Однажды она подумала: моя жизнь похожа на метеосводку. С утра туман, в середине дня переменная облачность, к вечеру ясная погода.

Туманом окутаны детство-отрочество-юность. Что-то полусонное, толком не проснувшееся. Страна-морок, каких наяву не бывает. Девочка-отроковица-юница, которая была уверена, что живет настоящей жизнью, а на самом деле всё время кому-то подражала, кого-то изображала, что-то себе воображала. Даже чуть замуж не вышла за этого, как его. Черт, забыла имя. Ну, джинсовая куртка, прическа «Дитер Болен». Макс? Нет, Стас. Когда он сбежал чуть ли не из-под венца, рыдала, думала, жизнь кончена. А жизнь еще даже не началась. Было утро туманное, утро седое, нивы печальные, снегом покрытые.

Началась жизнь в двадцать четыре года. Страна была уже другая, незадолго перед тем тоже будто проснувшаяся, но еще очумелая от долгой спячки, дико хлопающая глазами. Прежняя реальность оказалась дурманом, он расползался медленно, висел в воздухе комьями гнилого пара. Зарплата мэнээса в высококультурном институте усохла до уровня околения. Елена пошла наниматься по рекламному объявлению на невероятные 100 у.е., сулимые «девушке с приятным голосом и хорошим знанием английского». Спустилась в подвал обычной девятиэтажки — а там пещера Аладдина. «Евроремонт» (было такое слово), кофемашина, невиданные металлические кресла на колесиках. Среди нераспечатанных коробок с компьютерами «Ambra» сидел парень в пушкинских бакенбардах. Он поднял веселые глаза, Елена в них посмотрела. И па-пам! проснулась. Включились цвет, запахи, задышала кожа, заиграл саундтрек. Голосом Барбары Стрейзанд жизнь тихонько запела: «And I’ll do anything to get you into my world and hold you within»¹. В существовании появились цель и смысл. Ничего, от бакенбардов мы избавимся, сказала себе пробудившаяся, мудрая, всё на свете понявшая Елена, смирно отвечая на дурацкие вопросы про colloquial English ни во что пока не врубившемуся, но уже навсегда с ней соединенному Аладдину. Браки ведь, настоящие браки, совершаются на небесах, и небеса в тот миг раскрылись, окрасились золотом и лазурью.

Тридцать лет, с утра до глубокого послеполудня, сверху лился теплый, праздничный свет, в лучах которого раскрывались всё более дивные пейзажи. В память о чудесном спуске в Аладдинову пещеру Елена называла мужа Алик, хотя по паспорту его звали Олегом. Это было домашнее имя, только для двоих. Он — Алик, она — Элени, от греческого Ореа Элени, Прекрасная Елена, так он ее окрестил.

Дивные пейзажи сменялись еще более дивными, потому что Алик был самый умный человек на свете. Он видел дальше и яснее, чем все остальные предприниматели. Создавал новый бизнес, на пике успеха продавал, вкладывался в следующий, и всегда угадывал, ни разу не промахнулся. Но однажды, это было двадцать лет назад, Алик сказал: «В отечестве поменялись правила. Они меня не устраивают. Знаешь, Элени, я передумал становиться миллиардером. Плата будет такая, на которую я не готов. Устроит тебя жизнь с обеспеченным, но не баснословно богатым рантье?»

Ее устроила бы любая жизнь, только чтобы вдвоем. Другой жизни представить себе Елена не могла и не хотела. Это была бы не жизнь.

Они сменили пейзаж, переселились в страну гор и озер. Жизнь стала еще лучше, еще праздничней. Ему — едва за сорок, ей тридцать шесть. Тогда казалось, что это много, Мерилин Монро в тридцать шесть умерла, а сейчас смешно: даже еще не полдень.

Облаков в синем-пресинем альпийском небе почти совсем не осталось. Утихло всегдашнее российское предгрозовое погромыхивание, испарились полезные для дела, но скучные, а то и противные знакомые. И дела-то теперь никакого не имелось, одни только приятные безделицы. Детей они не завели — не было ни потребности, ни желания впускать в свой мир кого-то еще. Строить новый бизнес в совсем других, как он называл, «пейнтбольных» условиях Алику после отечественной «охоты в джунглях» было лениво. Трудовых затрат на рубль, маржи на копейку, я к такому не привык, да еще учись всему заново, сказал он. Сделался «портфельным паразитом», тратил на мониторинг финансовых рынков один час в день, а всё остальное время они отводили счастью. Пока не надоело, путешествовали по свету. Занимались спортом. Обзавелись каждый своим хобби: он увлекся фотографией, она коллекционировала фарфоровые наперстки. А еще они придумали совместный кайф — ходить под парусом.

Алик часто цитировал Карамзина: «Щасливые швейцары! Всякий ли день, всякий ли час благодарите вы небо за свое щастие?»

И всё же тучка на краю неба была. Она намертво зацепилась за вершину горы Мон-Салев, что нависла над благословенным озером. Тучка называлась Страх. Иногда она наливалась сизой гематомой, а дважды сверкнула молнией.

Елена много лет думала, что тучка — обязательный и неотъемлемый элемент огромного счастья. Когда счастье сосредоточено в одном человеке, которого любишь больше, чем весь остальной мир, оно очень хрупкое. Случится с любимым беда — и небо лопнет, рассыплется осколками, ничего не останется. Алик говорил, что это нормально. По-настоящему ценишь только то, что в любой миг можешь потерять. Тупого, гарантированного, толстого счастья не бывает. Оно всегда как радужный мыльный пузырь. Смотри, как он летит, и любуйся. Когда лопнет — тогда лопнет. Но Елене воображать их жизнь пузырем было страшно.

Восемь лет назад, когда у нее диагностировали рак, тучка сорвалась с горной вершины, зачернила пол-неба. На Елену волнами накатывали панические атаки. Она боялась не того, что умрет, а того, что Алик останется один и ему будет очень-очень плохо. Ничего, обошлось, вылечили. Но два года назад туча опять разразилась грозой, еще более страшной. Онкология — беда воспитанная, благопристойная. Сначала постучится — у вас, мадам, не очень хороший скан, сделаем дополнительные анализы, да возьмем second opinion, да появилась новая революционная иммунотерапия в Израиле. Совсем другое дело инфаркт. Он нападает, как тать из-за угла, и сразу бьет кистенем по голове. Плывешь с любимым на швертботе по синей глади, озеро похоже на мозаичный золотисто-зеленый пол, всё переливается, и ты счастлива. Муж тянет за шкот, вдруг хрипит, начинает заваливаться, едва успеваешь его подхватить, чтобы не упал за борт. И небо сразу черное, и мечешься как дура по палубе посреди гребаного Лак-Лемана.

За три дня, пока к Алику не пускали, она узнала, каково это, когда по-настоящему страшно. Умереть фигня, была — и тебя не стало. А вот жить одной… Одной просыпаться, одной завтракать, тоскливо ждать вечера, одной ложиться в пустую кровать — это ад. После многолетнего рая попасть в преисподнюю — вот что самое страшное на свете.

Когда Алика поставили на ноги, когда всё опять стало хорошо и почти безоблачно, Елена сказала: «Придумай что-нибудь. Избавь нас от этой тучи. Теперь она будет давить на меня в сто раз больше, чем раньше».

Муж попросил неделю на решение проблемы. И решил ее. Он был самый умный человек на свете.

«И ты, и я боимся не смерти, а жизни друг без друга, так? — сказал он. — Значит, ответ прост. Мы не будем жить друг без друга, и тогда бояться нечего. Гляди, что сегодня пришло экспресс-почтой. Это «Дормитин», лекарство от страха». Показал коробочку, в ней пузырек.

Он нашел в даркнете продавца «добровольной смерти», с надежными референсами. Купил препарат, отправляющий из этого мира в иные быстро, безболезненно и гарантированно. «Если один из нас смертельно болен, уйдем вместе, без соплей и пыли. Мы ведь никогда друг без друга не путешествуем».

И всё, страха не стало, никакая тучка над горой больше не висела. Наступила ясная, безоблачная погода. Абсолютное, беспримесное счастье.

Сегодня утром в ванной перед зеркалом Елена разглядывала себя и думала: пятьдесят шесть — это совсем немного, в Швейцарии люди запросто живут до девяноста и даже до ста, а выгляжу я так, как женщины времен моего детства выглядели в тридцать пять. Да нет, они, бедняжки, выглядели хуже — с нездоровой кормежкой, паршивой косметикой и районной стоматологией. До ужина еще далеко, у меня пока afternoon tea.

А минуту спустя случилось то, что не должно было случиться. Лучший кардиолог, говоривший, что достаточно мониторить работу сердца, регулярно делать анализы — и никаких сюрпризов не будет, ошибся.

Елена вышла из ванной, увидела, что муж лежит на полу, и потемнело в глазах.

Если б она, гадина, тварь, мокрица, не бухнулась в обморок, а сразу кинулась к дефибриллятору, может, обошлось бы. Но в реанимации сказали: сердце не работало слишком долго, без кровоснабжения в мозге произошли необратимые изменения. Надежда на регенерацию есть, подобные случаи известны, но шанс очень невелик.

Елена не видела лица доктора, только какой-то силуэт. Наступило солнечное затмение. Всё стало черное.

После консилиума ей сказали еще жестче, со всей швейцарской прямотой: на жизнеподдерживающей аппаратуре больной может существовать очень долго, но не будем вводить вас, мадам, в заблуждение. Обратно он не вернется. Отключать его от системы или нет — ваше и только ваше решение.

