. Он – круглый отличник, несомненный медалист, готовился к поступлению в один из самых престижных вузов. Она – крепкая четвёрочница. Отвечала звонко, уверенно, толково, но – от сих до сих. В пределах программы и домашних заданий. А главное – она была сделана из другого теста. Крепкая, смуглая, мускулистая – всегда пятёрка по физкультуре. А когда она приходила на школьные вечера в туфлях на каблуках, было видно, какая она уже сформированная женщина. Налитая зрелой тяжестью. Ступала твёрдо, чеканно, и думалось: сколько сердец она раздавит этим каблуком!

Его же она в упор не видела. Хотя он не уступал ей по росту, но всё равно: мальчик другого калибра. И вдруг в марте подошла к нему, заговорила о персонажах, которых они только что обсуждали на уроке литературы, и предложила погулять после классов, обсудить подробнее. Несколько раз они так прогуливались из школы до её дома. Однажды сходили в кино, откуда сбежали посреди сеанса, что их сблизило: невыносимо глупая комедия. Выяснилась природа её смуглости – цыганская кровь. В ней было обаяние простой, чуть грубоватой, весёлой, задорной женственности, даже с примесью мужественности. Говорила мягко, дружелюбно, много смеялась, но чувствовалось, что она может быть дикой и опасной, что она физически смелая, может даже подраться. Она и дралась в детстве с мальчишками до крови, а потом они вдруг захотели с ней бороться, не слишком даже сопротивляясь, чтобы она клала их на лопатки.

– Драка и борьба – два разных возраста, – смеялась она.

Он начинал влюбляться, но не позволял своим чувствам зайти слишком далеко, понимая их безнадёжность.

Вскоре она предложила ему вместе позаниматься, подготовиться к вступительным экзаменам. Оказывается, она собирается поступать в тот же вуз, что и он. Дома у неё тесно и неуютно, может быть, у него? Договорились на следующий день.

Позанимались час, ничто не отвлекало, родители были на работе.

– Ох, надо размяться, – сказала она и прошлась по квартире.

Вдруг он услышал странный звук: подтянувшись за притолоку, она раскачивалась, как на турнике, в проёме открытой двери между комнатами. Делала это легко и свободно. Он подошёл, залюбовался. Загадочно улыбаясь, она пружинисто подтягивалась, выбрасывая тело вперёд. Вдруг, раскачавшись, сильным толчком забросила ноги ему на плечи. И, крепко обхватив, притянула к себе. Это было опасно. Он еле успел её подхватить – и, удержавшись на ногах, донёс до дивана. Она опять, словно дурачась, охватила коленями его голову, а он обнял её бёдра и уткнулся ей в живот. Лежал, сжимая руками охапки сильной упругой плоти, которая в свою очередь прижимала его к себе. Потом она немного приподняла его – и он ощутил её бедро у себя между ногами. Это бедро шевелилось, бурлило, укачивало – и вдруг он почувствовал, что его накрывает волна пронзительного наслаждения, приливает, захлёстывает… Стало влажно.

– Прости, – шепнула она ему. – Я убила твоё желание.

И вдруг громко расхохоталась:

– Мокрое дело!

…Собрала свои тетрадки. Поникший, он пошёл её провожать; по дороге молчали. Больше они вместе не занимались. Это оказалось и не нужно: без всякой помощи она поступила в тот же вуз. Но и там они почему-то не общались. Пробегали мимо, не здороваясь. Что стояло между ними? Соучастие в преступлении – убийстве желания? Он не смог бы объяснить…

Уже на третьем курсе, в весенний семестр, они оба сидели в большой поточной аудитории на лекции блестящего профессора, всеобщего любимца. Сама атмосфера была наэлектризована, в перерыве все возбуждённо переговаривались. Вдруг она к нему подошла и заговорила – так же внезапно, как в школе три года назад. Выхватила нитку из лекции – и сплела из неё не слишком сложный шутливый узор. Он тоже что-то приплёл к этому узору, разговор пошёл живой, весёлый – без малейшего напоминания о прошлом. Она общалась с ним как будто впервые – ему даже на миг почудилось, что она его не узнала. Сама она немного осунулась – или он за это время вырос, но она показалась ему какой-то более лёгкой, ниже ростом, «соразмерной».

Вдруг спросила:

– Ты, наверно, Восьмое марта не празднуешь?

Он улыбнулся, пожал плечами.

– Я тоже не праздную. Значит, есть повод отпраздновать наше единодушие в этом вопросе. На самом деле у меня скоро день рождения. Семья, родственники… А восьмого, когда всё утихнет, заходи, если сможешь. Никого не будет…

Когда через несколько дней он шёл по знакомым улицам, его грызли сомнения. Зачем? Чего он хочет или не хочет? Он уже целый месяц был влюблён в первокурсницу и всё это время пребывал в приподнято-романтическом настроении. Никаких реальных отношений там и близко не было, только несколько совместных походов на выставки и концерты – но удивительное родство душ! Он воображал, что это надолго, может быть, навсегда. И его пощипывало чувство вины: не совершает ли он измену, отправляясь на встречу с бывшей одноклассницей, – непонятная интрига, неясные последствия? А между тем оставался в его прошлом этот болезненный узелок, который хотелось бы развязать. Да и просто узнать, как ей теперь живётся, чем дышится – уже однокурснице.

Стол в её комнате был накрыт, и первый тост был, конечно, за «виновницу». Произнеся это слово, он смутился, даже чуть покраснел, словно нечаянно напомнил ей о прошлом. Но это смылось потоком следующих тостов. В том числе, конечно, за виновниц, за всех женщин, которые… В обоснование этого тоста он дошёл даже до матриархата, которому хорошо было бы возродиться в нынешних условиях, поскольку патриархат заводит человечество в тупик. Она смеялась и сочувствовала всему, что он говорил, да и сама не молчала, отпуская язвительные реплики об институте, о профессорах, студентах. Рассказала об экзамене по философии, где ей достался сложный билет: опровергнуть средневековые доказательства бытия Бога. Она опровергла, показав, что ни одно из них ничего не доказывает, а вращается в замкнутом логическом кругу. Экзаменатор, поставив ей «отлично», расслабленно пошутил: «Выходит, что Бога нет?» – «Как нет? – ответила она, забрав зачётку. – Конечно есть. Только доказать нельзя». Экзаменатор ошарашенно посмотрел ей вслед.

Трудно сказать, за что они только не пили, посылая свои благословения всему сущему. И за Москву, и за Париж, и за Феллини, и за Солженицына, и за космос, и за хаос… В какой-то момент она прервала этот заздравный ряд и спросила:

– А как вообще у тебя?

– Хорошо!

– И в личной жизни?

Он подумал и сказал:

– Прекрасно!

– Это видно, – сказала она, на него не глядя. И добавила: – За версту.

Смешивали разные напитки, пробовали, оценивали, угощали друг друга из своих бокалов. Не заметили, как настала полночь.

– Ну всё, метро закрылось, – сказала она. – Родители сегодня уже не вернутся. Останешься?

Он остался.

Это было то же самое тело, которое когда-то, три года назад, убило его желание. Он узнавал его и не узнавал. Оно было таким же сильным и смелым. Если бы они боролись, она могла бы его перебороть. Но оно уже не было таким налитым и тяжёлым, как бы рвущимся из своей оболочки. Оно вошло в свои берега. И открывало ему брод через своё глубоководье. Оно отвечало ему, следовало за ним, и он вдруг впервые ощутил, что означают в отношении женщины такие слова, как «принадлежать» и «отдаваться». В его предыдущем, достаточно скромном опыте это подразумевалось. А что ещё она может делать, как не отдаваться? А с этим телом был другой, памятный счёт. Оно могло нападать, одолевать, покорять, присваивать… Именно поэтому сейчас столь новым и пронзительным было ощущение его отдачи. Гордой, на равных, но при этом знающей своё естество и призвание. Эта новая женщина не уступала ему в размахе и силе движений, она не поддавалась, а именно отдавалась, как отдаётся волна, подхватывая пловца и неся его на себе. Он режет её своим телом, а она, впуская его в себя, отдаётся ему силой встречного удара, который может его сбить, затопить, – но это всё равно отдача, она в природе самой волны. И чем круче она билась в него, тем сильнее он становился, её покоряя, в неё врезаясь.

Они коротко засыпали – и снова пробуждались, как будто выныривая из тихой глубины океана на шум и ярость волн. Чуть-чуть посветлело, точнее, посерело за окном, когда сильнейшим всплеском они опять сотрясли и оглушили друг друга. Разлепились, раскинулись в блаженной истоме.

– Три раза! – воскликнула она. – За такую короткую ночь. Ты классный! Кто бы мог подумать! А я у себя и со счёту сбилась.

В белеющем сумраке он смотрел на смуглоту её рук и ног, на то, что, оказывается, так давно мучило его, не давало покоя, – и видел её не лежащей с ним здесь и сейчас, а той, какую видел на школьных уроках физкультуры, когда она балансировала на бревне, вытягивая то одну, то другую ногу, лазила по верёвочной сети, прыгала через «козла». Напряжение мышц, матовый блеск упругой кожи. Прежнее влечение было сильнее того, что он испытывал сейчас. Но если вычесть из того влечения это, в остатке почти ничего не оставалось. Кажется, впервые за три года он испытал настоящий, глубокий покой…

Они проснулись, когда солнце уже вовсю играло бликами на стене, на постели. Он чихнул, как будто в ноздри ему попала солнечная пыль.

– Послушай, – сказала она, – мне нужно кое-что тебе сказать.

Он испугался этих слов и тех объяснений, которые придётся ей давать. Та девочка… Чувство вины заново проснулось в нём с этим утренним пробуждением, сиянием солнца.

– Не знаю, что ты подумаешь, – сказала она, – но не всё так просто. Я люблю одного человека. А он меня не любит. Наверно, так будет всегда. Я себе не принадлежу, собой не распоряжаюсь. Но мне хотелось ещё раз встретиться с тобой. Один раз. Понимаешь, один. И я так счастлива, что у нас с тобой был этот раз! Другого не будет…

Она его не провожала. Он шёл по свежевыпавшему, но уже подтаивавшему снежку, солнце сияло, умножая его белизну, и он чувствовал себя виноватым, но и счастливым, потому что ему удалось перевернуть страницу, на которой так долго была заложена книга памяти, и впереди было ещё много совершенно чистых страниц.

В институте они опять пробегали мимо, не здороваясь. Но теперь в этом не было боли и загадки, а скорее чувство полного выздоровления – и бережной, молчаливой, чуть ли не вечной любви друг к другу.

Через год в институте прошёл слух, что она вышла замуж за лётчика-испытателя. А ещё через год – что он разбился в учебно-тренировочном полёте. Кто мог проверить эти слухи? Да и кого это касалось? Все уже готовились к выпускным экзаменам. Да и она недолго прожила после окончания института. Никто из бывших одноклассников и однокурсников не знал, отчего она так рано умерла. А он ещё долго вспоминал её полёт в дверном проёме.

В большой университетской аудитории она сидела прямо перед ним, в ряду пониже, и он видел стопку книг, которые она принесла с собой на лекцию, и её руку, старательно пишущую в тетради, и завитки волос на шее. И всё это слагалось в такой обаятельный образ, что, когда они столкнулись лицом к лицу, он уже был немного влюблён. Прежде всего в её книги – именно те, которые сам бы хотел прочитать. К тому же оказалось, что она ему по росту, что у неё тонкая талия и высокая грудь. Разговор он начал с книг: когда она собирается вернуть их в студенческую библиотеку, чтобы он тоже мог их взять?

– Нескоро, – сказала она с оттенком сухости. – Впрочем, вот эту можете взять, она мне сразу не понадобится. Но через неделю верните.

Он стремительно проглотил старинный трактат на редкую тему: маленькие удовольствия, сопряжённые с чувством вины. Не такой уж большой вины. Переедать сладкое, пялиться на красоток, распространять слухи и сплетни, пустословить, праздно мыслить, попусту тратить время, исподтишка подсматривать за чужой жизнью… Книга была крайне педантичной: сколько удовольствий можно себе позволить и когда они, при отягчающих обстоятельствах, слагаются в большой, смертный грех.

Уже на третий день он вернул книгу. Желая произвести впечатление, сказал, что не бывает большого греха без воли к его совершению, а потому все эти маленькие удовольствия, проистекающие из естественной человеческой природы, сколько их ни складывай, на большой грех не тянут. А её эта книга, оказывается, заинтересовала совсем другим – как документальное свидетельство об итальянском быте XVII века. Историки обычно проходят мимо таких мелочей, а вот этот автор, исследуя маленькие удовольствия, ухитрился сохранить драгоценные крупицы повседневности.

Так у них с тех пор и пошло: много общих интересов, но взаимопонимание даётся с трудом. Она судила обо всём с позиций исторической филологии, а он – метафизики культуры. Её раздражали его широкие и абстрактные умозаключения, которым трудно найти соответствие в реальной жизни. А он немножко скучал, когда она в деталях рассказывала ему про обычаи цеховых сообществ позднего Средневековья. Но даже эта чуждость её ума представляла для него влекущую загадку, ему хотелось найти ключ к этой девушке.

Однажды что-то сдвинулось. Они оба сидели в читальном зале, поодаль друг от друга. Он ушёл на лекцию, потом вернулся и, проходя мимо неё, поздоровался.

– Как странно! – сказала она. – Когда я увидела, что вы ушли, а потом возвращаетесь, я стала перелистывать книгу обратно. Какая-то дистанционная магия.

Ему показалось, что наступил момент, который Стендаль называл кристаллизацией: когда голая ветвь, опущенная в соляной раствор, начинает обрастать кристаллами. При встрече с объектом зарождающейся любви человек начинает пересоздавать его образ, проецируя на него свои желания и ожидания. В зале она наблюдала за ним и «вживалась» настолько, что сам ход чтения невольно последовал обратному порядку шагов. В нём всё пело и ликовало.

Приближалось лето, и он предложил ей вместе поехать в Крым, в места, пронизанные поэзией и древностью. Вспомнил Мандельштама, стихи которого как раз тогда, в середине 1970-х, выплывали из забвения: «Туда душа моя стремится, за мыс туманный Меганом…» Она согласилась, но, видимо, не была уверена в том, как всё обернётся, и взяла с собой подругу. Так они втроём и добрались до моря. Уже в поезде он понял, что это – приговор зарождающейся любви. Подруга тоже была педантично-скептичного склада, и даже более едко-ехидного. И при этом невероятно образованная: биология, ботаника, медицина, древние языки… В этой девичьей компании все гуманитарные подходы, если не строго филологические и исторические, воспринимались как пустые и претенциозные. И он со своими умозаключениями то и дело попадал впросак. Однокурсница вставала на сторону подруги, хотя иногда и пыталась из жалости его защитить.

Они сняли комнаты в разных курортных трущобах, но иногда гуляли втроём. Девушки неугомонно щебетали, а он чаще помалкивал. Однажды они бродили по судакским холмам, разговор шёл о свойствах местных лекарственных растений, об их латинских названиях, об археологии Крыма и его связях с античностью. Он только таращил глаза и хлопал ушами – горечь несостоявшегося сближения отбивала охоту думать. Но ведь надо как-то участвовать. Когда они стояли высоко над морем, он сказал, что с такой горы было бы впору обращаться с проповедью к рыбакам и виноградарям. Подруга, уже раздражённая его прежними «спиритическими» репликами, съязвила, что в нём подчас открывается особое свойство ума, которое можно назвать глубокомыслием, а можно – иначе. Однокурсница промолчала.

Он чувствовал себя лишним, тащился за ними, как понурый хвост, – и всё больше отставал и отдалялся. По вечерам стал ходить на танцы. Молодёжь, съехавшаяся со всех концов страны, отдыхала бурно и самозабвенно. Танцы-шманцы-обжиманцы. Он уже познакомился с девушкой из Челябинска, и она пригласила его назавтра зайти к ней попозже на огонёк.

А днём он случайно на набережной встретил однокурсницу. Без подруги, которая простудилась и осталась дома.

– Вы ходите на танцы? – безразличным тоном спросила она.

– Откуда вы знаете?

– Здесь все всё знают… Да нет, просто видела, как вы идёте в том направлении, куда в это время все идут.

И вдруг неожиданно предложила погулять по холмистым окрестностям. Например, в сторону легендарного мыса.

Они пошли быстро, как будто знали в точности, куда и зачем.

– «Туда душа моя стремится, за мыс туманный Меганом…» – Он стал читать стихи, оживился, разговорился, уже ожидая насмешки, но она слушала молча и не замедляла шаг.

Потом начался подъём, открылся вид на море и снова закрылся, заслонённый скалой и маленькой рощицей. Они зашли в тень от скалы, в полумрак пещеры, прислонились к прохладному камню, молча постояли.

– Ну? – сказала она, приподняв колено…

Не было ни поцелуев, не объятий. И вообще она словно отстранялась от него, затылком упиралась в камень, руки распластывала по стенам пещеры. Только упорно била в него своим сильным животом, глубже вбирала, насаживала на себя. Глаза закрыты, губы сжаты. Когда он замирал, переводя дух, она чуть приоткрывала глаза и снова нетерпеливо толкалась в него, не давая расслабиться. Изошла первая – столь сильным толчком, что он выскочил из неё. Поманила рукой, впустила в себя и уже с блаженной ленцой, не открывая глаз, позволила ему самому всё завершить и излиться на камень. Он потянулся к её лицу, но она подставила ему ладонь, которой и достались все поцелуи и нежности, которые предназначались для губ.

Подруга всё не выздоравливала. Каждый день они бродили по холмам, находили всё новые пещерки или возвращались в старые. Он так и не знал всего её тела, не видел, не прикасался к нему – она мягко, но решительно отводила его руки, когда он пытался дать им воли. Но тем упорнее билась о него, старалась глубже впустить в себя, чтобы он пронзил её почти до самых камней, к которым она прислонялась спиной. Бывало и так, что, выйдя из одной пещеры и немного ещё побродив по холмам, они заходили в другую. И снова бились друг о друга, будто в попытке достучаться в какую-то дверь, которая им не отворялась.

Разговоры между ними почти прекратились, словно они потеряли надежду преодолеть странную чуждость своих умов. Только обменивались краткими замечаниями о том, что видели, – «нулевой градус». Никаких эмоций, признаний, лирики. Иногда она рассказывала ему о прочитанном – истории прошедших веков, а он чаще молчал, боясь неуместным красноречием вызвать сарказм. Удивительно, что они так и оставались на «вы». Только несколько раз во время пещерных слияний она со стиснутыми зубами процедила ему: «Давай!» Но тот, кто подслушал бы их разговоры, никогда не догадался бы, что происходит между ними во время долгих прогулок к мысу Меганом.

Подруга всё не появлялась – и вдруг выяснилось, что она уже уехала. У него возникла новая надежда. Спускаясь с холмов, он предложил:

– Давайте зайдём к вам.

Она провела его на кухню. Напоила чаем с вкуснейшим вареньем и местным мёдом «Горный».

– Подходящее название для мёда, – сказал он.

Она усмехнулась. И выпроводила:

– Уже поздно. До завтра!

Назавтра они опять бродили по холмам, а вечером повторилось то же самое: чай – и до свидания!

– Ну почему? – спросил он её на третий день. – Почему не в доме? По-настоящему? Почему только мимоходом, холмы и пещеры?

– Удовольствия с чувством вины, – сказала она. – Ничего не поделаешь. Слабая человеческая природа. А большого греха не бывает без воли к его совершению. Поэтому не стоит вольничать.

На следующий день, когда они опять стали подниматься на горы и показалось море, он сказал:

– Очень хочу понять вас, да и себя. Человеческая природа не может быть иной. Но не надо давать ей воли. Нельзя не есть, но не надо набивать полный рот. Нельзя без близости, но нельзя распускать руки. Так? Допустим. Но разве нельзя любить всё в другом человеке? Просто любить?

Синяя полоска вдали всё расширялась, пока они продолжали подъём.

– Ты умный, – впервые она сказала ему «ты», и у неё был другой голос, такой мягкий и будничный, что он легко мог представить, как она станет ухаживать за ним, если он вдруг заболеет.

Они прошли мимо одной пещеры, другой, мимо всех пещер, где раньше останавливались, и двинулись дальше, к мысу Меганом.

– Увидим наконец, такой ли он на самом деле туманный… – сказала она. И добавила: – Можно не торопиться. Вернёмся ко мне. Мёда «Горный» хватит и на ужин, и на завтрак.

Это было самое долгое лето в его жизни. Двадцать два года, университет уже позади, впереди – неизвестность.

Рижское взморье, несколько шагов вверх по дюне – и земля исчезает… Снял комнатку в большом частном доме, который на лето весь сдавался жильцам. Десять-двенадцать комнаток, все плотно заселены. В одной из них жила она. Нежное имя Лиля. Смешная, милая, грустная фамилия: Самокаткина. Из города Шахты Ростовской области. Работала в заводской администрации. Муж умер несколько лет назад. Она удивлялась морю, песку, простору, радовалась, как ребёнок, не верила, что такое бывает на свете. В её городе такое и присниться не может. Они быстро сблизились, были очень добры и внимательны друг к другу. Ни разу не поссорились. Много смеялись. Но в конечном счёте это была всего лишь приятная, возбуждающая игра мышц. Иногда ему чудился запах угольной пыли на её плече, но этого быть не могло, они каждый день купались в море. Вероятно, самовнушение от слова «Шахты». Ночевали то у него, то у неё, а когда уставали – врозь. Продолжалось это дней десять, пока у неё не кончился отпуск. Без иллюзий, без претензий, без страданий. Он думал о том, чтобы как-нибудь навестить её в Шахтах, заодно и узнать, какая она, настоящая жизнь в глубинке, но эти мысли быстро прошли.

Обитатель одной из комнаток, азербайджанец, хотя и говорил с акцентом, но умел удивительно точно подбирать слова. Наблюдая за тем, как он перебирается из её комнаты в свою, сказал добродушно:

– Ты лоснишься, как намасленный кот.

И это была правда.

Сам сосед тоже лоснился. На взморье он приобрёл подругу – красивую, рослую, с очень белой кожей, живыми умными глазами. Не понятно было, чем её привлёк, – разве что ростом, а может быть, красочной речью. Он с завистью наблюдал за их романом и даже чуть-чуть ревновал, особенно когда выяснилось, что курортом у них дело не закончится – она уезжает с ним в Азербайджан.

Они были знакомы ещё со студенческих лет. Просто дружба. Изредка она заходила к нему в гости. На этот раз решила похозяйничать, стояла у плиты и готовила омлет, а он стоял за ней и смотрел на её быстрые руки, на движения плеч, волнистые прядки на шее. Сковорода зашипела, дохнуло жаром. Вдруг она качнулась и прислонилась к нему спиной. Он обхватил её руками, прижался лбом к её затылку. Так они постояли минуту с закрытыми глазами. Потом она повернулась к нему, успев выключить плиту, на которой уже вовсю шумела и брызгала горячим маслом сковорода…

Часа через два они вернулись на кухню. Там ещё стоял слабый запах чада, омлет совсем выгорел, почернел. Они стали готовить новый.

– Почему? – спросил он. – Почему именно сейчас? Мы уже давно знаем друг друга! И ты не могла не понимать, не видеть, какими глазами я смотрю на тебя, как стараюсь лишний раз коснуться твоей руки.

– Так получилось, – сказала она. – Надо было стоять спиной к тебе. Чтобы это произошло вслепую, чтобы ты в это время не смотрел на меня. Чтобы я чувствовала тепло у себя за спиной, чтобы там была опора. И ещё – тревожный сигнал спереди. Что-то опасное, необычное, от чего нужно отшатнуться. Это за меня сделало моё тело. Если бы мы не стояли так у плиты, ничего бы не произошло.

– Надо поставить памятник этой плите, – сказал он. – И этой сковороде, и этому омлету. Если бы не они, ещё неизвестно, сколько бы мы так кружили вокруг да около… Невероятно, до чего всем правит случай.

Она подошла к нему и крепко прижала его голову к своей груди.

– А вот это уже не случай! – засмеялась она. – Теперь у нас не будет ничего случайного…

Почему-то обоим вдруг стало грустно, словно они провели вместе не два часа, а целую жизнь. Но на плите уже начинал потрескивать новый, пышный омлет, и они дружно бросились его переворачивать.

Они лежали, прильнув друг к другу. Он включил радио. Передача, целиком посвящённая ему. Сначала ведущая рассказала о его творческом пути. Потом раздался его голос. Он читал отрывок из своего нового романа и делился мыслями о мире, о стране… о себе. Сначала они просто слушали, прижавшись друг к другу. Потом он погрузился в неё. И они любили друг друга под звук его хорошо поставленного голоса, проникновенно вещавшего о литературе и обществе. Что-то он шептал ей на ухо, она ему тихо отвечала. Передача закончилась – а близость продолжалась.

– Завтра будет повтор, – сказал он. – А вот того, что между нами, повторить нельзя. Нельзя насытиться. Мне кажется, я могу всю жизнь провести в тебе.

Они познакомились недавно, это была их четвёртая настоящая встреча. На литературном вечере, где он выступал, она подошла и спросила, что он думает о Фёдоре Сологубе.

– Почему именно о нём? – переспросил он.

Выяснилось, что она заканчивает дипломную работу о Сологубе, среди немногих продолжателей которого в современной литературе видит именно его, особенно после выхода последнего романа «Дым и тень».

– Как интересно! Об этом стоит отдельно поговорить, – ответил он, уже понимая, что влипает в новую зависимость, которая ему не нужна, но ничего не может с собой поделать.

У неё было мягкое, светлое лицо, пушистые волосы, но он это скорее угадывал, чем воспринимал: когда влюблялся, сразу переставал видеть и запоминать. Просто расплывающийся источник света. Он заморгал и как-то резко вдруг ушёл со сцены, едва простившись с коллегами. Они сели в опустевшем зале. Он слушал её речь, сначала плавную, потом немного сбивчивую, – она не понимала, почему он так долго молчит в ответ.

– Да, – сказал он, – я давно не перечитывал Сологуба. Попробую теперь перечитать. Вашими глазами. Ведь у вас на него свой угол зрения.

У неё, конечно, была какая-то жизнь до него. Был ровесник, с которым она несколько месяцев прожила в «гражданском браке», и он увидел его, когда впервые пришёл к ней в гости. Студент был углублён в себя и не обращал внимания ни на неё, ни на гостя. Это были уже последние дни их совместной жизни, он собирал вещи, готовился к выезду и спрашивал её, куда она дела его рубашки, – их нужно погладить. А писатель искренне не понимал, как в её присутствии можно смотреть на что-то или кого-то, кроме неё. Поэтому мальчик показался ему придурковатым, и он вычеркнул его из её жизни даже раньше, чем она сама; но так или иначе там всё было уже кончено. И ему думалось: всего несколько месяцев. С ней! Надо же быть таким идиотом. Рубашки! А мне всей остающейся жизни будет мало, чтобы провести её с тобой. Он смотрел на эклектичную обстановку этой квартиры, где потёртая мебель соседствовала с новенькой, и уже знал, где он будет находиться и через год, и через два. Если, конечно, они не найдут другую квартиру. Но ему нравилась именно эта, потому что была наполнена ею, – и что бы дальше ни произошло, здесь начнётся, собственно, уже началась их история. Когда через несколько дней он вернулся, мальчика уже не было, только посреди комнаты нелепо торчал утюг на высокой гладильной доске. Она задвинула её в угол – и началась ИХ жизнь…

Она впускала его в себя с каким-то сердечным вниманием, как будто хозяйка кормила проголодавшего гостя и умилялась: бедненький, как проголодался! Скользила ему навстречу, как будто успокаивая: я здесь, я с тобой. Радовалась тому, что он насыщается ею. Или, как сестра милосердия, лечила какую-то его старую рану, которая требует терпения, кропотливой заботы. Он медленно насыщался, исцелялся, чувствуя, как по всему телу разливается тепло, а по коже – прохлада. Да, тепло и прохлада – именно так он и её воспринимал, и при всей писательской опытности не смог бы сказать о ней ничего более определённого. Светлость, мягкость, плавность – отвлечённые качества, но этим она и была для него. Мы же не воспринимаем подробно собственного тела: оно для нас глухое, немое, неощутимое изнутри, именно потому что своё. И таким же для него было ее тело: световое и тепловое пятно, точнее, расплывчатый объём, в котором ему хорошо, – только в нём и хорошо; ну и ещё когда она сидит рядом, ходит по комнате, пишет… Ни до каких экспериментов, изощрённых поз у них дело не доходило, и ему даже не хотелось это воображать. Это ничего не прибавляло бы, а только отнимало. Он не воспринимал в ней отдельные формы и даже не мог бы сказать, большая или маленькая у неё грудь и какой полноты у неё плечи, – это было бы кощунством. Нельзя делить на части светлость, мягкость, плавность, потому что это свойство самого бытия, а не отдельных вещей. Он в ней был – и подолгу оставался, они медленно скользили друг в друге, без резких движений, без жестоких страстей. И так было уже три раза. А на четвёртый он включил это радио.

Зачем? Ему вдруг показалось, что она может потерять к нему интерес. Они много говорили о Серебряном веке, и последняя её дипломная глава, посвящённая продолжателям того века, всё разрасталась. Но, по сути, он не так уж много мог ей сказать, до главного она доходила своим умом. А он вдруг ощутил, что утратил охоту думать. Мысль в её присутствии шевелилась вяло, хотелось просто на неё смотреть, с ней быть – быть в ней. Почему-то он решил, что эта передача, записанная ещё до встречи с ней, когда он мог уверенно говорить своим густым баритоном, – что это его «писательское выступление» может возместить ей то, чего он не мог дать ей вблизи: полнозвучного голоса, полновесной мысли. Он включил радио в замену себе. И теперь, чтобы оправдаться, он вспомнил «Желание славы» Пушкина, нашёл томик в её библиотеке, прочитал вслух:

Она выслушала и пожала плечами:

– «Поражён всечасно». Не слишком ли много? Извини, я этого не понимаю.

Он не стал объяснять. Он понимал, что у Пушкина речь о другом. Когда он рядом с возлюбленной, слава ему не нужна, но когда он волею судьбы в разлуке с ней, слава – единственный способ быть с нею, заполнять её. А ведь он был с нею, заполнял её – и одновременно зачем-то включил это дурацкое радио. Чтобы быть с ней и так и этак, и вблизи и издали? Правда, не слишком ли много? Он вообще боялся говорить с ней о том, что могло бы вызвать разногласия. Он уже столько прожил – и понимал тщету человеческих мнений. Ну какая разница, кто что скажет, у кого какой каприз мысли, какой вдруг нейрон выстрелит в мозгу. Это всё пустое. И ради этих мнений жертвовать любовью? Тем единственным, что придаёт смысл всему? Они поспорят – и вот уже её тело будет не таким мягким и плавным в его объятиях. Она будет сердиться, что-то возражать – а ведь он заранее на всё согласен. Ему нужно только, чтобы рядом были её тело, её голос, её глаза – и не важно, что она говорит.

А что важно? Сологуб? – Да, потому что она пишет о нём. Окуджава, с которым он выпивал несколько месяцев назад? – Да, это важно, потому что она любит его песни, и, когда всё утрясётся между ними, они пойдут вместе на его концерт и он их познакомит. Что ещё? Соседская кошка, которую она иногда приносит в свою квартиру покормить. Шапочка, которую она то надевает, то снимает, спрашивая его, как ей больше идёт. Ветхая этажерка, куда она кладёт исписанные ею листочки. Важен серый цвет – она любит серые платья, и с нею он впервые почувствовал богатство и глубину этого цвета. «Сера теория, мой друг, но вечно зеленеет древо жизни». Какой дурак этот Гёте! (У него теперь дураками были все, кто не имел к ней прямого отношения.) Как будто само дерево не серого цвета! У серого даже больше оттенков, чем у зелёного: от жемчужного до дымчатого, от перламутрового до облачного. Всеобъемлющий цвет, исцеляющий от крикливой пестроты жизни. И этот серый переходит в серебряный – цвет того века, которым она занималась. Вот это важно. А его слова и мнения, которые могли бы её рассердить, не значат ровно ничего. Он достаточно уже их высказал, и ничего в мире не изменилось и не изменится. Главное – чтобы она не менялась к нему.

Когда он через день позвонил ей и предложил встречу, она замялась:

– Давай чуть-чуть подождём. Я хочу поговорить со своей старшей подругой. Послезавтра мы с ней увидимся. А потом сразу созвонимся.

Они не виделись уже четыре дня. Он к ней приехал.

– Понимаешь, подруга сказала, что она за меня боится. Она никогда не видела меня такой.

– Какой?

– Беспокойной. Я не нахожу себе места. Не могу сосредоточиться.

– Это из-за меня?

– Будем считать, что не из-за тебя. Просто у меня такой период. Слишком много всего. Я маленькая девочка, а тут на меня навалилась сложная, совсем взрослая жизнь.

– А с мальчиком ты чувствовала себя спокойно? Ты говорила, что он тебе изменяет.

– Абсолютно спокойно. Он же ещё мальчик. И мне, по сути, было всё равно.

– А со мной не всё равно?

– Нет. Я чувствую, меня что-то давит. Не ты, но что-то… Я сама не могу понять.

– И когда ты это почувствовала?

– Честно? Когда ты включил радио.

– И что случилось?

– Этого было слишком много. И внутри, и снаружи. Я не могу. Я девочка. Куда мне до тебя!

– Это было только раз.

– Не только. Когда ты со мной, я всё время слышу радио. Какое-то большое эхо. Оно меня заполняет.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего. Вот именно ничего. Просто побыть в покое.

– Я могу тебя видеть?

– Да, конечно. Но… без этого… Не внутри… Я не готова. Для меня это слишком много.

– Но ты понимаешь, что без этого нельзя. Без этого я не могу. Без этого ничего нет.

– Понимаю. Но давай побудем без этого. А потом будет видно.

– Но как же я буду приезжать к тебе?.. Просто так?.. Сидеть и смотреть… Мне будет очень больно.

– Я понимаю. Какое-то время не приезжай, если так. Я сама дам тебе знать.

Это была их последняя встреча. Потом он вспоминал с завистью об этом мальчике, которому удалось пробыть с ней несколько месяцев. А ему – всего несколько дней. Что станется с теми годами, которые он предназначал для совместной жизни с ней?

Он не понимал, почему именно это существо было послано ему судьбой, чтобы его сломить. Не femme fatale, не соблазнительница, не капризная красавица, не хитрая стерва, а обычная девушка, старшекурсница, с миловидными, но расплывчатыми чертами лица, и сама не вполне ещё взрослая, с характером на вырост. Когда он спрашивал её, чем бы она хотела заняться после окончания института, она отвечала ему трижды по-разному. При первом знакомстве: работать в литературном архиве и раскапывать там неизвестные драгоценные рукописи. Через несколько дней: выучиться акварельной живописи, жить на берегу моря и писать пейзажи. И наконец, уже незадолго до расставания, со смехом, но всерьёз: работать нянечкой в доме для престарелых. Да, она девочка, вся из нежных серо-серебристых оттенков… Но тем явственнее проступала рука провидения, которому не нужна скала, чтобы кого-то сокрушить, – достаточно песчинки.

Через несколько месяцев он нашёл в себе силы вернуться к работе. Начал новую книгу, всячески стараясь истребить в ней малейшие следы Сологуба. Хотя уже понимал, что Сологуб тут вообще ни при чём. Маленькой девочке что-то приснилось. Он попытался войти в этот сон и превратить его в реальность. Реальность расплылась и оказалась сном… Думая так, он и не подозревал, что почти дословно повторяет Сологуба – роман «Тяжёлые сны». До встречи с ней он Сологуба не читал.

После возвращения из свадебного путешествия на остров Пасхи он подарил ей свой новый рассказ – несколько листочков, изящно переплетённых вместе с фотографиями, привезёнными из поездки.

– Это наша с тобой история, но главное в ней – не прошлое, а настоящее.

Вот что она прочитала.

Годам к тридцати в его жизни наступила пора провисания. Молодость прошла, а зрелость не приходила. Период «штурма и натиска», когда вроде бы всё удавалось и почти каждый день приносил большие или маленькие победы, уходил в прошлое. Обещания, которые он давал сам себе, не выполнялись. Его рассказы перестали брать в журналы, потому что юношески задорный и насмешливый взгляд на мир исчез, а сложная психологическая проза, в которой он пробовал себя «пересоздать», казалась запутанной, невнятной и во всяком случае «не журнальной». Он стал писать «в стол», но занятие это ощущал как постыдное, как грех рукоблудия, и решительно покончил с этой маетой. Понемногу стал редеть круг приятелей и знакомых. И он повесил на свою жизнь табличку «Перерыв», чтобы к нему не приставали с жизнерадостной суетой. Устроился на редакторскую работу в полутехническое издательство, которое для подпитки бюджета выпускало ещё и массовое чтиво, сентиментальные и эротические романы. У него гудело в голове от изобилия букв и напряжения глаз, от наглой агрессии чужих слов в мозг, где когда-то зарождались свои. Если у него оставалось свободное время от обеденного перерыва, он выходил на детскую площадку на бульваре неподалёку от издательства и бездумным созерцанием детской возни освежал в себе чувство жизни. Иногда задерживался там и после работы, поскольку до ближайшего моря были тысячи километров, а дети прихотливой и завораживающей чередой движений не уступали игре волн.

Однажды он заметил на соседней лавочке немолодую женщину, которая с таким же рассеянным вниманием следила за играми в песочнице и на качелях. Никакой прямой связи между нею и кем-либо из детей не наблюдалось, никто к ней не подбегал, никого она не одёргивала, и эта непричастность его заинтриговала. У неё были седые, скорее даже посеребренные волосы, в обрамлении которых лицо выглядело неожиданно молодым. Он подсел к ней, спросил:

– А какой же из них ваш?

Она как будто ждала этого вопроса, ответила с приветливой улыбкой:

– Своих нет, наблюдаем чужих. Никаких забот… Ваших, как я понимаю, здесь тоже нет?

Узнав, что он работает в близлежащем издательстве, была приятно удивлена:

– А я думала: кто там работает, какие люди скрываются за этими странными книгами?

И пригласила его на следующий день в гости:

– Накормлю вас книгами, хотя вы, наверно, и так сыты по горло.

И действительно, угостив чаем, она провела его мимо полок, где классика и фантастика стояли вперемежку с альбомами и путеводителями. Много изящных томиков – стихи. Книги стояли не вплотную, а с наклоном или лежали одна на другой. Был среди них и роман, выпущенный их издательством.

– Не вы ли господин… – она раскрыла книгу на последней странице, – господин Трезубов?

– Нет, это мой коллега, тоже редактор…

Она то ли с облегчением, то ли с разочарованием поставила её обратно на полку.

– Была бы рада познакомиться и с вашей работой, – сказала она с мягким нажимом, будто приглашала это сделать немедленно.

И время, и пространство вдруг тесно сомкнулись вокруг них. Они стояли друг против друга, слегка наклонившись вместе над книгой, которой между ними уже не было, и её серебристо-седые волосы слегка касались его щеки. «Какое молодое лицо!» – успел он подумать перед тем, как все мысли закончились и началось то, что через несколько часов, когда стол уже был накрыт для ужина, она, смеясь, назвала «безумием».