Я прочитала, что в 2019 году в аризонской клинике «Майо» пациент очнулся после восьмимесячной искусственной комы… и в Мюнхене в 2021 году тоже такое произошло, залепетала Елена. Чтобы не выть от ужаса, она накануне двое суток не вылезала из интернета. И всё равно выла.

Профессор покачал головой. В первом случае больному было двадцать три года, во втором это вообще был ребенок, а вашему супругу шестьдесят два, сказал он. К сожалению, примеров восстановления клеточной ткани мозга в таком возрасте не зарегистрировано. Ведутся изыскания, но пока обнадеживающих результатов нет.

Если есть хоть один шанс из тысячи, из десяти тысяч, не отключайте его, твердо заявила Елена, подписала нужные бумаги и вернулась домой, выть и гуглить дальше.

Хуже всего, что она не могла воспользоваться спасительным «Дормитином». Вдруг чудо все-таки случится и Алик очнется. А ее больше нет. В страшных чатах писали, что больные на поддерживающей аппаратуре живут в среднем год, а потом умирают от нозокомиальной пневмонии. Мысль о том, что придется каждый день, каждый час, каждую минуту испытывать муку, а потом, когда надежда умрет, все равно убьешь себя, была невыносима.

Выход подсказали слова профессора об изысканиях. Пусть не сейчас, а в будущем ученые обязательно что-нибудь изобретут. Медицинская наука на месте не стоит. Конечно, это произойдет не через год. Значит, нужно сделать так, чтобы Алик оставался жив столько, сколько понадобится. Десять лет, двадцать. Хоть сто.

Откуда-то из памяти всплыл термин «криорезервация». И метания прекратились, поиск стал целенаправленным.

Скоро Елена уже всё знала про консервацию безнадежных больных и про крионические учреждения.

Человека помещают в специальный резервуар, наполненный жидким азотом, так называемый «дьюар», где поддерживается температура -196 ° Цельсия. В этой заморозке живые ткани хранятся сколь угодно долго. Криорезервация — процесс не только дорогостоящий, но и юридически муторный, во всяком случае в правовых государствах, поэтому чаще он применяется в России, где законы условны, а большие проблемы легко решаются большими деньгами. Там существует предприятие, замораживающее людей и кошек-собак. Среди пациентов много иностранцев, родственники которых не сумели получить разрешение на консервацию в собственных странах — на это требуется согласие всех членов семьи.

Но перевозить мужа в страну с непредсказуемым прошлым и еще менее предсказуемым будущим слишком рискованно. К тому же никаких проблем с согласием всех членов семьи возникнуть не могло. Вся семья — одна Елена.

Не иначе как перст судьбы и подсказку кармы восприняла она новость о том, что швейцарский фонд «Биостазис» открывает собственный Kryokonservierungscentrum. Месяц спустя бесчувственное, но живое, живое тело Алика уже находилось в гигантском термосе из нержавеющей стали. Цена вопроса оказалась не столь уже велика — 200 тысяч франков плюс ежегодная абонентская плата.

Елену пустили в хранилище. Она постучала по гладкой, звонкой стенке. Прошептала: «Подожди. Я скоро».

И занялась второй половиной плана, более сложной. Но она всё продумала и придумала.

В передовой стране Швейцарии есть закон об эвтаназии, однако юридической процедуры, по которой здоровую женщину можно было бы закатать в консерву, конечно, не существует. Пришлось проявить смекалку.

В коробочке с чудо-лекарством от страха имелась инструкция по употреблению. Самое главное, говорилось в бумажке, правильно рассчитать дозировку. И приводилась формула: вес, возраст, пол, наличие или отсутствие кардиозаболеваний. Если будет передоз, желудок исторгнет лекарство — просто вырвет, и останешься жив. Если же дозировка недостаточна, то прекратит функционировать мозг, но сердце не остановится, и человек превратится в овощ. То самое, что требуется.

Елена составила завещание с подробнейшими указаниями, положила копию на тумбочку у кровати, для верности еще один экземпляр отправила обычной почтой в полицию. Душеприказчиком назначила семейного адвоката Майка, надежного, как швейцарские часы.

Аккуратно, по формуле, высчитала недодозу. Без сожаления, даже без особенного интереса посмотрела на стены, в которых так долго и счастливо жила. Залпом выпила раствор, легла в кровать и еще успела предвкушающе улыбнуться, а потом сверху вниз будто опустилась черная штора, …

… чтобы немедленно, прямо в следующую секунду опять подняться. Даже сквозь сомкнутые веки было видно, что светит яркое солнце.

Блин, неужели я недосыпала порошка и просто продрыхла до утра, подумала Елена. Жутко испугалась: письмо-то уже в полиции!

— Проснись! Проснись же! Давай-давай, Sleeping Beauty, открывай глазки, — послышался голос, самый лучший на свете.

Елена поняла, что спит, и велела себе ни в коем случае не просыпаться.

Но теплая рука легонько коснулась щеки, погладила.

— Просыпайся, просыпайся. Всё хорошо.

Над ней склонялся Алик. В его глазах стояли слезы, но губы улыбались. Лицо изменилось. Стало моложе и свежее — как десять или даже пятнадцать лет назад.

— Ты моя спасительница, — сказал Алик. — Ты всё гениально придумала. Мы живы и мы снова вместе… — Помахал у нее перед носом рукой. — Алё, гараж! Глазами бессмысленно не хлопать. Врачи обещали, что когнитивные функции при пробуждении включатся сразу. Даром я что ли заплатил полмиллиарда юнитов?

— Полмиллиарда чего? — спросила Елена.

Кажется, она находилась в больничной палате. Всё вокруг было белое, но она толком не рассмотрела. Не могла отвести взгляд от лица Алика.

— Молодец, начинаешь с правильного вопроса. Узнаю супругу инвестора, — засмеялся муж. — Юнит — единая всемирная денежная единица. Всё нормально. У меня, когда разморозили, тоже было ощущение, что я вот только что, секунду назад ощутил боль в груди, отключился — и вдруг сразу оказался на госпитальной койке. Прошло время, моя Ореа Элени. Очень много времени.

— Мы в будущем? — прошептала она.

— Быть в будущем невозможно. Мы здесь и сейчас. Но по сравнению с твоей отправной точкой, 2025 годом, конечно мы в будущем. Ты вот что. Лежи, моргай, а я коротко введу тебя в курс обстоятельств. Только поцелую сначала.

Он наклонился, нежно поцеловал ее в губы. Только теперь Елена поверила, что всё на самом деле, всё по-настоящему. Когда Алик ее целовал, это всегда было по-настоящему.

— Я тут без тебя уже давно груши околачиваю, — стал он рассказывать, по-прежнему склоненный к ней, глаза в глаза. — Мой случай был проще твоего. Медицина научилась гарантированно воскрешать инфарктников три года назад, а я был в очереди ветеран, в самой первой сотне. Но регенерация таких, как ты, инвалидов мозга находилась на стадии лабораторных исследований. Хрен знает, сколько они бы продлились, может лет десять или двадцать, но так долго я без тебя жить не хотел. Короче, проспонсировал процесс, стал всех гонять в хвост и в гриву — ну ты знаешь, как я умею. И вуаля: мою спящую царевну пробудили.

— Проспонсировал? — переспросила Елена. Мысли были какие-то примороженные, и язык немножко деревянный, как после анестезии у дантиста.

— Ага. Мы с тобой жутко богатые. Я тогда очень правильно сделал, что вложился в акции компании, разрабатывавшей аккумуляторы солнечной энергии. Пока я дрых, портфель подорожал в сто семьдесят раз. Так что отбашлять полъярда юнитов здешней клинике проблемы не составило. Можно было тебя пробудить еще два месяца назад, но я заказал, пока ты всё равно в отключке, заодно сделать тебе полный тюнинг. Поменяли суставы, пересадили печень — твоя оказалась так себе. Мыщцы подтонировали. Пошевели руками-ногами. Чуешь? Как в молодости, да?

Действительно, тело было будто налитое, никакого онемения. Елена пощупала живот — упругий, твердый, как в тридцать лет. Провела по шее, подбородку — кожа гладкая.

— А я, когда очнулся, еле двигался. Пришлось сделать пару операций, пройти курс физиореабилитации и прочее. Ты же, мне обещали, соскочишь с койки, как мячик. Ну-ка, Элени, оп-ля!

Он встал, сдернул одеяло, и Елена без труда села, спустила ноги на пол. Легко поднялась.

Господи, давно она себя не чувствовала такой молодой!

— Значит, я пролежала в отключке годы? — спросила она. Ужасно это было странно. — И всё в мире, конечно, переменилось?

— Всё. Я тут давно обжился, так что сделаю тебе полный доклад. Расскажу-повожу-покажу. С чего бы начать? Нет, давай так. Ты спрашивай, а я буду отвечать. Что тебя интересует в первую очередь?

Елена, приподняв верх пижамы, всё любовалась на свой помолодевший живот. Пощупала грудь. Фига себе! Уже ради этого стоило несколько лет поплавать в жидком азоте.

— Что с войной? — спросила Елена. — Она закончилась?

Алик удивился.

— С какой войной?

— Как это «с какой»? С российско-украинской. Когда я отчалила, всё было очень плохо. Я думала, если больше в этот мир не вернусь, то и черт с ним, не больно хочется.

Он наморщил лоб.

— А-а, ты вот про что. Сейчас вспомню, чего там было…

Теперь уже она уставилась на него в удивлении. В жизни, оборвавшейся в тот холодный весенний день, они говорили о войне всё время, это была ежедневная, главная тема.

— Как можно про такое забыть? Ты каждое утро, просматривая новости, хватался за сердце! Этим, наверно, и довел себя до инфаркта!

— Золотая-серебряная, да это древняя история. Знаешь, какой тебе надо было задать первый вопрос? «В каком мы сейчас году?»

— И в каком же?

— В две тысячи сто шестом. Ты отсутствовала больше восьмидесяти лет. Нет давно никакой Украины. И России нет.

— Как это нет? 

— Понимаешь, государств в прежнем смысле вообще больше нет. После «Черной Пятницы» и Сингапурского диалога старое политическое устройство мира рассыпалось. Сформировалась система «Цзинцзюй». Когда Сун Минжэнь выпустил Сямыньскую декларацию по поводу Фуцзяня…

— Погоди ты с цзинем и цзянем. Не морочь голову. Чем закончилась война? Я сюда прибыла из апреля две тысячи двадцать пятого года. У нас там лопнула надежда, что США найдут укорот на Путина. Все были в жутком унынии, а я думала: уйду — не оглянусь, яду мне, яду.

— Да нет, Путин ни хрена не победил. Мировая экономика обвалилась, цены на нефть рухнули. Москве стало не до завоеваний. Империя выдохлась.

— Но чем закончилась война? — спросила Елена. — Неужели мир согласился признать, что восток и юг Украины российские? И что же в результате отдали Путину?

— Господи, да не помню я. Сейчас это кажется каким-то абсурдом: отдали, не отдали. У России скоро начались такие проблемы, что ей стало не до территорий. И уж эту историю я знаю в деталях, потому что она про экономику, про деньги и про наш инвестиционный портфель. Помнишь, в прошлом веке была телевизионная реклама: «Мы сидим, а денежки идут»? Это вот как раз про нас.

Алик посмотрел на ее напряженно сдвинутые брови. Сжалился.

— Окей. По порядку. Возвращаемся в Россию двадцать пятого года. Нефть упала до пятидесяти долларов за баррель (тогда всё зависело от цен на нефть) и продолжает падать. Рынок газа за время войны перехватили другие поставщики. Экономика вся военная, ее продукция стала не нужна, а ничего другого она производить не может — промышленный импорт стопроцентно китайский. Несколько миллионов рабочих, получавших высокие зарплаты из военного бюджета, на бобах. Демобилизуются контрактники, привыкшие к большим деньгам, озверевшие от войны, не желающие возвращаться к бараньей безденежной жизни. У всех этих мужиков злющие жены и полуголодные дети. У государства еле-еле хватает денег на зарплату «силовикам». Это были такие специальные ведомства, которые…

— Я в курсе, я местная, — перебила Елена. — И что, произошла революция? Скинули Путина?

— Не сразу. Диктатор сдался Китаю, со всеми потрохами — деваться-то ему было некуда. Возьмите меня на содержание, дяденьки китайцы, я вас во всем буду слушаться. Получил кредиты, товары, кое-как позатыкал дыры. Китайцы на это пошли, потому что у них раскочегаривался большой конфликт с Соединенными Штатами. Началась новая холодная война, и генсеку Си были нужны российские бомбы-ракеты. В общем, в конце двадцатых казалось, что миру наступает каюк. Человечество вот-вот само себя переубивает. Нам-то с тобой было хорошо, спали себе и горя не знали, а люди реально психовали.

— А с Украиной что было?

— Да тоже ничего хорошего. Вернулись с фронта солдаты, начались всякие эксцессы. Преступность, политические убийства. Чуть не установилась диктатура. Но Украине все-таки помогал Запад. Она ведь стала приграничной зоной. На той стороне чудище обло, стозевно и лаяй — огромный Руссокитай. Эта хрень длилась несколько лет, а потом грянула Черная Пятница. Всемирный экономический кризис. И всем показалось: наступили кранты.

— Черная Пятница — это как Черный Вторник, биржевой крах 1929 года? — спросила Елена, в позапозапрошлой жизни закончившая историко-филологическое отделение с красным дипломом. В 1990 году это было, в стране «Союз Советских Социалистических Республик». Вдруг подумалось: мамочки, сколько ж это мне лет-то, если сейчас 2106-й? Подсчитала: сто тридцать восемь!

— Еще хуже, — ответил Алик. — В начале двадцатого века мир не был до такой степени интегрирован, и все финансовые процессы шли несравнимо медленней. А тут утром в пятницу жахнуло в Токио, и к вечеру разорился весь мир. Китайский пузырь лопнул. Обанкротились почти все крупные банки, остановились платежи, в общем полный паралич. Западная финансовая система кое-как встряхнулась: ввела чрезвычайный контроль над трансакциями, режим бюджетной экономии, что-то национализировали, что-то наоборот приватизировали. В общем, выкарабкались. Свободное предпринимательство умеет выживать и выкручиваться. Но на китайской половине мира, куда теперь входила и Россия, с кризисом боролись своими методами. Закрутили все недозакрученные гайки, ввели карточки, пересажали недовольных, свалили всю вину на козни Запада. И стали готовиться к горячей войне. Повод долго выдумывать не пришлось: Тайвань, исконно китайская земля, оккупированная силами Зла.

В городе Сямынь, на берегу Фуцзяньского пролива — на той стороне остров Тайвань — состоялось выездное заседание политбюро китайской компартии. Генсек собирался объявить начало Великой Борьбы за Всемирную Справедливость. То есть начать вторжение в Тайвань. Ракетные установки, ядерные подлодки, стратегическая авиация Тройственного Союза — Китая, России, Северной Кореи — были готовы нанести удар, и не по Тайваню, а по целям в странах НАТО. Должна была начаться мировая ядерная война. Ну а мы с тобой плаваем себе в жидком азоте, и всё нам фиолетово. Сколько нервов сберегли!

Алик с улыбкой покачал головой. Елена пнула его в бок: рассказывай дальше!

— Никто в точности не знает, что там в Сямыне произошло. Официально объявили, что у генсека на заседании политбюро произошло кровоизлияние в мозг. Для вождя создали специальный криомавзолей, там он до сих пор и плавает в прозрачном дьюаре. Периодически возникают дискуссии — будить его или нет. Но китайцы есть китайцы, они не торопятся. А новый генсек Сун Минжэнь выступил с декларацией. Он объявил своему народу, что древняя и мудрая внешняя политика Китая — «Аромат цветущей сливы», то есть расширяться плавно, лаская обоняние. Вторгаться и завоевывать земли силой оружия — это западная бесовщина. Но это было бла-бла для местного употребления. А на встрече с американской президенткой, с глазу на глаз, Сун говорил по-другому, с англо-саксонской деловитостью. Эта встреча, так называемый «Сингапурский диалог», изменила весь ход истории.

Сун предложил навсегда запретить войны как способ решения конфликтов. Во-первых, распустить военные блоки. Во-вторых, провести полное ядерное разоружение. В-третьих, в течение пяти лет упразднить армии — для поддержания внутреннего порядка хватит и полиции. Пять лет переходного периода предназначались на то, чтобы разрешить все региональные конфликты, чреватые кровопролитием.

— Да как можно было за пять лет разрешить израильско-палестинский конфликт, если не получилось за целый век? — спросила Елена, заслушавшись чудесной сказки.

— Стихотворение Пушкина помнишь? Про золото и булат? «Всё куплю, сказало злато». Если булата больше нет, только злато и остается. Когда проблему нельзя решить деньгами, значит, надо потратить очень-очень много денег. Только и всего. Сун Минжэнь предложил собирать бывшие военные бюджеты в специальный Международный Фонд Развития. И на первом этапе тратить эти триллионы исключительно на тушение тлеющих пожаров.

— Неужели получилось?

— Сразу — нет. За пять лет — да. Блоки-то распустить было не штука, но с сокращением и отменой вооруженных сил пришлось повозиться. Большие страны к этому были готовы. На Москву и Пхеньян, когда там заартачились, генсек Сун просто прикрикнул. Россия и Северная Корея без китайской экономической поддержки существовать не могли. Но были две страны, которые наотрез отказались распускать свои армии. Израиль — потому что сразу накинется Иран. Иран — потому что отказался разоружаться Израиль.

— И как же?

— Решили обе проблемы. Но по-разному. Иран образумили при помощи санкций. Полностью изолировали, закрыли границы, блокировали все контакты. Через несколько месяцев там всё развалилось, аятолл к шайтану скинули. А на палестинской проблеме опробовали новый ноу-хау.

Раздался довольно громкий малоприличный звук — у Елены забурчало в животе. Она ощутила сильный спазм в желудке.

— Ой, ты же голодная! — спохватился Алик. — С начала прошлого века ничего не ела. Пойдем, продолжим за завтраком.

Она действительно ощутила жуткий голод. Прямо слона бы съела. После того как случилась беда, аппетит вообще исчез, ела редко, механически, всё равно что. Вчера, например, перед тем как принять «Дормитин» за целый день ни к чему не прикоснулась. То есть не вчера, а…

— А у меня желудок не атрофировался? — испугалась вдруг Елена.

— Тебе сделали полное техобслуживание. Всё работает, лучше чем прежде. Сейчас наешься от пуза, за все восемьдесят лет. В клинике отличное кафе.

— Хочу омлет с беконом. Круассаны со свежим маслом. Слабосоленой лососинки с укропом, — стала перечислять Елена, причмокивая от предвкушения.