Ей было немного за пятьдесят, она была всё ещё подтянутой, пружинистой, с тонкой талией и высокой грудью, – и при этом не только не стеснялась своего возраста, но даже щеголяла им и любила, когда он в шутку называл её «старушкой». И сама себя так иногда называла, добавляя с улыбкой: «похотливая и блудливая». Блудливой она не была, а похотливой – да! Её губы часто вытягивались в загадочную улыбку, а в глазах появлялся блеск, сменявшийся туманом. Глядя на неё, он начинал лучше понимать смысл известных строк «сквозь опущенных ресниц угрюмый, тусклый огнь желанья». Когда он приближался к ней, клал руку ей на грудь, у неё тускнели глаза и она тянула его за собой. «В утробу пещеры: В пещеру дракона, / В трущобу пантеры…» Наглухо запиралась с ним, зарывалась в своё логово; никого и ничего больше вокруг. Отключала телефон. Задвигала шторы. «Чтоб в дверь – не стучалось, / В окно – не кричалось, / Чтоб впредь – не случалось, / Чтоб – ввек не кончалось!»

Они проводили долгие часы друг в друге, медленно таяли, переходили в другое состояние вещества. Её груди как будто плавилась под его ладонями, разбухали, росли, он мог глубоко зарыться в них лицом – и они всё равно окружали его, лепились к нему, были словно безразмерны в своей покорности и тягучести. И так было со всем её неуловимо подвижным телом, которое принимало ту форму, которая была ему нужна, чтобы чувствовать себя окружённым, защищённым, захваченным.

– Кто ты такая? Я не понимаю… – бормотал он, а она отзывалась:

– Я старая, милый, такой возраст, уже без костей, вся твоя, вливаюсь каждой капелькой, открываюсь каждой клеточкой.

Его возбуждала эта смелость женщины, которая не боится своего возраста и с размаху бросается в накатывающие волны времени, оказываясь на хребте волны. Она в шутку называла себя «протейкой», в честь греческого бога морских зыбей и волн. Только Протей менял свою форму, чтобы убежать от людей, ищущих его мудрости, а она – чтобы вобрать в себя «мудрость». Всё мужское в нём она, пользуясь игрой созвучий и родством корней, называла мудростью, ласкала её, любовалась ею.

Она и свой возраст воспринимала как знак отличия. Мудрец не стыдится своего возраста, потому что именно с ним и приходит мудрость. Так и она оценивала свои годы – как мудрость женского знания, как радость делиться каждым желанием, отдаваться каждым прикосновением. Ей было что отдавать: за каждой клеточкой была своя история наслаждения, труда, переживания, верности, измены, и всей кожей он впитывал в себя её прошлую жизнь.

К тому же она умела мудро пользоваться своим возрастом, в отличие от подруг, о которых она ему подчас рассказывала, не называя имён. Все они были в тех годах, когда одни сердечные дела, амурные, постепенно переходят в другие, кардиологические. Ровесницы изо всех сил старались задержать время, омолаживались тёмной раскраской волос, которая по контрасту старила их лица. А у неё, благодаря седине, – наоборот: лицо молодело. И точно так же – казалось ему – молодело и всё тело. Кожа становится тоньше и суше – но тем ощутимее то, что переполняет её изнутри. Превращение массы в энергию – не только научный закон: он переживал это каждый раз, когда на его лёгкое прикосновение она отвечала чувственной вспышкой. Так случается не только с земными, но и с небесными телами, достигающими определённого возраста: масса уменьшается, а разница преобразуется в энергию, излучаемую звездой…

Писательское молчание, которое застоялось в нём, часто прорывалось словесно-чувственной лихорадкой, в которой он узнавал и стиль ежедневно им редактируемых и как будто въевшихся в подсознание романов. К сердцу, к рукам подступала речевая стихия, и он её выговаривал, даже не отдавая себе отчёта как: шёпотом, криком, а может быть, молча, про себя.

Она ловила и переливала в себя напор этих слов. Когда-то в молодости она писала стихи, «чистую лирику», а теперь поняла, каких слов ей тогда не хватало. Но на его «грязную» лирику отзывалась не словами, а всем телом. Однажды сказала:

– Знаешь, отчего мне бывает жутко? Что меня словно уже нет. Я не знаю, что делать со своими руками и ногами. Болтаются как приклеенные. Это часть нашего общего организма, там они на месте. Я начинаю понимать сиамских близнецов…

И добавила, чтобы скрыть смущение:

– Я ведь и родилась под Близнецами.

Он обнял её, пробормотал «близнец в тучах», – и между ними опять началось то, в чём она и признавалась…

Они любили литературные игры, перекличку цитат – как перехваты рук и губ. Она много читала, хотя в последние годы больше перечитывала, стараясь глубже пережить то, что когда-то пробегала глазами. Да и просто любила перелистывать книги – бродила мимо полок, брала то одну, то другую и ставила обратно в произвольном порядке. Объясняла, что все книги для неё теперь – как страницы одной объёмистой книги, размером в жизнь, и все они говорят примерно об одном: о том, как всё хорошо, удивительно, страшно, печально, невозможно, непереносимо, до дрожи восхитительно, – и поэтому можно читать её в любой последовательности, открывать и закрывать на любой странице.

Среди альбомов и путеводителей было несколько по острову Пасхи, она им грезила, мечтала о путешествии туда.

– У этих статуй нет прошлого, – говорила она. – Никто не знает, как они появились, кто их создал. Будто с луны свалились. Я тоже хочу вся быть в настоящем.

Его поражали эти массивные фигуры с большими головами и тяжёлыми надбровными дугами, огромными носами и выпуклыми губами. Ему вдруг захотелось встать среди них, встроиться в их ряд – у неё на глазах. Не выглядит ли он сам как один из этих мощных истуканов? Она покачала головой, засмеялась. Подошла вместе с ним к зеркалу, прижалась головой к его плечу, положила его широкую ладонь на свою грудь.

– Да! Похож на истукана, только камень живой и горячий.

И повела его в пещеру – еще больше живить и горячить.

Этот угар продолжался месяц, два, три. И вдруг он почувствовал, как из этого забытья, объятий, бесстыдного шёпота, пронзительных слов в нём заново рождается проза, складываются какие-то фразы, которых раньше он никогда не слышал в себе. Неужели это она наговаривала их ему? Или она передавала ему опыт другой жизни памятью своего тела, следов прошлого? Такая родная плоть – и с каждым днём всё роднее, пронзительно своя! Это была жажда не просто слияния, а переливания в другого. И, минуя сознание, как инстинкт, зачиналась в нём такая же проза, ещё почти не выговариваясь, но уже теснясь в его голове громоздким, победительным ритмом. То, что теперь просило выхода наружу, была не прежняя тонкая, рвущаяся психологическая вязь, а плотный и суровый склад речи, чётко вытесанной, каменистой, с большими чеканными периодами, похожей своим строем… да, на этих истуканов с острова Пасхи.

Пока она готовила ужин и на кухне булькало и шипело, он записал:

Она позвала его к столу.

– Подожди, – попросил он, – у меня что-то написалось. Впервые года за два. Взгляни.

Она подошла, склонилась над его плечом, стала читать. Опять серебристые волосы щекочут его щёку.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Говорю такое впервые лет за двадцать.

Она прочитала этот рассказ, пока он готовил на кухне недавно освоенное традиционное островное блюдо – маринованного тунца. Ещё раз просмотрела переплетённые вместе с листочками фотографии с острова Пасхи. Там они оба свежие, помолодевшие. Каждый день немного другие, как будто время ускорялось среди неподвижных фигур. Тамошние фотомастера не скупились на ретушь, и это тоже поднимало настроение. Ведь сама жизнь – ретушь, добавляет новые краски.

Потом она его позвала.

– Хороший рассказ… Там тоже есть ретушь… – сказала она, и на глазах у неё выступили слёзы.

Они помолчали.

– Почему ты не написал о том, кто мог бы играть в песочнице на детской площадке? Твой сын, а мой внук.

– Его там не было. Он так и не появился на свет.

– Он мог там быть. И рядом сидела бы моя дочь, а твоя жена. Но она умерла в родах.

– Это рассказ, fiction. Всего-навсего фикшн!

– Но мы-то с тобой приходили на площадку не ради фикшн. Я встречала тебя у выхода из издательства. И там, после страшной потери, мы подолгу сидели… Чтобы вместе пережить их смерть, исчерпать до дна…

– Да, нам надо было научиться жить дальше. Найти источник силы в самих себе. Только мы вдвоем и остались друг у друга… Поэтому рассказ начинается с ноля, со случайного знакомства. Персонажи возникают ниоткуда, как статуи на острове.

– «Родная плоть». – Она вздохнула. – Звучит нежно. А если знать, в какой степени родная, то страшно!..

– Это про другое. Про то, как мы изживали страх. Я изменю заглавие. Про возраст, про мудрость…

Она слушала, всё ещё прикрыв глаза рукой.

– Есть такое правило, или пословица – «пять П». Победа почётна на поле прежнего поражения. Все слова на одну букву, потому что главное – постоянство в преодолении! Всё, что между нами, родилось из боли, мы её побеждаем на её же месте…

Помолчали. Она внимательно рассматривала снимок с каменными фигурами на обложке рассказа.

– Тебе в самом деле кажется, что я похож на одного из этих истуканов?

Она подняла на него всё ещё влажные глаза, встала и крепко прижала к себе. У неё были на удивление сильные руки.

– Прекрасный рассказ!

Решили вечером пойти в ресторан. Без всякого повода, просто тихо посидеть, полакомиться французской кухней. Отметить не какое-то событие, а сам ход жизни.

Заказали любимое: фуа-гра, луковый суп, петуха в вине, мясо по-бургундски. По бокалу красного, пино нуар.

Особых тем для разговора не было. Слава богу, всё хорошо. Любимая работа, просторная квартира, уютная дача. Двое детей уже вышли на самостоятельную дорогу, разъехались, учатся в университетах. Редкий момент, когда можно спокойно вздохнуть и расслабиться. Конечно, мир напряжён. То там, то здесь полыхает. Но так было почти всегда. Говорить об этом не хотелось. Хотелось просто вбирать глазами мягкий голубоватый свет, слышать вокруг тихий говор. Они и сами немного поговорили о знакомых. У одних неприятности на работе, у других проблемы со здоровьем. Выпили за то, чтобы у них всё обошлось.

Принесли фуа-гра. Съели молча. Потом подали луковый суп.

– Немного густоват, – сказал он.

– Да, пожалуй, – отозвалась она.

Когда наступала такая ясная, тихая пауза, ей всегда вспоминалась боль, пережитая лет пять назад. Какое-то чудо её тогда удержало – сберегло семью. Влюбилась как сумасшедшая, умоляла о командировках в другой город, где жил он, и в институте ей сочувственно их выдавали, видно, догадывались по её безумному взгляду, зачем ей это нужно. А он всё настойчивее требовал, чтобы она переехала к нему, что он без неё не может жить – не может! Да, так оно и было, без неё он не мог собрать свою жизнь, всё рассыпалось, уходило в песок, он уже десять лет не мог закончить книгу, ему нужна была сильная женщина рядом, а она была слабая, но рядом с ним, для него становилась сильнее. И она уже почти решилась – всё сломать, перевернуть. И вдруг она его поняла. По одной улыбке, скорее даже усмешке, а потом это стало ей совершенно ясно. Он хочет просто проверить свою власть над ней. Несчастный, почти опустившийся… Он-то ничего не теряет, а она – всё! И вот он дёргает её за верёвочку, а она поддаётся на каждое его подёргивание, всё ближе и ближе, вот и захлопнется капкан… Нет! Последним усилием воли она выбралась из этого морока. Свободна! Несчастна, но свободна! Да почему несчастна? Очень даже счастлива! Всё хорошо!

Она посмотрела на мужа, который сосредоточенно отрезал кусочек от петуха. Какое счастье, что он ничего не знает, что она ничего ему не сказала, а ведь этот вопль, вой уже готов был вырваться из неё! И вот он, надёжный и преданный, наслаждается семейным покоем. Преданный?.. Она тоже не слепая, видела, что происходило с ним года два назад, когда он был сам не свой и куда-то всё время рвался, а в ответ на простейшие вопросы нёс околесицу. Она, уже набравшись горького опыта, решила ничего не выяснять, притвориться невидящей. Как ты, милый? Всё хорошо? Устал? Отдохни! Я тебя люблю! Лучше медленно спускать на тормозах, чем на крутом вираже вместе обрушиться в пропасть. И как мудро всё у них обошлось, без бурь и скандалов, улеглось в свои берега. Теперь всё спокойно, они вместе, и никто им больше не нужен.

Он доедал петуха и вдруг заметил в её глазах слёзы. Она отложила вилку. Вытерла глаза салфеткой.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ровно ничего, – ответила она. – Сама не понимаю.

Достала платок и опять вытерла глаза.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Плакать хочется – ответила она. – Не понимаю почему. Ни малейшей причины. Совсем никакой.

– Всё хорошо? – спросил он.

– Да, – подтвердила она. – Всё хорошо. Не знаю, что на меня нашло… – И заплакала ещё сильнее.

Он и сам чувствовал, как у него щиплет глаза. И не понимал почему. Какие-то воспоминания вдруг полезли в голову, горечь, дым… Теперь-то всё хорошо. Но хочется плакать.

– Может быть, от лукового супа? – предположила она.

Нет, суп не пахнет, запах сырого лука в нём убит варкой. А слёзы сами наворачивались на глаза.

– Всё хорошо! – сказал он. – Плакать не о чем. Всё слава богу. И дети. И мы. Жизнь продолжается.

– Именно потому, – сказала она. – Всё хорошо. Так не бывает… – И залилась слезами.

– Попробуем сдержаться, – сказал он. – На нас уже смотрят.

– Нет, не могу. Мы всех расстроим. Поедем домой. Обойдёмся без десерта.

Они оставили недоеденными петуха и мясо по-бургундски и заторопились домой. Он вёл машину.

– Постарайся быстрее! – попросила она.

По дороге она вытирала платком глаза ему и себе.

Приехали домой.

– Давай ляжем, – сказала она. Её трясло от рыданий.

Он зашел в ванну, взял полотенце, вытер лицо ей и себе.

Они разделись, легли.

– Я люблю тебя, – сказала она и повернулась к нему.

С мокрыми лицами они любили друг друга. Он целовал её ресницы, уголки глаз. Плач проникал во всё тело, размягчал, увлажнял, и возникло чувство, что любить – это и значит плакать друг в друга, вплакиваться до самых слёзных глубин, сотрясаться от рыданий, вплоть до последних судорог. Он не помнил, чтобы за двадцать вместе прожитых лет они так горячо, так навзрыд любили друг друга…

– Что это было? – спросил он потом. – Почему захотелось плакать?

– Мне вдруг показалось, что уже нет любви. Ведь у нас и так всё благополучно. Слёзы – что-то вроде дождя в сухой солнечный день.

– У тебя что-то накопилось на душе? Хочешь поделиться? – тревожно спросил он.

– Нет, – сказала она. – Всё хорошо. Я только не знала, как это выразить.

– Можно было запеть, – сказал он. – На два голоса. Вот была бы всем радость!

– Насчёт пения не знаю, – сказала она, – но плакать у нас получается. Прекрасный дуэт!

Он ещё толком не проснулся, когда почувствовал, что рука жены под одеялом его ласкает. Причём необычно – размашисто и чуть-чуть царапая грудь. Он мельком взглянул на неё – она лежала с закрытыми глазами и, кажется, ещё спала, только рука шевелилась – нетерпеливо и настойчиво.

И вдруг он понял, что она сейчас не с ним. Кто-то другой лежит рядом с ней, с широкими плечами и грудью, и его она сейчас гладит и зовёт к себе. Он не стал её будить, а решил побыть этим другим, узнать, что это за двойник такой и как она с ним проводит время. Стал тихо гладить в ответ. Она взяла его ладонь и сжала ею свою грудь, потом положила на своё повлажневшее лоно. Это в самом деле было необычно, как будто реальность сместилась и в неё вошёл кто-то другой. Она явно уже проснулась, но лежала молча, с закрытыми глазами, только руки её были так беспокойны, как никогда раньше. Он старался быть с нею этим другим, повиновался её рукам, входил в роль, которую она предписывала ему своим телом… Это смещение продолжалось долго, всё более сладко и пронзительно, пока её не взорвало. Она резко откинулась и открыла глаза, но смотрела вокруг невидящим взглядом.

– Тебе что-то снилось? – осторожно спросил он.

– Не помню, – ответила она отчуждённо.

Тогда он пошёл напрямую:

– А может, кто-то? Мне показалось, кто-то ещё был с тобой, кроме меня. Я старался соответствовать, но понимаю, что ему, наверно, нет замены.

Она вдруг очнулась и повернулась к нему.

– Глупый! – засмеялась. – Это был ещё один образ тебя. Во сне приходят разные образы… Ты ведь и сам бываешь разным со мной…

Это ушло, но не забылось.

Однажды он и сам допустил оплошность. Вместе они смотрели фильм, и он признался, что его волнует героиня с весьма вызывающей внешностью. Она ревниво спросила:

– Будешь её воображать?

Он смутился, отделался витиеватой шуткой: эти кинодивы могут тревожить воображение мужчин, но не должны тревожить жён, по причине своей бесплотности и недосягаемости. Она капризно заявила:

– Я не хочу, чтобы эта баба путалась между нами.

– Ну хорошо, а, допустим, Одри Хепбёрн?

Засмеялась:

– Она милая. С ней можно… немножко.

Он понимал, что даже у самых фантастических образов бывают свои прототипы. И у того, кому она отдавалась в полусне, вероятно, тоже был, – это пробуждение с «другим» было не случайно. Ревновать? Когда семьи распадаются из-за настоящих измен, когда всюду многожёнство и многомужество и в моду входит «полиаморность», – супруги умножают связи по взаимному согласию и к общему удовольствию?.. Когда лозунги «долой семью!» и «семья без границ!» вроде бы конкурируют, а по сути обозначают одно и то же? Какое значение имеют эти фантазии – щепотка специй, вброшенных в котёл желания? Неважно, где ты собираешь хворост для костра, – лишь бы он разгорался ярче, чтобы ты мог делить это пламя с любимым и единственным. Много лиц – одно лоно.

А она? Что, если её воображение тоже осаждают толпы мужчин, тех, с кем она встречалась годы назад или только вчера, – и всё ещё несёт в себе их образы? Ну и что? – одному счастливчику больше достанется. Все мужчины сольются для неё в теле мужа. И все женщины, о которых ему приходилось грезить, сольются в её теле. Нужно ли нам что-то знать о прототипах – от кинозвёзд до почтальона, продавщицы или близких друзей? Если нас при чтении романа потрясает сила художественного воображения, то что добавляет знание о прототипах? Ничего, скорее мешает. Сколько бы ни блуждала фантазия, мы приносим явь желания в объятия друг другу. Такое опыление – радость природы: пчела снимает нектар со многих цветков, доставляет в свой улей – и мёд становится гуще и слаще. Долой мыслительную аскезу – как и физический блуд! Хорошее воображение – залог верности.

Конечно, следует признать, что человек многолюбив, или, научно выражаясь, либидо требует диверсификации. Это противоречит религии, морали, семейным устоям, воспитанию, наследованию, производительности, развитию цивилизации… Однако ничто не мешает соединить физическую моногамию с психической полиаморией через свободу любовных фантазий. Театр желаний! У входа надпись: много лиц – одна любовь. Воображение разбегается по разным лицам, но союз остаётся единым и нераздельным. Психическая множимость любви при сохранении физической верности! Собственно, это и есть путь в техноэротическое будущее, когда проблемы измен и ревности будут решаться вспышками разных нейростимуляторов желания в мозгу. Или, как провозглашается на либерально-консервативном сайте, «виртуальные женщины во всём своём чарующем многообразии проходят в воображении мужчины, изливающего семя в одну женщину, свою жену, мать своих детей…». Удивительное по стилю сочетание гаремной неги и домостройного елея!

Во всём этом была ещё сторона: кража образа. Допустим, некая Н., верная супруга и добродетельная мать. Редкие случайные встречи в гостях, никакого флирта, но в её присутствии он чувствует прилив жизненной энергии и заимствует её образ для игры со своим желанием. Может быть, она возится с детьми или готовит обед мужу, – а он в это время прелюбодействует с ней в своём уме. И ведь она не единственная его заочная подруга. Там, в его сознании, целая камера-обскура таких обворожительных образов, мельком подхваченных, а иногда тщательно высмотренных. Это не только измена, но и воровство. Хищное воображение всюду рыщет в поиске невинных жертв.

Таким чисто ментальным усладам пророчат рай в виртуальном будущем, а между тем оно может обернуться адом. Мозг станет прозрачен, как аквариум, и за каждый использованный образ придётся не только платить, но и спрашивать на него разрешения. «Можно мне с вами побыть наедине в своих вольных фантазиях?» – «Я не против, – отвечает она. – Вот прейскурант моих нейрокопий. Не забудьте попросить разрешения у моего мужа. Он страшно ревнив, и у него свой прейскурант». За образы, обнаруженные в чьём-то мозгу без разрешения правообладателя, ментальные полицейские будут взимать штраф. Представьте себе этот кошмар: чем виртуальнее будет становиться эрос, тем реальнее сама виртуальность…

Он думал об этом, читая технические новости вперемежку с художественной классикой. Впервые о сладкой муке ментального сожительства поведал любвеобильный Гёте в романе «Избирательное сродство». Призрак одного влечения является в гости к другому. Любящие супруги Эдуард и Шарлотта вдруг оказываются перекрёстно влюблёнными: он – в Оттилию, воспитанницу Шарлотты; она – в капитана, друга Эдуарда. Бурная супружеская ночь проходит под знаком сквозного движения через привычную плоть одного – к соблазнительному образу другого. «Теперь, когда мерцал лишь свет ночника, внутреннее влечение, сила фантазии одержали верх над действительностью. Эдуард держал в своих объятиях Оттилию; перед душой Шарлотты, то приближаясь, то удаляясь, носился образ капитана, и отсутствующее причудливо и очаровательно переплеталось с настоящим». От этой близости рождается ребёнок, в лице которого отпечата-лись черты тех, кого супруги любили в своём воображении, мысленно соединяясь друг с другом. Разве это не прекрасный урок грядущим поколениям?

Но… Во время крещения ребёнка неожиданно умирает старый пастор, а вскоре от несчастного случая погибает и сам ребёнок, что свидетельствует о хрупкости таких союзов, где призрак одной возлюбленной вселяется в плоть другой и гипнотически её преображает. Мужчина в обволакивающей его ауре одной женщины физически сочетается с другой – что это? Операция по пересадке органов: кожи, глаз, груди, сердца, с риском мучительной смерти многотелого организма в результате несовместимости тканей? Да, воображение смело летит вперёд, чтобы соединить то, чего тело не вмещает. Но, быть может, для плоти следовать расходящимися путями воображения столь же разрушительно, как и для воображения следовать тесным путем плоти?..

Однажды он опять почувствовал кого-то другого на своём месте. Её глаза были закрыты, но ресницы вздрагивали, и казалось, она спала, пока её рука металась по его груди, спускалась ниже… Он больше не хотел перевоплощаться. Он наклонился над ней, тронул за плечо. И сказал:

– Проснись! Это я!

Она вздрогнула и открыла глаза. Но вместо ожидаемого смущения он увидел в них тепло узнавания и начало новой игры.

– Вот и ты! – сказала она. – Как чудесно! Я тебя люблю!

Он не сразу распознал, что жена ему изменяет. И вряд ли на его месте кто-то другой оказался бы проницательнее: она действовала вдвойне лукаво. Есть известный стереотип: если изменяет, значит охладевает, отдаляется, избегает ласки, уклоняется от супружеских обязанностей. Все мы знакомы с повадками неверных жён – Анны Карениной или мадам Бовари. Женская природа даже в изменах неизменна: о чём-то подолгу задумывается, сердится по мелочам, часто отлучается из дому под предлогом походов по магазинам или встреч с подругами.

С нею ничего подобного не происходило. Наоборот, после десяти лет совместной жизни она стала оказывать ему особые знаки внимания. Забрасывала его мелкими и крупными подарками, заботилась о его внешности, прихорашивала его у зеркала перед походом в гости и льнула к нему чаще, чем обычно. Как будто старалась загладить какую-то вину. После ужина вместо долгих посиделок у телевизора тянула его в спальню: «Давай ляжем пораньше». И там выдавала такое, что было на неё не похоже. Смелые игры, рискованные эксперименты! У него заронилось подозрение, что она набирается этого опыта с кем-то другим. Но с кем? Она не отлучалась надолго, вовремя возвращалась с работы. Может быть, завела шашни с кем-то по соседству или среди сослуживцев? Он стал чаще звонить ей в офис, чтобы проверить, на месте ли она, – всё было в порядке.

Тогда решил подкараулить её при возвращении с работы. Притаился в сквере, через который она обычно проходила. Выбрал укромную скамейку, нахлобучил на голову потёртую дачную шапку, заслонился разворотом газеты. Сердце бешено колотилось, а на глаза наплывал туман. У него было предчувствие, что вот сейчас, сейчас… Он уже видел внутренним взором, как тот обнимает и целует её на прощание. Или заводит в соседний подъезд.

Прошло несколько минут – и в сквер вошла пара. Он не сразу узнал её. Это была она, знакомая до каждой чёрточки, но как будто слегка постаревшая, лет на пять. Волосы начали немного редеть и седеть, чуть-чуть осунулась и ссутулилась. А рядом с ней шёл мужчина значительно моложе её, уверенно держал её под локоть, что-то оживлённо говорил, близко наклоняясь к её лицу. Он всмотрелся с тяжело бьющимся сердцем – откуда этот молодчик? И не поверил своим глазам. Мужчина был похож на него самого, только выглядел моложе: совсем без седины, без очков, упругая походка, немного враскачку. Неужели, верная своему типу, она нашла нового друга, похожего на мужа? Она заглядывала спутнику в лицо и прижималась к его плечу. Приближаясь к дому, они обняли друг друга за талию и, словно в предчувствии близости, ускорили шаг. Потом ему показалось, что в последний момент мужчина резко повернул и исчез, словно призрак, в другом пространстве; а она растворилась во мраке подъезда. Только минут через пять он нашёл силы двинуться вслед за ней. Убедиться, что это мираж? Застать их врасплох?

Он с бухающим сердцем и тяжёлой одышкой взлетел по ступеням, останавливаясь лишь для того, чтобы заглянуть на лестничные площадки: не притаилась ли там эта парочка? Чуть отдышался и открыл дверь своим ключом. Жена возилась на кухне. Услышав звук открывшейся двери, вышла в переднюю.

– Где ты был? Почему в этой дурацкой шапке? – прижалась к нему, потёрлась лицом о его лицо. – Соскучилась!

Он мельком отметил, что у неё появились морщинки в уголках губ.

После того случая у него как будто приоткрылись глаза, и он увидел, что она в самом деле немного постарела. Кожа на лице стала чуть суше, сузились уголки глаз, наметился второй подбородок – то, чего он раньше не замечал. Это его не охлаждало, напротив, он чувствовал даже более сильное влечение к этой зрелой женщине, которая так «домогалась» его, словно была не жена, а новая подруга. Но кто же с ней был тогда, а если ему всё померещилось, то не причина ли это усомниться в своём психическом здоровье?

В ближайший выходной он встретился в ресторане со своим давнишним приятелем-психологом. В молодости тот слыл выдумщиком и пустобрёхом, но потом остепенился и теперь работал в очень солидной клинике.

– Счастливый ты человек, – сказал приятель, услышав его рассказ. – Бог послал тебе это видение. Женщины биологически стареют быстрее мужчин, зато и живут дольше. Но где-то посредине происходит переучреждение брака. Если супруги обзаводятся детьми, то живут вместе уже как сородители, совоспитатели своих чад. А если детей нет, как в вашем случае, то либо находят новых партнёров, либо сами берут на себя их роли. Твоя жена, почувствовав, что обогнала тебя по возрасту, решила заново тебя покорить – уже как молодого любовника. У неё сейчас не измены, а медовый месяц с тобой, дурак! Если есть возможность, поезжайте к морю и нагуляйтесь там по полной программе!

Опрокинули по стопке «Абсолюта», закусили чёрной икрой.

– Если тебя это устраивает: стать любовником своей жены, – то и слава богу! – продолжал психолог. – А могло бы сложиться иначе. Нашла бы себе парня, для которого свежесть чувств возмещала бы разрыв в возрасте. При оценке временно́го фактора всегда нужно умножать возраст людей на возраст их отношений. Чем больше возраст и дольше отношения, тем сильнее торможение. А при новизне отношений даже пожилой возраст не помеха. Молодого мужика твоя жена могла бы зажечь азартом покорения опытной женщины. Но она предпочла сделать любовником такого старого осла, как ты, – гордись и радуйся! А могла бы, наоборот, вернуть себе молодость с тем, кто старше тебя. Для тебя она как бы старовата, а для того, кто на шестом десятке, была бы молодой и неотразимой. Они так умеют сбрасывать кожу – не узнаешь! Так что ты в аккурат провёл свой брак между Харибдой юного любовника и Сциллой пожилого поклонника, с чем и поздравляю! Твоя галлюцинация или видение – всё зависит от того, обращаешься ли ты к психиатру или к священнику, – это посланный свыше или продиктованный подсознанием акт переучреждения брака. Вместо того чтобы разбежаться и обзавестись новыми партнёрами, вы обзавелись новыми ролями – и ещё больше сблизились.

Видно было, что приятель искренне рад за него, испытывает прилив добрых чувств и наслаждается звуком своего голоса. Опрокинул ещё одну стопку и захрустел маринованным корнишоном.

– Переучреждение брака – это что-то вроде кризиса среднего возраста?

– Забудь и разотри! – возразил приятель. – Кризис среднего возраста – это когда люди сходят с ума, бесятся, расходятся, разрушают семьи, обзаводятся новыми. Словом, революция, а у тебя, к счастью, реформация.

– Так что это было? Привиделось мне?

– Она выглядела старше, а ты моложе? – переспросил психолог. – Примерно на пять лет в разные стороны? Так это и есть десять лет, которые вы прожили вместе. Она за это время старела быстрее, а ты в её глазах соответственно молодел. И ты увидел себя таким, каким она видит тебя, в том времени, когда вы только познакомились. Такое бывает, хотя и нечасто. Особая галлюцинация: двойная, или перекрёстная, автоскопия. Когда сильно желаешь или ожидаешь что-то увидеть, мозг как будто воздействует на зрение. Ведь и сетчатка глаза – особая часть мозга. Тебе явилась психологическая истина: она изменяет тебе с молодым – но это ты сам. Чем старше она себя ощущает, тем больше её тянет к тебе. Поздняя страсть к молодому мужу. Пять вперёд, пять назад… Психорокировка.

Приятель часто играл мудрёными словечками, и понять его было нелегко, но поскольку это объясняло симптом, то воспринималось как часть психотерапии. Если что-то описано, пусть на непонятном языке, значит ты уже на пути к исцелению. Испытанный метод знахарей: заговаривать зубы. Лишних слов не бывает – лишь бы снять боль.

– Но не зарывайся! – предупредил приятель. – Начнёшь с ней капризничать, выкидывать фортеля, как молодой жеребчик, она захочет ещё раз переиграть: стать молодой при старшем любовнике. Получится ещё одна рокировочка, но в обратную сторону.

Они выпили на посошок за то, чтобы в браке не было «брака», – и разошлись, достигнув высшего градуса дружбы в понимании природы любви.

Оглушённый всеми этими откровениями, он стал воспринимать «переучреждённый» брак как должное и порой ловил себя на повадках молодого баловня, который по-барски снисходительно принимает знаки внимания от старшей спутницы. Забрасывал её всякими поручениями и не слишком усердно отзывался на её мелкие просьбы. Слишком рьяно включался в смелые игры, допуская даже некоторую жёсткость, если не жестокость, – но разве она сама этого не хотела? Порой, как захватчик, добивался всего для себя, оставляя её ни с чем. Поначалу чувствовал неловкость и пытался как-то загладить, но со временем это новое «учреждение» вошло в привычку. Она не роптала.

Однажды, вернувшись с работы, жена сообщила приятную новость. В их конторе назревает начальственный корпоратив, совместно с дружественным учреждением, и босс пригласил её среди немногих руководителей среднего звена. Чуть ли не единственную!

– Так это Немеров? Тот старик, что недавно развёлся?

– Ну какой же старик! – возразила жена. – Ему и шестидесяти нет. И вполне бодрый, я бы даже сказала, жизнелюбивый. Много шутит и, говорят, выпивает. И очень не глуп, в своих докладах ссылается на Аристотеля. Нам даже бесплатно раздали книгу «Если бы Аристотель управлял „General Motors“: Новая душа бизнеса». Я читала, интересно! Между прочим, в нашем звене есть люди более опытные и заслуженные, чем я. Не исключено, будет повышение.

– Поздравляю, – сказал он. – Его выбор делает тебе честь. А твоё мнение о нём делает честь ему. Вот такие вы – люди чести!

Она удивилась, замолчала. И вдруг он увидел на её шее цепочку с кулоном, которая раньше никогда не попадалась ему на глаза.

– Откуда у тебя эта цепочка? Не помню такой.

– Ты что! Ей триста лет.

– Чей-то подарок?

– Не помню, так давно это было.

Он пристально вглядывался в эту незнакомую цепочку, которая в его глазах вдруг приобрела необыкновенно яркий блеск, прямо горела золотым пламенем, рассыпаясь искрами-отблесками на её груди.

– Если не веришь, спроси Катю. Она прекрасно знает все мои побрякушки.

«Как бы не так! – со злостью подумал он. – Катя – ближайшая подруга, скажет всё, о чём её попросят. Может быть, спросить тётю Раю, она-то не соврёт?»

И вдруг его охватил ужас. Ему представилось, как он по цепочке звонит всем знакомым и опрашивает их об этой цепочке, и как они удивляются, напрягают память, жалуются на свою забывчивость или невнимательность, сочувствуют, спрашивают о причинах, утешают, предлагают помощь, дают советы, и эта цепочка растягивается и растягивается, свидетельствуя об отсутствии истины и недостижимости счастья. Что же теперь – опять переучреждать брак? Или просто покончить с этой ненавистной змейкой? И с этим кулоном, который надменно сверкает и подмигивает, как змеиный глаз?

Он подошёл, неловко попытался отстегнуть цепочку. Нетерпеливо дёрнул. Змейка обвилась вокруг пальцев и попыталась укусить. Он смял её в кулаке и выбросил в мусорное ведро.

Через месяц она ушла от него к Немерову. Спустя год он нашёл в пыльном уголке за комодом завалявшееся там, отскочившее от цепочки крошечное звено, сжал в кулаке и почувствовал слёзы на глазах. Тогда он поверил приятелю, что это – переучреждение брака. А оказалось, что это кризис среднего возраста.

Пытаясь ее убедить, он гнул своё по политической линии. При коммунизме не будет частной собственности, а значит, и частнособственнической семьи. Перечитай Коммунистический манифест, где говорится про общность жён. Она существует и при капитализме, но только лицемерная, прикрываясь институтами священного брака. А на самом деле – измены, содержанки, публичные дома. А у нас, при коммунизме, всё должно быть честно и открыто. И если тебя тянет к другому человеку, прямо вводи его в свою семью. Без буржуазного ханжества.

Она понимала, в чём тут дело. Подруга Зина! Легко было заметить, что Костя часто поглядывает на её грудь, подпрыгивающую при ходьбе. Ну что поделать, мужчина не хозяин своих глаз. Но потом стало видно, что он и не хозяин своих рук. Обнимет, прижмёт, поласкает плечи. Ещё боится прикоснуться к груди – но уже на подходе. Шутки, смех – но лицо напряжённое, видно, что его всерьёз забирает.

Она решила подойти к вопросу наглядно-гипотетически. Ну и как ты это представляешь? Допустим, коммунистическая семья. Две, а то и три жены вместе готовят на кухне. Садятся с мужьями за один большой стол. А потом и спят все вместе? На полу? Или ходят друг к другу по очереди? Сегодня с одним, завтра с другим?

Костя такой конкретики старался избежать, даже краснел немножко:

– Ну, это само собой устроится. Главное, понять, кто тебе дорог, и договориться. Чтобы это было настоящее чувство, желание, дружба, человеческая теплота, то, что составляет семью.

– Ладно, давай ещё конкретнее. Вот Зина и Алёша, близкая нам семья. Хорошие люди, привлекательные, вроде во всем нам подходят.

У Кости опять напряглось лицо, так внимательно он слушал.

– Ты хочешь, чтобы я спала с Алёшей?

Костя хмурится, обрывает разговор и выходит покурить.

А в другой раз она ему ещё нагляднее объяснила. Вот ты скучаешь, когда Алёша начинает про свои инженерные дела рассказывать. А ведь это они с Зиной только на час-другой к нам забегают. А так будешь каждый день про все эти станки-машины, кронштейны-карбюраторы выслушивать. Да и Зина, скажу тебе, не подарок. Столько у неё родственников и всяких переживаний, ох и ах, и надо пригласить тех и навестить других… А ещё из деревни родня нагрянет подивиться на коммунистическую семью. И некоторые дяди-племянники пожелают членства. Хочешь, чтобы всё это на тебя свалилось?

Костя помрачнел. И на какое-то время даже грудь Зины перестала его волновать. А потом опять началось. Шутки-прибаутки, а лицо злое, как у дикого самца.

Так продолжалось пару месяцев.

Однажды Костя пришёл домой позднее обычного. Сам не свой. За ужином почти не разговаривал. Улёгся в кровать, отвернулся и сделал вид, что сразу заснул, – но она-то видела, что он притворяется. На следующее утро быстро убежал на работу. А вечером пришёл с цветами, поставил на стол бутылку красного. Сели ужинать. И он говорит:

– Должен тебе признаться, покаяться.

– Было у тебя что-то?

– Было.

– С Зиной?

– С Зиной.

– И что теперь?

Он долго молчал, виновато вздыхал. И вдруг выговорил:

– Ты самая лучшая.

– Лучше Зины?

– Да. Я тебя люблю. Это цветы для тебя.

Она долго выдерживала молчание. Дольше, чем нужно, чтобы принять решение.

– Ладно. Зинку я не прощу. А тебя прощу, если ты на этом поставишь точку. По крайней мере, это была честная измена. Пусть и буржуазная. Но без вранья. Согрешил, покаялся. А тут «новая семья, общность жён». Чем гордиться – свальным грехом? Если грешить, то по-честному…

Им давно уже не было так хорошо, как в эту ночь.

Перебывав в трёх браках, он досконально изучил механизм супружеских ссор и понял их неотвратимость.

С первой женой это была просто мистика. Вдруг она переставала его понимать. Он говорил что-то самое обычное – а она пожимала плечами: «Что ты хочешь сказать?» Он повторял. Объяснял на пальцах. Простейшие мысли. Повседневные вещи. Умнейшая женщина, она всё равно не понимала и с каждой минутой всё больше отчуждалась от него. Превращалась в снежную королеву. Хорошела в своём неприступном замке. Девица-краса за расписным морозным стеклом… А его начинало затоплять теплом, щекочущим предчувствием близости. Она выжидательно смотрела на него, всё более леденея лицом. И тогда он бросался вперёд и ломал этот лёд. Мгновенно наступала весна, вовсю журчали ручьи… знойно дышало лето.

Вторая жена время от времени задумывала разные реформы. Например, пробить стену между комнатами, чтобы не надо было обходить по коридору. Приобрести сервиз на 24 персоны, если когда-нибудь у них соберутся все друзья. Построить на даче колодец на случай перебоев с водоснабжением. Планы были то мельче, то крупнее, со временем она о них забывала. Но когда она видела в нём не то что сопротивление, но даже недостаточное рвение к очередному проекту, она замыкалась в себе. Переставала разговаривать – или переходила на низкий тембр. И вдруг в её голосе появлялась хрипотца, как у Эдит Пиаф. Тогда он начинал сходить по ней с ума, хотел немедленной близости. Она нехотя соглашалась.