Они шли по белому коридору, в окна светило солнце. Как легко и упруго двигалось тело! Не то что в последние месяцы, когда казалось, что к ногам прицеплены гири и ни на что не было сил.

Алик расхохотался.

— Ты как троглодит, которого в прошлом году нашли во льдах Гренландии и разморозили. Первое, что он сделал — попробовал сожрать медсестру. А чего такого? Нормальный рацион питания для жителя планеты сто тысяч лет назад. — Снова прыснул. — Какой омлет, деточка? Какой бекон, какое сливочное масло? У нас рыбу и мясо едят только в исторических фильмах ужасов, детям до 14 просмотр запрещен.

— Все теперь веганы? — ахнула Елена.

— Кто? А да, вспомнил, было такое слово. Нет, не веганы. Веганы убивали растения, а они тоже живые. Мы никого не убиваем, не калечим и не эксплуатируем, чтобы съесть. Любой оттенок вкуса достигается при помощи химических добавок.

— Стоп… Растения тоже эксплуатировать нельзя? То есть ни фруктов, ни овощей больше нет?! Да что же я буду есть?

— Что захочешь. Сделай заказ — и всё получишь.

Потрясенная, Елена умолкла, осмысляя жизнь, в которой нет… хлеба?! Шоколада?! Да и чая с кофе, они ведь тоже живые!

В кафе она вошла, как на заминированное поле. Там было светло и красиво, через прозрачную стену было видно горы, внизу голубело озеро. За столиками сидели люди, одетые во что-то распашистое и видимо удобное, но сплошь блеклых цветов.

Люди были какие-то странноватые. Во-первых, все бритые или очень коротко стриженные. Алик-то и раньше стригся триммером — скальп и борода два миллиметра. Словно угадал будущее. Мужчины тут все были такие. От женщин они отличались только щетиной на подбородке и щеках. Хотя вполне возможно, что некоторые голощекие тоже мужчины.

— Слушай, а что у вас с гендерами? — тихонько спросила Елена. — Когда я оттуда свалила, чуть не каждый день открывали какой-нибудь новый. По-моему, набралось больше семидесяти. Теперь их наверно тысяча?

— Да нет, та мода давно закончилась. Поигрались — надоело. Гендеров два, мужской и женский. Но почти все на протяжении жизни хоть раз да меняют пол. Обычно в ранней молодости. Тем, кто родился девочкой, хочется узнать, что такое быть мужчиной. И наоборот. В девяносто пяти процентах случаев потом возвращаются в исходное состояние.

— Но даже если мужчина поменяет пол, он же все равно не сможет рожать, то есть настоящей женщиной не станет.

— А теперь вообще не рожают. С этим варварством покончено. Зачем подвергать организм такому стрессу? Соединяют мужской и женский биокомпоненты, помещают в натальный генератор — и получите здорового младенца. Хочешь, мы тоже заведем?

— Нет, — быстро ответила Елена. — Мне кроме тебя никого не надо.

— Уф. Боялся, что захочешь.

Муж обнял ее и поцеловал.

— Садись. И не оглядывайся на тарелки с таким ужасом. Каждый заказывает еду такого вида, какого хочет.

Елена действительно ежилась. Румяная тетка (а может быть румяный дядька?) за соседним столиком с аппетитом метал (или метала?) в рот разноцветные шарики, запивая это драже лиловым напитком с золотистыми пузыриками.

— Вот планшет для заказа.

Алик ткнул пальцем в столешницу, засветился монитор.

— Калякай прямо пальцем, система понимает все языки и разбирает любой почерк. Чего ты хотела? Пиши: «Омлет с беконом, такой-то консистенции и температуры, такой-то солености и остроты». Форма и цвет любые. По закону запрещено воспроизводить вид мяса, рыбы, плодов и всего, что напоминает о временах всеядства, а вкус — пожалуйста, какой угодно… Дай-ка лучше я напишу, я твои пищевые пристрастия знаю. Ничего если омлет будет в виде персидского ковра, а круассан — как каравелла? Давай я сооружу, а ты оценишь мой креатив.

Он с увлечением занялся творчеством, а Елена опасливо оглядывалась на людей.

Какие все свежие. Большинство непонятно какого возраста. Переговариваются тихо. Почти все улыбаются, но никто не смеется. И по многим не разберешь, какой они расы. Дуэйны Джонсоны, Меган Марклы.

— Это всё швейцарцы? — шепотом спросила Елена.

Он оглянулся и, кажется, не сразу понял смысл вопроса.

— Наверно. Мы же в Швейцарии. Хотя понятие нации теперь практически исчезло. Тут ведь и раньше-то, сама знаешь, считались больше по кантонам. А теперь весь мир перешел на «кантонизм». Я тебе всё про это расскажу.

— Нет, я не про кантоны. — Она совсем понизила голос. За такое и в двадцать пятом году, если кто-то услышит, можно было нарваться, а тут, поди, тем более. — Я про то, что белых и блондинов почти не видно.

— А-а. Это результат «Симбиотической программы», принятой бывшим Европейским Союзом в начале тридцатых. Помнишь, в наши времена Европа всё боролась с нелегальной иммиграцией? Беженцев из бедных и неблагополучных стран тайно везли с юга на север в каких-то шаландах. Люди тонули, их ловили, помещали в лагеря, отправляли обратно. А с теми мигрантами, кто зацепился, не знали что делать. Они создавали кучу проблем: паразитировали на социалке, устраивали этнические гетто и преступные сообщества, кучковались по мечетям вокруг каких-то полоумных проповедников.

— Как я могу этого не помнить? Я только что оттуда. У нас на улице развесили плакаты Швейцарской народной партии «Не тяни лапу!»: швейцарский паспорт, и к нему тянутся черные, коричневые, желтые руки.

— Надо же. Вот ведь были идиотские времена. — Алик покачал головой. — А в тридцать первом что ли, нет в тридцать втором году по инициативе Германии, Франции и Нидерландов, запустили новую иммиграционную доктрину. Дотумкали наконец, что главный капитал — живые люди. Ты их не рожал, не растил, не перевозил. Они сами хотят к тебе приехать. Будут работать, платить налоги. Да и инъекция свежей инокультурной крови старушке Европе не помешает. Надо не запирать перед иммигрантами дверь, а радоваться. Только с этим капиталом, как и с любым другим, следует грамотно обращаться. Разработали специальную программу адаптации — ее потом взяли на вооружение в Америке, Австралии, Канаде и других богатых странах. Благо в Международном Фонде Развития из-за сокращения военных бюджетов деньжищ было немеряно. Каждого иммигранта принимали приветливо, бережно, проводили через тестирование, через кучу собеседований, выясняли для чего человек может пригодиться и к каким занятиям имеет склонность. Обучали, помогали встать на ноги — и через несколько лет в девяносто девяти процентах случаев получали полезного члена общества. А один процент уродов встречается и среди собственных уроженцев. Скоро пошла мода на межнациональные и межрасовые браки, и вот тебе результат. — Алик кивнул на посетителей кафе. — Новые европейцы. По-моему, лучше прежних.

— И это по всему земному шару теперь так?

— Нет. Китайцы какие были, такие и остались. В Африке по-разному, в зависимости от региона. Американцы сплошь забрюнетились, облатинились, там в половине штатов два языка, английский и испанский.

— А какой главный язык в мире?

— Никакой. Тут у всех вот такая штука при себе. — Алик поднял руку, показал браслет. — Это не часы. Это «ассист», универсальный помощник. Помнишь, мы все ходили с мобильными телефонами, которые постепенно превратились и в компьютер, и в кошелек, и не помню во что еще. «Ассист» объединяет вообще все нужные в жизни функции. От мониторинга здоровья и ведения финансов до синхронного перевода с любого языка на любой. Мой «ассист» из ностальгических соображений русифицирован. Дай ухо, слушай.

Он перешел на французский, сказал:

— Mon dieu, comme je suis heureux que nous soyons ensemble!

— Господи, как же я счастлив, что мы вместе, — пропищал в ухо тонкий голосишко.

— Если я наведу «ассист» на какое-то объявление, на любой текст, неважно на каком языке, на экранчике тут же появится перевод. Или можно включить режим «аудио». Сейчас полно семей, где муж с женой разного происхождения и отлично общаются между собой каждый на своем языке.

— Даже в постели, занимаясь любовью?

— О да. Эта штуковина в случае чего еще и поможет. У нее есть всякие режимы, в том числе интимные. Я тебя потом ознакомлю.

Он подмигнул, а Елена только теперь, в этот миг, окончательно поверила, что действительно проснулась. И от счастья закружилась голова.

— У меня тоже будет собственный «ассист»?

— А как же. Без него из дому выйти, все равно что без трусов. У тебя много чего будет. Всё, о чем ты мечтала. Например, собака. Хочешь собаку? Твоя каниноаллергия навсегда снимется одной пилюлей.

— Нет, ты же знаешь, я однолюбка. Если бы вернуть нашего Чубакку… Эх, как жалко, что тогда еще не было криоконсервации!

Много лет назад, в молодости, у них был отличный барбос: рыжий, одно ухо торчит, другое висит. Елена подобрала его щенком на улице, несмотря на свою врожденную аллергию. Сначала чесалась и сморкалась, потом делала специальные уколы, говорила Алику: «Ничего, любовь требует жертв. Терплю же я тебя». Чубакка, бедняжка, умер от паршивой постсоветской ветеринарии в девяносто седьмом, не вынес пустяковой операции. Елена рыдала несколько дней, потом на даче установила на могилке красивый валун, формой похожий на пса. И больше собак не заводила, хотя очень их любила — за прямоту и верность.

— Погоди… — Она задумалась. — А что стало с коровами, курами, овцами, со свиньями?

— В смысле?

— Раз их больше не едят, молоко не доят, шерсть не стригут, то ведь и разводить их незачем? Куда они делись? Вымерли?

Алик удивился вопросу.

— У нас никто не вымирает. Просто перестали специально плодить живые существа для убийства, закрыли концлагеря и комбинаты массового уничтожения. Нынешние дети не могут поверить, что люди нашего поколения вытворяли такие зверства. Что у нас были каннибальские магазины, каннибальские рестораны. Конечно, количество бывших домашних животных очень сократилось. Ну, как конское поголовье в двадцатом веке постепенно уменьшилось в тысячу раз по сравнению с 1899 годом, когда все ездили на колясках, скакали и пахали на лошадях. Осталась верховая езда, скачки — и всё. Теперь, правда, и этого нет. Принят «Билль о правах живых существ». Коровы, овцы, свиньи живут в естественных условиях — пасутся, размножаются как им хочется. Рыбу тоже не вылавливают. Нет такой необходимости. Пищевая промышленность отлично обходится синтезированными белками, углеводами и всем прочим. Вся еда готовится индивидуально, фуд-процессорами. Они запоминают, что ты любишь, сами предлагают какие-то новые рецепты — персонально для тебя… А, ну-ка попробуй, что я тебе заказал. Официант уже несет.

Оглянувшись, Елена увидела, что к столику, переваливаясь, движется осьминог: двумя щупальцами шагает, в четырех держит тарелку, чашку, приборы, салфетку. В седьмой щупальце букет алых роз, в восьмой какая-то книжечка.

— Розы заказал я, твоего любимого оттенка. Они, конечно, искусственные, но ты их ни за что не отличишь от природных. Добро пожаловать в новый мир, милая.

Алик поцеловал ей руку, а осьминог — вблизи стало видно, что это робот, сделанный из какого-то эластичного, упругого материала — ловко накрыл стол и положил сбоку книжечку. Муж раскрыл ее, приложил палец.

— Это счет. Карточек, как в прежние времена, и тем более бумажных денег сейчас нет. У каждого свой виртуальный аккаунт. Ну, как тебе омлет?

Елена осторожно потрогала вилкой очень красивый, но на вид несъедобный артефакт, лежавший на тарелке. Что-то он напоминал. Ах да, мозаичное надгробье Рудольфа Нуриева на кладбище Женевьев-де-Буа.

— Я лучше булку попробую…

Откусила мачту с парусами от колумбовой каравеллы — ммм, хрустящая, вкусная! По вкусу что-то среднее между прецлем и круассаном. Осмелев попробовала и могильный омлет. Уау! С трюфельным привкусом!

— А дома тебя ждет личный фуд-процессор. Я его зарядил всем, что ты любишь. Топай, топай, — махнул Алик «официанту». — Свободен.

— Погоди, а настоящих живых официантов у вас тут нет? — спросила Елена с набитым ртом.

— Зачем? Сейчас вообще нет большинства профессий, которые существовали в те времена. Остались только такие, для которых не годятся роботы и машины. Творческие, исследовательские, социально-эмпатические, ну или просто такие, какими приятно заниматься. Здесь, в клинике, например люди работают только по специальностям, где важен личный контакт, индивидуальный подход, интуиция. В приемном покое. Или «ангелами» — это то, что раньше называлось nurses. Из врачей остались лишь ментологи.

— Кто?

— Это отрасль медицины, занимающаяся психоментальной сферой. Там много специальностей. У нас были только психиатры, психоаналитики и гештальтисты. А сейчас целая развернутая система, десятки ответвлений. Это, собственно, даже не медицина. Что-то вроде персонального ментального тюнинга.

— Но если исчезло большинство профессий, чем все люди занимаются?

— Во-первых, некоторые профессии остались. Например, если говорить о ресторанах — баристы. Тут нужен талант общения, умение создавать правильную атмосферу, ориентироваться на клиента. Каждый бариста имеет два диплома: психологического факультета и школы актерского мастерства.

— Хорошо хоть актеры остались, — проворчала Елена, пока относившаяся ко всем этим новшествам с недоверием. Все-таки бекона и живого сливочного масла было ужасно жалко.

— Смотря какие. Киношных больше нет. То, что сейчас называют «кино», здорово отличается от нашего. Надеваешь специальные очки, и полный эффект присутствия. Киностудий, кинозвезд, съемок и всего такого больше нет. Фильм делают два человека: сценарист и оператор — это вроде старинного программиста. Персонажи генерируются, причем их внешность настраивается на вкус зрителя. У каждого ведь собственные представления о красоте. А живые актеры остались только в театре. Там, где важен эффект присутствия и соучастия. Но спектакли, к которым ты привыкла, это теперь редкость — называется «ретротеатр»: зрители просто сидят и смотрят на сцену. Сейчас популярен «кокриейшн». Это… как мы называли-то… — Муж пощелкал пальцами. — Иммерсив и интерактив, да? Причем спектакль обычно идет несколько дней, это полный отрыв от повседневности. Театр похож на отель, зрители заселяются и живут в соответствующем антураже.

— А учителя? Живые или роботы?

— Живые. Самая престижная и высокооплачиваемая профессия. Я тебе потом расскажу, это очень интересно. Но давай двигаться от общего к частному, а то у тебя всё в голове перепутается. Вернемся к началу, окей? К 2029 году. К тому, как всё создавалось и строилось.

— Можно мне еще одну каравеллу? — спросила Елена. — И я бы попробовала, что у вас тут подают в качестве фруктового салата. На чем мы прервались? На Израиле и Палестине?

— Да. На решении региональных конфликтов.

— Палестинскую проблему решили деньгами. Всем палестинцам была предложена компенсация за утраченную родину, за перенесенные страдания. Если я правильно помню, всего было зарегистрировано десять миллионов палестинцев. Каждый мог претендовать на четверть миллиона тогдашних долларов, с выплатой в рассрочку, ежемесячно — при условии некриминального поведения. То есть суммарно выделили два с половиной триллиона. Огромная сумма, но несравнимо меньшая, чем потери предыдущих девяноста лет, в особенности гуманитарные. И это было всего десять процентов от суммы, которую государства планеты сэкономили на военных расходах.

— Неужели сработало?

— Конечно. Когда у людей появляется возможность построить нормальную жизнь, вдруг оказывается, что воевать, взрывать и ненавидеть больше не хочется. Находятся заботы и занятия поинтересней. Палестинские семьи, кто захотел, разъехались из Газы, Ливана, с Западного Берега по всему свету, и напряженность вокруг Израиля спала. Вскоре израильтяне сами расхотели тратить столько деньжищ на ненужную армию. По той же схеме решили проблему армянских и азербайджанских беженцев. Их было во много раз меньше, так что расходы получились незначительными. И потом применяли аналогичный подход повсюду. К 2040 году все региональные конфликты отошли в прошлое. А пример с вечной как мир проблемой претензий на «восстановление исторической целостности» подал Китай. Пекин объявил, что отказывается от притязаний на Тайвань. Тайваньцы перестали бояться вторжения, начали ездить туда-сюда, материковые инвестиции устремились на остров, и скоро Китай стал единым безо всякой войны. Иное дело, что государственные границы в середине века стали почти условностью. Принцип «Цзинцзюй» стимулировал кантонизацию.

— Стоп. Эту абракадабру я не поняла.

— Сейчас расскажу.

— Название предложил Сун Минжэнь. «Цзинцзюй» — это пекинская опера. Знаешь, такое монументальное действо, обслуживаемое огромным творческим коллективом. Гигантский оркестр, состоящий из хреновой тучи инструментов, солисты-певцы и хор, балет и акробатика, спецэффекты, художники-сценографы и художники-костюмеры, инженерия и прочее, и прочее. Сун сказал: «Давайте превратим весь мир в Цзинцзюй. У больших стран будут большие партии, у маленьких — маленькие, но каждый сможет проявить свой талант, а все вместе мы будем делать общее дело». Так название и привилось. Китайский язык и китайская культура в тридцатые-сороковые годы вообще были в большой моде. Потом трендом стало всё персидское. Потом увлеклись Нигерией. Нынче же народ сходит с ума по всему тамильскому. Мы-то с трудом себе представляли, что это и где это, а сейчас Тамил-наду прямо wow. Молодежь молотит по барабанам мриданга, отплясывает бхаратнатьям, город Ченнай — столица моды и хайтека. Но не будем отвлекаться.

Всемирный «Цзинцзюй» долго сыгрывался. Выбирали Дирижера — это вроде планетарного президента, но он не столько руководит, сколько координирует, такой полуарбитр-полупосредник. Первым Дирижером, кстати, стал Сун, и у него неплохо получилось распространять «аромат сливы». Великий был дядька. Когда он сказал, что ему пора на покой, все его уговаривали пожить еще, потом убеждали криоконсервироваться. Нет, говорит, хватит. Хочу слиться с Абсолютом. И ушел.

— Как ушел? Куда ушел?

— Туда. — Алик махнул рукой на потолок. — А, надо тебе про уход рассказать. Это очень важно. Не хочу комкать. Пока коротко. У нас тут считается нормальным, дожив до старости и досыта наевшись жизнью, эвтаназироваться. Типа: спасибо этому дому, пойдем к другому. Если человек верующий. А нет — просто прощаются, и всё. Обычное дело.