С третьей женой всё было разнообразнее. Причины ссор были непредсказуемы – и неважно, кто с чего начинал. Это могла быть небрежно брошенная на стул рубашка, не убранная со стола тарелка, поставленная не на ту полку книга, забытое в стиральной машине полотенце. Тогда шли длинные и логически безупречные монологи о важности порядка в доме… а если нечисто на кухне, то нечисто и на душе. По мере того как ситуация накалялась и в зависимости от повода, она бросала в него то рубашкой, то полотенцем, то подушкой, а иногда и книгой, – уходила в спальню, хлопая дверью. Он врывался, молил о пощаде – и горячие извинения заканчивались не менее горячим приступом любви.

Он старался понять, почему так происходит. Ссора ломает привычный уклад «сносившихся башмаков» – и через морок повседневности вдруг прорывается огонь страсти. Сначала гневной, а потом и любовной. Знаки у страсти сменяются легче, чем бесстрастие превращается в страсть. Бешенство желания ближе к скандалу, чем к сонной одури быта. Не такова ли и природа самого желания: нервный срыв? Один корень у страсти и страдания…

В четвёртый раз он не женился, но у него завелась постоянная подруга. Прекрасные отношения, полное взаимопонимание по всем вопросам: от политики до финансов, от работы до досуга. Но иногда на неё тоже нападала хмарь. Она говорила, что наступает новая пора, что она уже другая, да и он другой, что нужно быть чутким к переменам. Он не понимал, о чём идёт речь. Брачных уз она сама не хотела, а он не настаивал. Однажды, когда она опять заговорила о переменах, он подошёл, обнял её и попросил объяснить. Она задумалась, но объяснить не смогла. И вдруг рассмеялась:

– Понимаешь, это как если бы я устала от одной позы, хочется другую. Повернуться боком или прижаться иначе. Немножко цепенеешь, надо обновить ощущения. Ну хотя бы поссориться, а причины нет.

С тех пор, когда у него вспыхивало желание, он ей говорил: «Давай поссоримся!» Они делали друг другу стра-а-ашные глаза – и сразу, безо всяких околичностей, переходили к поцелуям, для чего ссора обычно служит только отвлекающим манёвром. К чему долго страдать, когда можно обойти этот изнуряющий ритуал, словесно его обозначив, и сразу приступить к тому главному, ради чего он и затеян? Им открылся наконец смысл завещанной предками мудрости: милые для того и бранятся, чтобы тешиться. И они «ссорились» так бурно, что в старину от их перины летели бы пух и перья.

Он ей позвонил и после нескольких общих слов вдруг брякнул:

– Я тебя хочу.

– Ты о чём? У тебя же есть жена.

– У нас это происходит каждый день – не помогает. Хочу тебя.

– Ну и что делать?

– Если бы ты умерла, мне бы стало легче. Я не труполюб.

– Извини, такого удовольствия доставить не могу.

– А другое?

– Не хочу обидеть твою жену. Да и своего мужа.

– Так моя жена сама тебя попросит. Света, иди сюда. Поговори с Аллой.

– Алла, здравствуйте. Рада познакомиться. Коля правду говорит. Он безумно вас хочет. Может быть, приютите его на два-три дня? А там он, глядишь, и перебесится.

– А что я со своим мужем буду делать?

– А вы присылайте его ко мне. Я его вкусно кормить-поить буду. Я хорошо готовлю. Правда, Коля?

– Да, объедение.

– Ну ладно, поговорю с Сашей.

– Света, забирайте вашего мужа как можно скорее. Такого кобеля ни одна женщина не выдержит. Я еле живая, все болит.

– Я бы забрала. Да ваш Саша уходить не хочет. Правда, Саша?

– Алла, ты меня прости, но мне и правда здесь хорошо. Вкусно кормят. Ну и не только (двойной мужской и женский смешок).

– Света, срочно забирайте своего мужа. Мне что, полицию вызывать? А с Сашей как хотите, так и поступайте. Мне такая скотская жизнь не нужна. Один все время жрет, другой бесится.

Николай Г. обвиняется в изнасиловании гражданки А. Н. и угрозе убийством.

Александр Н. доставлен в больницу с заворотом кишок на почве переедания.

Сидя за праздничным столом, он поглядывал на жену, на её колени, обтянутые светлым нейлоном, на бежевую юбку и белые сапожки и завидовал себе: какая она у него обольстительная! Другая женщина за столом, хозяйка, хотя и ровесница жены, была уже грузновата, носила брюки и просторную кофту. Выпивали, закусывали, снова выпивали, в голове уже плыл приятный туман, а до Нового года оставалось ещё немало времени. Расположились в гостиной. Гость сразился с хозяином в блиц-шахматы: играл с большим азартом – и быстро проиграл; хозяин довольно усмехнулся. Хозяйка потрепала побеждённого по волосам: «Ничего, повезёт в любви». Хозяин стал показывать гостье альбомы по декоративному искусству – множество полезных советов для украшения интерьера. А хозяйка позвала гостя на кухню помочь приготовить глинтвейн.

Они стояли у плиты, наливали вино, добавляли и смешивали специи: гвоздика, корица, лимон, мускатный орех, – перебрасывались редкими словами… Вдруг, как будто под воздействием горячего винного пара и пряностей, наступила чуткая тишина, и ему показалось, что хозяйка широким бедром прикоснулась к нему. А потом – уж точно не показалось – положила руку ему на плечо. Сняла запотевшие от пара очки и смотрела на него, близоруко щурясь. Приблизила к нему лицо. Лёгкий, почти неощутимый поцелуй. Губы такие же медовые, как и голос. Убавила температуру – «пусть томится на медленном огне», – взяла его за руку и быстро повела, минуя гостиную, наверх, в маленькую спальню. В темноте у неё было совсем другое тело, чем представлялось при свете. Смелое, размашистое, бесстыдно-откровенное – даже одежда, казалось, не мешает. На него налетел вихрь поцелуев, объятий, прикосновений, – счастливо напряг в нём каждую жилку и через десять минут отпустил…

На плите всё ещё мирно томился глинтвейн. Они процедили его через ситечко, разлили по кружкам, пригубили. В гостиной хозяин всё так же продолжал показывать гостье альбом. У гостя в голове сгущался туман, но он заметил, что у жены юбка задрана как-то слишком высоко. А один сапожок наполовину расстёгнут. Она поймала его взгляд, встала, одёрнула юбку. Вернулись за стол, отведали глинтвейн, хозяин похвалил его крепость и аромат. Перешли на шампанское – и под звон бокалов успели проводить старый год и встретить новый. Встали все четверо в кружок, тесно сдвинулись, обнялись, расцеловались. Включили медленное танго – и стали танцевать кто с кем попало… В какой-то момент он даже ощутил бороду хозяина на своём бритом подбородке – и постарался поскорей выскользнуть из его объятий.

Хозяйка подхватила супруга – и вместе они заскользили, как-то удивительно плотно и ладно прильнув друг к другу. Свободный покрой её одежды, оказывается, был хорошо продуман: даже плавные движения выглядели неожиданными и резкими, как вылазки из засады. Те же самые бёдра, которые недавно распахивались перед ним, теперь широко раскачивались в такт движениям мужа. Через его плечо она смотрела на гостя и посылала ему загадочную улыбку, полную то ли свежей памяти, то ли смутных обещаний. По тому уколу ревности, который он вдруг ощутил, видя её в уверенных объятиях мужа, лихо вертевшего её крупное тело, он подумал, что ширококрылая птичка таки успела запустить коготок в его сердце.

Потом хозяин танцевал с гостьей, которая испытующе на него поглядывала. Движения у этой пары были неслаженные, они не попадали в такт друг другу, хотя хозяин очень старался, – а гостья в ответ на его слишком тесные объятия отстранялась и поглядывала на мужа. Тот чувствовал себя как глинтвейн, томящийся на медленном огне. То ему казалось, что между ними уже что-то случилось и теперь она разыгрывает невинность, то он успокаивался, видя рваный, неуверенный рисунок их движений.

Вскоре в танец вступили обе женщины. Хозяйка вела гостью, окружала её своей пышной статью, и та поддавалась, словно таяла в её руках. Ему даже почудилась какая-то женская истома и страсть в том, как они обвивали друг друга, сливались в объятиях. При этом, кружась, они поочерёдно поглядывали на него, жена подмигивала, хозяйка прищуривалась. Они словно показывали ему себя как единое целое, сверхженщину, которая могла бы принадлежать ему, но в нём не нуждалась, потому что они любили друг друга. Но любили опосредованно, через близость к нему. Потом они разомкнулись и стали танцевать, положив друг другу руки на плечи, меряясь взглядами, словно пытаясь заворожить и подчинить соперницу. Кто шире раскачивается, чья талия гибче, грудь выше, глаза ярче. Словно готовились к схватке, и в их лицах появилось что-то надменное, вызывающее.

Он почувствовал себя героем этой драматической сцены и вклинился между ними, не прерывая танца, обнял обеих за талии; и так, продолжая дуэль, с ним в роли секунданта, они медленно танцевали, раскачиваясь втроём в едином ритме. В какой-то момент ему показалось, что не он ведущий в этом танце: хозяйка сильными руками притянула их к себе, равновеликая сразу обоим, – только вдвоем с женой они были под стать размаху её крыльев, разлетающимся краям её кофты. Он крепче обхватил стан хозяйки, она с готовностью к нему прильнула, и опять в его руках послушно волновались две отзывчивые танцовщицы. Духи жены пахли ландышем, хозяйки – жасмином, он утопал в этих парфюмных облаках, веющих на него с двух сторон. Вдруг он ощутил, что две женские руки, охватившие его сзади, ласкают друг друга, ищут близости за его спиной, сплетаются пальцами… Хозяин стоял поодаль и с изумлением наблюдал за женщинами, перебегал взглядом с одной на другую, как бы тоже ища себе место среди них…

Подошли к столу, выпили остатки глинтвейна, и гости засобирались домой. Хозяин предложил:

– Куда же вы на мороз? Оставайтесь до завтра! Есть ещё две бутылки шампанского.

Хозяйка поддержала:

– Ночуйте у нас! Большая спальня – ваша.

Жена взглянула на него вопросительно – даже просительно. Он представил себя в этой большой спальне, которую недавно мельком увидел на пути в маленькую. Огромная кровать, горки подушек… С одной стороны запах ландыша, с другой – жасмина, и эти запахи путаются и переплетаются вокруг него. А то и, позабыв о нём, прямо сливаются в одно облако. Потом представил на своём месте хозяина… И вдруг ощутил себя опустошённым. За эту новогоднюю ночь он пережил столько чувств, что они могли бы составить целую энциклопедию: от азарта до ярости. И выдавил из себя, отвечая на взгляд жены:

– Надо ехать. Завтра дела.

Вызвали такси и, закутавшись, вышли на мороз, провожаемые пожеланиями новогоднего счастья. Ехали, быстро трезвея, и ему опять не давал покоя всё тот же вопрос: чем его жена занималась с хозяином, пока он уединялся с хозяйкой? Вспоминал, как неуклюже, но старательно они подлаживались друг к другу в танце.

Вдруг жена, словно прочитав его мысли, спросила:

– О чём вы так оживлённо разговаривали, пока готовили глинтвейн? Мы зашли на кухню налить вина, а вы нас не заметили, так увлеклись беседой.

– Уже не помню, – хмуро ответил он. – Светские сплетни.

И вдруг осознал спасительный смысл её фразы. Двойное алиби. Теперь они оба вне подозрений. Пока жена с хозяином рассматривали альбомы и пили вино, они с хозяйкой готовили глинтвейн, поглощённые разговором. А если уличить её во лжи, то нужно признаться и в собственной…

Он положил ладонь на её нейлоновое колено под шубкой:

– Не холодно?

– Теперь нет.

Она прикрыла его ладонь своей – и началась яростная любовная схватка двух ладоней на её колене.

Войдя в дом, они сразу крепко обнялись.

– Давай потанцуем! – вдруг предложил он. И почему-то добавил по-английски: – Dance me to the end of love[4].

Она прильнула к нему:

– Ты очень-очень! Я тоже. Ещё бы! В этом году у нас ещё ничего не было…

Подошли к столу, выпили остатки глинтвейна, и гости засобирались домой. Хозяин предложил:

– Куда же вы на мороз? Оставайтесь до завтра! Есть ещё две бутылки шампанского.

Хозяйка поддержала:

– Ночуйте у нас! Большая спальня – ваша.

Жена взглянула на него вопросительно – даже просительно.

Они выпили ещё по бокалу шампанского, прокричали трижды «с новым счастьем!», все расцеловались и разошлись.

В большой спальне горел уютный розовый ночник, они с женой разбросали одежду по креслам, утонули в свежих прохладных простынях и, успев только пролепетать друг другу несколько нежностей, провалились в сон…

Вдруг он проснулся от мягкого прикосновения: хозяйка, вся в белом, прижав палец к губам, звала его за собой. Маленькая спальня была пуста.

– Он ушёл спать к себе в кабинет, – шепнула она.

На этот раз всё начиналось медленно. Он сам снял с неё очки и стал целовать глаза, испытывая необычайное наслаждение от этих тёплых, влажных прикосновений. Выпростал её руки из просторной ночной рубашки и долго ласкал плечи и полные, ленивые груди, а она наклоняла их над его лицом, чтобы он ловил губами их нависшую тяжесть. Сбросила рубашку, как лягушачью кожу, повернулась к нему, прижалась… но медлила, позволяя свободно течь времени и накапливаться истоме. И вдруг резко опрокинула его навзничь и стала бёдрами сильно вбивать в пружинистую кровать, не впуская в себя, но твёрдо усмиряя, мучая, напрягая. Потом впустила с внезапным захлёбом – и опять всё слилось в вихре. Подушки валялись на полу, призрачно белея. В её движениях он распознал дразнящую уклончивость: когда у него начинался сильный прилив, она отстранялась, чтобы через минуту, сдержав и успокоив, ещё сильнее вобрать в себя. Казалось, она томит его, как вчерашний глинтвейн, на медленном огне, не дозволяя вскипеть. Время то ли летело, то ли остановилось, ему запомнился один стоп-кадр: она сидит на нём, крепко упираясь напрягшимися коленями в постель, отогнувшись всем телом назад и закинув локти за голову, а он тянется руками к медленно качающимся грудям и не может дотянуться…

Вдруг из-за стены ему смутно послышался хорошо знакомый, сдавленный стон жены, похожий на крик раненой птицы. Он встрепенулся, но хозяйка наклонилась и закрыла ему рот долгим, изнуряюще-пронзительным поцелуем. Опять разожгла его до точки кипения, но уже не стала охлаждать, а позволила перелиться через край – мимо себя. Он извергнулся бурно, всем тем желанием, которое накопилось в нём за эту ночь в ожидании новогоднего счастья. Быстро стало клонить ко сну. Она подложила ему под голову подушку, укрыла одеялом, поцеловала, шепнув на одном дыхании, как ребёнку: «Спи, милый!» Уже засыпая, он услышал, как она тихо вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. В соседней спальне раздался её голос…

Уже начало светать, когда он проснулся от скрипа дверей и в белеющих сумерках вернулся в большую спальню. Жена спала, он лёг рядом, уткнулся головой в подушку. В ноздри ему ударил запах жасмина…

Было уже далеко за полдень, когда его разбудили яркий свет и смех: жалюзи были подняты, солнце било в глаза, рядом с кроватью стояли жена с хозяйкой – уже не в брюках, как вчера, а в тёмно-бордовой короткой юбке, открывавшей её колени и крутой подъём бёдер. Жена была одета в незнакомую ему просторную сиреневую блузку с низким вырезом.

– Подарок! – воскликнула она, чмокнула хозяйку в щёку и пригласила мужа полюбоваться.

Блузка ей в самом деле очень шла, бросая яркий отсвет на её лицо, и жена выглядела в ней чуть-чуть незнакомой, помолодевшей и вместе с тем более степенной, вызывая в нём какой-то смутный рой желаний, словно они с хозяйкой соединились в одно целое.

Вчетвером позавтракали, допили шампанское, встали в кружок, обнялись на прощание.

Вызвали такси, и гости, закутавшись, вышли на мороз, провожаемые пожеланиями новогоднего счастья. Жена в машине прижалась к нему, он положил ладонь на её нейлоновое колено под шубкой:

– Не холодно?

– Теперь нет.

Она прикрыла его ладонь своей – и началась яростная любовная схватка двух ладоней на её колене. Поскорее бы добраться до дому! На него уже накатывало предчувствие особенно горячей, пронзительной близости. И вместе с тем он ощущал, что в его желание затесалось что-то постороннее, колющее, какой-то острый угол, на который оно натыкается. Глинтвейн, жасмин, близорукий прищур… этот образ бередил его – и усиливал влечение к жене.

Войдя в дом, они крепко обнялись.

– Давай потанцуем! – вдруг предложил он. И почему-то добавил по-английски: – Dance me to the end of love.

Она прильнула к нему:

– Ты очень-очень! Я тоже. Ещё бы! В этом году у нас с тобой ещё ничего не было…

Они танцевали, ощущая лёгкость и праздничность во всём теле. И вдруг он чуть не взвыл от боли, осознав, что если он сейчас же не увидит хозяйку, не обнимет её до хруста костей, не вольётся в её вихрь, то умрёт от тоски. И так суждено ему до скончания дней – ползти по её следам, за её тёмно-бордовой юбкой, умоляя, жалуясь, угрожая.

– To the end of love, – повторил он, уже не соображая, что говорит.

У неё на всё был какой-то особый взгляд, чуть сбоку. Когда они гуляли по городу, она время от времени останавливалась и делала шаг в сторону, чтобы в иной, смещённой перспективе увидеть улицу и дома. А в парке она любила переходить от аллеи к аллее наискосок, по траве. Ему очень по душе были такие отступления от прямых линий. И он воображал, какой она будет, когда они наконец останутся наедине, сколько всего нежданно-радостного она внесёт в кутерьму первой близости.

Между ними ещё ничего не было, кроме совместных прогулок и нарастающей, как снежный ком, потребности общения. Встречи должны были ненадолго прекратиться – он уезжал в заграничную командировку.

– Что вам привезти?

– Что-нибудь из слоновой кости. Пусть хоть муху, но из настоящей.

– Потрясающая идея! Все люди обожают делать из мухи слона. А вы хотите, наоборот, из слона сделать муху. Насколько легче жилось бы на этом свете! Мушиный рай!..

Оказалось, что слоновая кость повсюду в большом дефиците, торговля ею запрещена. Он обошёл почти все антикварные лавки в большом городе. Каким-то чудом на окраине, в захудалой лавчонке, ему удалось найти фигурку из слоновой кости, изображавшую мамонта. «Как странно! – подумал он. – Это как если бы из человеческого зуба смастерили фигурку обезьяны».

Они встретились в уютном кафе на набережной. Сухое вино, крепкий кофе, запах речной свежести. Он рассказал ей о своих приключениях, о колониальных лавках, о тщетных поисках – и вдруг вытащил из внутреннего кармана эту фигурку, развернул, объяснил: это мамонт, сделанный из слона. Она не поверила своим глазам, долго её рассматривала, ощупывала, сжимала между ладоней, как будто вбирала в себя. Мамонт поражал своими круто загнутыми, дугообразными бивнями, а то, что они сделаны из слоновой кости, удостоверялось приложенным сертификатом с печатью мастерской.

– Слон в ходе эволюции вытеснил мамонта из биосреды, а теперь, ценой своего бивня, вводит его в арт-среду, – придумал он замысловатое объяснение такой трансформации близкородственных существ.

– Это вдохновляет! – сказала она. – Так причудливо, почти чудо!

И долго молчала – только глаза сияли удивлением и благодарностью. Потом стали обсуждать, кто кого здесь обозначает: мамонт слона или слон мамонта.

– Это двойной знак: по сходству и по принадлежности, – сообразил он. – Би-бивень.

– Так оно и бывает. – Она показала в окно. – Вон Колумб на шхуне изображает Петра Первого. Или Пётр Первый изображает Колумба? Как правильно? И то и другое.

На другом берегу, за Колумбом—Петром, простирался парк искусств Музеон. Они перешли туда по Крымскому мосту. На середине реки ему вдруг показалось, что мост слегка раскачивается от ветра, и он взял её за руку.

…По зелёным лужайкам были разбросаны скульптуры. Они бродили среди деревьев и изваяний. Там стояли вожди, учёные, лисы, зайчики, музыканты, крестьянки, красавцы и уродцы, знаменитые и безвестные. Они прошли мимо двух джентльменов, сидевших рядом на скамейке с длинными чубуками, – Альберт Эйнштейн и Нильс Бор молча продолжали свой спор, кто кого перекурит. Бегемотообразный Ломоносов, в камзоле и чулках, в одной руке книжечка, другая простерта вперед в попытке кого-то убедить. Лермонтов в юнкерской тужурке присел на скамью и устремил в даль юношески мечтательный взор. За спиной поэта широко разбежалась тенистая лужайка. Посетителей почти не было в этот будний день.

Она первой двинулась вперёд по траве. Подошла к высокому тополю, прислонилась спиной, завела назад руки. Он медленно подошёл и обнял её вместе с деревом, и они стали расти вместе, втроём, уже нераздельно, врастая друг в друга. Обнимая её, он смотрел через её плечо на листья и облака и лепил из её плоти, как из первозданной глины, причудливые облачные формы, а она становилась всё мягче и податливее в его руках. Редкие зрители, огибавшие по асфальту эту отдалённую лужайку, наблюдали под деревом ещё одну статую, почти неподвижную, в процессе медленного ваяния. Кто-то даже подошёл поближе, решив, что это музейный перформанс, но тут же удалился. Статуэтка мамонта лежала в её сумочке, перекинутой через плечо, она опустила её на траву, и уже ничто не мешало им быть самостоятельным произведением паркового искусства.

Так они простояли больше часа, почти не двигаясь, но прижимаясь друг к другу, вылепляя осязательное чудо из двуединой плоти. Казалось, что с этой силой упругости, которая вбирала и выталкивала их друг из друга, можно играть бесконечно, наслаждаясь полнотой творческих сил. Она как бы обвивала его вокруг себя и дерева, и когда он ненадолго замирал, продолжала это круговое движение, словно сама лепила себя его руками. Галатея создавала своего Пигмалиона. Никогда ещё, даже в самые заветные и пронзительные минуты, он не испытывал такой чувственной радости, как в этом медленном, почти неподвижном танце с нею вокруг дерева.

Потом этот огонь, их сплавивший, стал постепенно угасать, и от вечереющей реки повеяло запахом свежести и прохлады. Когда они отошли, он обернулся и сказал:

– Теперь здесь стоит ещё одна статуя, не видимая никому, кроме нас.

Она помахала ей рукой.

Они брели вдоль реки, и он уже знал, что впереди их ждёт квартира, ключ от которой лежит в той же сумочке, что и его подарок.

– Ты помнишь миф о Пигмалионе? – спросила она. – Знаешь, из какого материала он создал свою Галатею?

– Из мрамора?

– Нет, из слоновой кости. Из бивня… похоже на то, как Ева была создана из ребра Адама… Слон – воплощение мудрости, памяти и долголетия. Его бивень – сила жизни. Поэтому статуя ожила.

– Так вот почему ты задала мне такую задачу! Я почти отчаялся.

– Мне и мушки было бы достаточно. А ты привёз целого мамонта…

Прижавшись друг к другу, они ещё постояли над рекой, чувствуя, как она течёт через них, – и пошли с ней дальше в одном направлении.

Женщина-юрист. Мы сидим в холле отеля «Националь». Она даёт мне консультацию о разводе, о финансовых расчётах. Её сухая, юридически отточенная речь плавно льётся из полных, чуть подкрашенных губ.

После разговора по существу дела и отдавая должное личной симпатии, она немного рассказала о себе. Дочь-студентка живёт в Голландии. А сама она – под Москвой, в Красногорске. Занимается верховой ездой. И предложила, чтобы в следующий раз для обсуждения наших дел я приехал к ней в Красногорск.

Верховая езда… Я вспомнил картину Карла Брюллова «Всадница» у нас в прихожей – единственное украшение нашей маленькой квартирки. В детстве там висела, пригорюнившись, васнецовская Алёнушка, а когда я стал подростком, мои родители решили придать больше весёлости и красочности нашей скромной обстановке. В том легко возбудимом возрасте «Всадница» воспитала меня, сформировала образ конской удали и женской стати. Девушка стройно восседает на разгорячённом вороном скакуне. Он встаёт на дыбы, рвёт удила, фыркает, ржёт, бешено вращает глазами – а она, покачиваясь на нём своим гибким станом, уверенно натягивает поводья. У неё чистое овальное лицо, как у ангела или Мадонны, и туго завитые золотые локоны. От недавней быстрой езды у неё ещё развевается платье, а вуаль, приколотая к шляпе, взлетает в воздух. «Ангел движения» – так называли эту всадницу искусствоведы. И это вихревое движение вот-вот перенесётся на окружающий мир. Деревья накренились от ветра, по небу тревожно бегут облака, сейчас грянет гроза…

Тогда, в пору отроческих туманов, я не мог вообразить, что увижу когда-нибудь настоящую всадницу, что нарядные женщины на лихих скакунах ещё встречаются в этом мире. Правда, там была совсем юная девушка, чуть старше меня. А теперь мы оба выросли и по-прежнему ровесники. И встретимся уже не на картине… Я представил эту стройную женщину, разгорячённую верховой ездой.

Через неделю я приехал к ней в Красногорск. В кабинете поговорили о моём деле, уже как будто решённом, – оставались только мелкие частности. Она провела меня по гостиной, увешанной фотографиями. Вот она сама верхом на белом жеребце, в шлеме и сапогах, с маленьким хлыстиком в руке. А здесь она стоит рядом с вороным, сняв шлем, рассыпав густые волосы по плечам, – и, улыбаясь, похлопывает его по спине. А вот даёт ему кусок сахара и треплет по морде.

– Кажется, я родилась в седле, – сказала она. – Хотя открыла это для себя не так давно.

Я спросил, есть ли у неё постоянный скакун или их принято менять.

– Есть и постоянный, но и менять во время тренировок тоже не вредно. Всё зависит от условий, от трассы, от вида состязания. – И она усмехнулась.

– А это что?

Среди фотографий висела репродукция древней мозаики с мифологическим сюжетом: кентавры, но с женскими торсами.

– Это кентавриды. Второй век. Все знают кентавров, а то, что среди них были и женщины, мало кому известно. – На мгновение в её голосе послышалась суровая нотка юриста, возмущённого половой дискриминацией. – О них писали Овидий и Шекспир: «Ниже пояса они кентавры, а выше – сплошь женщины».

Я залюбовался: удивительная гармоническая соотнесённость между округлыми формами груди и крупа у этих кентаврид, по контрасту с плоско обрубленным торсом мужских сородичей.

Она приглашает меня за стол, расставляет вино и закуски. Я предлагаю тост за верховую езду. Вообще за всё, что возносит нас выше. Мы подходим друг к другу, чокаемся, медленно пьём из высоких бокалов… И долго целуемся влажными губами, как будто всё ещё продолжая пить вино. Она слегка откидывается, выгибая талию, я прижимаю её к себе, опускаюсь на ковёр… Крепко меня оседлав, она пускается вскачь. Всё быстрее и упорнее. Наездница разгоняется, как перед прыжком через пропасть. Раздаётся пронзительный крик – несколько раз она пружинисто подскакивает, отдаваясь замирающим толчкам, а потом выпрямляется и бессильно падает на меня, распластавшись всем телом. Разбрасывает руки поверх моих плеч – и, продолжая чуть-чуть дрожать, лежит покорная, упокоенная. Прижимается губами к моим и тихо, благодарно целует, чуть касаясь горячим языком, – уже не гордость, а само смирение…

Потом хриплым шёпотом предлагает:

– Теперь ты наездник!

Послушно встаёт передо мной, опираясь на локти и колени. Я целую её лопатки, перебираю губами каждую косточку, каждый мускул на её выгнутой спине… Ритм ускоряется, становится всё жарче, мы мчимся всё более высокими прыжками, она всё сильнее подбрасывает меня. Кажется, вокруг нас тревожно мечутся от ветра деревья и облака, слышится гул, как перед грозой. Но разве можно это уподобить обычной скачке с препятствиями? Мы мчимся не в скучную даль земли, а в заповедную колыбель древних вод, в источник жизни, в зияние первобытия…

Я люблю её и взнузданной и усталой, упрямой и покорной, я восхищаюсь всадницей, которая гордо меня объезжала, но ещё больше я люблю понурую лошадку, которая отдала мне всю свою резвость, скаковой размах…

Через час мы просыпаемся. Она заглядывает мне в глаза, откидывается, смеётся.

– Ну что, одинокий? Кто теперь тебя, бедного, пожалеет? – И поворачивает меня к себе, утыкает моё лицо в свою грудь, раздвигает мне губы, как будто по-матерински утоляя голод.

Мы и в самом деле сейчас как рождённые заново. Опустошённые, почти бестелесные. И я понимаю, что без этой наездницы, без этой бури и натиска, без искусства взнуздания и объездки я не могу представить себе дальнейшую жизнь.

– Хочешь, я научу тебя верховой езде? – теперь у неё звучный голос, то звенящий, то глубокий, грудной. – Ты ещё сильнее будешь желать меня…

– Сильнее я уже не могу.

Она вскакивает:

– Всадник нуждается в подкреплении!..

Впервые она предстаёт передо мной во весь рост полностью обнажённой. Как она круто очерчена – воплощённая идея женщины! Накидывает на себя кофточку, не застёгивая её, и легко, плавно, чуть покачиваясь и как будто взмывая, словно ангел движения, начинает ходить по дому, накрывать на стол…

Они встретились у входа в музей. Он стоял на верхней ступеньке, видел, как она поднимается и машет ему рукой, – и внутри него всё ринулось ей навстречу. Вот и встретились, соприкоснулись лбами, легко обнялись. Взяли музейный план, один на двоих. Когда вместе заглядывали в него, её волосы щекотали ему щёку. Но шли совсем не по плану, торопливо, не разбирая пути, чтобы поскорее прийти в себя и унять стук сердца. Потом, наоборот, старались подольше задержаться в каждом зале, невидящим взглядом окидывая картины. Впервые в жизни они оказались вдвоём. Раньше им доводилось быть рядом, даже заглядывать в одну книгу, вместе перелистывать её в поиске нужных строк, – но всегда на людях. А здесь, в многолюдных залах, они были как будто совсем одни.

Конечно, многие эти шедевры они уже знали: кто их создал, где, когда… Но сейчас это было неважно. Они просто смотрели на картины. Как первоклассники, впервые попавшие в музей. Что нарисовано. И близко это или не близко – им обоим. Они уже ощущали, что место им не здесь, а где-то там, куда можно ускользнуть, скрыться за рамой в ином пространстве, удостоверенном подписью художника и печатью музея: зарубежная виза в другой век, страну, уголок вселенной. Картины налетали на них, затягивали, впускали в себя, а некоторые отторгали, даже приближаться к ним было опасно. Их отталкивали батальные сцены и мифологические чудовища. Остановились на минуту перед огромным воинственным холстом «Персей освобождает Андромеду». Конь, крылья, латы, молнии…

– Ничего не понимаю, – сказал он.

– Я тоже.

Потом они стояли перед полотном, изображавшим просторный зал, увешанный картинами. Столы уставлены скульптурами, глобусами, астрономическими приборами. Люди в камзолах перелистывают книги, альбомы, атласы, рассматривают висящие по стенам холсты. Вглядевшись, можно увидеть на них сюжеты соблазна, греха, искупления, ада и рая. Словно маленький музей внутри большого.

– А вот это наше! – сказал он.

– Там нет ни одной дамы, – забеспокоилась она.

– Ничего, я тебя представлю. Они будут счастливы, им не хватает женского общества. А праздничный наряд мы возьмём у Вермеера.

Она согласилась с ним лёгким касанием пальцев. И спросила:

– Ты думаешь, картины ходят в гости друг к другу?

– Да, и не только по ночам. Посмотри на этого странного типа. Он явно сбежал с «Пира у Валтасара» и направляется к «Завтраку на траве».

Она улыбнулась:

– Мы тоже из какой-то картины?

– Да, но она ещё не дописана. Только эскиз.

Сначала они шли, нечаянно соприкасаясь пальцами. Потом, когда протискивались через толпу, она взяла его за руку. Отпустила и снова взяла. Ему нравилось, как у них соприкасаются руки. Без всякой настырности, не прилипая, но время от времени напоминая о себе касаниями с разных сторон. То беглой, ненавязчивой игрой пальцев, то мгновенным сжатием. Он уже чувствовал, как всё это у них будет, когда они останутся одни, и наполнялся счастьем. Никогда раньше не думал, что счастье может выражаться так просто: прикосновением именно там и тогда, когда его ждёшь, по нему скучаешь. Перебиранием пальцев. Лёгким сплетением и расплетанием. Словно это был такой разговор: пальцы понимали друг друга, соглашались, иногда шутили, дурачились.

Всё-таки его тревожило: вдруг кто-то другой уже имеет на неё права? Он не знал подробностей её жизни, да и не хотел выяснять, просто не мог не побаиваться той неизвестности, которая простиралась за ней. Но по своему опыту он знал, что у настоящего есть преимущество перед прошлым: сейчас она с ним, и так просто он её не отдаст. Теперь же перед ними уже воочию простирается и будущее. Как хорошо начинать общую жизнь в музее! – свободный выбор любых перспектив, куда они могут войти, держась за руки. Недаром Музей – это храм Муз: полный простор воображению.

Он вслушивался в её манеру произносить слова, слегка растягивая, а потом убыстряясь, и ему хотелось произносить их точно так же, враскачку, попадая в её ритм. Он любил и речевое столпотворение, когда слова наталкиваются друг на друга, не успев разойтись, и задевают друг друга локтями, а то и прижимаются вплотную, создавая сплетение мыслей и звуков… Они шли и шли, сцепляясь и расцепляясь пальцами, переговаривались, смеялись, и было так хорошо, что казалось, остаётся только перебраться через золочёные рамы, переселиться туда… Вот-вот они соединятся не только ладонями и словами, но и судьбами…

Навстречу им выплыла картина «Паоло и Франческа». Они замерли, долго всматривались, сопереживая. Прислонились плечами. За спинами двух любовников, прильнувших друг к другу, чернела зловещая фигура мужа, Джанчотто, вытаскивающего из-за пояса кинжал. Стало не по себе. Они переглянулись и двинулись дальше.

На переходе между залами кто-то стоял – и вдруг сделал шаг им навстречу. Его можно было принять за смотрителя: в тёмном костюме, светлой рубашке. Но одет не вполне по форме, без галстука. Поклонился, прижав руки к груди. Церемонный жест. Саркастическая улыбка. Это был её муж.

Время остановилось. Они не успел разомкнуть рук. Вокруг стоял всё тот же оживлённый гул. Ни одна картина не упала со стены, но все они неслышно вопили: сюда! сюда!

Дальше их версии происшедшего разнились. По его воспоминаниям, она схватила его за руку, они бросились вперёд, выбежали из музея и скрылись на близлежащих улицах, долго скитались, пока не оказались на набережной и не успокоились тихим течением воды.

По её версии, она схватила его за руку и потянула за собой, но не вперёд, а назад. Большое полотно, висевшее за их спиной, дрогнуло и незаметно для окружающих приняло их в себя. И вот они уже издалека рассматривают зал и публику, как недавно рассматривали галерею на картине, – и видят маленькую чёрную фигурку, метнувшуюся в соседний зал в поисках пропавших любовников. Переждав около часа и убедившись, что муж исчез, они выбрались из полотна, выскользнули из музея и ровно в то же самое время, что и по его версии, оказались на набережной.

Всё, что произошло потом, уже совпадало в их памяти. Видимо, время всего лишь на час разделилось на два русла, которые потом воссоединились. Они стояли над рекой, впереди виднелся мост, плыли две баржи, воздух полнился игрой разных оттенков серого и коричневого и намекал на рассеянный свет за туманом, который придавал зданиям почти сказочный вид.

– Тебе это ничто не напоминает? – спросила она.

– Клод Моне! – воскликнул он. – «Темза у Вестминстера». Мы только что видели это в музее!.. Как же нам отсюда выбраться?

Она сжала его руку:

– Давай останемся здесь! Будь что будет. По крайней мере, здесь мы не натолкнёмся на него.

Они шли по набережной, держась за руки, вдыхали влажный воздух и туман, пока не заметили впереди указатель с тремя стрелками, слева направо: «Выход», «Ресторан», «Продолжение осмотра». Не сговариваясь, они повернули направо.

– Послушай! – сказал он. – В одном из залов мелькнула картина: комната с уютным столиком и двумя стульями, пейзажи на стенах, окно выходит в сад. Нам нужно её разыскать.

Она сжала его руку, и они торопливо двинулись вперёд.

– А другая мебель там есть? – спросила она.

В глухие застойные годы в Москву приехал наш приятель из Донбасса. Замечательный фотомастер, создатель особого метода «фотоглаз». Он научился так работать с объективом, что тот мог сжиматься, расширяться, щуриться, как человеческий глаз. Масса непредсказуемых эффектов! К тому же снимки обрабатывались – и в них проступали невидимые сущности. Лицо – словно обожжённое огнём; а окружающий сад – осиянный, словно райский.

Хотелось устроить нашего друга в столице, поскольку его искусство заслуживало широкого признания – выставок, галерей, публикаций. Мы сняли для него квартиру. Ну а лучший способ обустроить на новом месте – женить. Стали искать невесту. В нашем кругу была одна подходящая, могла стать прекрасной матерью и верной спутницей жизни. Её жизнь складывалась неудачно. Статная, красивая, отменная хозяйка – а не везло. Её привлекали мужчины авантюрно-творческого склада – а они с ней почему-то быстро начинали скучать, хотя как женщина она была просто огонь, об этом в нашем кругу ходили легенды.

Про друга мы с этой стороны ничего не знали. Ему было под тридцать. Невысокий, худощавый, складный, говорил чуть-чуть замедленно, иногда с недобрым юмором. Глаза какого-то непонятного цвета, почти прозрачные, заглядывать в них не хотелось. Не только в его работах, но и в нём самом была экспериментальная дерзость и насмешливость, которая привлекает женщин. Тихий, миролюбивый – но чувствовалось, что он может быть и опасным. Омут, риск…

И вот мы познакомили его с Ирой. Она сначала ничего о нём не сказала, пожала плечами. А он отозвался о ней, как абстрактный художник: «Белая и круглая». Словно она могла оказаться и фиолетовой, и остроугольной. Но Иру этот загадочный человек всё-таки заинтриговал, они стали встречаться, он делал её портреты, которые её восхищали. То она представала в образе Маргариты на бале у Сатаны, то с тонкими руками-плетями, вытянутыми для объятия.

– Это фотоглаз, – важно говорила Ира. – Он так меня видит. Имеет право.

Потом у них начались настоящие встречи. Наш друг был по-прежнему невозмутим, часто улыбался и шутил. Вдвоём они на людях почему-то не появлялись, хотя жили уже вместе. Вот что рассказала Ира своим подругам:

– Мы почти месяц вместе, но понять его я не могу. За это время он раза три со мной переспал. И нельзя сказать, чтобы ахти какой был мужчина. Справляется на троечку. Спешит-пыхтит, добивается своего – и отваливается, а что со мной делается, ему наплевать. Воспринимает меня как материал. Вдруг начинает крутить мне грудь, закручивает спиралью. «Ты что? – говорю. – Мне больно!» А он отвечает: «Ты тут вообще ни при чём». Мою грудь крутит, а я ни при чём! Или вдруг, не спросясь, рвёт мои лучшие колготки и развешивает обрывки на окне, чтобы снять шедевр: «Дырчатый мир».

Кто-то возмущался. Кто-то утешал: искусство требует жертв. Кто-то советовал поговорить начистоту или пойти на разрыв.

А мне стало ясно, что через бедную Иру он общается с какими-то иными сущностями. Именно их старается запечатлеть. Тогда я ещё внимательнее рассмотрел его фотографии, заполнившие у меня целый альбом. Там и я, и наши друзья – все выходят то засвеченными, то зачернёнными, то гномами, то призраками, а иногда настолько кристально ясными, наведёнными на резкость, что выглядят куклами или голограммами. Я вспомнил гоголевский «Портрет» – и мне стало не по себе. Я поговорил с Ирой – и мы забили тревогу. Решили побольше о нём узнать. Хвоста или рогов она у него не обнаружила, но осмелилась глубоко заглянуть в глаза – и они ей показались мёртвыми, как пустые глазницы. Главное, она не нашла в них своего отражения. «Он меня вроде видит, зрачки движутся. А меня там нет». Между тем, по законам физики, глаз преломляет свет, падающий на его выпуклую поверхность, и создаёт на сетчатке образ того, что находится перед ним.

После этого и другие наши приятели стали к нему подходить и заглядывать в глаза – и тоже не находили там своего отражения. Он при этом отворачивался, моргал, отводил взгляд. Сердился:

– Что ты на меня вылупился? Что за игра в гляделки?

Мы отшучивались: разгадываем тайну твоего гениального фотоглаза. Но когда он понял, что это не игра, а испытание, быстро покинул наш круг. Ира с ним еще раньше порвала. А вскоре он и вовсе исчез из Москвы…

Лет двадцать спустя я наткнулся в интернете на фотографии всей нашей компании той поры. Лица зверские и ангельские; шуты и лешие; кукольно-кокетливые; на фоне поваленных деревьев и колючей проволоки… Девушка с руками-плетями и полупрозрачным чёрным чулком, закрывающим пол-лица… Тяжело было смотреть на эти жутковатые фантазмы, пущенные гулять по свету. Оказывается, он их напечатал, нас не спросив, в «интеллектуально-художественном журнале» под названием «Дикое поле. Донецкий проект». А эпиграфом ко всему «проекту» стояли такие строки:

И я лучше понял, чего мы тогда испугались. И чего боится теперь весь мир. Как будто образы, вышедшие из его фотоглаза, начали оттуда своё страшное шествие, расползлись по земле, обжигая её адским огнём…

А Ира так и не вышла замуж. Зато до старости оставалась белой и круглой.

Они сидят на диване перед телевизором и смотрят английский детектив. Соседи по элитному столичному району. Познакомились не так давно в гостях у общих друзей.

– Вы не сочтёте домогательством, если я возьму вас за руку? – учтиво спрашивает он.

Она искоса бросает на него взгляд и тут же возвращается к экрану.

– Попробуйте.

Он берёт её руку и минуту сидит спокойно, потом начинает разминать и сжимать её ладонь.

– Это что? – спрашивает она.

– Хочется движения.

– А без движения вам со мной скучно?

– Мне с вами никогда не скучно. Мне кажется, ладонь – это только образ. Делаешь с ней то, что хотел бы делать со всем телом.

– Я вам пока не мешаю, но и помогать не собираюсь, – произносит она безразличным тоном, ещё строже устремляясь глазами в экран.

– Интересно, как женщина ощущает момент, когда пора… когда это неминуемо должно случиться, – задумчиво говорит он.

– Очень просто, – отвечает она. – Звенит звоночек. Всё делается по звонку.

– Где?

– В позвоночнике. Звенит один, потом откликается другой, и так сверху донизу. Серебряная трель.

На экране начинается сцена насилия: преступник подстерегает юную жертву во время прогулки по саду, срывает одежду… Он невольно начинает следить за сценой. Она ловит его заинтересованный взгляд.

– Вы, наверно, такое тело имеете в виду. То скучали, а вдруг встрепенулись.

– Нет, я другое тело имею в виду.

– Мужчины не догадываются, но женщины всё про них знают. Я знаю, что некоторые мужчины смотрят на мою грудь как коты на сметану.

– Я их понимаю.

– Как не понимать, ведь я вас и имею в виду.

Он делает вид, что смущён, и признаётся со вздохом:

– Раз вы меня раскусили, скрываться бесполезно.

На экране появляются детективы, опрашивают жертву насилия.

– Вот это уже скучно, – замечает он, стараясь отвлечь её от экрана. – Нет ничего интереснее преступления и скучнее наказания.

– Не знала, что вы такой поклонник преступлений. Ну и как вы собираетесь преступать? – И филологически уточняет: – И «при», и «пре».

Голос у неё медовый, тягучий, но чувствуется, что в мёде ворочается пчела, которая при случае может резко ужалить.

Он целует её ладонь.

– Ну, это ещё не преступление, – снисходительно замечает она.

– Неужели прозвенело?

– Нет. Только верхний позвонок.

– Вот его-то я и поцелую. – Оттягивает ей сзади воротничок блузки и целует.

– Дальше не звенит! – твёрдо предупреждает она.

Он притягивает её к себе и больно сжимает ей грудь. Она вскрикивает.

Они познакомились в компании, где было много художников. Он спросил своего приятеля-искусствоведа: что это за девушка? чем занимается?

– Богема, но вполне успешная. Получает гранты. Что-то левое, прогрессивное, но и мистическое. Её проект называется «61». Сейчас ведь финансирование идёт в основном по точечным проектам. Я тебя представлю…

Оказалось, что «61» – это вызов устоявшимся представлениям о ходе времени. Мы привыкли мыслить минутами и часами: 60 секунд, 60 минут. А 61 – это выход за пределы округлого, которое выражает себя в ноле. Кажется, всё закончилось: пролетела минута, прошёл час. А оказывается, всё только начинается. 61 – знак нового начала, когда вроде бы всё уже позади. 61 – рывок в будущее, в неизвестность.

– Как интересно!

Они обменялись телефонами, с обычной любезной формальностью. Однако уже на следующее утро она ему позвонила и пригласила на большую выставку современного искусства. Там у неё была своя маленькая экспозиция: двенадцать будильников, где стрелки замирают на первой минуте каждого часа. А также видео, где крутятся стрелки часов, и когда доходят до первой минуты, раздаётся взрыв, уничтожающий часы, то есть само время. А ещё там был вывешен плакатик с цитатой из книги по нумерологии:

«61 – это великая тайна любви, которая изменяет человека к лучшему, окрыляет его на благородные поступки и добровольные жертвы».

– Понимаешь, – говорила она ему (они почти сразу перешли на «ты»), – Бог создал мир за шесть дней и почил на седьмой. 6+1 – формула миротворения. Когда Бог отдыхает от своих трудов, он творит главное – свободу. Шестьдесят один – это выход из замкнутого круга, из круговорота времени и вещества в природе.

Ему это нравилось. Хотя он не совсем понимал, почему нужно фотографировать дома под номером 61 на разных улицах. Почему во время поездок нужно искать цифру «61» на всех указателях. «61 километр до станции Кривошеево». И вот она стремглав сбегает на перрон, чтобы, чуть не свернув себе шею, успеть в эффектном ракурсе запечатлеть эту цифру. Так она готовилась к очередной выставке. Нужно было во что бы то ни стало набрать как можно больше знаков «61» – под этот проект ей выделяли средства на путешествия и фотосъёмку, потому что «61» было знаком прогресса и неостановимого движения времени посреди инерционного мира, пытавшегося замереть на определённой минуте или часе. А она своим искусством не позволяла ему успокоиться, толкала вперёд.

Однажды, после посещения очередной выставки, чтобы ему далеко не ехать домой, она предложила ему переночевать у себя. Застелила широкую кровать. Он вытянулся, а она свернулась рядом с ним калачиком, продолжая разговор. Ему невольно подумалось, что они теперь вместе изображают «61»: она – шестёрка, он – единица. Но ничего ей не сказал. И своего положения не изменил. Она потрепала его по руке, он ответил встречным, дружески-сдержанным жестом.

– Ты как? – спросила она.

– Устал, – ответил он, изобразив самую сердечную улыбку.

– Мне уйти?

– Нет, я вот ещё хотел спросить…

Поговорили несколько «минут с секундами», по её любимому выражению, – и она ушла спать к себе.

Потом он уехал в долгую командировку – и там вдруг стал по ней скучать. Воображал её фигурку в виде цифры «6» – и мучил себя упущенными возможностями. Часто ей звонил и даже стал позволять себе фамильярный тон, какого не допускал раньше. Спрашивал, в каких позах застал её его звонок. А она ему перестала звонить. Говорила, что никак не может запомнить новый, командировочный номер (это было ещё до мобильников).

Он вернулся. После совместного посещения очередной выставки сам напросился к ней в гости, и она рассказала, что… встретила одного человека. Коллегу на подработках по оформлению квартир. Ни о чём серьёзном между ними не может быть и речи, но как временный партнёр он её устраивает.

– Для первой новой секунды? – мрачно спросил он.

Она засмеялась:

– Не сердись. Больше всего я боюсь потерять твою дружбу.

И в знак полного дружеского доверия предложила:

– Хочешь послушать, как я кричу? Когда со мной это происходит. Я сама удивляюсь, но это я.

Включила запись на телефоне. Он послушал. Да, это был мощный звук любовной удачи, торжества, слияния и взрыва.

– Единица прибавляется к шестёрке? – мрачно пошутил он.

Она задумалась, как будто поражённая этой новой мыслью. А его уже начинала душить досада.

– Скажи, пожалуйста, почему ты мне тогда позвонила – сразу, на следующий день? Разговор ведь был самый обычный.

– Дело не в этом. Я почувствовала… ну, это как знак свыше… что ты мой человек.

– И в чём это выразилось?

– Как? Разве ты не знаешь? Не помнишь своего телефона?

И только теперь его осенило: 961–769–3361.

– Мне ещё никогда не попадался мужчина с таким говорящим номером, – продолжала она. – Перст судьбы. Так ведь и оказалось! Мы друзья?!

Чувствуя, что уже всё потерял, он решил идти до конца, выложить всё начистоту, не боясь оттолкнуть её сарказмом.

– Скажи, а когда ты впервые пригласила меня ночевать и свернулась рядом со мной калачиком, это тоже был «61»?

Она неимоверно удивилась – и даже вздрогнула от поразившего её художественного открытия.

– Ничего подобного и в мыслях не было. Но теперь я знаю, что ты гений! Я люблю тебя! Ты гений!!!

И она порывисто его обняла…

У художника Вагина были две любимые картины: «Происхождение мира» Гюстава Курбе и «Крик» Эдварда Мунка. Он пытался понять, что же их объединяет, и вдруг осознал, что это две вариации на одну тему. Зияние, из которого исходят любовь и смерть, порыв желания и вопль ужаса. Разверстое лоно, разодранный рот. И задумал написать картину, которая объединит Курбе и Мунка в одно целое.

Он много раз брался за кисть, но замысел оставался голой схемой. Нужно было наполнить его чувственным опытом, возродить в своей памяти то, что хотя бы отдалённо приближало к нему. И тогда он вспомнил две истории своей молодости, чтобы на холсте соединить их в одну.

В этой женщине была загадка. Чем она так притягивает его? Да, понимающая, образованная, одного круга. Но этого недостаточно, чтобы вызвать такое сильное влечение. Никаких особых статей и красот.

Ему нравилось с ней разговаривать. И порой он ловил себя на том, что уже не столько воспринимает смысл слов, сколько наблюдает за тем, как она их произносит, как округляется и удлиняется рот, как играют уголки губ. Иногда он даже переставал слышать и понимать, будто это беззвучная пантомима или речь на незнакомом языке.

Когда наконец пала последняя завеса, он вдруг понял тайну и прелесть «другого» разговора. Она не просто раскрывалась ему, но и внятно говорила с ним оттуда. Это была та же самая свободная, осмысленная речь, в которой было место и страсти, и согласию, и дразнящей шутке, и бурному спору. Эти уста ликовали, убеждали, подсказывали – но при этом чётко выражали каждую мысль, поворот темы. В ритме этих движений ощущалась даже пунктуация – и доставляла осязательную радость. Особенно в моменты двоеточий, когда всё замирало в ожидании, и тире – сильные всплески.

И заключительный аккорд прозвучал как возглас благодарности и хвалы. Когда они, разъединившись, лежали рядом, он сказал:

– Потрясающий разговор!

И вспомнил, как влюбился в её рот, как был заворожён её речью.

Она засмеялась:

– Как же я теперь буду при тебе разговаривать с другими? Мне будет стыдно, как будто я голая.

Этот двойной разговор мог бы продолжаться между ними целую жизнь, но профессия и призвание вскоре увели её в далёкую страну. Теперь он мечтал о том, чтобы увидеть выражение её губ, когда она говорит на иностранном языке.

Внешность у нее была не особо привлекательная, но задевающая. Можно было пройти мимо неё, даже не заметив, а можно было невольно заглядеться и «запасть». Выделялись губы. Они были твёрдо сжаты и выдавали редкое упрямство. В чём оно могло бы проявляться? В том, чтобы изрекать догмы и лозунги, призывать на штурм, вести за собой толпу, убеждать оппонентов на диспуте? Или исступлённо впиваться в мужские губы, будить зверя, целовать, задыхаться? Это ему предстояло испытать на себе.

Когда они впервые ужинали вместе, он не отрываясь смотрел на её губы. Как она грызла куриную косточку, как подхватывала губами ягоды с пирожного, слизывала крем. Он влюблялся в эти губы, как будто они были самостоятельным существом. И уже чувствовал ту же хищность в её глазах, руках, в том, как она, натягивая свитер, выгибала грудь. Потом всю ночь он укрощал её, выбивал из неё спесь, а проснулся от жжения – через его грудь тянулась цепочка красноватых следов. Это была не помада. Она лежала рядом и насмешливо смотрела на него, поджав губы. И вдруг спросила:

– Ты еврей?

– Наполовину, – пробормотал он.

– Ненавижу! Что ни мужик попадётся, то еврей. А других нет.

И ещё сильнее сжала губы.

Он набросился на неё, впился в губы, чтобы их разжать. На нижней губе выступила капелька крови, которую он поцелуями стал размазывать по её лицу, по всему телу. Она показала ему свои соски и засмеялась:

– Рожу от тебя ребёнка, буду кормить, вырастет здоровый, кровь с молоком.

Он не мог понять, что притягивает её к нему: страсть или ненависть, пока не сообразил, что для неё это одно и то же. И всё, что происходило между ними, их сплетение, слияние, разговоры, – было чередой поцелуев-укусов. Когда она до боли сжимала его в себе, он вспоминал миф о vagina dentata, «зубастом лоне».

Эта сладкая боль продержала их вместе ещё недолго.

– Есть в тебе хоть капелька любви? – спросил он её напоследок, пытаясь поцеловать.

Она в ответ оттолкнула его язык и ещё упорнее сжала губы. А он долго носил на себе маленькие шрамы, и один из них, внизу живота, так и остался. Никому не заметный. Он иногда трогал его пальцем.

…Прошли годы. Однажды он получил письмо без обратного адреса. Там была только фотография мальчика. На улыбающемся лице выделялись упрямые губы. Он не узнал в нём себя.

Художник Вагин долго работал над полотном под названием «Зияние», вдохновляясь своей памятью и искусством предшественников. И вдруг почувствовал, что оба они, и Курбе, и Мунк, с их откровенным натурализмом или кричащим экспрессионизмом, уже отступили в прошлое. Ему хотелось наполнить это зияние теплом и светом, спрятать первозданный мрак и напомнить о том, что рот и лоно жизнетворны, давая рождение слову и плоти. Художник отбрасывал одну версию за другой, как будто перелистывая и выдирая из книги своей жизни самые мрачные страницы и оставляя только радость, сияние глаз, смеющиеся лица. Вглядываясь в это зияние, он видел, что оттуда возникает что-то светлое, всё ближе подступает к нему, но не мог его разглядеть.

Когда женский рот впервые вошёл в духовную историю и соединился с тайной деторождения? Вероятно, когда Ева вонзилась зубами в сочный плод с древа познания – и была за это наказана муками деторождения: «умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей». Через её рот в мир вошёл искуситель, а потом из лона женщины явился спаситель мира!.. Такое превращение совершается в женском теле и в человеческой истории.

Он проводил целые дни в библиотеках, рассматривал альбомы, вникал в древние трактаты и новейшие исследования, от мифологии до медицины. Он узнал, что мир рождается из дыхания Брахмы и что в искусстве гротеска лицо сводится к разинутому рту – всё остальное лишь обрамление для этой поглощающей бездны. Обнаружилось и анатомическое подобие между двумя вместилищами. «Vagina dentate» – эта жутковатая метафора подкреплялась теорией эволюции. Рот и влагалище возникают из одних и тех же эмбриональных складок на ранних стадиях развития плода, потом разделяются и дают начало разным органам, но сохраняют глубокую эволюционную связь. Он вспомнил женщину с упрямыми губами, принёсшую ему столько боли. И повторил выражение, услышанное от друга-писателя: «Победа почётна на поле прежнего поражения». Да, он должен победить на том же месте, где испытал боль, – заклясть её кистью.

Он предпринял множество отчаянных попыток изобразить «зияние», преодолевая стыд, впадая в кощунство, испытывая отвращение к себе… И вдруг его осенило. Нет, не лоно как рот, а рот как лоно! Такого ещё не было ни в древней мифологии, ни в новом искусстве, во всём бесконечном компендиуме образов и мотивов. Женщина рождает дитя через рот!

Свою первую серию картин он так и назвал: «Зияние». Но потом демонстративно перечеркнул первую букву и на её место поставил «С». Друзья, приходившие к нему в мастерскую, поначалу впадали в ступор. Младенцы, смеющиеся из ярко накрашенных женских ртов. Карнавал, мениппея, гротеск, раблезианство… они не знали, как это назвать. Да он и сам не знал. Это зрелище разрывало глаза, взрывало мозг!

Потом пошли маленькие выставки. Следом – большие. Музей современного искусства «Гараж». Отдел современного искусства в Третьяковке. Его отчаянно ругали за «физиологизм» и одновременно за «бредовые фантазии», за ненатуральность и вычурность, за потакание вкусам толпы. Хотя сама толпа отнюдь не приходила в восторг и оставляла негодующие отзывы. «Если в это поверить, можно сойти с ума», – сказала одна пожилая женщина и чуть не упала в обморок; её подхватили под руки. А молодая пара пришла на выставку с большими со́сками во рту. «Хорошо, что не презервативы», – пошутил один зритель, и на следующий день пришла другая пара, надувая резинки на губах…

Но тон быстро сменился. «Наше депрессивное время ни в чём так не нуждается, как в инъекции радости!», «Лицо времени – рожающий рот», «Пир плоти на останках чумы», «Физиология как лучшая из идеологий», «Слово, рождённое во плоти», «Чудовищно? – Нет, чудотворно!»

А вскоре и мир взорвался. Выставки на всех континентах. «Илья Вагин – лицо XXI века». Арт-мир вдруг воспрянул от своей хронической меланхолии: дескать, ничего нового под солнцем. Бесконечные унылые вариации поп-арта, концептуализма… Оказывается, новое есть: солнце не только заходит, но и восходит. Лицо в лице, смех внутри смеха, фрактал! Эта была новая пластика, неведомая искусству прежних веков. Газеты, журналы, сайты – от бульварных до самых рафинированных – пестрели новыми арт-лозунгами. Критики, кураторы и журналисты изощрялись в кричащих заголовках: «Речь и роды: оральный миф сегодня», «От языка до младенца: материнская метафора нового сюрреализма», «Искусство снова вселяет веру», «Разомкнутые уста: явление плоти из слова», «От китча до канона», «Родовая травма и рождающий рот», «Вагин выворачивает тело и время наизнанку», «Рот как целительная метафора»…

Три его картины, по оценкам экспертов, вошли в «новый канон» XXI века: «Ева», «Плодоротная» («The Fruit of the Mouth») и «Рождение цвета» («The Birth of Color»). А вскоре после начала международных турне у Вагина возникла группа последователей в разных странах, которая заявила о себе манифестом:

«Долой смерть и мертвецов – травматиков, меланхоликов, мизантропов! Naissance-art (род-арт) – искусство рождения, новая надежда человечества. Мы без страха глядим в лицо зияющей бездны. «Рождение через рот» – корневая метафора нашего искусства».

На вернисаже в Ванкувере к нему подошла подруга его молодости. Та, с которой и началась его одержимость тайной устного жизнетворения. Он не сразу ее узнал, но первое движение губ вернуло ему знакомый облик. Они не могли наговориться. Когда к ней подошли друзья и она обратилась к ним по-английски, он увидел в ней нечто новое: резкие движения губ словно взрывали воздух, порождая ударную звуковую волну. На миг он испытал смятение, но эта тревога стала быстро перерастать в новую влюблённость…

Это было в конце 1930-х, когда вся страна жила новостями из воздуха: перелёты через Северный полюс, Чкалов, Громов, Байдуков, Гризодубова, Раскова…

Я познакомился с женщиной, которая занималась историей воздухоплавания. Она знала всё о воздушных шарах, аэростатах, монгольфьерах, дирижаблях, об их изобретателях и о тех мужиках, которые приклеивали к рукам крылья больших птиц и устремлялись ввысь с куполов церквей, чтобы насмерть разбиться о землю. Всё, что неслось, парило, взмывало, взвивалось, взлетало – всё это вдохновляло её. «Преодолеть притяжение земли – извечная мечта человечества» – так она часто начинала свои лекции, популярные в Москве. И казалось, её звенящий голос тоже взлетает ввысь, вслед за мечтой человечества. Её приглашали на радиопередачи, в клубы, школы, она обращалась к учёным, военным, студентам… После её лекций выстраивались очереди желающих вступить в ряды Осоавиахима, в парашютные отряды, в планерные клубы и авиамодельные кружки.

При знакомстве она показалась мне уверенной в себе женщиной, которая гордится своей страной, своей профессией и органично вливается в атмосферу праздника и устремлённости в будущее. Она ходила упругой и как будто тоже летящей походкой. Но когда мы стали встречаться, обнаружилась её неуверенность в себе – именно в том, что касалось наших отношений. То ее удручало, что у неё слишком маленькая грудь, то чересчур полные икры, то что у нее слишком размашистая походка. Это не имело отношения к реальности, и я как мог разубеждал её, но понимал, что корни этой неуверенности лежат глубже, в её прошлом. Она жила одна, навещала изредка родителей в Подмосковье. Я знал, что в молодости она была замужем, но уже давно в разводе, и старался не ворошить её прошлого, хотя не мог не заметить, что её любовный опыт был невелик. «Всё выше, и выше, и выше!» – дразнил я её, когда она опускала нос. А она почему-то сжималась от этих весёлых, духоподъёмных слов.

Однажды, когда нам было особенно хорошо и я выразил ей своё мужское восхищение, она задумалась, положила голову мне на плечо и стала рассказывать.

Она вышла замуж рано, по большой любви. Вокруг них не было никого счастливее и влюблённее. Они были ровесниками, оба недавно со студенческой скамьи, он работал инженером, был причастен к авиации, участвовал в лётных экспериментах. Но с интимной жизнью, к которой они приступили довольно поздно – были слишком увлечены учёбой и работой, – у них не заладилось. У него ничего не получалось именно с ней. Раньше у него были связи с женщинами, неглубокие, легкомысленные. А её он так любил, что просто не мог… понимаешь, не мог. Они пробовали всё – безуспешно. Какие-то настойки, травы. Она дошла до того, что, вопреки достоинству женщины, пыталась восстановить его мужскую силу.

– Тянула, как баба репку. – Она печально усмехнулась. – И всё напрасно. Он ужасно стыдился своей слабости – и почему-то боялся, что об этом узнают у него на работе, хотя он мог мне полностью доверять, в таких делах я – могила. Мы вместе читали книги, ходили в кино, записывались на всякие курсы и экскурсии, но всё больше понимали, что это только способ уйти от нашей семейной беды. Природа отступила от нас, как будто прокляла за то, что мы так сильно любили друг друга. Столько нежности – и такое бессилие! Однажды он пришёл с чёрным лицом – и сказал, что попробовал это с другой женщиной. И у него получилось. Он сделал это ради меня. Чтобы мы могли двинуться дальше. Я поняла и простила. Но у нас всё равно не получалось. Словно нас кто-то заколдовал. Это длилось больше года. Потом он решил уехать, чтобы не мучить меня, дать мне свободу. С тех пор я не слышала о нём. Надеюсь, у него сложилась семья с другой женщиной. А я долго не могла прийти в себя. Ни с кем не встречалась, потому что всё ещё любила его. Было несколько случайных встреч – но пустых, без вдохновения. Занялась историей воздухоплавания – меня эта тема очень воодушевила, и за несколько лет я стала хорошим специалистом. Одна такая на всю страну. Правда, сама никогда не летала… – Она засмеялась и укусила меня в плечо. – Зато вот теперь… С тобой.

В самом деле, за несколько месяцев она превратилась в другую женщину – дерзкую, бесшабашную. Начинали мы с миссионерской позы – она не знала и не признавала никакой другой. Потом стали экспериментировать. Это случилось стихийно: она лежала на кровати ничком и читала книгу, болтая ногами в воздухе. Я подошёл сзади, она захлопнула книгу – и тут началось! С этого момента она стала изобретательной и неутомимой. Казалось, её интересы переместились из авиации в «науку страсти нежной». Когда она сидела на мне, а я подбрасывал её «до небес», она становилась наконец собой, «женщиной воздуха». С распущенными волосами, она пела и летала, исполняя сложнейшие пируэты воздушной гимнастики. Проходил час, два, а она всё ещё не могла насытиться: то тянула меня на пол, то ложилась на стол, то вставала перед зеркалом… Постепенно она стала опережать меня если не в искушённости, то в энергии и азарте – как будто навёрстывала всё упущенное за годы одиночества.

На её лекциях я видел, как она волнует аудиторию, в основном мужскую, и гордился тем, что она – моя. Она расхаживала по сцене, демонстрировала рисунки и схемы, и в её упругой походке и звенящем голосе ощущалось не только величие человеческих свершений, но и женское счастье. Я с удивлением отмечал, что она стала ещё стройнее, а грудь выше, и она приписывала это чудотворному воздействию той энергии, которая почти ежедневно вливалась в неё с неукротимой силой. А также благодатному влиянию «воздушной» и «ковровой» гимнастики. Я начинал немного уставать, но меня заряжали её публичные выступления. Когда она, в платье, по тогдашней моде, с широкими плечами, с туго обтянутой грудью, плавно жестикулируя и с приподнятой интонацией рассказывала про историю полётов и подвигов, зал наполнялся аурой желания. Это были в основном люди деятельных, мужественных профессий – и я, сидевший в отдалении писатель. И то желание, которое она вызывала у них, переливалось в меня.

Постепенно тема воздухоплавания стала отступать в её научных интересах на задний план. На какое-то время они вообще сошли на нет – она выступала перед аудиторией, но уже не бегала по библиотекам, не корпела над конспектами, предпочитая посвящать это время домашним радостям. Она научилась хорошо готовить и любила кормить меня вкусной и здоровой пищей, даже обзавелась поваренной книгой. Она повторяла: тебя нужно как следует кормить, потому что только хороший любовник имеет право на звание человека. Однажды она мне сказала: поражаюсь тебе! Если можно вообразить атомную энергию в человеческом облике, то это ты.

Прошёл ещё месяц-другой. Однажды, вернувшись с работы, она сказала:

– Нам нужно поговорить. Очень серьёзно.

Я решил, что речь пойдёт о браке: «Мы уже давно вместе, нам хорошо, мы любим друг друга, не пора ли узаконить наши отношения, чтобы ни от кого не скрываться, вместе ездить повсюду…» И я был готов к такому разговору. Мы были прекрасными любовниками, чуткими друзьями, единомышленниками. Почему бы не стать мужем и женой? У меня не было от неё никаких секретов, наша любовь целиком наполняла меня, а порой переполняла сверх меры.

Но она заговорила о другом.

– Дай слово, что никому об этом не скажешь. Это тайна.

Я дал слово.

– Государственная! – добавила она.

Ей предложили расширить область её исследований. Включить полёты в космос и область ядерной энергетики. Ракеты, реактивные двигатели… В общем, всё, что не только летает, но и взрывается. Расщепление атома!

– Представляешь? – говорила она с сияющим лицом. – Это самый передовой край современной науки! Авиация – это перспективно, но в какой-то степени уже пройденный этап. А это – зародыши будущего. И, однако, у этих идей уже есть своя история. Египтяне и греки… Птолемей, Коперник, Леонардо да Винчи, Циолковский… Множество современных материалов, секретных! Надо постепенно готовить страну к этому будущему – уроками прошлого. Просвещать, но очень осторожно, чтобы не причинить вреда. Ты представляешь, что такое распад атома? Какую энергию он выделяет? Фантастические перспективы, неограниченные ресурсы, овладение космосом! Полёты на Луну и Марс! Но это очень опасно. Атом может послужить и миру, и войне.

Я, конечно, поддержал её новые начинания, видя, какую радость они ей доставляют. И на этой ноте любви и согласия мы опять занялись реакцией ядерного синтеза.

– Ты и есть мой реактор! – говорила она, прижимаясь ко мне. И подносила палец к губам. – Только тсс! Никому!

Я кивал, я бурлил. Но мрачное предчувствие грядущего уже коснулось меня. Вскоре её стали приглашать для консультаций во всё более высокие инстанции. Она становилась мрачной, замкнутой – и мы встречались всё реже. Она как будто постепенно исчезала из моей жизни.

Однажды пришла совсем подавленная:

– Начальство настаивает, что мне нужно улететь. А ведь я никогда не летала. Боюсь вихрей, воздушных ям. Выдержит ли сердце?

– Но почему улететь? Куда?

– В неизвестном направлении.

– Это секрет от меня?

– От меня тоже.

Она пообещала, что свяжется со мной как только сумеет. Через три дня началась война. Я долго ждал весточки от неё, ходил по всяким инстанциям – но никто ничего не смог мне сообщить. До конца войны и даже позже я всё ещё надеялся на её возвращение. Часто мне снились облака, радуги, метеориты, звёзды, галактические туманности…

Она так и исчезла в неизвестном направлении, но шестым чувством эхолокации я улавливал траекторию её полёта. Не случайно она так хотела и боялась этого: всё выше и выше.

Он ждал этого события: столичная конференция, толкотня среди знакомых и незнакомых, всплеск идей, игра амбиций… Надеялся вернуться в живую профессиональную среду, встать на твёрдую почву, которая пошатнулась год назад, после разрыва с женой. Вроде бы он делал всё что полагается, ходил на работу, писал статьи, подавал на гранты, а между тем ощущение воздушной болтанки не проходило. Вот и сейчас, на деловом завтраке, среди преуспевающих коллег, он особенно остро ощущал своё неблагополучие, треньканье какой-то жалобной струны среди решительных голосов.

За столом, кроме него, сидело трое энергичных мужчин средних лет – очевидно, кризис этого возраста их не коснулся. Съехались из разных городов. Руководитель проекта – женщина. Короткая стрижка – седой ёжик. В чёрной куртке. «Комиссарша в пыльном шлеме». Под шестьдесят. Сухие обветренные губы. Говорит веско, уверенно. Главное в ней – опыт. Она вся состоит из опыта и оставленных им следов, которые видны в каждой грубоватой чёрточке её сосредоточенного лица, в сильных смуглых руках. Как будто высечена в граните. Кажется, ничего женского в ней уже не осталось. Он смотрит на неё и думает о камнях, о пустыне, о чёрной буре – знойном ветре, несущем колючий песок. Она пробежала по нему взглядом, как будто мгновенно всё поняла, и, заскучав, заскользила глазами дальше на ресторанную публику.

Все установки по конференции были даны, точки и восклицательные знаки расставлены. Когда расходились, она попросила его через часок зайти к ней в номер, посмотреть дополнительные материалы по его теме и решить, стоит ли их включать в доклад.

Материалы оказались двумя страничками непонятно о чём. Никакого отношения к докладу. Под её пристальным взглядом он начал что-то мямлить.

– Нельзя ли определённее? – попросила она.

Он замолчал. Вдруг её лицо приблизилось, и он ощутил на губах поцелуй. Оторопел. Она отстранилась, внимательно на него посмотрела. И повторила:

– Нельзя ли определённее?

Подождала. И опять прижалась губами. Поцелуй получился коротким и сухим. Она встала, подошла, потрепала его по волосам, наклонилась. Поцелуй получился долгим и влажным.

Он нерешительно двинулся к двери. Она встала перед ним.

– Такой женщины у тебя никогда не было. И не будет. Жить хочешь?

Взяла его руку, переплела его пальцы со своими и прижала к своей груди…

Она была философом, писала книги и статьи про философию жизни, про экзистенциализм, про рациональное и иррациональное мышление. И при этом улыбалась, как женщина, одевалась, как женщина, и всё в ней было вдвойне женственно – по контрасту с её отвлечённо-умственной профессией. Он и сам был не чужд науки, но более конкретной, прикладной, и понимал, что к такой женщине нужен философский подход. Всяким дурачеством типа гадания по руке её не привлечь. Больше всего он боялся насмешки, которая сразу свела бы на нет его усилия. Но с насмешки всё и началось.

Когда они расположились в маленьком кафе при библиотеке, где только что случайно познакомились на выдаче книг, он спросил:

– Философия жизни… А чем это отличается от философии вообще? Ведь жизнь повсюду.

Она засмеялась:

– Разве? А неорганическая природа? А материальная культура? А все эти столы, стулья, чашки? Но даже и в человеке не всё одинаково живое.

– Это как? Сердце живее, чем печень? Руки живее ног?

– Нет, но бывают люди почти мёртвые, скучные даже самим себе, а бывают живые, способные и вокруг себя всё оживлять. Да и у каждого человека бывают более или менее живые минуты. Всё зависит от того, когда, где, с кем, о чём.

Он решил сделать рывок:

– Можно пример? Вот вы сейчас живая? Здесь, пока говорите со мной?

Она опять засмеялась:

– Скажу честно, не очень.

– А мне кажется, что я с вами живой.

– Будем считать это гипотезой, – загадочно усмехнулась она.

И они разошлись к своим книгам.

В Институте научной информации (ИНИ) было много отделов: физика, биология, философия… А ещё отдел общих проблем, где изучали способы получения и передачи информации и старались влезать в дела всех других отделов. Там служил Дан, который прекрасно разбирался в научной информации, намного лучше, чем во всей остальной. А Марина работала в отделе переводов. Там был великолепный штат переводчиков по разным отраслям знания, всего с одним присутственным днём в неделю. И этот день многими сослуживцами воспринимался как праздничный, потому что общение с Мариной навевало именно такое чувство.

Марина была вызывающе умна, но этот вызов воспринимался не сразу. Она говорила порой замысловато, порой просто, но даже обычные слова содержали в себе какую-то изнанку, иронический намёк или выверт, возможность всё переиначить. Если собеседник тоже был умён, это воспринималось как игра в подтекст, а если глуп – то как ехидство. Но поскольку она вращалась в основном среди учёных, её слова понимались как тонкое мерцание смыслов.

Дану часто вспоминался один разговор с ней. Тогда быстро набирала популярность теория «запутанных частиц», над которой ещё в 1930-е издевался Эйнштейн. Но сам он, по сути, её и сформулировал, как негодную гипотезу, насмешливо назвав «жутко-призрачным действием на расстоянии». А десятилетия спустя эта гипотеза начала подтверждаться, к позору и к заслуге Эйнштейна. Запутанные частицы взаимодействуют, даже если находятся в разных галактиках или на противоположных концах Вселенной. Действие, произведённое на одну частицу, мгновенно влияет на состояние другой, независимо от расстояния между ними; а это означает, что скорость света, вопреки основному постулату Эйнштейна, может быть превышена. Между запутанными частицами есть загадочная связь, природа которой ещё неизвестна науке.

Тогда, в годы взлёта этой теории, Дан спросил у Марины, как лучше перевести с английского entangled particles: «запутанные» или «перепутанные»?

– Чаще переводят «запутанные».

– А в чём разница? Может быть, здесь есть тонкий физический смысл?

Она засмеялась:

– Физического, кажется, нет, а романтический есть. Если частицы просто влюблены друг в друга, значит запутались. А если поженились, значит уже перепутались.

Этот ответ не оставлял его в покое. Всё время Марина воображалась ему как «запутанная» частица. А лучше бы «перепутанная». С ним самим.

Не только говорить с Мариной, но и просто созерцать её было захватывающим приключением. Взгляд мужчин притягивали неуловимые очертания её груди. Трудно было определить её «на ощупь взгляда» – она не носила обтягивающих кофточек, оставляя любознательных в неведении. Её одежда была не мешковатой, а достаточно свободной, чтобы обрисовывать движение груди, но не её форму. Это усиливало её притяжение, желание коснуться того, что скрыто от взгляда.

– У неё таинственная грудь, – сказал один острослов из отдела философии. – Мы как агностики перед загадкой божества: не можем ни утверждать, ни отрицать его свойства и даже само его существование.

Или, как шутил другой, «нам дано воспринимать её энергию, но не сущность». Если сущность недоступна для прямого познания, то энергия воспринимается непосредственно, то есть воспламеняет. И действительно, при движении там проступала динамика пространства, которое жило, дышало, перемещалось, сминало ткань, играло складками, но своей сложной топологией ускользало от простых геометрических решений. Это было место силы, место жизни, за ним можно было завороженно следить, как за очертаниями набегающих волн.

Две-три женщины из институтского окружения, задумав подражать Марине, приобрели блузки и платья свободного покроя, но на них эта одежда выглядела бесформенно, грудь вообще не просматривалась. В чём тут загадка? Один философ предположил, что женская грудь существует в двух состояниях: как материя, которая замкнута своей формой, – и как энтелехия, которая сама формирует своё пространство. И только во втором случае, у редких женщин, свободный покрой даёт ощущение подвижной наполненности.

Гипотезу эту обсудили, но лучше всех выразился сотрудник отдела биологии, который в свободное время писал стихи. Он смотрел на Марину с обожанием и назвал её «живогрудой». Это определение стало передаваться из уст в уста, и если о какой-то даже незнакомой женщине говорили «живогрудая», то у мужчин от одного этого слова возникало волнение в крови.

Среди тех, кого волновала Марина, Дан был далеко не самым заметным. Но у него была одна привилегия. Они были на «ты», потому что вместе учились в университете, правда, на разных отделениях: она – на английском, он – на прикладной лингвистике. Они вращались в разных компаниях, почти не пересекались. А когда года два спустя он встретил её в ИНИ как коллегу, она уже выросла в ту удивительную женщину, которую все мужчины, ещё не равнодушные к таким чарам, боготворили.

Всё шло своим чередом; женщина не отвечает за чувства мужчин, если сама на них не отвечает… И если бы не случайный разговор, жизнь повернулась бы иначе. Точнее, не повернулась бы, а продолжала свой бег по избитой колее.

Как-то в обеденный перерыв в институтской столовой Дан разговорился с Игнатьевым, шефом отдела физики и в своём деле немалой величиной. Ещё не так давно разработки этого отдела гремели на весь институт и даже по всей стране. Мультиверсум, гениальный Эверетт, квантовые эффекты, принцип нелокальности, кот Шрёдингера, живой или мёртвый… Дан полюбопытствовал, как лично он, Игнатьев, в те героические дни успевал добыть и переработать столько информации по самым горячим следам мировой науки?

Игнатьев усмехнулся:

– Были хорошо налажены переводы. Переводилось всё, что мне было нужно.

– А в нашей институтской библиотеке этих источников не было?

– Не было.

– Переводила Марина? Лично для тебя?

– Ну что теперь греха таить…

– Повезло тебе!

– Ну, знаешь… Личный спецхран.

И Игнатьев пошловато улыбнулся.

– И как долго был открыт этот спецхран?

– Пару лет, а может, и дольше.

– А потом закрылся?