— И семейные пары тоже? — спросила Елена. — Чтобы не так, как мы с тобой планировали, черным ходом через даркнет, а цивилизованно?

— Тут жизнь такая, что тебе захочется жить очень долго, — засмеялся муж. — Помнишь, Василь Иванович Чапаев в кино говорит про светлое будущее: «Знаешь, Петька, какая жизнь будет? Что и помирать не надо». Вот она и настала, такая жизнь. Эх, никто кроме нас с тобой на всем белом свете Чапаева не помнит… Ладно, давай я закончу про «Цзинцзюй». Чтоб ты понимала, как устроен современный мир.

Когда не стало горячих войн, а остались только экономические — борьба за рынки сбыта, конкуренция товаров и прочее, вскоре выяснилось, что частные корпорации отлично играют в эти виды спорта без государственного вмешательства. И что люди охотнее налоги платят в местные бюджеты, а не в центральные. Что границы не нужны, они только затрудняют естественную миграцию населения. Что таможенные барьеры мешают. Что все касающиеся жизни решения надо принимать не в далекой столице, а локально. И развернулся всемирный процесс, который назвали «кантонизацией» — по нашему швейцарскому образцу. Оказалось, что людям удобней не объединяться в огромные административные структуры, где триста, или сто, или даже двадцать миллионов человек живут по единым правилам, а существовать небольшими, во всяком случае компактными общинами, где у всех общие интересы и проблемы. Сначала стал вянуть ажиотаж всяких мегавыборов — в парламенты и сенаты, на президентские посты. Главные политические баталии стали происходить на муниципальном уровне: областном, городском, даже районном. Там же стали оставаться основные налоговые суммы. И где-то к середине шестидесятых некоторые чрезмерно раздутые страны — кстати, Россия первая — вообще отказались от дорогостоящего центрального аппарата. Потому что отношения, скажем, Дальневосточного Края с Северной Кореей или Хэйлунцзяном стали для тамошних жителей намного важней, чем какая-то далекая Москва. И сейчас государств — в старом смысле — вообще нет. За исключением маленьких, которым не было смысла делиться. Вот Люксембург с Лихтенштейном как были, так и остались.

— А как же неравенство? Ведь конкуренция все равно осталась. Какой-то регион богател, какой-то наоборот разорялся?

— Для этого в Фонде Международного Развития существует особая программа. Вообще организационный центр планеты — так постепенно сложилось само собой — теперь ФМР. Он как сердце в организме: кто качает кровь, тот и главный. А кроветоком планеты по-прежнему являются деньги, гениальное изобретение цивилизации. Как я тебе говорил, вначале Фонд замышлялся как временное средство для мирного урегулирования локальных конфликтов и наполнялся поступлениями от бывших военных бюджетов. Но когда люди увидели, как классно работает эта структура, всем захотелось ее применить и для решения других сложных проблем. А их, как ты знаешь, у человечества хватало. В 2035 году все страны — тогда еще это были страны — договорились делать постоянные взносы в ФМР, чтобы он существовал и дальше. Генеральная Ассамблея Фонда тоже стала постоянным органом, который определяет приоритетность задач. Это кстати было очень правильное решение: не разбрасываться на сто задач сразу, а выстроить очередь. Весь мир сосредотачивается на проблеме, которая признана самой насущной, и вкладывает в эту работу пятьдесят процентов общего бюджета. Вторая половина тратится на проблемы второй, третьей и так далее очереди — чтобы их не запускать. Но фиксируются на приоритете. Дирижер Сун, воспитанник социалистической плановой экономики, предложил восстановить систему пятилеток — или трехлеток, или десятилеток, в зависимости от сложности проблемы. Пару раз были даже короткие интенсивные «однолетки». Например, застарелую проблему очистки мирового океана от мусора решили за 12 месяцев. Подрядили полторы тысячи частных компаний, создали восемь тысяч новых, выделили на это десять триллионов — и через год моря стали чистыми. Двести миллионов тон мусора отправились в переработку. С онкологией провозились три года…

— То есть? Ты хочешь сказать, что рака больше нет?! От него можно было избавиться? Но как?

Алик вздохнул.

— Ты всё такая же. Любишь перескакивать с одного на другое, и детали интересуют тебя больше, чем общая картина. Ну окей. К черту «Цзинцзюй». Давай двинемся короткими перебежками. Краткая лекция по истории приоритетных проблем тебя устроит?

— Начни с онкологии, — велела Елена. — Которая меня чуть не угробила. И про инфаркты не забудь. Или они остались? — встревожилась она, вспомнив кошмар под парусом.

— Какие к черту инфаркты, о чем ты? Ладно, я понял. Тебя в первую очередь интересует здравоохранение. D’accord. Слушай.

— Была разработана комплексная «Медицинская программа». Третья по очередности. Рассчитанная на 15 лет. Она делилась на этапы. Если я правильно помню, первой на повестке была кардиология, потом шла онкология, потом деменция — мир ведь старел, Альцгеймер стал модной болезнью. Ну и так далее вплоть до стоматологии. Зубы у всех сейчас — хоть железо грызи. Мы твои импланты тоже поменяем на биопротезы. Эх, зря в двадцать втором тридцать тыщ франков угрохали.

— Черт с ними, с зубами. Как справились со смертельными болезнями?

— Почти со всеми одним и тем же средством.

— Каким?

— Вот этим. — Алик показал браслет. — Я тебе уже говорил. В «ассист» вмонтирован персональный монитор здоровья. Снимает данные в постоянном режиме, отправляет в центральный процессор и при первых же симптомах какой-то аномалии дает сигнал. Те же кардиоболезни, тем более онкология убивали людей только потому, что проблема вовремя не обнаруживалась. Теперь такого не бывает. Из-за этого, кстати, почти все прежние отрасли медицины приказали долго жить. Раннее диагностирование и профилактика их похоронили. Остались травматология да психоментальное направление. Вот с заболеваниями мозга пришлось повозиться. Не с деменцией, это-то фигня. При первых же симптомах задействуют нейростимуляторы, проводят курс специальной ноотерапии, и процесс не развивается. Как тут шутят, все забыли про Альцгеймера. Иное дело — тонкие сферы мозговой деятельности. Видишь, до наших с тобой мозгов медицина доросла только через восемьдесят лет. И многое в органике мозга еще недоисследовано. Я сейчас вложился в лабораторию, которая ищет код к глубинным слоям памяти. Рабочая гипотеза состоит в том, что всё, случившееся с человеком, записывается навсегда, и если найти ключ к этим записям, можно будет восстановить каждый миг жизни и каждый байт информации. Представляешь?

— Спасибо, мне такого не надо. Лучше я сама выберу, что я хочу помнить, а что предпочитаю забыть, — сказала Елена. — Так значит, все теперь здоровы, как коровы? И молоды, как боги?

— Здоровы-то здоровы, но стареть стареют. Изношенные компоненты тела заменить можно, и их заменяют, но ресурс эмоций у человека ограничен. Они притупляются, наступает апатия, попросту говоря жизнь начинает вызывать зевоту. У всех это случается в разном возрасте, но конец один и тот же. Тогда люди уходят. Добровольно.

— Ну, у меня эмоций хватит о-очень надолго, лет триста я на Земле еще точно не соскучусь, — пообещала Елена.

— Насчет трехсот лет есть одна проблема… — начал было Алик, но Елена задала вопрос, который у нее возник в самом начале лекции про здравоохранение:

— Ты сказал, что «Медицинская программа» была третья по очередности. Неужели нашлись задачи более важные?

— Конечно. И более неотложные. Во-первых, какой смысл лечить больные тела, когда у девяноста процентов больные души? Во-вторых, была сильно больна планета, и ее болезнь быстро прогрессировала. Вылечишь всё человечество, а планета загнется, и что тогда?

— Про планету я поняла: экология и прочая Грета Тунберг. Расскажешь. А «больные души» что такое? Чем это они были больны?

— Несчастьем. В 2036 году провели детализированный опрос населения Земли, и на первом месте среди проблем оказалось, что девяносто с чем-то процентов в той или иной степени недовольны своей жизнью. Попросту говоря несчастливы. И МФР постановил прежде всего заняться этой проблемой. В 2037-м научно-исследовательские центры разработали методику, а еще через год запустили ДПЭС, «Десятилетний план экзистенциальной санации».

— Ученые — социологи и психологи — установили, что атмосфера несчастливости, в которой существует подавляющее большинство людей, складывается из трех основных компонентов. Во-первых, шесть седьмых населения Земли бедны, причем многим не хватает денег даже на мало-мальски достойный уровень жизни, особенно в так называемых «странах третьего мира». Во-вторых, почти все, за редким исключением, занимаются не тем, что им интересно, тянут рабочую лямку только ради пропитания и чувствуют себя из-за этого какими-то муравьями. Они не нашли дела, которое наполняло бы их существование смыслом. И в-третьих, очень многие либо не шибко удачно выбрали партнера, с которым делят жизнь, либо вообще одиноки.

— Ни фига себе. — Елена присвистнула. — Тысячи лет человечество билось-билось, как рыба об лед, а умники из Фонда собрались этакие горы своротить за десять лет?

— И своротили. Раньше ни одну из этих экзистенциальных проблем люди не могли разрешить, потому что не брались всерьез.

— Интересно. И как же справились с бедностью?