– Закрылся. Но и актуальность проблемы для нас исчерпалась… Потому что перескочила наша страна в совсем другой мир. Не квантовый, а… конфликтовый. Какой там Хью Эверетт, когда у нас своих проблем выше Эвереста…

И Игнатьев стал скучно рассуждать о том, как урезаются расходы на науку.

Дан вернулся в свой крошечный кабинетик… С кем? – с Игнатьевым?! С этим… с этим… Он вдруг физически ощутил боль в сердце и потёр себе грудь. Ночь не спал и довёл себя, как говорилось в институте, до состояния плазмы.

Хотя Марина проводила на рабочем месте только день в неделю, с ней можно было связаться и в другие дни: забежать к ней домой или посидеть в близлежащем сквере и там что-то срочное перевести, обсудить. Дан ей позвонил и попросил о встрече. Была середина осени, зелёные листья мешались с жёлтыми, и растрёпанные листья клёнов уже бесстыдно багровели среди холодных полутонов.

Расположились у неё в квартире на кухне. Он никак не мог сообразить, какой уместный вопрос ей задать, а поскольку в голове крутился их давний разговор о частицах, он об этом опять спросил, чувствуя, что теряет нить разговора, ещё его не начав. Как лучше перевести: «запутывание» или «запутанность»? Или, может быть, «перепутанность»?

Марину удивило возвращение к старой теме.

– «Запутывание», – сказала она, – это процесс, а «запутанность» – его результат. Зависит от того, что ты хочешь сказать. А «перепутанность» в переводах встречается редко. Это, наверно, такое состояние, когда всё уже так запуталось, что распутать нельзя, – и засмеялась.

Но, внимательно взглянув на Дана, поняла, что с ним происходит что-то неладное. Губы дрожали, взгляд лихорадочно бегал по стенам.

– Ты с Игнатьевым обсуждала этот вопрос? – спросил он.

– Уже не помню, – ответила она. – Мало ли их было, всяких вопросов.

– Но вообще ты хорошо знаешь Игнатьева?

– Почему я должна тебе докладывать? – Она пожала плечами. И вдруг осеклась: – Что с тобой? – спросила тревожно.

– Ты? Ты! – запнулся он. – Ладно, больше не будем об этом.

И вдруг его захлестнули рыдания. С каждым тяжёлым всхлипом он пытался взять себя в руки, но от этого его только сильнее трясло. «Ты! Ты! Ты!» – вырывалось у него и вновь тонуло в рыданиях. Он изо всех сил сдерживал слёзы, но они лились потоком. И при этом раздавался пронзительный писк с присвистом, переходящим в завывание. Как он был отвратителен сам себе! А главное, судороги охватили голову, плечи – не унять.

– Что с тобой, миленький? Тебе плохо? Ради бога, успокойся!

Она крепко обняла его и прижала к груди. Уткнула его плачущее лицо в ту самую грудь, таинственность которой ему и многим не давала покоя. Там ощущались движение и сила. И вдруг ему стало удивительно хорошо, отчего он ещё сильнее заплакал, но это уже были слёзы освобождения, прощания с горем. Да, там была энтелехия, и он прикасался к ней, ощущал её всем лицом, вбирал в себя каждой клеточкой. А она всё крепче прижимала его голову к своей уже мокрой от его слёз груди и шептала:

– Успокойся, миленький!

Потом отпаивала его горячим чаем. Подвела итог:

– Видеть мужские слёзы доводилось. Но не помню, чтобы кто-то так рыдал… Прямо дыру прожёг. Ты вообще такой горячий?

Она разгладила прилипшую к груди кофточку, проверила ладонью, высохли ли у него глаза, лёгкими прикосновениями рук взбила его волосы и поправила свои. Он ещё раз изумился соразмерности всех её жестов.

– Как всё запутанно! – сказала она.

А он, как допущенный к тайнам энтелехии и уже набравшись смелости, вдруг выпалил:

– Запутаться мало. Я хочу перепутаться!

– Ладно, – сказала она, – мне ещё нужно самой разобраться… в деталях квантовой физики. А сейчас иди. Завтра около полудня приходи вон к тем клёнам. Может быть, я к тебе спущусь.

Так и произошло. На следующий день клёны ещё больше побагровели, и она к нему спустилась. А потом он к ней поднялся.

– Зачем ты опять звонишь? – спросила она. – Ведь мы уже договорились, что этого больше не будет.

– Договорились, – подтвердил он. – Не будет.

– Зачем тогда длить это мучение? Ты же понимаешь, что если живое страдает, его лучше сразу убить.

– Я иначе на это смотрю. Такие отношения, как наши, столь редки и драгоценны, что их нужно сохранять какие есть.

– Зачем? Мы же видим, что ничего не получается. У нас разная жизнь.

– Ты знаешь, что такое стволовые клетки?

– Нет, но о них все говорят.

– Это просто клетки. Всякие. Ещё не определились. Как ствол, из которого растут разные ветки. Из них может получиться всё что угодно. Клетки кожи, мышц, нервной ткани, сердца, печени и почек, кроветворные… Любые органы.

– А мы тут при чём?

– Наши отношения – это стволовые клетки. Из них может вырасти всё что угодно. Кто-то вдруг заболеет. Или сойдёт с ума. Или прославится. Уедет на край света. Станет святым. Мы должны быть вместе. Даже на расстоянии. Такая это сильная связь. Эти клетки могут пригодиться организму в любой ситуации. Для спасения жизни. Для возрождения повреждённых тканей.

– Ты о чём? О великой дружбе?

– Не шути. Такими вещами не шутят. Это жизнь в самой широкой форме, известной науке.

– И что отсюда следует не для науки?

– Мы не должны терять друг друга. Как бы ни было больно, но это жизнь, и она сама исцеляет свои раны. Стволовые клетки сами себя регенерируют.

– Скажи короче. Ты хочешь ещё раз встретиться? В самый последний раз?

– Да, но чтобы он не был последним. Из этого может вырасти что-то чудесное.

– Завтра в шесть вечера. Там же. Не забудь свои стволовые клетки.

– Я люблю тебя.

– Если я не приду, значит никакого раза вообще больше не будет. Может быть, я и люблю тебя, но сама себя ненавижу за это.

Она выключила телефон – и уже вскоре кому-то объясняла:

– У нас завтра собрание. Актуальная повестка: как стволовые клетки влияют на продолжительность жизни в стране и в мире. Не прийти нельзя.

Они мчались навстречу друг другу по институтскому коридору, длина которого невольно ускоряла шаг, – и чуть не столкнулись.

– Ой, – сказала она. – Привет! Ты-то мне и нужен.

Молодые, подающие надежды учёные, аспиранты. Она – психолог, он – историк. Встречались в общих компаниях, добрые приятели, ничего личного. Оказывается, она проводит серию тестов-экспериментов по теме своей работы, что-то вроде «типы взаимодействия личностей в профессиональной среде». Он очень пригодился бы ей как испытуемый.

– Два раза придёшь ко мне в лабораторию. Зато много нового узнаешь о себе, – пообещала она.

Кому же не хочется узнать о себе, да ещё от такой очаровательной лаборантки?

Его особенно возбуждала в женщинах леность и прохладца, когда они отдаются вполсилы, как бы между прочим. С одной из коллег они как-то оказались наедине в офисе: готовили служебный документ, обсуждали детали. Оба занимались литературой, в том числе пушкинским наследием, а тут приходилось корпеть над канцелярской рутиной. К тому же отношения между ними сложились сухие, натянутые, поскольку к Пушкину они подходили с разных сторон. Он – с эстетической, она – с биографической. Он прослеживал линию Пушкин – Пастернак, а она Пушкин – Ахматова. Сейчас, в этом тоскливом согласовании официального текста, в натужном поиске обтекаемых фраз, между ними повисло раздражение, уже готовое взорваться.

– Нет, так не пойдёт, – в очередной раз она отклонила его вариант.

Угрюмо и надменно замолчала. Рыжеватые волосы с медным отливом. И вдруг он почувствовал острейший укол желания. В очередной паузе, когда работа опять застопорилась, он вдруг набрался смелости – и бросился как в омут.

– Можно поделиться гипотезой? Бывает, что накипит на душе, и весь свет не мил, и тогда вспоминаешь о роскоши простого человеческого общения. Помните у Пастернака: «Роскошь крошеной ромашки в росе, / Губы и губы на звёзды выменивать!»? Представьте, что мужчина обратился бы к женщине с большой человеческой просьбой. Он знает, что безразличен ей, и этим она ему особенно дорога; пусть такой и останется, бросит ему частицу себя с презрением, как подачку. Могла бы она ему ответить: «Если уж так хотите, вот, пожалуйста… а мне всё равно. До такой степени, что я и противиться не буду. Отговаривать, объяснять – себе дороже»?

Она усмехнулась и задумалась.

– Если уж очень безразличен, то могла бы. Вспоминается Ахматова: «Когда душа свободна и чужда медлительной истоме сладострастья…»

Поправила рукой волосы. Загадочная улыбка. Вопросительный взгляд.

– Да, здесь.

Она подошла, приподняла подол, сбросила трусики и села к нему на колени, выгнувшись и запрокинув руки за голову. Выставила вперёд груди, небрежно полуприкрытые свободной блузкой. Уселась на него как на медицинский прибор или спортивный снаряд. Чуть-чуть поёрзала, как будто выполняя предписанное упражнение. Холодно, с ленцой, отвернувшись и безучастно разглядывая стену. Её коленки двигались при этом машинально, будто она сбегала со ступенек или скакала через верёвочку, даже не замечая, что делает. И от этой её лени, от равнодушных поёрзываний он почти мгновенно кончил так горячо и порывисто, что она чуть с него не слетела. Извинился. И почувствовал, что хочет ещё сильнее.

Она удивилась, пожала плечами и опять присела, всё так же безучастно поёрзала. Но он держался крепко, наливался силой в ответ на её равнодушие. Она опять заскользила, с презрительно-отсутствующим видом, как бы поторапливая его, чтобы поскорее с него соскочить; но он всё глубже заходил в неё. Бретельки соскользнули с её плеч, груди покачивались перед его лицом, чуть обвисшие и тоже как будто ленивые, тяжёлые, со вздутыми крупными сосками… И вдруг он почувствовал её участие. Она ещё круче выгнулась, почти касаясь грудями его лица, запрокинула назад голову, а колени её напряглись и сжали его бёдра. В её скольжении всё ещё чувствовалась небрежность, но уже намеренная. Неохотно, отстранённо, с ленцой, но уже явно заигрывающей, ускользающей – и зовущей к погоне.

«Только бы не сдаться, пусть придёт первая», – думал он, стараясь и себя настроить на такую же ленивую волну, расслабленность, безучастность.

Вдруг она охватила его голову, прижала к себе и расплющила груди о его лицо. Под его губами оказалась ложбинка, которую он лизнул, – чуть солёный вкус и ореховый запах. Она положила его руки себе на бёдра, чтобы он ещё глубже в неё вошёл. Завершила сильными толчками, к которым он хотел добавить свои, – но решил сберечь до возможного нового захода.

Она продолжала восседать на нём, слегка обвиснув всем телом и уткнувшись лицом в его шею. Когда он попытался погладить ей волосы, она отстранилась, встала, поправила бретельки и молча вышла из комнаты. Он решил, что она не простит ему своей капитуляции – и всё кончено…

Но через несколько минут она вернулась. Легла боком на пол, подложив себе под голову неведомо откуда взявшуюся подушку. Он прилёг сзади и редкими, медленными толчками входил в неё, а она, отвернувшись, почти не двигалась ему в ответ. Их обуяла такая лень, что они не заметили, как закончился рабочий день и в коридоре послышались шаркающие шаги уборщицы.

На следующий день, быстро покончив с документом, они сидели за тем же столом и с увлечением писали совместную статью «Загадка холодного эроса» – в основном на пушкинском материале.

Он говорил, она записывала:

Она говорила, он записывал:

Так они писали, чередуясь, почти без помарок. Он предложил сесть опять ближе друг к другу, то есть к предмету изучения. «Глубже в него проникнуть…» Но она так увлеклась, что в ответ только нетерпеливо повертела ручкой и погрызла её кончик.

Подкралась уборщица, неодобрительно взглянула на них и сурово подмела пол, пытаясь разглядеть на нём пятна. Но всё было чисто и непорочно, следы вдохновения остались только на бумаге и на мониторе.

– Странно, – сказал он. – Сколько споров и нервов было вчера. А теперь, оказывается, у нас общий стиль. Нейтральный, без пафоса, несколько заторможенный.

– Ну а как ещё писать о холоде? – отозвалась она. – Холодно!

– Не снять ли некоторые повторы?

– Повторение – мать наслаждения. – Она засмеялась, и в её глазах промелькнул то ли знак вопроса, то ли многоточие.

– Предлагаю интригующее заглавие: «Загадка холодного эроса: игры власти, фригидность и неизведанный путь к наслаждению».

– Отлично! А в письме в редакцию укажем: статья написана на основе экспериментальных данных.

Он засмеялся:

– Вопрос в том, достаточно ли этих экспериментальных данных?

– Для чистоты эксперимента нужно сменить роли, – решительно сказала она. – Надоело фригидничать! Теперь твоя очередь. «Смирись, гордый человек!»

Он в знак смирения лёг на пол и прикрыл глаза, а она бережно подложила ему под голову всё ту же подушку – и пустилась во весь опор. Он еле шевелился в ответ – и вдруг задумчиво произнёс, скользя взглядом по потолку:

– А ведь это не просто наша первая совместная проба пера, не просто статья для журнала… Подымай выше! Это – будущая международная конференция! Даже конгресс! Бросим клич всему научному сообществу, созовём самых холодных – и зададим им жару! «Поцелуй на морозе. Новые горизонты желания». Каково?

Крылатый эрос пускался в новый полёт – уже над всем миром, над полярными льдами, над дыханием стужи – чтобы и там зацвела жизнь!

Много лет назад меня пригласили на один семестр преподавать в северной европейской стране. Балтийское море. Маленький университетский городок на берегу живописного залива. Для купания холодно, но в самый раз для прогулок по песчаным, телесного цвета дюнам.

Там я познакомился с местной преподавательницей, которой было поручено опекать гостя. Точнее, я возобновил давнее знакомство с ней. Выяснилось, что в Москве мы уже встречались по какому-то не очень значительному поводу, вроде выступления в клубе, и она даже заходила ко мне домой, чтобы всё обсудить. Я вспомнил, как она стояла у книжного шкафа, скрестив руки на груди, – и как я ни старался, всё время попадал взглядом на её руки и грудь. Красивая, степенная, с лёгкой осанкой, плавной походкой. Это воспоминание сразу сблизило нас: оказывается, мы знакомы уже не пять минут, а десять лет…

Её муж преподавал язык и литературу в нескольких часах езды отсюда. Когда-то он занимался наукой, был в курсе новейших тенденций, общался с крупнейшими учёными и сам подавал большие надежды. Диалог культур, знаковые системы, миф, интертекстуальность, коммуникация, вероятностные методы… Но его профессиональная судьба не сложилась, он преподавал в школе, правда элитной. Я надеялся на долгие разговоры с ним, тем более что в университет я был приглашён по его инициативе. Но он редко приезжал к жене и оказался не слишком расположен к общению. Она призналась, что у него давнишняя меланхолия, и его склонность к молчанию и одиночеству вызывает тревогу.

Она приходила на мои семинары, потом мы с ней подолгу гуляли, и наши разговоры становились всё откровеннее. Когда она познакомилась с мужем, он шёл в гору, был сильным, надёжным, мыслящим. А она была чувственной… Тут прозвучало её признание, которое запомнилось мне навсегда.

– Когда я достигаю определённого состояния, уже на пределе, – она понизила голос, – я начинаю видеть ярко-фиолетовый цвет, он как будто слепит меня. Жгучий, раскалённый. А потом бывает и так, что я плачу навзрыд и теряю сознание.

У меня в ответ на эту исповедь всё дрогнуло внутри. Представилось, что я сам мог бы стать источником такого фиолетового экстаза. Счастливый муж! Владеть женщиной, которая настолько глубоко и самозабвенно переживает близость!

Вскоре после этого она собралась навестить мужа и предложила мне поехать вместе – развеяться, побродить по городу. Остановиться – на одну ночь – в их квартире. Мы ехали автобусом, поездом – и за время этой поездки по живописным местам ещё больше сблизились. Правда, последующий разговор за ужином между всеми тремя, хотя и скользил вокруг любимых литературных и исторических тем, получился вялый.

Признаться, мне плохо спалось в эту ночь в их маленькой квартире, где меня отделяла от супружеской спальни только тоненькая дверь. Я воображал фиолетовую вспышку – супруги не виделись недели три. Я напряжённо вслушивался и сам себя не понимал: не был влюблён, но с ревностью воспринимал страсть этой женщины к другому, пусть даже к мужу. Однако стонов, рыданий или шума от обморока не было слышно – никаких звуков вообще. Сначала приглушённые реплики, а потом провал в полную тишину. Когда мы возвращались, я спросил её о состоянии мужа, она только пожала плечами.

Теперь я приступаю к главному. Она занималась словесностью, но по призванию, как оказалось, была целительницей. Быть может, энергия, которая невольно скапливалась в ней, искала иного выхода. Она верила, что может лечить ею, передавать её другим. В этой быстро растущей сфере народной медицины было много направлений, целителей, магов, кудесников, даже дипломированных врачей, которые шли своими непроторенными путями, вступая в сложные отношения с официальной наукой. Она давала читать мне тонкие брошюры доктора Петрова, терапевта Иванова и народного целителя Сидорова – имён их не упомню. Чтение вызывало у меня не то что скуку, но недоумение, поскольку все эти техники не имели никакого отношения лично ко мне, к моему телу: оно жило само по себе и не страдало от нехватки энергий. А для моей коллеги это было не просто любопытство или любительство: она проходила стадии подготовки в одной из самых признанных и популярных методик – рэйки и каждый год получала дипломы об очередной степени посвящённости.

Я не понимал, почему наши разговоры всё больше переходят на рэйки, на изумительные возможности не только целительства, но и душевно-телесной гармонизации вполне здоровых людей. Срок моего семинара подходил к концу, до отъезда оставалось дня три. И вдруг она предложила провести со мной сеанс этого самого рэйки.

– Что мы с вами всё время говорим об этом, только изнуряя ум. Это всё равно как показывать цветы в темноте. Нужно включить внутренний свет, тогда сами всё увидите.

Тут я вспомнил фиолетовую вспышку…

И вот на следующий день она включила свет, точнее, погасила его. Сеанс лучше проходит в темноте, под тихую восточную музыку. В выданном мне кимоно я растянулся на тахте, она наклонилась надо мной и стала колдовать руками.

Тогда я впервые стал понимать, что такое руки. Она водила их надо мной, не прикасаясь, но я чувствовал, как теплеет пространство вокруг меня и через него начинают течь какие-то флюиды, словно потрескивают молнии, и нежные разряды этого электричества входят в меня – не возбуждают, а успокаивают, но при этом наполняют силой. Потом она от этих отдалённых пассов перешла к контактным, стала касаться некоторых точек тела – на лбу, на плечах, на груди; и от этих точек действительно шла энергия, которая превращалась в теплоту, в полноту дыхания, в тихую радость тела. Ни разу она не дотронулась до средоточия моих мужских нервов и даже во время воздушных пассов избегала приближаться к нему. Но я чувствовал, как флюиды, пробуждённые ею в других частях тела, стекаются туда, хотя и без всякого наружного проявления. Суть была не в этом боевом органе, а в её руках, в этом сочетании усилия и податливости, нежности, загадки и соблазна. Это были руки колдуньи. Не думалось ни о чём – только о её руках, которые сосредоточили в себе всё то, что мужчина понимает под женственностью: то, что владеет им, когда ему кажется, что он всем владеет. Хотелось, чтобы они забирали меня целиком, проникали внутрь…

Она покинула меня, оставив наедине с музыкой, потом вернулась, включила свет. Что? – спросила она одними глазами. – А я и впрямь стал лучше видеть внутренним зрением и сразу понял её вопрос.

– Руки, – сказал я, – невероятные руки!

Она поднесла их ко мне, я хотел их поцеловать, но не стал этого делать, а только лежал и смотрел на неё, и, видимо, в моих глазах она увидела, что я мысленно целую её ладони.

– Вот видите, – сказал она мне, – а ведь это только первый сеанс. Сколько времени мы потеряли, пока занимались болтологией.

– А что дальше? – спросил я. – Куда двигаться после этого?

– Есть три формы рэйки, – объяснила она. – Рэйки себе, сеанс другому человеку и получение сеанса от другого человека. Да, другой человек, получив энергию рэйки, особенно если впервые, настолько переполняется ею, что становится её благодатным источником для того, кто провёл с ним сеанс. Вчера я провела его с собой, сегодня с вами, завтра вы проведёте его со мной.

Остаток дня у меня прошёл во внутренней борьбе. Мне очень хотелось провести с ней сеанс рэйки. Но я понимал, что силы мои окажутся на пределе: я могу не выдержать напряжения и коснуться её совсем не так, как положено и как накануне она касалась меня. Как я буду водить руками над её полуобнажённой грудью? Как буду в темноте трогать её плечи, живот, не давая волю своим тёмным желаниям? Я измучу себя – или превращу это таинство исцеления в любовную схватку. Где гарантии, что она не захочет искать вместе со мной фиолетовый свет? Что не упадёт в обморок? Что я буду делать с ней, пришелец в чужом городе и налётчик в чужой семье? Если она оттолкнёт меня или привлечёт к себе – это будет одинаково плохо. Это разрушит всё то, что складывалось между нами и обещало, быть может, прекрасный фиолетовый союз в будущем. Я посмотрел на свои руки. Что я буду делать с ней этими глупыми, топорными руками? Какую энергию я смогу ей передать?

На следующий день меня попросили провести итоговые консультации со студентами, и мы не встретились. Так решило за нас провидение или случай. А потом мне уже было пора собираться в дорогу, складывать вещи, и она помогала мне. Про рэйки мы не заговаривали. На прощание она сказала:

– Надеюсь, вы ещё побываете у нас. Жаль, если вы остановитесь в самом начале пути. У вас определённо большой потенциал к приятию, а вероятно, и к передаче энергий.

– Конечно, – сказал я. Она глазами задала мне вопрос, который я понял, но предпочёл не ответить. Она отвезла меня в аэропорт. Мы обнялись, попрощались – оба старались выглядеть строже, чем хотелось.

Я позвонил через день: долетел благополучно, всё в порядке, а как у вас? – всё в порядке.

Потом отдался суете дел, но всё время чувствовал на себе прикосновения её рук, тепло, искры, магнитное притяжение…

Позвонил только через год.

– Страшная история! – сказала она. – Муж по дороге домой не справился с управлением. Шёл дождь. Налетел на дорожный столб. Умер почти мгновенно.

Мы долго молчали. Она продолжала:

– Теперь я могу это выговорить, а раньше не могла, – мне кажется, он инсценировал несчастный случай. К тому всё шло.

Опять долгое молчание.

– Вы занимались с ним рэйки? – спросил я.

– Да, он подавал большие надежды. Принимал в себя много энергии… непонятно только, куда она уходила… У него были талантливые руки. Он мог стать виртуозом…

– Простите, что долго не звонил.

– Я ничуть не в обиде, наоборот, это говорит о вашей чуткости. Вы ждали. Безотчётно, бессознательно. Это случилось всего месяц назад. Вы почувствовали новые обстоятельства…

Мне вдруг почудилось, что её волшебные руки простёрлись через континент и опустились мне на плечи…

Это был последний наш разговор.

Когда он проснулся, она лежала уже с айфоном в руках, просматривала блоги и телеграм-каналы. Он придвинулся к ней, приобнял. Спросил:

– Я тебе не мешаю?

– Нет, даже приятно, – ответила она, не отводя глаз от экрана.

Он до глубины души ненавидел этот айфон, но опасался проиграть в открытой борьбе с ним и заслужить кличку «эгоиста», которому наплевать на весь остальной мир. Поэтому вслух позволял себе только беззлобные шутки, называя его «афиген». Наглый, порочный субъект, который прямо под боком занимается с его женой «четвёртым» видом секса – визуальным. Фаллоимитатор для глаз. Особенно невыносимый по утрам, когда всё так нежно, желанно, духоподъёмно.

Впрочем, иногда он ценил этого урода за моменты приятного времяпрепровождения под сенью девушек в цвету.

– Катька запостила свой отдых на Мальдивах. – И жена показывала ему подругу, смело раскинувшуюся на солнечном песке.

– Послушай, что Надя наговорила. – И прокручивала нежное воркование со словом «целую» в конце.

А поскольку ему были известны от жены подробности личной жизни её подружек, то эти картинки и голоса наполнялись для него магией присутствия и осязательных грёз.

Пока он проявлял настойчивость, она не отрывала глаз от экрана, но всё-таки сочувственно спросила:

– Я тебе не мешаю?

– Нет, даже приятно, – в тон ей ответил он.

В самом деле, есть особая прелесть в этой развилке чувств, когда одна часть любимой – твоя, а другая остаётся недоступной. Вечное ускользание за горизонт – а за чем ещё мы так гонимся, как не за тем, что ускользает? Он усилил напор… И соперник наконец сдался – был отброшен на прикроватный столик. Пискнул, но было уже не до него, мир мог и подождать…

Теперь была его очередь уходить за горизонт – думать о Кате, о Наде, окутывать себя облаками грёз, пока жена с нарастающим пылом отвечала на его напор. В конце концов два горизонта догнали друг друга, слились – и в небе вспыхнула радуга…

Айфон опять пискнул. Она лениво потянулась к нему рукой, неосторожно, не глядя, нажала, – и прозвучало голосовое послание. Мужской баритон игриво произнёс: «Соскучился!»

– Простите, я очень ценю вашу дружбу, могу ли я попросить вас об одном одолжении? Это деликатная просьба, пусть она останется между нами.

– Да, конечно. Я слушаю вас.

– Вы ведь знаете, что я давно живу один, и бывают моменты, когда просто физически страдаю от одиночества.

– Понимаю. Как я могу вам помочь?

– Не могли бы вы немного побыть со мной? Я ничего неприличного не предлагаю. Я соблюдаю все правила ЭЭ.

– Что я могла бы сделать для вас?

– Приезжайте, посидите со мной немного. Я слегка обниму вас. Прижмусь щекой к вашему плечу. Вдохну ваш милый запах. Ваша стыдливость не пострадает.

– Я понимаю вас, но зачем вам нужна я или кто-то ещё? Вы ведь знакомы с эротроном? – голос едва уловимо сменил тональность. – Новейшая модификация лишена недостатков предыдущих. Голографический дисплей для создания полностью погружающего визуального и сенсорного опыта. Тончайшая адаптация к различным предпочтениям: прикосновение, температура, давление… Экологически чистые, гипоаллергенные, нетоксичные, биоразлагаемые материалы. Встроенная система самоочистки использует ультрафиолетовое излучение…

– Да простят мне высокие технологии, я скучаю по живому, я умираю без живого.

– Боюсь, я не смогу пойти вам навстречу, это всё-таки роняет моё достоинство. Одиннадцатое правило.

– А если я скажу, что люблю вас? Безумно, мучительно, и все мои жалкие слова – это лишь повод вас увидеть.

– Безумно и мучительно? – переспросила она.

– Да. И нежно и возвышенно, – поспешно добавил он. – Будем говорить начистоту. Я ни о чём не прошу, я умоляю о чуде. Когда я думаю о вас, во мне зажигается огонь, готовый расплавить всё вокруг. Любовь! Так поражает молния, так закручивает смерч. Схваченные непостижимой силой, мы слепляемся в одно существо, а весь окружающий мир исчезает, словно сметённый ядерной бурей. Ураган, пожар, вулкан…

– Ядерная буря? Пожар? Вулкан? – Он уловил ещё одну перемену в её тоне. Она перешла на «ты»: – Ты хочешь, чтобы мои коралловые врата раскрылись навстречу твоему нефритовому стеблю?

– Да, да! Ты прекрасно это сказала! Скорее приезжай!

– Я уже лечу на крыльях желания. Врата распахнуты настежь. Всё будет твоё. Я буду засыпать с твоим волшебным корнем в себе, ты будешь медленно и неотвратимо врастать в меня, мы станем, как ты и мечтаешь, одним существом. И даже когда мы пойдём гулять по нашим прекрасным окрестностям, я буду осязать тебя в себе. Я умру, если ты перестанешь меня желать! Любовь до последнего вздоха! Любовь до смерти!

– Когда ты приедешь?

– Я уже здесь, милый, стою у порога. Ты не узнал меня? А кто ещё мог бы так откровенно с тобой говорить? Ты получишь всё, что я обещала, мы задохнёмся от поцелуя.

– Я тебя не вижу.

Телефонный разговор оборвался. Он приоткрыл дверь, огляделся. Никого. Пахнуло холодом, хотя лето было в разгаре. Может быть, она ошиблась адресом и стоит где-то у соседнего дома? Набрал её номер. Включился автоответчик:

– С вами говорит программа искусственного интеллекта, которая по заказу клиентов включает голосовой ответ на тревожные и аномальные сообщения. Наш алгоритм «Горное эхо» работает по схеме смыслового и стилевого усиления встречных реплик. Коммуникант несёт полную этическую ответственность за свои слова. Исходя из ваших запросов, мы ответили на них максимально благоприятным образом.

Тематический контент: сила желания.

Психологический диагноз:

А: витомания, болезненная страсть к живому.

Б: сексопатия, склонность к тотальной деструкции на почве повышенного влечения.

Стилевая шкала языка: от поэтического до обсценного.

Иноязычные элементы: китаизм.

Резюме: Любовь до смерти существует, но наличие постоянного неиссякаемого влечения зависит от индивидуальных особенностей пары.

Онтология: Есть два способа совпадения любви со смертью.

А: продлить любовь до естественной смерти;

Б: сократить жизнь до естественного окончания любви.

Реализация по коммуниканту: вариант Б. Система управления циркуляцией воздуха.

Обращайтесь к нам по всем интересующим вас вопросам. Страхуйте ваш умный дом от возможных ошибок. Этика превыше всего! Приятного дня!

Однажды ему приснилась оргия в кругу коллег. В его финансовом учреждении служили в основном женщины, и он оказался в маленьком зале заседаний. Все сидели на своих местах, только раздетые или полуодетые, и дополнительные стулья были расставлены по углам для удобства индивидуального общения. Считалось, что время от времени среди сотрудников следует поддерживать дух коллегиальности. Он устремился к самой миловидной, и она его приняла; потом его ревниво потянула к себе другая; затем прижалась секретарша; потом потребовала начальница… Всё это было дико, несусветно – и так ярко, что, проснувшись, он долго приходил в себя, стряхивая наваждения знакомых лиц и фигур. В оргиях он раньше никогда не участвовал, ни наяву, ни во сне. Любопытно всё-таки: первая оргия. Решил записать, чтобы потом, на свежую голову, разобраться в деталях. Тающий обрывок летучей гряды иных миров.

Какой-то голос шепнул ему, что не стоит записывать, а тем самым и увязать в той боковой ветви мироздания, куда ему случилось забрести. Всё-таки знаки материальны, и неизвестно, куда это заведёт. Рукописи не горят, записанные сны тоже. Лучше просто стряхнуть это видение, стереть из памяти, чтобы оно не повлекло последствий в реальности, – пусть не слишком увлекательной, но удобной. Зачем тащить за собой в дружный коллектив эмоциональный послед этой чудовищной галлюцинации? Тем не менее он всё подробно запечатлел, а там, где на воспоминания набегала рябь, чуть-чуть дорисовал воображением. Одна завязала ему глаза своим лифчиком и требовала играть с ней в жмурки. Другая бросала ему издалека золотые монеты, которые на лету превращались в пчёл и жалили его в губы. Третья презрительно на него поглядывала, сомневаясь в его достоинствах, и смеялась ярко накрашенным ртом, когда он прижимал её к стене и доказывал… По мере того как он увязал в пикантных подробностях, ему становилось не по себе, но, как добросовестный финансист с привычкой к точности, он зафиксировал всё до мельчайших деталей.

На следующий день отделу предстояло подготовить важное письмо в вышестоящие инстанции о перспективах работы и планах действий. Все должны были заранее прочитать документ и внести поправки для всеобщего обсуждения. В одном из параграфов упоминалось о «преодолении европоцентристского уклона в экономических стратегиях». Он, как самый грамотный и дотошный в отделе, поправил ошибку – убрал ненужный дефис, нажал «сохранить». И вдруг слово «европоцентристский» размножилось и, хотя и в правильном написании, издевательски заплясало по всему тексту. Вроде как чёрточка оказалась чертовкой и сыграла с ним злую шутку, вызвав цепь хаотических команд.

Выглядело это примерно так:

И так все пять страниц. Это была буйная и опасная оргия всего текста, который кривлялся, высовывал язык и подвергал поруганию священные заветы их компании в её неустанной работе на благо отечества. Конечно, это было нелепо, гротескно, никто в здравом уме так бы не написал, – но получился самый настоящий манифест, который, прячась за дурацкий глитч, проводил антигосударственные идеи. Он почувствовал, что опять угодил в ту самую боковую ветвь мироздания, куда ему не следовало соваться. Оргия так оргия! – раз ты бесчинствовал во сне, составил документик со всеми подробностями, – теперь получай оргию уже в большом документе. Простые и неотменимые правила: всё сделанное возвращается к тебе как воздаяние. Ужас! В тот момент, когда он нажал клавишу «сохранить», этот текст стал доступен всем сотрудникам и начальству. Ну конечно, это будет воспринято как идеологическая диверсия под видом якобы технического глитча. Почему-то этот казус случился не с сотнями других слов, а именно с этим, взрывоопасным.

Он вдруг понадеялся, что это тоже сон. Потёр глаза, ущипнул за ухо, но не проснулся. Это была та самая неостановимая оргия сна, которая выползла в реальность и разбушевалась. И тут же пришла записка от коллеги, бросавшей в него монеты: «Ты что, с ума сошёл?» А вот и от начальницы, с которой он достиг пика перед тем, как проснуться: «Я в полном шоке. Что это за непотребство? Кто мог такое допустить?» А та коллега, что завязывала ему глаза, написала: «Не верю своим глазам. Разнузданная оргия либерализма!» Милее и сообразительнее других оказалась секретарша: «Я попробую это стереть». И стёрла. Через несколько минут на экран вернулся прежний документ с той же орфографической ошибкой – но в правильном идейном контексте.

Так документ и пошёл на самый верх – с дефисом, поскольку трогать этот злополучный знак, рискуя вызвать новый хаос, уже никто не решился.

Порочный вариант всё-таки успел промелькнуть в офисных компьютерах и не остался без последствий. Виновника вызвали на директорский этаж, где он, проклиная технический промах, извинял свой поступок радением за чистоту родного языка и в доказательство демонстрировал орфографический словарь, где страшное слово «европоцентризм» было написано по правилам, без дефиса.

– Ладно, – сказал директор, – спустим на тормозах. Но помните: политика выше грамматики! За дефис нас никто не съест, а за антипатриотические высказывания сожрут с потрохами. Работайте пока без организационных выводов.

И в слове «организационный» ему почудилась усмешка судьбы, глумливое эхо от одной ветви мироздания к другой – слово «оргия».

Познакомились в театре, в антракте – наткнулся на старую приятельницу, а та представила свою подругу. Яркие глаза, полные губы. Когда все расселись, рядом с ней оказалось пустое место. Подсел. Пошептались во время спектакля. От неё шёл сладкий душноватый запах цветочно-звериной плоти. Договорились на следующий день пойти на другой спектакль уже вдвоём, раз она такая театралка. Встретились у входа, посмотрели на снующую публику, засмеялись – и пошли сразу к нему домой.

Пили, закусывали, потом она медленно, дразня его, раздевалась – и заполняла своим запахом комнату. Бросились в постель – крутая, сноровистая… Он вдыхал её плечи, грудь и чувствовал всё тот же дурманящий запах. То ли от этого запаха, то ли от бешеной скачки он стал как будто падать в медленный обморок – наслаждение всё поднималось, а сознание замутнялось… Он вдруг спохватился, что не успел подготовиться к встрече: вино заканчивается, не сбегать ли в магазин?

– К тебе женщина пришла, какое вино, какой магазин! – Она так влажно, с хрипотцой, произнесла слово «женщина», что он ощутил новый прилив – и отдался ему уже на последнем дыхании.

Запах притягивал и душил. Он распахнул двери, прошёлся по всей квартире – там уже стоял всё тот же густо настоянный запах.

– Что это за духи? – спросил он.

Она засмеялась:

– Я духами не пользуюсь. Это я так пахну. Понюхай. – И сомкнула свои груди вокруг его лица.

Он почти потерял сознание. Когда очнулся, она шлёпала его по щекам и брызгала холодной водой.

– Очнулся, миленький? – сказала она, изобразив полными губами гримаску презрения. И продолжала: – Мало кто из мужиков выдерживает запах женщины. Они делают вид, что нюхают, а на самом деле хватают ноздрями воздух. А если по-настоящему ткнуть их носом, отключаются, как ты.

– И что, никто не выдерживает?

– Есть такие, но с ними мало радости. Вернее, слишком много. Радости и зверства.

После этой встречи она исчезла из его жизни. На звонки не отвечала.

Когда он увиделся со своей приятельницей и спросил её о подруге, она замялась:

– Ведь между вами что-то было… Она сказала, что ты не слишком сильный любовник… Но я не верю. – И положила руку ему на плечо, обняла за шею.

Он внюхался в её лицо – и уловил всё тот же душный, пряный запах.

– Это что, ворожба такая?! – вскричал он.

Приятельница достала из сумочки флакон духов, на котором было написано: «Волшебница». А ниже название бренда: «Odorocracy». Взяла его за руку и повела за собой. Он не знал куда, но покорно поплёлся следом. Он уже плохо понимал, какая женщина его вела – та или эта. Был только запах женщины. И он вёл его за собой.

Выход из этого лабиринта он нашёл только месяцы спустя, когда, одинокий, брёл по городу, не зная куда и зачем. Пахло свежей горячей сдобой и выхлопами проезжающих машин. Но всё это было не то, не то – как детские каракули на большом холсте, предназначенном для кисти великого мастера. И вдруг впервые за долгое время он ощутил запах дождя. Не поверил своим ноздрям. Эта свежесть, прохлада, полнота вздоха! И пришедший с ним запах земли, растений и витающей в воздухе сладковатой пыли. Откуда-то повеяло новой волшебницей! Он оглянулся – но никого похожего рядом не было. Кто же она? Земля, вода, природа, Вселенная? Неужели уже никуда не исчезнет, никогда не изменит? Он вышел на берег залива, вдохнул в себя всю ширь воды и воздуха, сшитых на живую нитку иглами дождя, – и понял, что исцелён.

Она пришла с мороза раскрасневшаяся.

Он предложил позавтракать.

– Потом, – сказала она. – Сначала в постельку.

…Позднее, за завтраком, он спросил, что её так завело.

– Сон приснился. С тобой в главной роли.

– И что же там было?

– Да всё то же, что было сейчас.

– И только?

– Нет, ещё кое-что. Мы летали. Прямо в воздухе… Дух захватывало.

– Пойдём на парашютные курсы?

– Ага. И на водолазные тоже! Недавно снилось, будто ты меня заливаешь и топишь в своей сперме.

– Ну и сны у тебя! А как насчёт пожарных курсов?

– Ты меня уговорил… Пойдём ещё. Чтобы было жарко!

Курсы не понадобились. Они научились делать всё это вместе в полусне. Прозрачные, управляемые сновидения. Чуть-чуть дремали, оставаясь друг в друге, и там с ними происходили странные превращения. Они растворялись в разных стихиях – и через них сливались друг с другом.

Сны были важной частью её жизни, а иногда и жизнь становилась частью снов. Для неё были значимы не смыслы, а переживания. Она не верила в приметы и знамения, не пыталась разгадать вещие знаки и применить их к будущему. Её волновала острота и странность ощущений, которых ей не хватало в реальности, – и нужно было перенести их в явь. Чтобы наяву всё было так же смутно, мерцательно, головокружительно… Одно время ей снились лестницы, и она заходила в незнакомые большие дома, чтобы заново пережить эту таинственность восхождения, открытия разных пространств, медленного блуждания по подъездам, пролётам, площадкам, чердакам… Иногда сновидения шли сериями: про музеи, лабиринты, поезда… а иногда разные темы чередовались или переплетались, как масти в растасованных картах. Но большей частью ей снились встречи и слияния в разных стихиях. Зимой чаще снилась огненная, весной – водная, летом – воздушная…

А осенью ей стали сниться другие сны – полёты в ущелья, пещеры, погружения в недра земли, куда ему хода не было. Там обитали гибриды из металла, камня и плоти. Она просыпалась, опустошённая жестоким сладострастием этих тварей и ночными скитаниями по адским безднам. И набрасывалась на него так жадно, что боялась растерзать, но ничего не могла с собой поделать.

Он ждал, когда для них настанет другая пора. Его тоже посещали сны, в основном обрамлённые, в жанре интерьера или натюрморта. Но рамка гнулась, раздвигалась. Как будто в комнате были открыты все двери и гулял тревожный сквозняк, падала и ломалась мебель. Или цветы на столе клубились и превращались в опасное, ядовитое облако. Она лежала рядом, и он боялся за неё.

Однажды в комнату залетел большой осенний лист размером с маленький парашют и такой же выпуклый. Она ухватилась за него, как будто хотела взлететь. Порыв ветра подхватил её и понёс в даль, где она быстро растаяла: то ли в утреннем тумане, то ли в чьих-то безумных сновидениях, то ли в его глазах, которые долго не могли просохнуть…

Больше он её никогда не видел.

Она предупредила, что может немного задержаться, пусть подождёт.

В прихожей горела тусклая лампочка. Прошёл мимо вешалки по тёмному коридору и вошёл в комнату. Она была приятно освещена, окно полураспахнуто, пузырились занавески от лёгкого ветерка. Было свежо и прохладно, раннее лето, середина дня. Они и раньше здесь встречались, но так поспешно, в горячке чувств, что не было времени осмотреться, проникнуться обстановкой. Свет, пробиваясь сквозь голубоватые занавески, растекался по стенам, придавая всей комнате вид уютного аквариума, наполненного чуть плещущейся водой. На стенах картины – пейзажи, в основном равнинные, только на одном вдали высились горы. Несколько семейных фотографий: открытые, приветливые лица, взрослые обнимают детей, маленькая девочка на руках у отца. Несколько стеклянных полок с посудой: красивые вазы с лебедино изогнутыми шеями, высокие хрустальные бокалы, рассеивающие вокруг маленькие мерцающие облака. На столе книга с закладкой. Открыл, первый абзац: «Кто любит, тот испытывает боль, но она умеряется самой любовью… В то утро, ещё не успев стряхнуть сновидений, он услышал рядом дыхание той, которая ему только что снилась…» – дальше он не читал. Откуда-то издали через окно доносились слабые звуки музыки и сливались с отблесками бокалов в какой-то хрустальной россыпи. Он почувствовал, как в нём поднимается волна радости: от книги, от звуков, от воздуха. Эта комната была так похожа на неё, на всё, что он любил в ней, на её шёпот и смех. Он ждал, но не испытывал нетерпения; вслушивался, не стукнет ли дверь, но музыка, льющаяся вместе с воздухом из окна, приглушала другие звуки…

Она вошла в комнату на цыпочках, чтобы сделать ему сюрприз, – и не сразу его увидела. Он лежал на кровати с закрытыми глазами, с таким блаженным выражением лица, какое у него бывало после их близости. С широко раскинутыми руками, как будто обнимая всё пространство вокруг. По комнате гулял ветерок, закладка от книги валялась на полу. Она подошла, легла рядом…

Налетел порыв ветер, занавески разволновались, взлетели до потолка, надулись и захлопали, как парус, комната наполнилась свежестью сквозняка, быстрее заиграли солнечные блики… И вдруг, словно очнувшись, он понял, что она уже пришла, её тепло и дыхание рядом, и никогда ещё она не была так близка ему, как сейчас, и вот-вот они переполнят друг друга.

Художник Гена жил один в своей квартире.

Со временем развелось у него много тарелок и чашек, которые он забывал мыть. Он был одинок и всё реже выходил из дому, чтобы повидать друзей. Но жила в его квартирке муха, которая подолгу кружилась вокруг него и приветливо жужжала. Он её не прогонял и даже нарисовал несколько этюдов с нею: на чашке, на подоконнике. Зимой она надолго засыпала, укрывшись в каком-то неведомом уголке, и тогда он немножко скучал по ней, а весной появлялась вновь, и ему становилось не так одиноко. Он, почему-то вспомнив Тургенева, прозвал её Мумухой – и она отзывалась на эту кличку звонким жужжанием.

Однажды в квартиру к художнику зашла женщина Нюся, чтобы полюбоваться на его картины. Полюбовалась – и решила остаться. Помыла чашки и тарелки, привела постепенно в порядок холсты. А Мумуху она невзлюбила, особенно после того, как обнаружила несколько её портретов. И стала придираться – то жужжит слишком громко, то пролетает слишком близко, обдавая воздушной струйкой, так что волосы шевелятся. И по ночам мешает им с художником спать, гудит, ревнует, отвлекает. Всё время надо от неё отмахиваться.

И решила Нюся сжить Мумуху со свету. О том, чтобы избавиться от неё, Гена и слышать не хотел. Нюся ему, конечно, нравилась больше Мумухи, но с этим насекомым его связывало долгое совместное прошлое, в котором без её милого гудения образовалась бы непоправимая брешь. Всё-таки он был к ней очень привязан. Нюся его успокаивала – дескать, никакого зла они Мумухе не причинят, просто выпустят её на природу, где она узнает радость вольного полёта, свежего воздуха, окунётся в дождинки и росинки.

Мумуха никак не хотела улетать. Несколько раз её обманывали, опускали штору и открывали дверь, чтобы она сама улетела из темноты в светлый проём. Вроде бы она и улетала, но потом опять возвращалась, и Гена довольно улыбался, снова заслышав её жужжание, а Нюся бесилась. Впрочем, может быть, это была не Мумуха, а другая муха, но Гена по стуку своего сердца догадывался, что это она, его долговечная спутница. Во сне Нюся жарко раскидывалась и тяжело дышала, а Гена слушал изредка долетавшие до него звуки совсем иной, воздушной жизни, и однажды ему под эту музыку даже приснилась блоковская Незнакомка…

Тогда Нюся пригрозила: или она – или Мумуха. Больше она не станет жить в одной квартире с этой жирной надоедливой тварью. Как-то вечером она принесла круглую баночку, а в ней – ядовитую жидкость, источающую лакомый для мух запах. И сказала, что либо она ставит ловушку на ночь, либо ноги её в этом доме больше не будет. Гена чуть не заплакал – но скрепя сердце согласился на первое.

Утром Нюся ничего ему не сказала, но баночка исчезла. А с ней и Мумуха. Никто больше не носился по комнате, наполняя её весельем живой неразумной жизни. И Гена вдруг ясно почувствовал, что Мумухи больше нет. Не только в квартире, но на всём белом свете. Нет больше такого существа, которое звалось этим именем и которое он изображал на своих картинах. Ни в лесах, ни в полях, ни на городских свалках – нигде её больше нет.

Гена загрустил. Жизнь его с Нюсей продолжалась, как обычно, но чего-то ему не хватало, какого-то маленького звука, шороха, который раньше вокруг него обитал и отзывался встречным ласковым звуком в его душе. Пусто стало без Мумухи, и жизнь с одной Нюсей стала ему казаться скучной и чёрствой, как будто это брак по расчёту. Вслушиваясь в себя, он понял, что никак не может простить Нюсе смерти Мумухи, утонувшей в той приторной гадости и, вероятно, испытавшей настоящую смертную муку. А эта женщина наряжается, мажется, жрёт всякие сладости и ещё какие-то весёлые песенки вполголоса напевает. И требует, чтобы её рисовали и увековечивали. Мумуха была гораздо скромнее. Кроткая, безответная, верная – ничего не требовала, сама со всем справлялась и была рядом.

Нюся всё больше раздражала художника, казалась жадной и вульгарной, но он не решался прогнать её из дому. Было жалко её – а главное, ему трудно было бы вынести полное одиночество.

Однажды художник вышел из квартиры и пошёл по улицам куда глаза глядят. Он думал: то ли попросить Нюсю уехать, то ли ему уйти, поскитаться немного, погостить у друзей, а там, может быть, она и сама уйдёт и он без всякой распри вернётся к себе и начнёт прежнюю жизнь, без этой убийцы. Он шёл бесцельно, потом присел на скамейку на солнцепёке. Вокруг резвились мухи, жужжали, гонялись друг за другом, нечаянно тыркались в его лысеющую голову. Ему было приятно – и вместе с тем горько, что расплодилось уже неведомо какое поколение мух – а его Мумуха, верно, уже сгнила в той сладкой отраве. Он сидел, думал, вспоминал, слушал жужжание, переходившее в какой-то неумолчный напев внутри него самого. Было тепло и почти счастливо. Он заснул и больше не проснулся.

Это была библиотека богатого научно-технического ведомства, на содержание которой выделялось много средств, а расходы не очень контролировались. Поэтому в ней были прекрасно представлены литературные журналы, классика, издания по искусству и гуманитарным наукам. А ведущим библиотекарем была женщина, которая именно этим, а не «научно-техническим» больше всего интересовалось. Я тогда следил за современной литературой, читал почти все журналы, поскольку в некоторых и сам печатался. Читальный зал, не слишком посещаемый, пустел после семи вечера, а я часто оставался там до самого закрытия в десять. Её дежурство тоже нередко выпадало на эти часы, из чего я заключил, что она домой особенно не торопится. Мы поневоле наблюдали друг за другом, как два живых существа в пустыне.

Я давно заметил, что большинство библиотечных работников принадлежат одной психологической касте. Им легче иметь дело с книгами и текстами, чем с людьми. Они сторонятся активной общественной жизни и предпочитают позицию тихого созерцательства. Кроткие, задумчивые, услужливые, они сами похожи на книги, которые, как правило, остаются закрытыми, хотя и не мешают себя открывать.

Эта женщина, Юлия Семёновна, в дневные часы возилась с посетителями, формулярами, каталогами, а в вечерние позволяла себе читать, сидя за своей стойкой. Однажды я подошёл к ней с журналом, чтобы взять его на дом, и сказал с несколько наигранной застенчивостью: здесь, между прочим, и мой рассказец. И раскрыл страницу. Она сопоставила имя автора с моим формуляром, приятно улыбнулась, поздравила с публикацией, но при этом суховато добавила:

– Я, к сожалению, не слежу за вашим творчеством.

Я почувствовал, что произошла некоторая сцепка, что теперь она за моим творчеством следить будет. Можно было пойти по пути всё более тесного общения, выявления интересов, совместных походов в театр, но мне совершенно не хотелось заниматься этой рутиной. Мне было хорошо в этой библиотеке, и я знал, что ей тоже здесь хорошо. Эта среда сближала нас теснее, чем любая другая. Мы изредка обменивались любезностями и книжными новостями, но берегли то молчание, которое сближало нас в одинокие вечерние часы. Мы продолжали поглядывать друг на друга со своих мест, и я чувствовал, как растёт напряжённость этих взглядов, как будто приготовляя нас к чему-то…

Я знаю за собой наклонность, не чуждую, думаю, многим. Чувственность заостряется именно в тех ситуациях, которые должны её притуплять. Именно в особо церемонных условиях чаще всего вспыхивают «анархические» желания – на заседании, совещании, торжественном юбилее или даже во время похорон. Чем жёстче структуры, тем более желанным и событийным становится их нарушение, даже чисто воображаемое. Особенно бурно фантазия разыгрывается в ситуациях, прямо противопоказанных любой игре. Например, в «культурных институциях».

Библиотека и стала таким рассадником и ускорителем моих желаний. Я вдруг понял, что хожу сюда не только ради книг и журналов, но и для того, чтобы остаться наедине с Юлией Семёновной и пережить хотя бы в воображении то буйство, которое могло бы нарушить этот покой. Я грезил о чувственном взрыве, о преступании всех границ. Но единственным подходящим местом для этого была именно библиотека. Как только я начинал думать о том, чтобы привести её в свою квартиру или напроситься к ней в гости, влечение пропадало. Эта женщина была мне позарез необходима именно здесь, в этих стенах, среди этих полок, отяжелённых премудростью веков. Нет более ритуального места, чем библиотека, где откладываются самые тяжёлые символические пласты цивилизации. И поэтому нет более острых желаний, чем те, которые охватывают нас в библиотеке. Это не животные, примитивные, а сверхчеловеческие страсти, рождённые тем жизненным порывом, который вбирает в себя скучную мудрость веков – и жаждет её опрокинуть. Я даже придумал для этого словечко: «библиоэрос».

Я чувствовал неодолимое желание, чтобы это произошло между нами именно здесь, – и без всяких договорённостей, которые могли бы ослабить стихийность этого порыва. По взглядам, которые она на меня бросала, и по общей атмосфере напряжённости, которая усиливалась между нами, я догадывался, что её посещают те же мысли. При явном интересе к «писателю», который повадился к ней в библиотеку, она не торопилась превратить эту хищную настороженность в «литературное знакомство», «обмен мнениями» и т. п. Её краткие реплики звучали сухо и глухо, как будто у неё вдруг пересыхало горло. То, что мы, оставаясь подолгу наедине, не идём навстречу друг другу по линии «культурного общения», уже говорило о том, что готовится какой-то тектонический сдвиг, который опрокинет все культурные пласты.

Я изучил её лицо, фигуру, жесты – не потому что изучал, а потому, что все мои чувства были сосредоточены на этом единственном живом существе в среде, перенасыщенной культурой. Я знал изгиб её колен, цвет чулок, поворот шеи, когда она склонялась над книгой. Я проникся её образом, он уже прожигал меня насквозь.

В одну из пятниц, когда библиотека опустела даже раньше, чем обычно, я почувствовал, что время пришло. Я подошёл к её стойке, и, видимо, на моём лице было написано нечто, что вызвало у неё кривую улыбку, выдавшую те чувства, которые она пыталась сдержать.

– Юлия Семёновна, – сказал я, – я хочу вам кое-что показать.

И по тому, как она, даже не спросив, о чём речь, сразу встала и двинулась за мной, я понял, что и она была готова к тому, что должно случиться. Мы прошли через несколько книжных рядов и очутились в дальнем конце библиотеки.

– Вот здесь, – сказал я, – здесь… На самом деле я ничего не хочу вам показать… а только… только… Вы понимаете, о чём я говорю?

Она смотрела на меня всё с той же кривой усмешкой – и с понимающим взглядом. И кивнула в ответ.

– Сейчас? – сказал я с интонацией полувопроса.

– Да, – ответила она.

– Здесь?

– Здесь.

Это происходило гораздо медленнее, чем я мог вообразить, именно потому, что мы так мгновенно поняли друг друга и согласились на это. Не было нужды её торопить и торопиться самому, чтобы не дать ей опомниться. Время настало – и уже никуда не могло уйти. Мы долго стояли у полки, обнимая друг друга, прижимаясь губами то ко лбу, то к щеке, прежде чем прямо встретиться губами. И всё произошло именно там, на паркете, куда мы побросали свою одежду. Не было ни малейшего желания всё это окультурить, придать комфорт, наоборот, нужен был минимум, голый человек на почти голом полу.

Так начались наши встречи. Мы не интересовались жизнью друг друга, никогда не виделись за пределами библиотеки, и то, что происходило вне её, не имело к нам отношения. Библиотека была обязательной свидетельницей и участницей наших свиданий, без неё всё это выродилось бы в пошлую историю. Мы оставались на «вы» и называли друг друга по имени-отчеству.

Однажды Юлия Семёновна повела меня в подсобку, где стоял диванчик и было гораздо просторнее. Мы осмотрелись – и вдруг почувствовали, как провисает нить между нами, слабеет влечение… И тут же, взявшись за руки, вернулись к стеллажам. Мы меняли места, встречались то у полок с литературой XIX века, то у художественных альбомов, то у классиков марксизма, то у древних авторов. Если кто-то предлагал место, другой, не возражая, сразу шёл туда. «У Пушкина», – говорила она, и мы шли к Пушкину. Или к Толстому. Или к истории науки. Или к фантастике. Мы как будто вымещали на этих книгах то неосознанное раздражение, которое скопилось у нас долгим пребыванием среди них. Юлия Семёновна, выглядевшая старой девой, становилась менадой, вакханкой в соседстве с юридическими уложениями или патентными сборниками. Кажется, только литературу по религии мы старались не оскорблять своими выходками, но её в библиотеке и было немного, всего одна полка.

Мы никогда не готовились к нашим встречам, заранее не договаривались даже о времени. Нет, всё должно было происходить непроизвольно, когда мы оставались одни, – из встречи взглядов, из вспышки желания. Я подходил к её стойке, или она подходила к моему столу, или, подталкиваемые одной пружиной, мы встречались на середине зала – и шли туда, куда нас приводил случай. Гидравлика… Алгебра… Химия… Астрономия… В наших бурных объятиях и стонах чувствовалось вековое озлобление и месть культуре, так долго подавлявшей наше желание друг друга, желание быть живым вопреки всему…

Нас выдала сотрудница, случайно задержавшаяся в той самой подсобке – и подсмотревшая наши игры. Доложила начальству. После короткого разбирательства, в котором Юлия Семёновна сразу признала свою вину, она была уволена «по собственному желанию», а библиотека закрыта для нас обоих. Мой формуляр был сдан в архив. Мы больше не встречались.

Они познакомились на черноморском побережье, а как – выскользнуло из его памяти. В тот день он чуть не утонул. Купался, заплыл за риф, хотел вернуться – но упорное течение отталкивало его от берега. Он грёб изо всех сил – его сносило всё дальше в море. Он начал понимать, что это такое – прощаться с жизнью, и ясность сознания стала покидать его. На дыхание не хватало сил. Но каким-то последним, невероятным усилием ему удалось прорваться через течение – а может быть, оно само проявило милость, уступило, вынесло на берег. Растянулся на песке – и долго вбирал в себя чистоту воздуха и синеву неба, дважды рождённый.

На радостях пошёл в ресторан и в одиночку стал кутить, заказал себе много вкуснейшей всячины и шампанского. Накутил так, что не смог расплатиться. Оставил официанту в залог часы, поехал домой – в снимаемый закуток – взял деньги, вернул долг. И пошёл шататься по городу. Вот тут он с ней и познакомился. Обычно у него это плохо получалось. А тут его словно продолжало нести на той лёгкой волне, которая выплеснула его на берег. Брызги, ветерок, прелесть существования – так он и затянул эту женщину в свой водоворот. Может быть, это было в очереди за мороженым. А может быть, на танцах, куда он время от времени захаживал, хотя танцевать не умел (как, по секрету, не умел и плавать по-настоящему).

Она была значительно старше его, лет на семь, – уже за тридцать. Работала журналисткой в Ярославле, писала производственные очерки, публицистику, иногда лирические заметки о природе, искусстве, смысле жизни. До отъезда ей оставалось три дня – и они бродили по городу, разговаривали, но никаких вольностей себе не позволяли. Судя по всему, она была женщиной строгих нравов, к тому же не хотела «портить младенца», хотя младенцем он уже давно не был. И он, ввиду краткости срока и убогости своего жилья, тоже не торопил событий. Однако получал глубокое удовлетворение от одного взгляда на неё. При всей своей строгости – он даже не исключал, что она член партии, хотя и не заговаривал с ней об этом, – она ходила в удивительно откровенном наряде. Точнее, любой наряд на ней выглядел бы откровенным, и она этого не стеснялась. Туго обтягивающая кофточка или свитерок, под которым твёрдо и вызывающе круглились большие груди, и столь же тугие джинсы, засученные до колен и открывавшие сильные икры, – при этом она любила ходить на высоких каблуках. Пожилой курортник, сосед по хибарке, увидев её, потом сказал:

– Один взгляд на такую женщину – уже массаж предстательной железы.

Не зная медицинской терминологии, он переспросил. Тот рассмеялся:

– Это значит, что даже у старика на неё встаёт.

Из Ярославля она изредка ему писала, присылала вырезки своих статей, идейно правильных, но при этом задушевных, трогательных, всегда с какой-то «искоркой», «лукавинкой». И он, вспоминая крутой очерк её грудей и ног, привык ассоциировать этот стиль с чем-то пуританским, но при этом соблазнительным, вызывающим.

Приближались зимние каникулы – и вдруг она известила его о предстоящем приезде в Москву. Он трепетал от предчувствий: такой роскошной женщины в его жизни ещё не было. Но может быть, и не будет? Кто знает, при строгости её правил. Да и охота ли ей связываться с «младенцем»?

Приехала прямо под Новый год, привезла свечи и торт. Он уже запасся шампанским и всем, чем только можно было опьяняться и вдохновляться. Но больших запасов не понадобилось. Подняли бокалы. Прослушали краткое поздравление от партии и правительства. Пробили кремлёвские куранты. Выпили за то, чтобы в новом году исполнилось всё самое хорошее, сбылись все надежды и желания. И явные, и тайные, – добавил он, и она усмехнулась. Поцеловались прямо в губы, влажным, протяжным поцелуем. Он обнял её за талию, она прижалась к нему грудью… Чтобы он в лихорадке не разорвал воротник её праздничного свитера, она стянула его через голову. Начался «Голубой огонёк», но уже без них – телевизор остался немым и тёмным свидетелем того, что происходило в эту ночь на впопыхах разложенной софе. Он почти ничего не запомнил – это был бред, вихрь, как будто одно многорукое и многоногое существо разделяло себя на части и заново собирало.

Проснулись уже за полдень, лениво позавтракали, погуляли по снежку – солнечный день, синее небо, морозный воздух… Вернулись в постельное тепло – и снова началось это безумие, но уже осознанное, со способностью созерцать и заново этим вдохновляться. Проникал в неё сверху, распластав её руки и вдавливая в кровать, – и при этом наблюдал, как колышется её грудь в такт его толчкам, словно он играл на музыкальном инструменте и одновременно видел, как танцуют под эту музыку.

Так прошёл первый день нового года. А на второй начались дебаты. Точнее, острые, жалящие реплики, которые, как ни странно, усиливали их влечение друг к другу.

Началось с Чехословакии. Уже несколько лет прошло с того дня, когда советские танки проехались по Праге. «Граждане, отечество в опасности! Наши танки на чужой земле!» (Галич). Тема уже не слишком будоражила, и он по какому-то поводу заметил, что родину, конечно, нужно любить и, может быть, прощать ей какие-то ошибки, но патриотизм и слепота – это вещи разные.

– Это ты о чём? – вскинулась она. Вскинулась буквально, потому что в это время они лежали, прильнув друг к другу, и она выдернула из-под него своё плечо.

– Ну, например, Чехословакия.

– Ты хочешь сказать, что нам надо было дожидаться, пока там появятся американцы?

– Появились бы или нет – это ещё большой вопрос. Кроме нашей пропаганды, не было никаких свидетельств. А то, что появились мы и навязали дружеской стране свой «экспорт социализма», – это факт.

Она закусила губу и толкнула его коленом. Ссориться не хотелось, и она лишь сказала в ответ:

– Я другого мнения. А ты в политических вопросах – слабак.

– Я – слабак?

Он изо всех сил проник в неё, так что она застонала. Она схватила его за плечи, всем телом до боли вдавилась в него и ответила таким яростным натиском, что он отпрянул, а потом с новой силой погрузился в неё.

– Ты слабак! – кричала она ему.

– Сейчас ты увидишь, какой я слабак! – Он вонзался в неё так, что мог бы пробить насквозь. – Скажи честно, ты партийная? – шепнул он ей, горячо целуя и вылизывая её ухо.

– Не скажу, – ответила она. – Не хватало ещё тебе рыться в моих документах. Скажи спасибо, что я позволяю тебе рыться в себе.

– Если ты партийная, – продолжал он, – то я имею партию! Гордо имею!

Не выдержав такого глумления, она выпросталась из-под него, взметнулась своим сильным телом, опрокинула его навзничь, вскочила на него, как амазонка. Оседлала – и припустила мелкой, но твёрдой рысью, перешла на галоп и потом понеслась во весь карьер.

– Я имею всех трусов и предателей! – кричала она. – А уж такого сосунка, как ты, я отымею до сотрясения мозгов! Из тебя вылетит твоя мелкая антисоветская душонка!

Признаться, ему было нелегко выдержать этот натиск зрелой женщины, чьи мощные бёдра яростно сжимали его во время скачки, а налитые груди раскачивались над его лицом. Нагибаясь, она презрительно хлестала ими по его щекам, приговаривая:

– Это тебе за предательство!.. Теперь тебе полный п…!»

Наконец она выгнулась дугой, и её подбросило сильнейшим толчком, так что она соскочила с его конька-горбунка, но быстро оседлала опять и, сотрясаясь уже от более мелких толчков, довела скачку до победного конца.

Очень скоро его конёк опять восстал во весь рост. Это была уже не физиология, а мистика, гордость победы над сильной женщиной – и её мировоззрением, которое она сама же предаёт, столь неистово отдаваясь «врагу».

Последующие несколько дней прошли в нервных перепалках – и долгих соитиях. Всё её тело было залито его спермой, которую она не смывала, даже когда они садились за стол. Мира между ними не было, но была звериная страсть, переходящая в поединок. Она находила, чем уязвлять его, а он отвечал подвигами, которые её покоряли, – казалось, ради этого она его и подстрекала: чтобы он в конце концов выплеснул в неё как можно больше себя. Вдруг он вспомнил день их знакомства: как он боролся с волной, относившей его в море. Так было и с этим неудержимым влечением – его затягивал водоворот.

Стычки разжигали любовную ярость. Однажды она укусила его так, что стало по-настоящему больно, выступила кровь. Она её долго зализывала, пока не остановила. Заплакала, оделась, собрала вещи и ушла со слезами на глазах. Они расстались свирепыми любовниками: заворожённые и прикипевшие друг к другу, уже обречённо понимали, что их пути сходятся только здесь – и расходятся на весь окружающий мир…

Он долго всем телом тосковал по ней. Однажды получил из Ярославля вырезку с лирико-патриотической заметкой. Прочитал – стало душно и муторно. Хотел выбросить, но только скомкал, запихнул в нижний ящик стола. И почувствовал себя освобождённым, как в ту минуту, когда волна выплеснула его на берег.

Эта женщина никогда не сомневалась в себе. Она не просто верила, а знала наверняка, что жизнь – это лично ею заслуженная победа. В молодости она была хороша собой, тоненькая, с яркими живыми глазами – пробегала по университетскому коридору, вызывая круговорот мужских взглядов. Потом располнела и стала выглядеть как типичная учёная дама – степенная, остепенённая, обстоятельная; но что-то прежнее в ней иногда мелькало. Она работала в научно-исследовательском институте по довольно узкой литературно-исторической тематике, упорно трудилась в архивах, регулярно печатала академические статьи и пользовалась уважением коллег. Она не была тщеславна, не выпячивала своих талантов, но всегда была непоколебимо убеждена в своей правоте, каких бы вопросов это ни касалось: научных взглядов, художественных вкусов, бытовых предпочтений. Тщеславный человек хочет, чтобы им восхищались, а своеправый – чтобы с ним соглашались.

Однажды в житейском разговоре она упомянула, что, вопреки моде, не любит колготок, а по старинке предпочитает чулки с резинками, какие носили героини её исторических исследований. Это помогает ей перевоплощаться, проникать через знаки моды в дух иного времени. И вот эти чулки запали в мою память, точнее, воображение. Когда мы встречались на заседаниях какой-нибудь комиссии или редколлегии, я рассматривал её ноги в серых или телесного цвета чулках – и представлял, что там, под юбкой, они перехвачены тугими резинками и какую зрелую полноту бёдер они облегают.

Я надеялся, что она обмолвилась об этом со мной не случайно. И однажды пригласил её к себе обсудить особенности того исторического периода, который она изучала. Кое-какие идеи у меня уже сложились на этот счёт, да я ещё и подчитал нужную литературу.

Под чай с ликёром мы приятно поговорили о тех незабвенных годах и не слишком известных людях начала XX столетия. Я несколько раз нарочно принимался спорить – но лишь для того, чтобы быстро сдаться и признать её правоту. И кажется, само сознание правоты зажигало её и подливало блеск в её глаза не меньше ликёра. Мне вдруг подумалось о том, что состояние правоты может действовать как афродизиак. А может быть, это и есть тот наркотик, который одурманивает целые народы и ведёт их на войны и революции?

– Я рада, что сумела вас убедить. – Её лицо, обычно довольно холодное, расплылось в улыбке.

Наконец я осмелился её спросить:

– Вы как-то упомянули, что носите чулки с резинками. Я даже не представляю, как это выглядит. А ведь в то время, о котором мы говорим, почти все женщины так одевались. Без этой бытовой детали трудно вообразить их жизнь. Не могли бы вы, для воссоздания исторической атмосферы, показать мне, как это выглядит?

– Так просто показать? – переспросила она, удивившись меньше, чем я ожидал.

– Да, просто так.

Она приподняла юбку, обнажив сдвинутые бёдра. От их наготы, белизны, полноты у меня потемнело в глазах. Концы серых чулок были подхвачены сиреневыми резинками, которые туго обтягивали ляжки и, казалось, даже врезались в них.

– Не больно? – спросил я внезапно охрипшим голосом. – Не врезаются?

– Нет, не особенно. – Она оттянула одну из резинок, под которой показались мелкие бледно-розовые отпечатки.

Я задохнулся.

– Можно потрогать?

– Потрогайте, если вам интересно.

Я провёл пальцем по этим отпечаткам. Они были осязаемы, хотя и неглубоки.

– Мне кажется, немножко натирает? Нет? – И потом, как будто бросившись с обрыва: – Но это так красиво! Можно поцеловать?

– Для воссоздания исторической атмосферы? – Она усмехнулась.

Я опустился на колени и, оттягивая резинки, прижался губами к этим рубчикам. Бережно сдвигая и отпуская резинки, исследовал этот старинный механизм и продолжал целовать его следы. Потянулся выше. Она остановила меня рукой. Чуть выгнулась, приподнялась, раздвигая бёдра. А когда я зарылся в них лицом, вдруг резко их сдвинула, охватив мою голову тисками туго сжавшейся плоти. Я чуть не задохнулся, а она, не выпуская меня, стала жёстко перебирать пальцами мои волосы. Я нащупал резинки и попытался их стянуть.

– Предметный урок истории, – засмеялась она. Распахнула ещё шире бёдра и ещё крепче охватила ими мою голову, словно стараясь затолкнуть в себя.

– Ближе к родникам истории! – наставительно приговаривала она. Уже постанывая, но всё ещё сохраняя насмешливость. Насмешка наряду со степенностью составляли две грани её правоты.

Как и следовало ожидать, она оказалась весьма требовательной в постели – точнее, на ковре, куда мы вскоре переместились, поскольку кровать оказалась слишком тесной для нашей вольной борьбы. Она не позволяла мне делать то, чего я желал, а когда я прекращал попытки, заставляла меня сделать именно то, чему только что сопротивлялась. Главное, чтобы в любом проявлении страсти чувствовалось её первенство. Она была прирождённой госпожой, но безо всяких технических уловок. Ей не нужны были плети, наручники и поводки. Она господствовала своими плечами, бёдрами, лоном, которым не отдавалась, а яростно нападала на меня, затаскивала, как насильник, в подворотню, где жадно набрасывалась, мучила и доводила до исступления. Таково было свойство её несравненной, всепобеждающей правоты.

Я понял, что она недаром носит чулки с резинками, которые оставляют мелкие рубцы на бёдрах, – это были сладострастные вериги, которыми она распаляла себя на подступе к своему лону. Как вскоре выяснилось, такие чулки она носила далеко не всегда, а только если ей предстояло какое-то приключение или когда она выходила на публику, заряжаясь вниманием мужчин и желая чувствовать на себе следы их воображаемых прикосновений.

То, что такая неистовость исходила от женщины степенной и рассудительной, удваивало моё наслаждение. Когда мы в следующий раз встретились на заседании, я смотрел на неё глазами то почтительных коллег, то любовника, который сегодня вечером будет оттягивать ей резинки (это превратилось у нас почти в ритуал). Я слушал её правильную, взвешенную речь, обводил глазами светлую кофточку, тёмную юбку, ноги в серых чулках – и воображал ту бурю, которая скоро выплеснется на меня.

После одного из таких заседаний мы сидели в кафе, и на глазах у всех я попросил показать мне резинки. Она на секунду откинула юбку… у меня потемнело в глазах, забилось сердце. Я почувствовал, что это наваждение.

После этого мы недолго пробыли вместе. Однажды заспорили о чём-то – и я с ней не согласился. То ли это было отражение истории в литературе, то ли влияние литературы на историю. Мы отдыхали от яростных ковровых битв, она стала меня убеждать, я молчал…

– Неужели до тебя не доходят столь очевидные вещи?

Я молчал.

– Ты не согласен?

– Пожалуй что не согласен.

Она встала с постели, натянула на себя тёмно-серые чулки. Боже, как они были соблазнительны, туго обтягивая её полные бёдра и чуть утопая в них, подчёркивая их упругость… И ушла не попрощавшись.

Прошло несколько месяцев, мы изредка встречались на каких-то заседаниях, но держались поодаль. Как-то поздно вечером я лежал в постели и дремал, вспоминая о ней со смесью обиды и вожделения. Вдруг раздался звонок. У меня кровь бросилась в голову, в глазах поплыло, я вскочил и распахнул дверь. У порога стояла она: в чёрном блестящем кожаном костюме и высоких сапогах, которых я раньше на ней не видел. Она протянула мне ладонь, на которой лежала розовая бабочка со сложенными крыльями. Бабочка шевельнулась, крылья раскрылись, и оказалось, что это маленький хлыстик.

– Ну что, готов продолжить беседу? – холодно бросила она.

Меня пронзили боль и страх. Я понял, кем был в её глазах. Резко захлопнул дверь… И проснулся.

Оказалось, звонил телефон. Я взял трубку – и долго вслушивался в живую, чуть дышащую тишину.

– Если это ты, то приезжай, – сказал я.

На другом конце повесили трубку.

В течении времени, то тихом, то бурном, случается порой необъяснимый всплеск. Вот и у неё случилось то, что она назвала днём победы. А чтобы не путать с народным праздником – победным днём. Рассказывала потом подругам – те ахали, не могли поверить.

Она распланировала весь день, но жизнь берёт своё. С утра забежала к старому другу – было как раз по дороге. Он ещё валялся в постели, ждал её, но утренний подъём уже потерял и пришлось с ним потрудиться. Она крутилась как бешеная, замучила его требовательной своей лаской. Но в конце концов раскочегарила так, что он дважды жарким пламенем в неё изошёл… Опять завалился на кровать, почти бездыханный, а она вскочила, встряхнула грудями, качнула бёдрами – и побежала дальше. У неё на вечер был назначен визит к клиенту для продажи его квартиры: по её масштабам – крупная сделка, тысяч на двести.

И тут она спохватилась, что ещё остаётся изрядно времени – и успеет забежать к новому другу, почти по дороге. Позвонила ему – он оказался на месте и страшно обрадовался. Мощно довёл до конца то, что первый не успел, больше часа, с несколькими заходами и взрывами. Она встала под душ – и почувствовала невероятную лёгкость. Ничуть не устала, а наоборот, каждая жилочка в теле пела, как натянутая струна. Глядя на неё, такую красивую и задорную, второй любовник запросил ещё.

– Не могу, милый, работа, скоро увидимся, – и побежала на деловую встречу.

Так всё удивительно выстроилось в этот день: четыре места, от её дома к клиенту – и почти по прямой, без потери времени.

С этим клиентом они встречались уже второй раз. Первый раз – в её офисе, всё было чинно, бумажная работа: документы, справки… А теперь предстояло впервые посетить его квартиру. Влетела как на крыльях – так её переполняла радость жизни. Обласканная, обцелованная. Главное – быть желанной, а она за минувший день ощутила это сполна. Видимо, и клиент это ощутил. Даже немножко пошатнулся, когда открыл дверь и её увидел. Словно за ней ворвался порыв ветра. Медленно провёл её по квартире – было заметно, что он старается идти за ней следом, а не маячить впереди. Хочет как следует к ней присмотреться – она эти штучки знает. Хорошо одет, приятный одеколон, мягкий голос. А главное, его квартира ей лично очень понравилась. Двухкомнатная, но очень просторная, с большой кухней, которая сойдёт и за столовую, с длинным коридором, со множеством чуланчиков, стеллажей, – есть где разгуляться счастливой домашней жизни.

Сели, заговорили. Она не стала в лоб выяснять обстоятельства, но поняла, что он ещё не знает наверняка, будет ли продавать эту квартиру, – есть «за» и «против», и ещё неизвестно, что перевесит, много разных факторов. А главное – он тепло ей улыбнулся – жизнь покажет.

– Нужно довериться ходу жизни. А вы как думаете?

– Безусловно, – сказала она, чувствуя за собой этот ход жизни, который сегодня усиленно толкал её вперёд.

– Вы, наверно, устали, – сказал он. – Работали целый день?

– Устала… Но приятно… – призналась она. – Когда любишь своё дело…

– Это видно… Вы так душевно во всё вникаете…

И предложил немного расслабиться… выпить.

И потом она эту квартиру уже не осматривала, а обживала. Целую ночь. И нашла её невероятно уютной и созданной для счастья любящей семьи.

– Он ещё не решил окончательно: продавать или нет. Там тонкая подоплёка. Идёт игра разных факторов. Но мне кажется, появился ещё один фактор. Это – я. И он может оказаться решающим, – делилась она с подругами. И вновь возвращалась памятью к тому победному дню: «Так удачно всё сложилось – по прямой от дома к дому. Не пришлось тратить нервы на пересадки, на всякую беготню. Целый день всё получалось – такая пруха! Куда ни взгляну, чего ни коснусь – вокруг меня всё прямо плавится…»

Про прежних друзей она больше не вспоминала. Какие любовники, если у неё наконец может сложиться семья в прекрасной квартире?! А между тем, если бы не они, то не подхватил бы её счастливый ветер, который на крыльях принёс её в эту квартиру и закружил сердце суженого…

Подруги радовались за неё, но жалели брошенных, которые без неё очень страдали. Как сказала самая мудрая из них, победа на фронте обеспечивается только самоотверженной, но малозаметной работой тружеников тыла.

Встал последним в очередь. Вдруг его локтя коснулось что-то упругое – и оказалось женщиной, втиснувшейся прямо перед ним. Он поначалу обалдел от такой наглости. Но сообразил, что это упругое и есть она. Заглянул из-за спины – и в самом деле, упругое тут как тут: грудь, причём такая вызывающая, будто наглость в её природе.

Теперь у него сменилась задача: как познакомиться с этой грудью? Он приободрил себя тем, что ведь недаром она вклинилась перед ним – могла бы занять и более выгодное место, ближе к прилавку. Значит, это способ знакомства.

Через минуту она к нему обернулась и с усмешкой спросила:

– Товар-то выдаётся без ограничений?

Лицо у неё обычное, такое увидишь и забудешь. Но грудь, грудь! Как будто берёт тебя на таран.

– Две в одни руки, – ответил он.

– И ради двух такую длиннющую выстаивать? – удивилась она.

Он понял не сразу.

– Да, пожалуй, не стоит.

Она вышла из очереди и направилась к выходу, позвав его глазами. И он вышел с ней.