— Не просто с бедностью. Цель была: устранить неравенство. Между регионами планеты. Между богатыми и голодранцами. Между детьми из образованных семей и из социальных низов. Всякая проблема, деточка, любая проблема решается при помощи умных и щедрых инвестиций — денег, ума и таланта. Отставание неразвитых стран стало сокращаться, когда эти страны что? Правильно. Начали интенсивно и целенаправленно развивать. Не оказывать им материальную помощь, что только плодит паразитизм и коррупцию, а создавать хорошие школы для детей, строить предприятия, стимулировать деловую и творческую деятельность. Был целый фейерверк экономических и культурных бумов — в таких местах, от которых этого никак не ждали. Угандийское «экономическое чудо», эквадорское, бангладешское. Оказалось, что во многих случаях достаточно дать толчок, а потом включается цепная реакция. Капиталы стекаются со всего мира, местное население просыпается, начинает жадно ловить удачу. В результате затратный проект, построенный на внешнем финансировании, становится прибыльным. Мы с тобой, когда отпразднуем наше второе рождение и повторный брак, обязательно полетаем по миру — по тем самым экзотическим местам, где бывали когда-то. Ты не узнаешь Индию, Кению, Эфиопию, Гаити, Филиппины.

Внутри каждой страны социальное неравенство демпфировали за счет введения ежемесячной базовой выплаты всему населению. Средств Фонда на это не хватило, поэтому ввели «налог солидарности» на высокие доходы, но не так, как это делали раньше, когда налоговая гонялась за буржуями, а те ховали бабло по трастам и офшорам. Чем больше взнос, тем больше почета. Особенно крупным плательщикам даже выдавали почетные звания и ордена, телепередачи про них делали, обложки журналов им посвящали. У миллиардеров развернулось целое соревнование — кто больше даст. А кроме того прошла мода на пускание пыли в глаза. Теперь у богатых считается крутым и стильным не демонстрировать свои капиталы — это моветон…

— Ага, значит богатые все-таки остались!

— Конечно остались. Есть ведь люди, у которых талант к получению прибылей. Вот я, например. — Алик изобразил скромный поклон. — Просто теперь нет бедных. И способы получать кайф от богатства теперь не такие, как в прошлом веке. Частные аэролимузины остались, но они летают по небу, глаз не мозолят, а тачек ценой в десять среднегодовых зарплат больше нет. И брильянты размером с фундук носят только жены баботайских нуворишей. Но ты не переживай. — Он подмигнул. — Есть и у нас, толстосумов, свои маленькие радости. Про это после.

— Слушай, но вводить гарантированные соцвыплаты начали еще в наши времена — в Финляндии, например. И сразу столкнулись с проблемой тунеядства. Многие вообще перестали искать работу, начали деградировать.

— Это происходит, когда у человека нет дела, которое его увлекает. Второй пункт «Санации» был направлен именно на это. По всей Земле были созданы Эм-Це, Мотивационные центры. Очень красивые, гостеприимные офисы. Каждый получал вызов на рандеву. Если тебя в жизни всё устраивает — не приходишь. Но если ты недоволен — помогут. Человека расспрашивали, тестировали, консультировали: что любишь, чем интересуешься. Говорили: попробуйте заняться вот этим, у вас должно классно получиться, а если не получится — приходите снова, попробуем что-нибудь другое. Ну и, само собой, был развернут глобальный интернет-сервис. Там можно было протестироваться и получить рекомендации 24 часа в сутки. Не только рекомендации, но и направление на учебу, или субсидию на стартап, или помогали найти бизнес-партнеров. Сейчас Эм-Це тоже существуют, это самый популярный сектор услуг в мире. Как раньше каждый был прикреплен к районной поликлинике, так теперь каждый пользуется услугами Эм-Це. По самым разным, практически любым поводам. Это такие коучи на все случаи жизни. Там тебя знают, любят, всегда посоветуют и помогут.

— Здорово! — восхитилась Елена. — Но с третьей-то проблемой, с невзгодами личной жизни — несчастная любовь, муж-идиот, «я-никому-на-свете-не-нужна» — ведь в Мотивационный Центр не придешь.

— Еще как придешь. Хотя большинство пользуются «Мэтчером». Это программа, разработанная тогда же, в конце тридцатых, для поиска идеальной пары. Ее без конца корректировали, и со временем она научилась работать практически без сбоев. Вводишь свои данные, отвечаешь на кучу вопросов, проходишь тыщу тестов, и процессор находит тебе людей, которые могут сделать тебя счастливым. А дальше уж — как получится. Включится химия или не включится, проскочит электричество или нет. Коли нет — пробуешь с другим кандидатом. Некоторые, правда, делают из этого поиска образ жизни, порхают с цветка на цветок. Но это личное дело каждого.

— И всё это было выполнено за десять лет?

— Запущено, скажем так. Главное ведь — создать правильно функционирующую систему, а дальше процесс уже идет сам. Ты обживешься немного и увидишь, что сегодня, в 2106 году, мир в основном населен счастливыми, состоявшимися людьми. Несчастны только те, кому нравится быть несчастным. У нас говорят про прежнюю жизнь «Досанационная эпоха», и очень жалеют всех, кто тогда жил.

— Уф. Это мне надо осмыслить.

Елена давно уже доела свой разноцветный омлет, но по-прежнему держала в руке вилку — так захватила ее лекция.

— …Так. Что шло вторым номером после «Санации»? А, экология. Лечение больной планеты. И как же ее лечили?

— Как полагается по медицинской науке. Сначала поставили диагноз и определили стадию, исследовали анамнез, установили главную причину заболевания. Потом разработали план лечения. Главная причина, собственно, была хорошо известна: нефтегазовая зависимость. Побочные-то экологические недуги, вроде накопившейся загрязненности атмосферы, почв и вод могли быть подлечены относительно легко. Про очистку океана я тебе уже рассказал — за год управились. Но мир не мог существовать без нефтегазовой горелки, а из-за «Санации» еще и развернулся глобальный индустриальный бум, спрос на энергию всё время рос. Человечество было похоже на заядлого курильщика, который смолит по две пачки в день, кашляет, задыхается, губит себе легкие, но завязать не может… Кстати вот метафора, которую сегодня без сноски ни один читатель не поймет, — задумчиво сказал Алик. — Да и читателей в нашем смысле больше не существует. Никто текстовую информацию — кроме объявлений и уличной рекламы — при помощи закорючек, тем более оттиснутых на бумаге, давно не передает и не воспринимает.

— Неужели остались только аудиокниги?

— Что-что? А, я про такое и забыл. Действительно, все всовывали в уши такие маленькие смешные штучки и слушали. Нет, чтение — это теперь называется «абсорбция» — делится на две основные категории. Если это что-то информативное — учебник, инструкция, статья — содержимое закачивают прямо себе в мозг. Соединяешь источник с «ассистом», он переводит на удобный тебе язык и по ноосвязи — это… ладно, потом объясню — осуществляет трансфер и декомпрессию… Помнишь как зиповали и раззиповывали файлы большого объема? Принцип тот же. Текст вводится в таком… ну, скажем формате, который легко усвояем мозгом. Бац — и за несколько минут ты загружаешь в себя, скажем, всю историю человечества, целиком. А потом извлекаешь и разворачиваешь оттуда нужную тебе главу.

— Погоди, но так ведь можно ввести себе в память целую «Википедию» и стать всезнайкой!

— Так все и делают. Только это называется «Глобопедия» — массив универсальных знаний, приспособленный для ноотрансфера.

— Ух ты! Я тоже хочу!.

Алик погрозил пальцем.

— Элени, я смотрю восемьдесят лет в жидком азоте тебя нисколечко не изменили. Тебе надо всё и сразу. «Глобопедию» закачать в подкорку не штука. Вот грамотно ею пользоваться — это целая наука. Которой учат в школах. Без умения и опыта у тебя мозга за мозгу заедет. Я найму тебе специального репетитора. — Он вдруг рассердился. — Слушай, тебе невозможно что-то рассказывать! Всё время перескакиваешь с одного на другое! У тебя концентрация внимания, как у семилетнего ребенка. О чем я говорил, а ты меня сбила?

— О том, что есть две категории этой, как у вас тут называется чтение…? Абсорбции.

— Нет, я начал рассказывать про лечение планеты. Ладно, закончу про абсорбцию. Но пообещай, что больше не будешь отвлекать меня дополнительными вопросами. А то у тебя и без «Глобопедии» мозга за мозгу заедет. Не прыг-скок, а «постепенно и методично» — вот наш с тобой лозунг. Договорились?

Она кивнула.

— Второй вид абсорбции называется «консумация». Это когда важен не результат, а сам процесс. Смакование, будто потягиваешь бокал хорошего вина.

— Так вино все-таки осталось? — перебила Елена, забыв только что данное обещание.

Алик показал кулак.

— Осталось, осталось. И лучше прежнего. Просто не из винограда. Про консумацию. Она — для художественной литературы, для поэзии. Но это больше, чем старинная книга. Не только литературная наррация, но и музыка, звуки, запахи. В кулинарных книгах включают вкусовые ощущения, в эротических произведениях — имитацию тактильности.

— Ой! Как интересно! — Елена хлопнула себя по губам. — Молчу. Давай дальше про лечение планеты. Я вопросы буду в список собирать. Есть у тебя ручка и листок бумаги?

Муж посмотрел на нее, как на идиотку.