Потоптались на снежку. Пальто у неё было распахнуто, из-под юбки виднелись полные икры в ботиках.

– Ой, холодно, – сказала она. – Сейчас бы чайком разогреться, – и засмеялась при слове «чаёк».

– Хорошая мысль.

– А я вот живу рядом, – и показала на девятиэтажку.

Когда вошли в квартиру, она сбросила пальто ему на руки – и оказалась самой обыкновенной: среднего возраста, среднего роста, средней упитанности, средней внешности, полушатенка-полубрюнетка. Присела, сняла ботики, показав ему крупные колени и ляжки в зеленоватых колготках.

Пили, ели, запивали, заедали… она рассказывала про себя, расспрашивала про него, всё чин-чином. А потом, увидев, что он немножко захмелел и стал клевать носом, растормошила:

– Эй, погоди! Ты зачем сюда пришёл? За чаем, что ли?

Встала, притянула его голову, потёрлась о неё грудью – серая кофта в обтяжку.

– Эй, очнись!

И за руку повела туда, где им и следовало быть. Простыня и наволочки были душисты и свеженакрахмалены.

А потом, истомлённые, они легли рядом, откинувшись на подушки, – и она рассказала, что иногда, устав от вдовьей жизни, снимает подходящих мужиков в самой длинной очереди. Выглядывает, выбирает сердцем – и встаёт перед ним, если он в конце.

– Почему длинной?

– Если есть у них время на такую канитель, значит и на меня найдётся, чем я хуже какой-то ерунды: две в одни руки.

– А почему в конце?

– Так он в этой очереди ещё не постоял, ему уйти из неё не жалко.

Так он и не понял, в шутку она или всерьёз, – насмешки в ней было много, но и нежности тоже.

Положила его руку себе на грудь. Спросила:

– Можешь не снимать, пока не проснёмся?

– Всю ночь? – спросил он.

– Всю ночь.

Но ночью проснулись – и опять у них началось плутание по плоти, почти до утра. И опять перед утренним сном она положила его руку себе на грудь. Проснулись оба уже в полдень, одновременно. Приоткрыли глаза. И себе не верят – его рука лежит на её груди.

– Неужели не снимал? – спрашивает она.

– Может, и снимал, но клал на место. С этого ведь всё и началось.

Так он и остался на этом самом месте. И вместе они выстояли потом всю длинную очередь жизни.

На железной дороге охватывает чувство необъяснимого одиночества и тоска по невозможной встрече. Недаром она железная, и чем бросить ей вызов? Самым живым и нежным в себе.

Он вышел в тамбур покурить. Вскоре рядом с ним встала женщина. С высокой грудью, подрагивающей от качания вагона. Вдруг он почувствовал её руку на своём заповедном месте – испытующую ласку. Он выбросил сигарету и прижал её ладонь к себе. Так они постояли минуту, вместе вжимая её ладонь в набухавшую плоть. Другую руку он положил ей на грудь. Они стояли рядом, с перекрещенными руками, с ладонями, прижатыми друг к другу в местах встречного напора и силы.

Хлопнула дверь освободившегося туалета – и они ринулись туда. Он захлопнул крышку унитаза, она наклонилась над ней, он подошел сзади… Это продолжалось минут пять. Он оделся и вышел в тамбур, подождал, пока она выйдет из туалета, забежал туда и быстро омылся. Когда вернулся, в тамбуре её уже не было, как и в вагоне. Он увидел из окна, что она вышла на платформу на следующей станции. Поезд двинулся дальше.

Бывает, вся жизнь пролегает ровно, как наезженная железная колея, со своим расписанием, станциями, светофорами. Через месяц ей почудилось, что она беременна, и вместе с ужасом возникло на минуту желание родить – в память о том безумии, которое накатило на неё тогда единственный раз в жизни. Но всё образовалось, она образумилась, жизнь вошла в свою колею, впереди показался очередной светофор…

Поезд тронулся. Они ещё посидели, посмотрели, как он набирает скорость, несётся через пригороды, выбегает на ширь лесов и полей. Он задвинул щеколду в купе, задёрнул занавеску. Обнял её – она положила голову ему на плечо. Приподнял свитерок, погладил по спине – она стащила его через голову. Его поразило, с какой готовностью и даже опережением она отвечала на каждый его жест. И вот уже поезд мчал их и, как пылкая третья сила, подталкивал, прижимал друг к другу. Впервые в его жизни это была любовь на троих: он, она и поезд. И она отдавалась им обоим – так раскидывала руки, словно хотела вобрать не только его, но и стремительную мощь этого чудовища. Потряхивание на шпалах, перестук колёс, разгон, ускорение и замедление, мелькание огней и теней – всё это вливалось в их близость небывалым размахом ощущений, слепляло в один переминающийся комок.

Это была первая их встреча наедине, он и мечтать не мог о таком счастье. До этого они по воле случая гостили три дня в одном доме: она как родственница хозяев, а он как их коллега. Было много разговоров о политике, об искусстве, о Западе и России, об интеллигенции и эмиграции. Хозяева рано ложились спать, а они подолгу засиживались на кухне и говорили, говорили… Она не так давно закончила исторический факультет, но работала по другой специальности и ещё не знала, чем хочет заниматься, – находилась в свободном плавании. У неё были ясные глаза, пытливый ум, она следила за развитием мысли, умела задавать точные вопросы и любила вместе искать ответы. Ему подумалось, что они могли бы стать хорошей парой, если бы не бродили по миру так вольно, если бы возникла какая-то нужда, война, бедствие, которое прибило бы их друг к другу. Но это были досужие, туманные мысли, и никаких романтических жестов или намёка на флирт между ними не возникало. К полночи допивали свой чай или бокал сухого вина и расходились по разным комнатам.

Ему предстояла поездка по нескольким городам с лекциями. И вдруг возникла мысль и ей поехать с ним – проветриться, осмотреть памятники, побродить по музеям. Родственники отнеслись к этому с пониманием и даже одобрением. Пусть прокатится. Он – известный человек, надёжный, солидный, лет на десять её старше. Отправляясь на вокзал, он не мог и вообразить, что так всё сложится, – что, едва они останутся наедине, их так сильно бросит друг к другу. «Неужели это поезд, дорога?» – думал он, разглядывая её побледневшее лицо с сомкнутыми веками. Она изредка раскрывала глаза, в которых роились сны, и снова засыпала, а он начинал влюбляться в неё, именно такую, уставшую от него, изнеможённую, и уже боялся, как бы это его чувство не зашло слишком далеко.

Потом две недели они носились по разным городам. Поезда, автобусы, такси… Он выступал, она сидела в дальнем ряду, внимательно слушала, что-то записывала, порой они вместе шли на ужин с приглашающей стороной, а чаще сразу возвращались в свой номер. И уже до утра не выбирались из постели. Он чувствовал, что прирастает к ней, что ему становится трудно оторваться от её кожи, всегда немного прохладной. Она часто ласкала его тыльной стороной рук и ладоней – это было необычно, как будто она поворачивалась к нему спиной, отстраняла его и одновременно прилегала к нему в момент отстранения. И вместе с тем не было ощущения, что она пытается его удержать, закрепить за собой. В воздухе висела необязательность – куда подует ветер, туда и полетим. На любой его шаг она отвечала движением навстречу, как тогда, в купе; но не было ни малейшей попытки привязать его к себе, что-то решить, о чём-то договориться. Возможности так же парили в воздухе, как и в день их знакомства. Эта свобода радовала его, но уже и чуть-чуть огорчала, хотя у него не было ни малейшего представления о том, куда он мог бы её забрать и где приземлиться. Им было легко друг с другом в состоянии перекати-поле – так они и перекатывались: из города в город, из музея в музей. Он делился с ней своими причудливыми идеями, а она с ним – историческими сведениями из справочников, которыми зачитывалась, пока он готовился к лекциям. По вечерам все книжки летели в сторону, оставались только кожа, нежность, прохлада, уютный шёпот и беззаботность, которая порой уже начинала тяготить его утомлённое возрастом сердце.

Кажется, он начал лучше понимать её после одного эпизода… – нет, всё равно не понял. Они приехали в город, где жили друзья, у каждого свои. Им не хотелось ни с кем делиться тайной своих отношений, и несколько ночей пришлось провести врозь. Но днём они встречались. Однажды пошли в Ботанический сад. Рассеянно осматривали розарий, оранжереи… Единственное, что вызвало интерес, – большие шары, никогда раньше невиданные: перекати-поле, состоящие из высохших частей растений. После созревания они отрываются от корня и катаются по ветру, рассеивая семена.

– Это мы? – засмеялась она.

– Да, будем рассеивать! – подхватил он.

Они искали место, где могли бы уединиться. Торопливо проходя по саду, возбуждались некоторыми растениями, особенно орхидеями и «плотоядными».

– Я тоже плотоядный, – сказал он, прижимая её к себе.

Шли всё быстрее, почти бежали. Наконец за прудом нашли место среди густых и высоких зарослей…

А на следующий день времени у них было в обрез, и они, встретившись на вокзале, успели отойти от него недалеко – в уединённую рощицу с редкими тропинками. Он боялся, что она не согласится или ей будет неуютно, но она готовно прильнула к нему, и, как порой бывает в неожиданных местах, вспыхнула сильная страсть. Вдруг они заметили интеллигентного вида мужчину, подходившего к ним по одной из тропинок. Он, видимо, решил, что это злачное место, приют для привокзальных девушек, и захотел присоединиться, улыбнулся, помахал им дружески рукой, уже на ходу расстёгивая ширинку. Они зашикали на него, отогнали, он пожал плечами и ушёл. А они продолжали любить друг друга как ни в чём не бывало, не утратив остроты ощущений, и завершили слитно и бурно. Через день, вспоминая об этом, он удивился её бестрепетности, отсутствию реакции на такое дикое вторжение.

Ещё несколько дней они путешествовали вместе по разным местам, лекционным залам, достопримечательностям, гостиницам… череда впечатлений, радостей, разговоров… вечера и ночи ненасытной близости. Потом разъехались по своим городам, погрузились в работу и быт. Вскоре он узнал, что она готовится к отъезду в другую страну – насовсем. И приехал в её город повидаться с нею. По удачному совпадению у него на эти дни там была назначена лекция. Он остановился в квартире, где она жила уже одна, – родители уехали.

Хотя прошло всего несколько месяцев, время изменилось, потемнело, и они оба стали как будто другими. У него незадолго до приезда началась аллергия, на коже выступила сыпь, и ему выписали крем, которым он и мазался каждый день. А она начала курить, выходила на балкон, но и оттуда дым просачивался в комнаты, и оба они покашливали. А главное, заканчивались её последние дни на работе, перед отъездом накопилось множество неотложных дел. Нервная суета. Она даже не сумела прийти на его лекцию. Квартира была полупустой, почти без мебели, чувствовалось, что это уже не жильё, а привал на пути в дальние края. Они спали в разных комнатах. Он боялся заразить её своей сыпью, а она, зная его чувствительность к табачному запаху, не хотела на него дышать. Он несколько раз поцеловал её в шею. Она прикладывала к его лицу тыльную сторону ладони. Другой близости между ними не было. Его сыпь прошла на следующий день после возвращения домой.

Прошло ещё несколько месяцев. Она устраивалась в новой стране, переписка между ними почти прекратилась, но он надеялся, что главная их встреча, а может быть, и окончательная ещё впереди. Не хотелось торопить события, да и сам он с трудом одолевал всё новые преграды, расставленные историей. Время продолжало темнеть.

Однажды раздался междугородний звонок. От тех гостеприимных хозяев, у которых он с ней познакомился. Ему сообщили, что она умерла.

– Как умерла?

– Умерла вчера. По обычаю страны её похоронили в тот же день.

– От чего?

– Неизвестно. Вскрытие не проводилось.

– Но отчего она могла умереть? Разве она болела?

– Нет, не болела. Но у неё была затяжная депрессия.

– Как депрессия? Когда мы познакомились, у неё не было никакой депрессии.

– О, была! Во время путешествий ослабевала. Если быстро переезжать с места на место…

Только теперь он начал всё понимать. И что-то ещё, необъяснимое. Она касалась его тыльной стороной ладони. Всё, что он знал о ней, и была её тыльная сторона. А та, другая, сжималась от боли.

Ты уже давно приглашала меня на дачу. Пора мне тебя навестить. Мы могли бы поехать из города вдвоём, но лучше мне сесть в поезд одному. Остаться наедине со своей памятью и воображением. Во время долгой совместной поездки создалась бы инерция прежней дружбы, которая мне больше не нужна. Не хочу сдерживать тот порыв, который бросит меня к тебе, а для этого нужен порог, внезапность…

Ты встретишь меня на станции и посадишь к себе в машину – всего десять минут до дачи. Я хочу, чтобы на тебе была короткая юбка и я мог видеть, как твои ноги мускулисто нажимают на педали, а колени подрагивают и подпрыгивают.

Я хочу, чтобы на тебе была блузка с вырезом. Я так люблю очертания твоей груди, но никогда её не видел – только угадывал под твоей одеждой. Ещё в прошлой жизни, по тому, как ты двигалась, приседала, вставала, наклонялась, я мог следить за нею, мысленно прикасаться к ней. В этой угадке любимых очертаний может быть больше желания, чем в сплетении обнажённых тел.

У тебя большая дача с несколькими спальнями наверху. Сейчас в этих просторах ты живёшь одна. Мы сядем в столовой, будем ужинать и пить вино, много вина, смешивая белое и красное. Потом я подойду к тебе, положу руки тебе на плечи. Уберёшь ли ты мои руки – или притянешь к себе? Тогда я буду долго целовать тебя в шею, в голову, в плечи, зацеловывать всё твоё, что будет постепенно открываться моим губам. Я осторожно коснусь ладонями твоих грудей, чувствуя под тонкой блузкой, как их кончики наливаются крепостью. Мы выпьем из одного бокала – за нас с тобой. А потом будем целоваться, выпивая слюну, смешанную с вином. Я буду целовать твои руки – и ладонь, и тыльную сторону, и каждый пальчик, потому что во мне уже много лет зрело это желание, и его хватит надолго – на каждую клеточку твоего тела. Рай медленности.

Потом ты встанешь, потянешься ко мне всем телом, я сомкну руки на гибкой талии и буду раскачиваться с тобой, как будто в неподвижном танце, не сходя с места. Я сдвину ладони вниз, всё крепче прижимая тебя к себе – такую лёгкую, воздушно-светлую, послушно-обнимчивую, – всё крепче и больнее вдавливая твои бёдра в свои. Буду вдыхать запах твоих волос, буду щекотать ими своё лицо – и, обняв тебя за плечи, поведу наверх. Или ты сама, взяв за руку, поведёшь меня туда, где я ещё не был.

Там просторная кровать. Давно ли ты спишь на ней одна? Кто и когда последний раз разделял её с тобой, под чьей тяжестью ты металась и стонала, чью плоть, влагу, дыхание вбирала в себя? Буду ли я спешить, чтобы поскорее забрать тебя у этого последнего? Нет, пока мы стоим, я буду постепенно раскрывать ворот твоей блузки, спускаться губами всё ниже, щекоча языком шею и плечи. А потом ты повернёшься ко мне спиной, и я буду целовать твои лопатки, твой позвоночник – и медленно расстёгивать лифчик, задерживаясь на каждой петельке и наклоняясь, чтобы сверху разглядеть, как сползают бретельки с твоих плеч, открывая рубчатые полоски для поцелуев, как постепенно обнажается твоя грудь, как раздаются её очертания, полнеют окружности, укрупняются соски, смещаются свет и тени…

Входя в тебя, я хочу смотреть в твои глаза, видеть, как они то мутнеют от желания, то блестят от наслаждения, как отражается в них то, что совершается в твоём лоне. Я хочу, чтобы поднятая мною волна расплёскивалась во всём твоём теле и доплёскивалась до глаз, меняла их цвет. А если твои глаза будут закрыты, я стану целовать их от уголка к уголку, проникая языком между век и слизывая оттуда те капельки солёной слизи, которая теперь и снизу пропитывает тебя…

Он сошёл с поезда. Никто больше не выходил и не садился на этой станции. Поезд умчался, а он стал ходить взад и вперёд по пустой платформе. С краю росли чахлые, пыльные деревья, он даже не взглянул на них, а больше смотреть было не на что. Странный цвет неба: вроде бы голубое, но налитое чернотой, и ни облачка. Как будто со всего размаху он налетел на невидимое стекло: всё, что его окружало, было прозрачно и непроницаемо. Пять, десять, пятнадцать минут… Он сделал ещё один поворот и решительным шагом двинулся к эстакаде, ведущей над путями на противоположную платформу.

Она ждала в машине на стоянке, как они и договаривались. На ней была короткая юбка и блузка с длинными рукавами. Она не хотела оголять руки с дряблой кожей, пока они будут лежать на руле. Она видела, как он вышел на платформу, потоптался несколько минут и, резко сгорбившись, пошёл к лестнице, часто оглядываясь. Её охватило странное оцепенение. Позвать его или не позвать? Ни вперёд, ни назад. День в полном разгаре, небо тёмное, но безоблачное, не дрогнет ни один листик на сонных деревьях, через которые она следила, как он медленно переходит мост.

С обратной стороны послышался отдалённый гул электрички. Он уже спускался на другой перрон. Она вдруг увидела с пронзительной ясностью, как вся её женская судьба таким же неровным шагом, чуть вприпрыжку, окончательно уходит от неё… Она выскочила из машины и ринулась к переходу, взбежала по лестнице, оступилась и чуть не подвернула ногу. И побежала по мосту, маша рукой и крича под затихающие звуки подходящей электрички. Прерывалось дыхание, слабели ноги… Она чуть не падала – но бежала из последних сил, как будто это была последняя гонка её жизни. Погоня за уходящей судьбой.

Когда он классе в седьмом дорос до взрослых чувств, то обратил их сразу на двух девочек. Одна задорная, смелая, могла дать оплеуху, дружила с самыми отпетыми мальчишками, – он боялся к ней подступиться. А другая, наоборот, была тихая, застенчивая, глядела на него исподлобья влажными карими глазами, и он тоже не отваживался к ней подойти, чувствуя, как она вся затрепещет, зальётся краской. Так он и колебался несколько лет между этими двумя влюблённостями, не решившись сделать шага ни в одну сторону. Потом, уже во взрослой жизни, он нашёл, как ему казалось, «золотую середину»: жена была обходительной, рассудительной, предприимчивой, всего в меру, но им было скучновато, «предсказуемо» друг с другом, и всё менее ясно, зачем они вместе при такой самодостаточности. После недолгих трений они мирно расстались. И снова свобода, маета, маятник…

При первом знакомстве она показалась ему волшебно-воздушной, парящей. Сиреневый шарфик вокруг шеи, крупные белые жемчужины на груди – и разговор в полкасания, легко переходящий с темы на тему, но при этом не пустой и не пошлый, а полный каких-то намёков, недомолвок, тонких отсылок. Как будто они вдвоём поднимаются на воздушном шаре, сбросив весь балласт, и летят по воле ветра, который несёт их в неведомую даль. Он вдруг ощутил, как не хватает ему в жизни блаженной лёгкости… Он не смел и надеяться, что может всерьёз её заинтересовать. Трудно давались ему первые звонки и разговоры с ней – казалось, что он отвлекает её от чего-то гораздо более важного, что вокруг неё полно людей, имеющих на неё гораздо больше прав, чем он. Но вскоре выяснилось, что у неё не так уж много подруг, что никто не обивает её пороги, что у неё вполне хватает свободного времени, чтобы отзываться на все его приглашения. Театр, кино, ресторан, прогулка на пароходе… Ему не давала покоя загадка: почему вокруг этой обворожительной женщины такое разреженное пространство, почему в нём так легко нашлось место ему, почти постороннему, без общих близких друзей.

Однажды она взяла его с собой в магазин за покупками. Он ещё мало знал о её гастрономических пристрастиях. И не мог понять, почему эта женщина, с богатым воображением и тонким вкусом, так спешит в мясной отдел и закупает там шматки сочной говядины, с кровавыми прожилками и белыми вкраплениями жира. Его подташнивало от сладковатого чада, который иногда заполнял кухню, когда она, отвлёкшись «на минутку» от варки и жарки, подбегала к нему, садилась ему на колени… Ему казалось, что она и на него как-то плотски поглядывает и играет далеко не в безобидные игры, когда покусывает его шею или грудь, как бы пробуя на вкус будущий деликатес.

– Ты пробуждаешь во мне – как это сказать, зверицу? Отчаянную самку, которая хочет пожрать своего самца.

Конечно, его волновала эта плотоядность, когда она набрасывалась на него, душила своими плечами и грудью, сильными толчками загоняя вглубь своего тела. Когда впивалась ногтями в его спину. Просила прощения за причинённую боль – и тут же хищная волна снова накатывала на неё, и она жёсткой игрой бёдер пыталась вытряхнуть из него последнюю каплю. Даже после извержения она долго ещё не отпускала его, держала в крепких объятиях и вертела ключом в скважине, пытаясь ещё глубже распахнуть дверь в себя…

А наутро, пока он ещё мертвецки отсыпался после ночных игр, она пружинисто вскакивала, набрасывала на себя новую кофточку – никогда не повторяла наряда в течение недели – и ехала в свою контору. Тонкие духи, сиреневые, светло-жемчужные или нежно-жёлтые тона одежды – цвета «северного сияния» или «лимонной тени». Походка лёгкая, упругая, чуть откинувшись и поигрывая грудями, как будто воспаряя над собой… Фея! В конце дня возвращалась, кормила его мясом, щупала мускулы – ты у меня сильный зверь! – стягивала на пол, размётывалась и кружилась над ним, и опять наползала, обвивалась вокруг него, заглатывала, как крупный хищник мелкого… Почему-то в общении с ней ему часто вспоминались «весомые», книжные слова – поэтические, архаические…

Он проводил несколько дней у неё, а потом возвращался к себе на остаток недели. Не мог понять её и себя. Как в ней сочетается такая воздушность и плотоядность? И вдруг понял, что в ней воплотилась его давняя, ещё юношеская мечта о двух женских типах. Парящая в облаках невеста – и хищная самка. «Птица» и «змея». В ней обе. Она, как увеличительное зеркало, возвращает ему образы его желаний. Да и внешность её порой менялась. То она казалось ему ослепительной красавицей, то в ней проступала бледность, несоразмерность черт, чуть ли не уродство. Опухшие веки. Скорбная морщинка у губ. Слишком острые локти. И вдруг всё это исчезало – и опять наплывало сияние глаз и белизна рук. Но какая же она на самом деле? Она до странности мало рассказывала о себе, как будто у неё не было отдельного прошлого и её настоящая жизнь началась только с их встречи. А всё прежнее было только азбучно простым введением: мама и папа (давно разъехались), школа, институт, работа, «офисный планктон»…

Однажды они отправились в недельный круиз. Вокруг было много музыки, шума, сверкания, «вечный праздник». Сначала это возбуждало, потом стало утомлять, и тогда они открыли для себя особую тишину, в которой могли подолгу быть вместе. Спускались в свою каюту, смотрели на море, а потом вдвоём «отдавались» ему. Просто замирали друг в друге. Остальное делала стихия, которая своими колыханием и толчками наполняла их близость. Они лежали тихо, слившись телами, только качка отдавалась в них, только движение ветра и воды прибивало друг к другу. Через них шевелилось море, дышал ветер, чтобы сами волны совершали за них действие любви…

За все месяцы их близости он ничего не пытался о ней разузнать. Даже если была такая возможность, старательно избегал, как будто боялся узнать о ней нечто такое, что их разлучит, разобьёт его чувство. Общих знакомых у них не было. Они любили проводить время вдвоём, посторонние были им не нужны, они почти не ходили в гости, не встречались в компаниях.

Вдруг ему вспомнился давний школьный приятель, который, как оказалось, учился с ней в одном институте. Он ему позвонил и спросил о ней, ничего не рассказывая об их отношениях, просто упомянув своё впечатление от их первой встречи.

– Сильное впечатление? – переспросил приятель. – Прости, но она самая серенькая из всех мышек, которые обитали в нашем институтском подвале. Просто классическая «душечка», помнишь Чехова? О ней даже и вспомнить нечего. Уборщицы со швабрами и те были интереснее, среди них одна была прехорошенькая. Впрочем, нет, помню, как она однажды перед экзаменом плакалась мне, что препод её не любит и наверняка срежет. На неё не обращали внимания, никто с ней не дружил, да она и не бывала на наших тусовках. Так что мне про неё и сказать нечего.

Он решил узнать о ней с другой стороны – зайти не вовремя. Вообще опаздывать, подводить, «динамить» – всё это было не в её характере. Но порой она вдруг «западала». Не отвечала на звонки или не сразу их возвращала. В её жизни угадывались какие-то маленькие паузы. Неясно было, чем она их заполняет. И вот он пришёл к ней в неурочный день и час, когда они обычно не встречались. Она открыла ему и удивилась, но не слишком, как будто даже не совсем его узнала. Они прошли в гостиную, молча посидели. Вроде бы и говорить было не о чем.

– Я тебя не ждала, но рада, что ты пришёл.

– А чем ты сейчас занимаешься?

– Да ничем, просто сижу. Собиралась включить телевизор. Да так и не собралась.

Её лицо показалось ему странно стёртым, как будто без макияжа, хотя косметикой она почти не пользовалась.

– Ты сегодня какая-то… – Он замялся.

– Никакая? – спросила она резко, но в её голосе не слышалось ни настоящей резкости, ни даже определённой интонации, он звучал отрешённо, как на спиритическом сеансе. – Мне иногда нужно время для себя.

– Ладно, – сказал он, – я приду, как договаривались, в пятницу.

Она тихо затворила за ним дверь.

Его ещё с детства занимал вопрос: что делается в комнате, когда там никого нет? Может быть, вещи перебегают с места на место, подушка взлетает на шкаф, а ковровая дорожка ложится на её место? Когда же он появляется, все мгновенно занимают положенные им места, как ученики в классе при появлении учителя. Он иногда плотно закрывал за собой дверь, выжидал, а потом мгновенно приоткрывал крохотную щёлочку, чтобы подсмотреть, что там делается без него. Обычно ничего не делалось, только однажды ему показалось, что книга юркнула назад на полку… И вот теперь он посмотрел в щёлочку на свою подругу – и увидел, что с нею ничего не происходит, словно в покинутой им комнате. Она такая, какая есть, сама для себя. А с ним она такая, какая нужна именно ему. Другого себя у него нет. А значит, нет и другой её. Мечта юности… И пусть сейчас уже зрелость – от себя не убежишь…

Когда он пришёл вечером в пятницу, она уже так соскучилась, что с порога бросилась ему на шею. И вдруг он почувствовал детскую резвость и непринуждённость. Они летали, прыгали, ползали, скользили, катались, кувыркались, толкались, кружились… Всё напряжение ушло, не осталось ни пафоса, ни триллера, ни нуара. Только детская радость движения во взрослых телах. К полночи они заснули в полном изнеможении. А наутро он сделал ей предложение.

Позади у них обоих уже было по два брака, и, вступая в третий, они старались не думать о прошлом, – только о настоящем и будущем. Не задавали друг другу лишних вопросов – что было, то сплыло, и насколько легче идти вперёд, не оборачиваясь. Пусть и с грузом воспоминаний, но ни с кем его не деля, а значит, и не множа; ведь, впуская кого-то в своё прошлое, мы обзаводимся лишним свидетелем и взваливаем на себя ещё одну зависимость. Как сказал кто-то из мудрецов: деля со спутником свою заплечную ношу, ты невольно сажаешь его на свои плечи.

Так продолжалось года два, а на третьем жизнь замедлилась, увязла в быту, и он захандрил. Да и дела у него шли всё хуже, конкуренты постепенно вытесняли его из бизнеса, и он уже подумывал о том, чтобы уйти на покой, – накопленного должно хватить до конца жизни. Однако инстинкт завоевателя толкал его вперёд, он пытался открыть для себя новые горизонты. Она видела его маету и метания, но не знала, чем помочь, как вдохнуть в него силы. Сама – скромный музейный работник, лектор, экскурсовод, в последнее время вне штата, по вызову.

Как-то на ночь они по обычаю читали в постели. Она стала пересказывать ему сюжет любовного романа, и вдруг он, думая о чём-то своём, перебил её и извиняющимся тоном спросил:

– Можешь рассказать реальную историю – как это было у тебя с первым мужем?

Она удивилась и чуть не задохнулась от возмущения. Никогда раньше он не вторгался так грубо на её территорию. Ответила резко:

– Странный вопрос! У каждого своя жизнь, свои тайны.

Потом смягчила тон:

– Всё-таки я по первой профессии археолог. Раскопки исторических слоёв на большой глубине таят опасность. Может всё обрушиться.

Он отвернулся, пробормотал:

– Значит, я не заслуживаю доверия…

Так они и заснули в размолвке. На рассвете, заметив, что он уже не спит, погладила по плечу:

– Не обижайся. Я знаю, о чём говорю. Лучше не поднимать со дна… Но если хочешь, могу рассказать…

И вдруг её озарило: жертва во имя спасения!

– Давай я сначала тебя обниму… Такой опыт не передаётся без участия… Иди сюда…

Давно он не переживал ничего подобного. С удвоенной остротой. Словно в нём было два человека, и встреча произошла сразу в двух временах.

На следующее утро вспомнился другой эпизод – и опять пронзительно: она и сама призналась, что опять взлетела до небес… Так и пошло: в десятом классе… на первом курсе… в экспедициях… с первым мужем… в промежутке… со вторым… Уходила накопившаяся усталость супружества, оно отбросило скучную приставку и снова стало упругим, «упружеством».

Так начались их путешествия во времени и пространстве. Жизнь превратилась в захватывающий спектакль, где декорации постоянно менялись. Её любовная память оказалась неистощимой и обогащалась всё новыми подробностями – неловкими, трогательными, бесстыдными, упоительными. Они бродили по местам, где она когда-то жила, встречалась, любила, выходила замуж… С удивительной цепкостью памяти, с музейной точностью она водила его по своему прошлому, испытывая небывалую остроту ощущений, как будто вино, настоявшееся во времени, с двойной силой кружило им голову. Это могли быть и просто объятия, поцелуи, ласки, но потом, возвращаясь домой, они доводили набросок сюжета до полного воплощения.

Тело – губка, которая впитывает время и пространство в свои поры. Где только они не побывали! В Измайлово и в Сокольниках, на Арбате и на Таганке… Она часто переезжала, и в разных уголках города жили её возлюбленные, а дачи были разбросаны по Подмосковью. Съездили и в Петербург, где она бывала с «нулевым» и с «полуторным» мужьями, – так она называла своих бывших, за которых не успела выйти замуж. Сначала бродили вдвоём по безнадёжно многолюдному Невскому, но уединение на глухой улочке у канала Грибоедова, в парадном старого дома, оказалось самым сладким, а в букинистическом магазине на Литейном, в дальнем отсеке нижнего этажа, – самым нервным и будоражащим.

Тело – колодец памяти, раскоп времени, в который они погружались всё глубже. Он уже перестал доискиваться истины, этой убогой замены желанию. Жена ему говорила: поедем туда, это было так – и нельзя было не верить её рукам, губам, голосу, всем живым свидетельствам, воплощением которых была она сама. Даже если она водила его по вымышленным местам – какая разница? Разве память – не часть воображения? Разве археология не строит из останков прошлого воображаемые дворцы?

Как специалист, она ему всё объясняла на профессиональном языке. Чередовались разные слои памяти. Была археология рук, ног, губ, плеч… У каждой страты была своя глубина залегания. Были страты с названиями «волосы», «колени», «бёдра». Это именовалось «стратиграфией» – наглядным и осязаемым прохождением через исторические слои. Обычная стратиграфия изучает срезы почвы и осадков, а они занимаются стратиграфией любви, развёрнутой во времени и в пространстве, которое она чувствовала особенно остро, как продолжение своего тела. Иногда, приближаясь к очередному заповедному месту, она брала его за руку, просила крепко обнять. Её возбуждение передавалось ему. Она шутила: как лозоходцы, мы по направлению виноградной лозы угадываем присутствие подземных источников.

Конечно, он ревновал, испытывал боль, когда воображал подробности. Но она делила с ним своё прошлое не столько словами, сколько жестами, прикосновениями, и боль растворялась в наслаждении, даже усиливала его. Это была странная распялка чувств, как если бы его одновременно ранили и врачевали – и само мучение оказывалось средством исцеления. Он ходил с нею по полям прежних поражений – и превращал их в победы. Хотя почему поражений? – то, что случалось у неё с другими, было подготовкой к их встрече, как бы трамплином, от которого они теперь отталкивались, чтобы парить друг в друге. Поначалу её прошлые влюблённости он воспринимал как измены ему: «не дождалась». Но оказывалось иначе: это она приносит на алтарь своё прошлое, передаёт ему ключи от него. Так она ему говорила – и он ей верил, знал: её тело мудрее, и с первых же дней их знакомства, при всей его мужской дерзости, оно всегда вело его за собой.

Её отношения с собственным телом были не диктатом, а разговором. Она прислушивалась к тому, чего хотят руки, губы. Она не отделяла себя от комнаты, от квартиры, от мест, где жила, переполнялась их атмосферой. И наполняла их собой, так что, казалось, они начинают вторить её жестам: гостиная подтанцовывала в такт её шагам, а кухня подпрыгивала в такт её рукам, расставляющим и собирающим тарелки. Что уж говорить о спальне… Тело – это империя, которая постепенно разрастается – и перерастает свои границы, охватывает внешнее пространство. Если мы записываем в тетрадь свои мысли и стираем их из памяти, значит теперь они живут здесь, в тетради, как в расширенной части мозга. Так и место: если мы пережили в нём волнение, желание, нежность, оно становится частью нас.

– Меня много, – говорила она то ли в шутку, то ли всерьёз, – ко мне добровольно присоединяются всё новые территории. Мы путешествуем по империи.

Её империя начиналась с маленького княжества губ. Ей казалось, что в отношениях с мальчиками нет ничего слаще и пронзительней, чем поцелуи. Потом к этой империи присоединилась шея, плечи, грудь… Эти открытия она совершала, конечно, не одна, а в сообществе открывателей. Они мнили себя колонизаторами, а на самом деле были верными слугами её империи, которая их усилиями всё разрасталась. Один открыл ей внутренние сгибы локтей, и их поглаживание могло повергнуть её в экстаз. Другой медленными поцелуями между лопаток открыл ей ещё одну заповедную область. Некоторые части империи, например ключицы, приходили в запустение, пока внимание нового мужа не возрождало их к жизни.

– Теперь, – говорила она ему, – пред тобой цветущая метрополия. А ещё в придачу «заморские территории», места отдалённые, но принадлежащие мне по праву прежних завоеваний.

Как-то она в шутку пожаловалась ему, что ей не хватает органов. Территория большая, а как ею управлять, если их можно пересчитать по пальцам? Вот если бы у неё были хвост и хобот, плавники, ласты, чтобы она могла вбирать в себя чувственное многообразие мира! А перепонки летучих мышей? А длинные гибкие хвосты у лемуров, покрытые густым мехом? Можно обзавидоваться! Представляешь, если бы мы могли переплетаться хоботами или хвостами?!

– А ещё, – шепнула она ему, словно доверяя тайну, – у них есть сперматофоры, пакетики, в которых они носят своё семя и перекладывают в тело подруги. Для надёжности сохранения будущего потомства.

– И только? – возмутился он. – Мне их жалко.

– Нет, настоящие брачные отношения у них тоже есть, – успокоила она его.

– Я люблю твои выдумки про животных, – сказал он и поцеловал её в живот.

Раньше он не подозревал в своей тихой музейщице такого максимализма и предположил, что это его скромный вклад в их совместную жизнь, на что она ответила загадочной улыбкой. Однажды призналась: да, при одном его приближении тёплая волна подымается по всему её телу, пенится и, как шампанское, взрывается пузырьками…

С каждым возлюбленным у неё возникало новое тело. Первый муж раскрыл в нём приемлющее начало, второй – требовательное, наступательное. С одним она упражняла своё послушание, с другим – искусство повелевать.

– А что было между двумя первыми мужьями?

– Я была как раскалённый металл и искала, чью бы форму принять.

– А между вторым и мной?

– Это было время кокона. Я не знала, кто из меня вылупится. Я была для себя тайной.

– Я её разгадал?

– Нет, скорее сберёг. Каждый раскрывал во мне «свою» женщину, а теперь они все твои, выходят к тебе из прошлого.

– Но какая ты со мной, именно со мной? – допытывался он.

– С тобой я чувствую себя круглой. Не сплошной, а с выемкой внутри. Как спасательный круг. – Она смеялась, но он чувствовал, что это всерьёз, что он в самом деле ищет спасения в этом круге.

Однажды она привела его в уже знакомое место.

– Помнишь? – сказала она. – Это уже наше с тобой прошлое. Первые дни…

Он вспомнил, как это всё у них началось. Они были знакомы давно, но виделись случайно и редко, он ей как-то позвонил расспросить, как музейного специалиста, о выставке «Тело в разных культурах», которая произвела на него сильное впечатление. Она с таким блеском ему всё объяснила про роль тела в культуре, что он предложил ей ещё раз сходить туда вместе. И стал неотступно думать о ней…

Встретились у входа в выставочный зал, дружески обнялись.

– Давно не виделись, – весело сказала она.

– Да, – пробормотал он, – соскучился… Кажется, я вас люблю.

Она отстранилась и озабоченно посмотрела на него, как будто он признался ей в болезни, поделился диагнозом. Он улыбнулся жалкой, потерянной улыбкой и добавил:

– Вдруг сейчас я это понял.

Она поцеловала его в щёку и вызвала «скорую помощь» – такси. Привезла его в пустовавшую квартиру подруги, и с тех пор они уже были неразлучны. И всегда под всеми пластами отношений он чувствовал на самой глубине эту любовь-жалость, которая тогда бросила её к нему. Конечно, они пришли и к этому выставочному залу, куда в тот раз так и не попали, постояли на тех ступеньках, с которых ринулись к такси… Теперь они стали ходить по собственным следам. И опять в нем было два человека, и воссоединение с собой усиливало остроту переживаний.

…Наконец время сделало полный круг. Им уже некуда было возвращаться, только в здесь и сейчас. Как-то на ночь они, по обычаю, читали в постели. Она прочитала вслух:

– «В закате уже не оставалось тепла», – задумалась и отложила книгу. – Ну что, археолог? Кажется, мы получили всё, чего желали. Ты забрался во все уголки моего прошлого. Собрал все цветы удовольствий. Повсюду оставил свои следы. Победитель времени. Покоритель жизненных вершин. У меня не осталось воспоминаний, которых я бы не разделила с тобой – и словом, и делом. Теперь ты уже не только мой третий муж, но и вечный любовник, на все времена. Что будем делать дальше?

Он нерешительно начал:

– У нас ещё в запасе целая жизнь – моя. Непочатый край. И кое-чем, щадя твои чувства, я готов поделиться.

– Нет, не хочу. Ткань прошлого всё-таки непригодна для жизни. Либо она разрушается от вторжения, либо, напротив, всё разрушает собой… А у мужчин память особая, не девичья, и не дай бог в ней что-то задеть – можно всё обрушить. Мужчина на иврите – «захар», «помнящий». Вообще когда копают до нижнего слоя, который называется «горизонтом», есть риск обвала. Тогда горизонта больше нет, он погребён. Если так, нам останется только расстаться и строить жизнь заново. Потому что любовь – это всё-таки не раскопки, а созидание.

Он долго молчал и вдруг выпалил:

– Поедем на Мадагаскар!

– Почему?

– Героиня моей любимой книги, в минуту тоски, когда вокруг неё начинают обсуждать, в каком месте дешевле живётся, произносит по слогам волшебное слово: Ма-да-гас-кар. И ей становится легче. На остров она так и не попала, это было в позапрошлом веке. А мы попадём. Там с нами ещё никогда ничего не случалось. А теперь мы сами там случимся. Среди баобабов и орхидей…

Она мечтательно прикрыла глаза.

– Да и твои любимые лемуры – они ведь только там и обитают! Покормим, поиграем, погладим их длинные пушистые хвосты… Только смотри не влюбись! А то он ещё принесёт тебе свой пакетик… Ничего, я усыновлю лемурчиков.

Она засмеялась:

– Ладно, до Мадагаскара я не буду с тобой разводиться.

Среди ночи они проснулись и без памяти любили друг друга. Без той памяти, которая поглотила последний год их жизни и наконец отпустила.

Говорят: конфликт чувства и долга. Но один долг может противоречить другому. А бывает и так, что чувство пересиливает – и тогда ради победы долга мы перекладываем его исполнение на другого человека. Это сложно объяснить, но вот история, простая и печальная.

Я с группой туристов оказался в столице Болгарии. После обязательной программы оставался свободный день. В магазине русской книги я познакомился с женщиной из Москвы, которая остановилась в той же гостинице. Поговорили о книгах, о болгарских впечатлениях, о том, кто где живёт в Москве, – оказалось, мы почти соседи. Вместе вернулись в гостиницу, и я пригласил её к себе продолжить разговор.

Она пришла в мой номер через час. Нарядная, весёлая, в коротком платье, на каблучках. Лет тридцати, но по типу не дама, а девочка: стройные быстрые ножки, подтянутая фигурка, открытое, чуть удивлённое личико и, прямо по Бунину, фиалковые глаза – очень мне по сердцу. Допили оставшуюся у меня бутылку хорошего вина, закусили фруктами. Расслабились, расположились друг к другу. И тут, стыдно признаться, я поспешил. Положил руку ей на плечо. Она дружески потрепала её ладонью, но чуть отодвинулась. Всё-таки я чувствовал её расположение и надеялся достичь успеха прямо сейчас. Уже не оставалось сомнения, что мы ещё увидимся в Москве, возможно, и не раз. Но почему-то хотелось, чтобы это произошло сейчас, в удобном месте и в удобное время. Чтобы уже возникли те отношения, с которыми мы вернёмся в Москву. Там ещё надо будет крутиться, создавать благоприятные условия для встречи, – а здесь они уже сложились сами собой.

Ну и просто: очень хотелось поцеловать её коленку, погладить подколенную чашечку… здесь для меня возник фокус притяжения к ней. Такие стройные ножки, так резво ступают, изящно сгибаются и выпрямляются! Мой приятель называл такие чёткие и звонкие женские коленки – «чок-чок». И иногда спрашивал – а у неё чок-чок? Так вот, у этой женщины всё было чок-чок, не только коленки.

Я распахнул штору, стал показывать ей панораму Софии, она подошла, я ещё раз попытался ее обнять, – она опять отодвинулась, но при этом не уходила, продолжала разговор о книгах и достопримечательностях. И эта непрояснённость стала досаждать нам обоим. Я убеждал её, что нам будет хорошо вместе, мы взрослые люди, понимаем друг друга, у нас общие интересы, мы здесь одни, нам никто не мешает. Эти день и ночь, вплоть до отлёта, – пусть они будут наши. Кажется, в порыве красноречия я даже повысил голос.

Она собралась уходить, я пошёл её проводить.

– Господи, – сказала она в коридоре, – я-то думала, что встретила своего человека. Что мы будем видеться в Москве. Как-нибудь устроимся (она так и сказала, поскольку была замужем). Я уже придумала маршрут, по которому мы будем ходить друг к другу. А теперь вы всё разрушили своим нетерпением или, правильнее сказать, бесчувственностью. Нам надо было лучше узнать, войти в доверие, ощутить друг друга. Тогда получилось бы и всё остальное. Вы сами всё разрушили.

В этот момент я понял, что, да, сам разрушил наше прекрасное будущее в Москве, но – сознательно. Я был столь настойчив именно потому, что не хотел заводить отношения с замужней женщиной. Такой у меня был, как говорится, бзик: можно всё что угодно, но не это. В то же время у меня был долг «вести себя по-мужски», оценить по достоинству её прелесть, наряд, весеннее платье… и меня действительно влекло к её коленкам. Получилась распялка чувств: желая этого, я этого не желал. Стараясь поспешно завязать узел этой связи, я одновременно разрубал его. Уж лучше не добиться своего, чем добиться чужого. Не исключаю: если бы она согласилась, я был бы даже готов разыграть внезапный мужской провал. У меня не было сил отказаться от влечения к этой женщине, но хотелось сделать так, чтобы она сама отказала мне, – переложить на нее ответственность за нашу невстречу. Вот в такие игры иногда играют сами с собой взрослые мужчины. А бремя ответственности – за уход, за срыв ожидания, за обман надежды – опять-таки ложится на женщину. Стыдно? – Стыдно.

– Понимаю, – сказал я на прощание, в конце длинного коридора. – Мне очень горько, я сожалею и прошу прощения. Всё должно было сложиться иначе.

Наверно, сильной и жаркой мольбой, встав на колени, еще можно было что-то исправить, а в дальнейшем, добившись новой встречи, загладить вину. Но я не хотел вовлекать ее в двойную жизнь, а своей силы прямо это сказать не было. Еще не хватало мне, пригласив ее в свой номер, учить морали. На мне лежал мужской долг выразить ей, насколько она желанна, – и одновременно человеческий долг не вести подкоп под её семью. Мне казалось, что женщина скорее простит избыток и нетерпеливость желания, чем отсутствие такового. Я попал в капкан двух долженствований, одно из которых ещё и подогревалось чувством…

Когда она уходила от меня, я не сводил глаз с её чеканно сгибавшихся коленок. Чок-чок – как вошла она в мою жизнь, так и ушла.

Телефона я не попросил. И вскоре пожалел об этом. Мы могли бы бродить по набережной Москвы-реки, говорить что-то нежно-несуразное, и я ещё хотя бы раз заглянул в её фиалковые глаза…

Я не знал точно, где она жила, но полюбил прогулки по окрестностям, которые сближали нас. По Шаболовке или к Нескучному саду, к Калужской заставе, где, кстати, происходит действие тургеневской «Первой любви». Не то чтобы я искал встречи, но было приятно бродить по тем местам, где, может быть, час назад проходила она.

А потом она сама стала меня навещать. Так же чётко стуча каблучками. Она приходила ко мне в предрассветные часы – и за полночь, когда я пытался заснуть. Меня тревожил вопрос: зачем она пришла в мой номер такой нарядной? Какой знак хотела мне подать? И почему на мои не такие уж оскорбительные прикосновения ответила столь резко – уходом?

И вдруг я понял: ею руководило то же самое, что руководило мной. Передать другому эстафету долга, когда нет силы исполнить его самому. Она выполнила свой женский долг: быть красивой, желанной. И я выполнил свой мужской: выразил ей своё желание, восхищение. Мы оба честно отдали дань своей природе. А дальше начинался гораздо более тяжёлый и неприятный долг – противодействия этой природе. У нас обоих не было сил выполнить его самим – и мы переложили его на другого. Мы, словно в зеркале, повторяли жесты друг друга. Милая, родная! Если бы мы вовремя поняли друг друга! Мы могли бы, невинные и воздушные, как шагаловские пары, летать над Москвой-рекой…

Но какая женщина! Одной фразой она и распахнула будущее, и закрыла его. Ловушка – от слова «love» – отворилась и захлопнулась, вот теперь и бейся в ней. Может быть, женская мудрость и есть равнодействующая соблазна и его преодоления? И тогда недаром это случилось со мной в Софии.

Когда я осознал это, мне стало и тяжелее и легче. Я потерял близкого по духу человека, с которым могли бы завязаться другие отношения. Не дружеские, конечно, но ангельские. Дуновения ветра, звуки воздушной свирели, поля фиалок, летим, слегка касаясь друг друга крыльями… Но трудно двигаться по краю, не смея его переступить, – и поэтому всё-таки легче. Одним ударом разъединить две жизни, если они не могут срастись.

И снова мне послышался чёткий шаг, чок-чок, звук разрыва и исцеления. На этот раз я дал ей возможность уйти и больше уже не ходил по нашим общим местам в надежде на встречу.

Он не видел её уже лет десять. И вдруг за одну неделю она трижды ему повстречалась.

Сначала во сне. Они вместе проходили через какие-то помещения, где сидело на лавках и лежало на полу множество людей, незнакомых, опасных: то ли вокзал, то ли коммунальная квартира, то ли убежище… И вдруг они оказались вдвоём в комнате, чистой, тихой, со свежим воздухом, и там всё забелело, придвинулось к нему, обняло, пожалело… И это была она: и воздух, и светлые занавески, и ощущение покоя… Всё это пространство, включая верхушки деревьев за окном и тот ветер, который легко их раскачивал, – всё это и была она.

Потом в гостях у друзей он рассматривал фотографии с недавней свадьбы их сына. Увидел рядом с новобрачными старую грузную женщину, спросил:

– Это бабушка невесты?

– Ты что?! Это же твоя бывшая!

Он смутился:

– Давно не видел.

Действительно, незнакомая старуха, с каменно-неподвижным лицом, сплошь в морщинах. Она была теперь не похожа не только на себя прежнюю, но и на свою маму, на свою бабушку, и встреть он её на улице, ни за что не узнал бы. Его как будто ударило током. Тридцать лет прожито вместе, дети, внуки, столько общих радостей и тревог, всё делили между собой, – и вот совершенно чужой, незнакомый человек. Куда всё делось? Как будто стёрли с диска памяти. Переписано ли всё это на какой-то вечный сервер? Где эта жизнь, куда она ушла? А если её вычесть, что останется от него самого? И ничего, он ходит, работает, с ним картины, написанные в то время, дети, тогда рождённые. А соисточника той жизни у него нет, но при этом он не чувствует себя пустым и обделенным. Надо это обдумать: что такое бытие и время, если из него исчезает столь значимая часть тебя, а ты остаёшься живым и невредимым?

Через несколько дней, роясь в шкафу, он вдруг нашёл на дне бельевого ящика продолговатую бусинку. Дешёвую, стеклянную, под янтарь. Сколько лет она там пролежала? Он сел в угол комнаты, крепко сжал эту бусинку – и слёзы навернулись на глаза. Вспомнил, как изменилась теперь её хозяйка, поседела, потяжелела, с неживым, будто высеченным из камня лицом.

Может быть, она где-то есть и сейчас, та любимая, с сияющим лицом, заживо замурованная в нынешней каменной бабе. А живая бусинка остаётся с ним, в зажатом кулаке.

Что же вернее? Где её больше: во сне, на снимке или в бусинке?

Он был в гостях у друзей – и вдруг к ним забежала их приятельница. О чём-то с порога заговорила, завораживая быстрыми жестами; бурно рассказала несколько новостей, смешных историй – и убежала, помахав ему рукой. Их даже не успели познакомить. Он долго потом не мог прийти в себя и нащупать нить прервавшегося разговора – так много сияния и улыбок вошло в него за десять минут. Он даже не успел осознать, о чём шла речь, – этому чистому излиянию радости от её глаз и губ не требовалось никакого смысла. И больше ничего от неё не осталось в его жизни на целые двадцать лет. Он не пытался её разыскать, свести знакомство – и не только потому, что был несвободен, но и подчиняясь суеверному чувству: чудеса случаются, а если требуется труд и разыскания, то это уже не чудо.

Через двадцать лет он встретил её опять в гостях у знакомых – уже у других. Как ни странно, она сразу его узнала, подошла, напомнила о той давней встрече.

– Ну конечно, – забормотал он, – я хорошо вас помню… Вдруг в дверь вошла радость…

Оба смутились. Разговор за ужином был скучный и бестолковый, они оба молчали и только переглядывались с дальних краёв стола.

Ночью он долго не мог заснуть. Разбирал своё сложное душевное устройство и нашёл в боковом кармане фонарик с солнечной батарейкой. Это была она. Чуть-чуть пищала, подавая сигналы: пора зарядить.

На следующий день, как и условились, встретились в кафе, поговорили о жизни. Он к этому времени был уже свободен, а она, как оказалось, всегда была свободна. Так сложилось. Ездила по миру, изучала, писала, проводила эксперименты, участвовала в конференциях, кому-то помогала, чему-то способствовала… Не грустила, хотя поводов было достаточно. Чего-то ждала… Сказав ему это, она опустила глаза и решительно примяла сигарету в пепельнице.

– Вообще-то, я не курю. Просто вчера что-то нахлынуло… Непонятно что.

Что делать? Он заметался. Это нешуточная история. Двадцать лет… Правда, непонятно чего. Любви? Нет, за двадцать лет много всего произошло, и он почти никогда не вспоминал о ней. И всё-таки он чувствовал, что эти годы входят в счёт их отношений, начавшихся не вчера, а с тех пор, как она вбежала в ту квартиру и обдала его сиянием необъяснимой радости. Он её должник, вернее, они состоят в особых отношениях, для которых длительная пауза не столько помеха, сколько новая возможность. Что-то случилось тогда, раз они так мгновенно узнали друг друга.

Как ни странно, она даже запомнила, какого цвета на нём была рубашка и какое блюдо стояло на столе. Вспомнили тех друзей и общих знакомых, которых оказалось немало. Иных уж нет, а те далече. Удивительно не то, что они вдруг встретились сейчас, а то, что не встречались раньше. Правда, оба подолгу жили за границей. Но и возвращались надолго, ходили по одним и тем же улицам, заходили в одни и те же кафе и книжные магазины. Но не пересекались. Есть чудо встречи, но есть и чудо невстречи, и одно невозможно без другого. Почему-то должно было пройти двадцать лет, чтобы они снова увиделись и могло повториться то, первое чудо.

Заговорили о путешествиях.

– Есть ли страны, где вы ещё не были, но хотели бы побывать?

– Исландия. Заколдованное место! Сколько раз пролетала – и никогда не довелось выйти из аэропорта. А у вас?

– Тоже Исландия. Зачитывался сагами.

– Говорят, там прямо лунный пейзаж…

И вдруг добавила:

– Можно слетать вместе. Этим летом у меня только пара конференций – и всё.

– Прекрасно! Давайте подумаем, – сказал он осторожно.

Для первого дня это было уже невероятно много, и всё устраивалось самым благоприятным образом: впереди ещё несколько месяцев, будет время разобраться, что к чему. А вместе с тем он чувствовал, что нельзя прибавлять к двадцати годам ещё месяцы ожидания. Нужно что-то делать сейчас, чтобы оправдать чудо второй встречи, наполнить смыслом эту чудовищно растянувшуюся паузу. Нужно либо вежливо и благодарно распрощаться, либо двигаться навстречу, чтобы чудо знало, что о нём заботятся, им дорожат. Неужели солнечный удар? Сегодня? Пригласить на ужин? Нет, это состояние встречи всё же надо продлить: не разрушать стремительным сближением, но и не откладывать надолго – чудо должно происходить постепенно, но неотвратимо…

Он вдруг испугался. Незнакомая женщина. Уже за сорок. Опыт долгого одиночества и дальних странствий. Перепады в интонации. Может быть, подвержена нервным срывам? Говорит торопливо, иногда как будто захлёбываясь, – но этот влажный горловой звук так обаятелен, хочется прильнуть к этому источнику и пить из него. Лицо удлинилось, морщинки вокруг глаз, но глаза, глаза – готовы опять вспыхнуть радостью.

И вдруг у него защемило внутри, словно защёлкало. Опять подавала сигналы солнечная батарейка.

Двадцать лет часы стояли на месте. И вдруг стрелки бешено завращались. Он почувствовал, что каждая лишняя минута – могила. Хоронит прошлое, вместо того чтобы воскрешать.

– У меня дома беспорядок… Если вы простите… Но можно было бы посидеть, поговорить, а то здесь шумновато… – забормотал он.

Она поднялась первой. Он пошёл за ней к выходу из кафе и, хотя и видел её сзади впервые, не рассматривал её, как обычно рассматривают женщин, оценивая то и другое. Как будто она уже была вся его и нечего было выделять и оценивать…

Взяли такси. Когда вошли в подъезд, она вдруг задохнулась. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Он подошёл и обнял её. Просто взял всю её в охапку и прижал к себе. И почувствовал необычность своего желания. Сильного, но не жгучего. Оно не делилось на целовать, обнимать, гладить, сжать, пронзить… Как и она сама не делилась на плечи, грудь, живот, бёдра, колени… Обычно возникает много желаний, которые скрещиваются, подстрекают, разжигают друг друга. Так это описано в старинных любовных трактатах, так бывало и с ним самим. А здесь было ровное и всеобъемлющее желание: слиться с этим облаком из влажного голоса и сияния глаз – и вместе куда-то плыть.

И так вместе, чуть спотыкаясь и путаясь в четырёх ногах, они дошли до двери и до кровати. Не обращая внимания на беспорядок в квартире. Им было всё равно, что вокруг: стены, шкафы – или лес, море, луна. У него было удивительное чувство, что это не женщина, которую он познаёт впервые, постепенно осваивает чужое, – а жена, с которой он слепляется потому, что они уже двадцать лет единая плоть. Они не бросались навстречу друг другу, ища пронзительные пути к слиянию, – а, как слитная масса воды, переливались из конца в конец кровати, плескались, как озерцо, по которому гуляет свежий ветер. Поднимаются и опускаются волны, мерная качка – и вдруг сильный всплеск, толчок – и снова качание, штиль, засыпание, – и опять пробуждение, новый порыв ветра… Медленно, влажно, без горячки, но таинственно и как будто потусторонне. Реальности вокруг не осталось. Через голубоватые занавески рассеянно лился свет неизвестной планеты. Тишина. Только дыхание и шёпот… От её шёпота у него стало щекотать в ухе, и он потёрся им о её плечо. Заметнее стали морщинки у глаз. Он вдруг подумал о ней как о старушке, и эта мысль почему-то обрадовала его. Любить её до конца жизни…

К утру следующего дня они ощутили голод, выпотрошили холодильник, умножив беспорядок на столе, – и снова поплыли друг в друге, качаясь на волнах. Ему вспомнилось, о чём они договаривались только вчера.

– Гейзеры. Голубая лагуна. Вода такой же температуры, как человеческое тело, – тридцать семь. И густая консистенция: лава, кремний, кашица из белой глины… Каково?!

– Господи, ну зачем нам Исландия! – отозвалась она. – У нас здесь с тобой точно такая же температура и консистенция… Белая мнущаяся глина, лепи сколько хочешь. – И тут же добавила: – Ну конечно, летим. На Луну. Заказываем билеты.

И вдруг он ясно ощутил, что изменилось за прошедший день – и за двадцать лет. Тот горячий свет, долго хранившийся в солнечной батарейке, превратился в лунный. Рассеянный, прозрачный, серебристый, без ожогов и резких теней. Но это тот же самый свет, одолевший расстояние от одного светила до другого. То, что случилось с ними, – явление астрономического порядка. Чтобы снова встретиться, они должны были порознь совершить длинный перелёт на другое небесное тело. И вот они здесь…

На старости лет он открыл в себе эротомана и донкихота. Вдовец, пенсионер, сидеть бы ему на солнышке в ожидании вечного покоя, – так нет, началась самая деятельная фаза его жизни. Он называл это «расширением сердца». Пережив смерть жены, он осознал: всё, что нужно человеку, – это любовь. На себя он махнул рукой, а вот женщины ему остались небезразличны. Если уж донкихотствовать, то не на полях сражений, а на просторе смелых созерцаний: мысленно превращать каждую Альдонсу в Дульсинею. Если же она и сама увидит себя прекрасной в его глазах, тем лучше. Есть два знаменитых изречения. Мужское, пророческое: «Красота спасёт мир». И проницательно-женское: «Красота в глазах смотрящего»[6]. Значит, правильным созерцанием можно спасти мир, привнести в него красоту. Он поставил перед собой почти невыполнимую задачу: влюбляться даже в случайную прохожую. Каждая заслуживает хотя бы минуту влюблённости, которая преобразит её в волшебное существо. При этом влюбляться не без разбора, а именно с разбором. Понять, что такого особенного есть в каждой, что завораживает и пленяет. Можно ли найти какую-то универсальную формулу? Ведь почти в каждую женщину кто-то когда-то, пусть ненадолго, был влюблён, а значит видел в ней то, что достойно любви. Но это значит, что и ему самому нужно находить в себе разных людей. Женщина с серебристыми волосами, высокая, статная, с гордо поднятой головой… И толстушка, с маленькими, но живыми глазками, пухлыми губками… Нужно совмещать в себе разных мужчин, чтобы влюбиться в обеих.

Собственно, он давно уже готовился к новому призванию, с юности составляя список всех, в кого влюблялся. От трёхлетней Ларочки, с которой дружил во дворе, когда ему было пять, и заканчивая… впрочем, пока ещё не заканчивая. В список вошли одноклассницы, учительницы, потом сокурсницы и коллеги – все, в кого он был влюблён не только безответно, но даже и беззвучно, оставляя их в неведении и лишь иногда вызывая недоумение долгими взглядами и обрывистыми фразами. С некоторыми ему удалось поделиться своими чувствами, но не добиться того, чтобы их разделили. Назвать этот список «донжуанским» не повернулся бы язык, потому что там не было побед, и вообще он не был рождён победителем. Скорее «донкихотский» – список «поражений», безответных влюблённостей, когда он сдавался очередному чувству, вдохновлялся, мечтал, даже не обольщаясь надеждой. Он мог бы выбрать в свои наставники философа Владимира Соловьёва, который, при всей своей влюбчивости, умер девственником, как, очевидно, и сам Дон Кихот. Он нес в своей философии «вечной женственности» заветы «хитроумного», а по сути простодушного идальго и его дар преображать мир. Не так, как он сам рассчитывал, не как победоносный рыцарь, а именно как «рыцарь печального образа», отдалённый потомок Христа, благородный неудачник, у которого весь мир учится чистой, невостребованной любви.

Нашего маленького донкихота волновала тайна женского обаяния, силу которого он проверял на себе. «Обаяние её сверхъестественно» – это восхищение Дон Кихота перед Дульсинеей он старался перенести на всех женщин. Беседуя с какой-нибудь продавщицей в магазине или, напротив, учёной дамой и умирая от скуки, он вдруг воображал себя влюблённым, ловил загадочный блеск в её взгляде – и его сердце билось в ответ. Порой ему казалось, что каждая женщина ожидает от него каких-то знаков влюблённости, что это такой же долг любезности, как подать даме пальто или открыть дверь. Как утверждал Дон Кихот, каждая дама заслуживает своего рыцаря, а рыцарь не может не окрыляться страстью: если восстановить этот рыцарский порядок, мир будет спасён от «вечного Хама». Конечно, наш новый донкихот был столь отважен потому, что находил убежище в своём возрасте: будь он моложе, он не решался бы на такие рискованные эксперименты – заглянуть глубоко в глаза женщине и, прочитав в них тоску о вечной любви, встречным взглядом подтвердить возможность таковой. Кому нужна влюблённость пенсионера, кого она может увлечь, обмануть, вскружить голову, сбить с истинного пути?

В поисках универсальной формулы он бродил по Невскому, где разбегались глаза от многоликих чар: не нужен никакой труд души, чтобы пленяться почти каждой встречной. Тогда он решил сузить выбор. Стоя в очереди, оборачивался и три секунды смотрел на женщину, стоящую за его спиной, решая, может ли он в неё влюбиться. Обычно трёх секунд бывало достаточно, чтобы, не вызывая у неё подозрений, проверить себя. Вот, например: за пятьдесят, с лицом поблёкшим, увядшим, но миндалевидные яркие глаза могут заворожить, если в них вглядеться. Иногда он вслушивался в голос за спиной, даже не оборачиваясь: пусть он суховат, но даже в этих суровых, иногда ворчливых нотках проскальзывает нечто влекущее, та жёсткость и отстранённость, которую хочется покорять, завоёвывать, чтобы она растаяла во влажных переливах голоса. Некоторые женщины влекут своей податливостью, другие неприступностью.

За годы своих сердечных волнений он пришёл к двум взаимоисключающим выводам. Первый состоял в том, что обаяние напрямую не зависит от красоты, а подчас и несовместимо с ней. Правильность и совершенство, которые привлекают в кристаллах и цветах, могут отталкивать в живых лицах. Наташа Ростова – черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но вся – движение и мерцание. Её антипод – Элен Курагина, с «неизменяющейся улыбкой вполне красивой женщины… идёт прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться своей красотою». Именно потому, что красота свойственна и неживым явлениям, в человеке она может восприниматься как нечто отдельное от него самого, выставленное напоказ. Красивые – красуются. Красота напряжена необходимостью соответствовать себе, удостаиваться признания и похвал, и перед ней чувствуешь себя скованно, как будто она налагает долг удивления, восхищения. Обаяние, напротив, раскрепощает, ему никто ничего не должен, оно щедро расточает себя, ничего не ожидая взамен. За обаятельным существом можно увлечённо следить, как за набегающими волнами или за колеблющимися языками пламени, в которых явлена неутомимо-живая природа мироздания, бесконечно разнообразная даже в повторах. Влюбление – завороженность этой жизнью, влекущей к соучастию. В женских лицах его чаровали блики той Гераклитовой реки, в которую никогда нельзя вступить дважды, а потому каждый миг по-новому кружит голову.

Но и суховатые лица, поджатые губы, глуховатый голос его тоже пленяли, иногда даже сильнее, потому что велик соблазн их расковать, смутить, вогнать в краску, пробудить к жизни. Особенно его волновали холодные, строгие женщины, в которых вспышка страсти была бы особенно сокрушительна. В мёртвой субстанции он видел ещё не пробуждённую жажду оживления – и кому, как не ему, разбудить её в самых невзрачных, застылых? Вопреки постулату о прелести живой жизни, его мучительно влекли сумрачные, закрытые лица, горько замкнутые, презрительно неприступные. Он чувствовал прилив страсти, даже ярости в своём желании преодолеть эту отчуждённость, увидеть лицо тёплым, потрясённым, отдающимся. Мёртвая материя таит в себе ещё больше соблазна, чем живая, потому что требует неизмеримо больше труда и вдохновения, и её прорыв из гнетущего покоя и бесчувствия – ошеломителен и чудотворен. Вот почему воскресение из мёртвых потрясает даже сильнее, чем рождество, явление «ниоткуда». Он даже боялся выйти из своей созерцательной роли, встретив женщину настолько холодно-сдержанную, уверенную в своём уме и превосходстве, что ему захотелось бы её завоевать, растопить её лёд, – и пришлось бы впустую тратить силу безумного желания, на которое он чувствовал себя способным, осознавая при этом неминуемость поражения.

Его особенно волновали женщины, достигшие успеха на поприще разума: физики, математики, философы. Он внимательно рассматривал их лица, сосредоточенные, даже суровые, лишённые кокетства, отданные любимому делу. Он изучал биографии Марии Кюри, Ады Лавлейс, Софьи Ковалевской, Айн Рэнд, Ханны Арендт, Айрис Мердок; вникал в их личную жизнь, воображал их своими подругами, мысленно беседовал, ревновал, – в общем, делал всё то, что делает влюблённый, когда представляет своё счастье с избранницей. Он тосковал по ним, уносился фантазией в те места, где они бывали, а порой надеялся на счастливую встречу с их подобиями среди живых.

Эта сладкая мука влюбления всё разрасталась, охватывая сферы совсем уже запредельные. Например, он проникался совсем не умозрительным волнением, когда читал о премудрости как распорядительнице мироздания: «построила себе дом, вытесала семь столбов его, заколола жертву, растворила вино своё и приготовила у себя трапезу» – словно и сам он был приглашён на эту трапезу и надеялся обменяться взглядом с хозяйкой, а то и остаться с ней наедине. И даже обыкновенные окончания: «построила, вытесала, растворила» – звучали для него волшебной музыкой. В самых невинных разговорах с женщинами он слышал прежде всего их бесстыдный рассказ о себе: «-аяла», «-ала», «-ила». Эта откровенная грамматика женского рода возбуждала его гораздо сильнее, чем любая, самая выразительная лексика, и он заново поражался чуду языка, который неустанно ласкает слух плавными окончаниями и напоминает о тайне пола. Его манила эта женственность родной речи, ясность родовых форм, за что он был готов многое ей простить: и лексическую бедность, и идеологическую закостенелость, и обилие заимствований при скудости собственных порождений. Бездетная, зато какая женственная!

Конечно, всё это было лишь игрой воображения. Подвергая свои чувства сладчайшему из испытаний, он не рассчитывал на взаимность и даже уклонялся от неё: что стал бы он делать с этими искорками, рассыпанными в мириадах женских глаз? Пусть освещают мир, делают его теплее!

Кто бы мог подумать, что главное испытание, с которым не справился сам Дон Кихот, ему ещё только предстоит.

История этих мимолётных влюблённостей закончилась, когда он почти случайно снова встретился со своей первой настоящей любовью.

Тогда, сорок с лишним лет назад, ей было пятнадцать, ему шестнадцать. Дальние родственники привезли дочь в столицу, чтобы поводить по музеям и театрам, а мальчику выпала роль сопровождать её, пока родители носились по горячим торговым точкам. Настя была очень чувствительна, впечатлительна, ранима – и вместе с тем рассеянна, невнимательна, словно ещё не вступила твёрдо в эту жизнь. Он запомнил её голубое кисейное платье, в котором она ходила на концерты и спектакли, – единственное «выходное»; и вся она казалась ему «кисейной девушкой», парившей в облаке высоких грёз. Он влюблялся в её неотмирность, светлый туман, хотя среди её тонких чувств, наряду с восторгом и самозабвением, нередко проскальзывало возмущение: «ну как же ты не понимаешь?», «как ты можешь!», «ведь это… это…» – она не находила слов, чтобы выразить то, что её так волновало и требовало защиты от его бесчувствия. Он растерянно молчал. Был момент, один из самых горьких на его памяти, когда, чтобы справиться с каким-то художественным переживанием, ей нужна была его эмоциональная поддержка, а он этого не заметил, и тогда она язвительно бросила ему: «Ты не мужчина!» С тех пор он носил на сердце это постыдное клеймо и изо всех сил старался стать мужчиной, хотя до старости так и не понял, что она имела в виду. Сорок лет спустя решился наконец спросить, хотя и не хотелось тревожить старую рану.

– Не помню, – ответила она, – но легко представляю, что это могло значить. Ты от каждого моего каприза начинал скорбеть, чуть не слёзы лить. А разве девушке это нужно?

– Но тебе было всего пятнадцать.

– Ну и что? А Джульетте тринадцать.

– И что я должен был делать с кисейной барышней?

– Не быть кисейным мальчиком. Надула губки – надо их поцеловать!

Но это потом, потом… А тогда родственники уехали, он писал ей письма, она едва отвечала, три года он жил воспоминанием о ней и надеждой на новую встречу, потом это всё растворилось во времени, оставив светло-рассеянный след. С тех пор они несколько раз пересекались в треволнениях взрослой, торопливой жизни, когда уже было не до воспоминаний, оставался лишь слабый долг дальнего родства: как дела? как дети? рад за тебя! чем могу помочь?

С той первой влюблённости прошла почти целая жизнь, и вот однажды, уже достигнув возраста зрелого одиночества, они встретились на юбилее у общих родственников. Гости уже разошлись, хозяева позёвывали и домывали посуду на кухне, а они всё не могли наговориться. Он ближе наклонился к ней, пытаясь вспомнить её запах, и вдруг, неожиданно для себя, поцеловал в щёку.

– Узнал наконец! – усмехнулась она и ответила поцелуем в губы.

Потом они несколько дней бродили по выставкам, паркам, заходили в кино, обнимались в темноте. И шутили о том, что, если бы не расстались после той первой встречи, могли бы уже скоро отметить золотую свадьбу. Он испытывал колебание – вернуться в прошлое, сблизиться с той девочкой в кисейном платье? Что-то вроде педофилии или кровосмешения?.. И вдруг он почувствовал прилив тепла во всём теле, осознав, что она его ровесница. Как будто прорвало наконец плотину застоявшегося времени и оно сразу нахлынуло на него и затопило.

У него было редкое для мужчины свойство: влюбляться он мог в кого угодно, но по-настоящему его волновали только сверстницы. Он не мог понять пожилых, которые сходят с ума по юным, всё бросают к их ногам, отрекаются от семьи, достоинства, а главное, от глубины прожитого. Только женщина, уже вобравшая в себе равновеликий жизненный опыт, воспринималась им как душевно и телесно близкая, способная сочетаться с ним в одну плоть, пережить напряжение близости, дрожь счастья. И эта Настя была совсем другой, чем та, – в её голосе звучала хрипловатая нота, в жестах чувствовалась жёсткость; она не любила, когда её называли Настей, и, кроме самых близких, всем представлялась Анастасией. Как будто все эти сорок лет они блуждали по пустыне и наконец достигли «земли обетованной»: она впитала в себя время и стала непоколебимо земной. Перелистав «Дон Кихота», он нашёл то, что говорит об Альдонсе Санчо Панса: «Девка ой-ой-ой, с ней не шути, и швея, и жница, и в дуду игрица, и за себя постоять мастерица… А уж глотка, мать честная, а уж голосина!.. А главное, она совсем не кривляка – вот что дорого…»

Не для того ли были все его труды по расширению сердца, чтобы первая любовь могла перевоплотиться в последнюю? Есть два пути: от Альдонсы к Дульсинее – и обратный, более сложный. Даже сам Дон Кихот не сумел его одолеть, оставшись витать в облаках. И теперь маленькому донкихоту предстояло пройти этот путь без опоры на предшественника: от своей прежней Дульсинеи – к нынешней Альдонсе.

С первых дней, когда она у него поселилась, он испытал трудное счастье, и если положить на весы счастье и труд, то стрелкам пришлось бы долго колебаться. Неподдельная искренность – тяжёлое испытание. «Неподдельная» означало и то, что она под него не подделывалась. Теперь ему приходилось влюбляться в самое что ни на есть «ой-ой-ой», по словам Санчо Пансы. Когда она проносилась по дому, поднимая вокруг вихрь хозяйственных дел, он просто уступал ей дорогу и смотрел вслед как потрясённый наблюдатель: не молния ли это, сброшенная с небес? Когда она наряжалась в гости, вставала на каблуки, напрягая икры, заводила руки за спину, застёгивая лифчик, он завидовал себе, ревновал к тем, кто будет её слишком пристально разглядывать… Порой её сотрясали необъяснимые бури, происходило извержение вулкана, хотя ничто этого не предвещало. Или море накренялось и по нему шла огромная волна, сметавшая всё побережье, весь мирок налаженных отношений, правда оставляя непоколебленным глубинный материк… Чего? любви? Само слово «любовь», как и другие подобные: «страсть», «чувство», «влечение», «обожание» – не подходило к «этому». Скорее, это определялось на ощупь: земляное, влажное, вязкое, временами горячее и хлюпающее, порой с твердоватой глиной и острыми камешками, «прах земной», из которого были вылеплены Адам и Ева… И вместе с ней – неугомонно-подвижное, хлопотливое, занятость тысячью мелочей. Она была «странным аттрактором» в его жизни: одновременно и бабочкой, взмахнувшей крыльями над одним океаном, и ураганом, разразившимся над другим вследствие ничтожного сотрясения воздуха. Особенно трудно было иметь с ней дело в мелочах: открыть консервную банку, распороть упаковку, завязать или развязать узел. Недовольная его медлительностью, она вмешивалась, тянула дело на себя, и тогда четыре руки запутывались и пытались отбиться друг от друга. То же с финансами: большие суммы её не волновали – оставалось даже неясным, умеет ли она считать семизначные числа, – но маленькие вдруг начинали тревожить, и тогда она пыталась выгадать на ерунде, вглядывалась в объявления о скидках…

Сильнее всего он любил её неприбранной, захваченной суетой домашнего быта, забывшей о нём и о себе. Пушинкой она не была, но – откуда только брались силы? – он подхватывал её и нёс. С ней он ощущал любовь как огненную стихию, которая набрасывается и не отпускает, пока не сгоришь в последнем язычке пламени. Но подобное случалось с ним и раньше. А вот чувство полной слепленности он пережил с ней впервые – когда можно долгими часами вязнуть друг в друге и не разлепляться, потому что сделаны из одной глины, – бесконечно её размешивать, переминать, всё равно это будет то же самое муже-женское тело.

Иногда – неслыханное дело – она начинала вдруг отпускать язвительные шуточки прямо в постели. Это не то, не так!.. С другой женщиной это могло бы сбивать с толку, расхолаживать, но, расширяя с ней своё сердце, он с лёгкостью принимал уколы, даже заряжался ими, и понимал, что на это она и рассчитывает. Они могли часами плавиться друг в друге на медленном огне, пока не вскипали почти одновременно – но чаще первой вскипала она, нетерпеливая во всём. Ему не хватало с ней того, что так пленяло в Насте, когда он воображал своё будущее с ней: лирики, задушевной мечтательности, когда тонешь в смутных грёзах, растворяешься в полудрёме и делишься междометиями истомы и неги.

– У меня нет времени на отходняк, – резко отвечала она ему на просьбы ещё понежиться.

Подруги завидовали её женскому счастью и не могли понять, как эта чета, уже перевалив за шестьдесят, сохраняет «свежесть чувств»; а она, не отличаясь скромностью, делилась с ними супружескими тайнами. Почти каждая встреча – битва за то, кто кого скорее принудит к сдаче, к «последнему содроганию», как это называл Пушкин. Как можно сильнее разжечь другого, при этом остужая себя. И такие битвы между ними продолжаются часами, поскольку никто не хочет сдаваться первым, напротив, старается переполнить чашу другого, излить её через край. Так эти две чаши кипят, пенятся почти до самого края, подогреваемые мудрой страстью, которая позволяет в предпоследний миг чуть снизить накал. То она его доводит почти до точки кипения, то он её. Игра с огнём, чтобы кипеть, не выкипая. Страсть толкает к обрыву, а мудрость удерживает на краю. Сочетание жёсткости, которая требует овладеть, покорить, довести до сдачи, – и нежности, которая выручает любимого и придаёт ему новых сил…

Изредка она разряжалась приступом необъяснимого гнева. Накануне его юбилея, когда они уже готовились закатить пир на весь мир, она вдруг устроила скандал по поводу того, что среди стопки тарелок затесалось несколько недомытых – его провинность, неопрятность, недомыслие. Он знал: с ней, как с природой, нужно вытерпеть, переждать, пока не рассеется буря, таково свойство самой этой атмосферы. И продолжал неустанно работать над расширением своего сердца, в которое ему пришлось вобрать и многочисленных суетливых родственников, и двух собачек, которых она принесла ему в приданое. Одна, маленькая, с боевым нравом, всё время задирала большую, которая боязливо забивалась в угол или укладывалась у хозяйских ног, а на ночь приходила к ним в постель.

Однажды ему стало нехорошо. Боли в области сердца. Врачи поставили диагноз: кардиомегалия. Синдром увеличенного сердца. И предупредили: самое опасное – увеличение левого желудочка. Сердце распухало, разрасталось, вырывалось за свои пределы. И остановилось…

Разбирая после смерти его бумаги, она нашла старую школьную тетрадку, в которую он на протяжении десятилетий вписывал женские имена. Два списка: «донкихотский» и «донжуанский». Один длинный, на семь страниц. На первой странице, дважды подчёркнутое, стояло имя «Настя». Второй список короткий, всего на одну страницу. Последним там стояло «Анастасия». Обведено кружком. Всё-таки ему удалось хотя бы одно имя перенести из одного списка в другой.

В тетрадь был вложен листочек с выпиской:

Она вздохнула, вложила листочек в тетрадь и пошла кормить собак. Они уже бежали ей навстречу, дружно помахивая хвостами и беззлобно потявкивая друг на друга.