— Разве что в музее «История цивилизации». Ну кто будет рубить живые деревья, чтобы делать бумагу? Да и на кой она нужна, когда… Стоп. Я на твои провокации больше не поддаюсь. Короче, в тридцатые годы было уже ясно, что экология и энергетика — две стороны одной и той же монеты. Если целиком перейти на нетоксичные и безлимитные источники энергоснабжения, главная болезнь планеты вылечится. Вторая же мегапроблема — глобальное потепление — терапии не поддастся. В подобных случаях болезнь следует считать не патологией, а нормальным состоянием. И научиться с этим жить. Адаптироваться.

— На что же поменяли нефть и газ?

— На то, во что твой мудрый муж инвестировался еще в 2022 году, поскольку всем разумным людям уже тогда было очевидно: энергия ветра — фигня, она портит природу, создает вместо одних проблем другие. Геотермальный ресурс слишком затратный. Ядерная энергия тем более. Нужен источник общедоступный, неиссякаемый и дешевый. А он вон он — с неба льется.

Алик показал в окно, где над горами сияло солнце.

— Тысяча триста ватт на квадратный метр земной поверхности дарит нам Солнце, постоянно и совершенно бесплатно. Техническая задача заключалась только в том, чтобы этот поток удержать, не расплескать и сохранить. В досанационную эпоху серьезные исследования в этой области постоянно саботировались могущественными нефтегазовыми корпорациями и государствами, которые сидели на нефтегазовой ренте. Выпускали, если ты помнишь, какие-то стеклянные фиговины, которые дорого стоили, занимали много места и при этом теряли львиную долю поступающей солярной энергии. Я вложился в стартап, который разрабатывал домашние аккумуляторы вороночного типа. Помнишь, я тебе показывал эскизы? Такие раструбы с зеркальными поглотителями?

— Нет, не помню.

— А зря. Компания, где я был основным инвестором, получила от Фонда субсидии и изобрела агрегат, который мог существовать как в гигантском размере, так и в миниатюрном, домашнем. Дешевый в производстве, почти бесплатный в эксплуатации, не теряющий поглощенной энергии и идеально ее сохраняющий. В считанные годы весь мир перешел на солнечные аккумуляторы. Всего-то и требовалось — принять решение на глобальном уровне, выделить средства и скоординировать работу разработчиков. Главными производителями «соларов» (так называются аккумуляторы) стали те же бывшие нефтегазовые корпорации. Моментально перестроились. Но перепало жира и малышам вроде моей компании. Так что мы, моя дорогая Элени, неприлично богаты. А я к тому же член Высшего Совета АСИ, Ассоциации Стратегических Инициатив.

— Круто, — восхитилась Елена, но не очень искренне. Ей хотелось узнать побольше про то, чем в двадцать втором веке радуют себя богатые люди, но Алик поднял ладонь: заткнись и слушай дальше.

— Осталось рассказать про климатическую проблему. Потом лекция закончится и начнется дискотека: будешь спрашивать о чем угодно. Обещаю.

Итак. Предыдущее глобальное потепление сопоставимого масштаба на Земле произошло в добиблейские времена и сохранилось в памяти как меганаводнение, Всемирный Потоп. На этот раз изменение климата, правда, всё же ожидалось менее радикальное. От таяния полярных снегов уровень мирового океана на протяжении двадцать первого века должен был подняться на один метр, а в реальности поднялся на метр тридцать. В течение двух следующих столетий море поднимется еще на три метра. Если ничего не предпринимать, то некоторые густо населенные приморские территории — например, половина Нидерландов — были бы затоплены. Но программа «Барьер», реализованная в 2042–2052 годах, устранила эту угрозу на века вперед. По всей Земле вдоль низких побережий построили защитные валы. Заодно цивилизовали кучу ранее не использовавшихся береговых линий, развернули там туристические объекты, понастроили классного жилья, провели новые трассы. В результате заработали больше, чем потратили. Но недавно ученые выяснили, что главная проблема планеты вовсе не потепление. И лечению эта проблема, увы, не поддается.

— Господи, что еще обнаружили эти чертовы ученые? — встревожилась Елена.

— Потом расскажу. — Алик оглянулся по сторонам, понизил голос. — Это засекреченная информация. Я давал страшенную подписку о неразглашении. Меня проинформировали как члена Высшего Совета АСИ.

— Прауд оф ю, — сказала Елена и чмокнула мужа в нос. — Видишь, потомки поняли, какой ты гениальный. И я не сомневаюсь, что ты расщелкаешь эту проблему. Наверняка уже придумал как. Придумал же? Признайся.

Алик улыбнулся, и она поняла, что угадала правильно.

— Как же я без тебя тосковал эти два с половиной года, Ленка, — сказал он, назвав ее как когда-то в первой молодости. — И как я счастлив сейчас… Да, решение в принципе найдено, работа уже началась. Но мы про это поговорим не здесь, а дома.

— Какой у тебя дом? — переключилась на более интересное Елена. — Наверняка там такой же срач, какой был в твоей холостяцкой берлоге, пока я не привела ее в порядок. Помнишь, на Маросейке?

Оба мечтательно улыбнулись. Больше ста лет с тех пор прошло…

— Как я живу, ты сейчас увидишь. Там не шибко уютно, это правда. Какой может быть уют без тебя? Обычная квартира. Поселился я там временно. А настоящий дом выберешь ты. И обустроишь так, как ты умеешь.

— Квартира? — удивилась Елена. — Ты же говоришь, ты суперкапиталист. Или у вас тут все живут в квартирах?

— Поехали. — Он поднялся. — По дороге расскажу, как у нас тут с жилищным вопросом.

Но Елену занимал вопрос понасущнее жилищного.

— Я что по-твоему, в больничной пижаме отсюда уеду? Мне надо нормально одеться. Тут что, все вот так, по-уродски, одеваются? — кивнула она на публику. — Что сейчас носят приличные женщины? И где в Женеве хорошие бутики? По-прежнему на rue du Rhône или в другом месте? Короче, шер ами, мы едем по магазинам.

— В смысле по одежным? — спросил муж. Самый умный человек на свете иногда бывал туповат.

— Нет, блин, по овощным! Конечно, по одежным. И по обувным. Не в шлепанцах же мне ходить! Что ты глазами хлопаешь?

— А теперь нет одежных магазинов. И обувных тоже нет. У каждого одна the одежда и одни the shoes.

— Все в одном и том же ходят, как раньше в Северной Корее, да? — засмеялась Елена. — Кончай шутить. Сам-то вон разоделся попугаем. Даже шейный галстук повязал. Жуткой кстати расцветки. И курточка прямо скажем стремная. Совсем ты без меня забомжевал. Ничего, это я исправлю.

Алик с удивлением воззрился на свой жуткий велюровый лапсердак ядовито-синего цвета, потрогал малиновый крават с искрой. У него всю жизнь были проблемы со вкусом. Без Елениного руководства он наряжался бы Элтоном Джоном — вот как сейчас.

— Это я для сегодняшнего торжества приоделся. Для тебя, — сказал он с обидой. — Обычно я хожу в чем-нибудь удобном. Как все. — Кивнул на людей за столиками. — Тут действительно у каждого унидресс и унишуз. Из адаптируемых биоматериалов. Как вторая кожа. В зависимости от погоды, от физиологических особенностей, от ситуации, от потребностей, от настроения владелец меняет фактуру, одежда становится теснее или свободней, теплее или воздушней. Утром, когда готовился к долгожданной встрече, я встал перед зеркалом, перепробовал наверно сто разных прикидов… Не нравится — поменяю. Не проблема.

Он отошел на несколько шагов, встал по стойке «смирно», только руку с браслетом поднес к лицу.

— Приказывай. Просто говори чего хочешь. Я повторю для «ассиста», он реагирует только на голос хозяина.

— Серьезно? — Елена смотрела недоверчиво. — Ну окей. Переоденься… в нормального человека. Стиль casual.

— Нет, так «ассист» не поймет. Надо велеть ему открыть каталог. Он показывает картинки, и выбираешь.

— А где взять каталог?

— Сейчас покажу. Открой каталог одежды, — сказал Алик своему хитрому аппарату.

Прямо в воздухе невесть откуда возник светящийся экран. Он просто парил в пустоте.

— Это виртуальный монитор. Встань с моей стороны, а то будешь видеть шиворот-навыворот.

Она подошла, с любопытством посмотрела на мерцающую надпись «КАТАЛОГ ОДЕЖДЫ».

— Не надо casual, я передумала. Пусть оденет тебя в белый смокинг.

— Dinner jacket, black tie, — приказал Алик.

На экране появилась картинка элегантного джентльмена в белом смокинге с черной бабочкой.

— Так норм?

— Годится.

— Ввод, — подтвердил Алик «ассисту».

Его попугайский прикид странно затуманился, будто голова торчала из густого облака, и пару секунд спустя Еленин муж превратился в Джеймса Бонда.

— А теперь оденься, как Северус Снейп из «Гарри Поттера», во всё черное! — вошла во вкус Елена.

— Фильм начала двадцать первого века «Гарри Поттер». Какой-то Северус Снейп, — пожав плечами, обратился Алик к «ассисту». Муж у Елены был кинематографический невежда, смотрел только документальное кино. «Ассиста» однако задание не смутило. Снова сгустилось и рассеялось облако. Муж превратился в волшебника. Хотя он ведь и был самый настоящий волшебник.

— Таким и оставайся, — решила Елена. — А теперь давай-ка займемся мной. Я тоже хочу поэкспериментировать.

— Ну уж нет. Знаю я тебя. Это растянется на часы. Потому я и не взял с собой твой «ассист». Он ждет тебя дома.

— У меня уже есть «ассист»?!

— Конечно. Без него здесь жить невозможно. Физиологически «ассист» на тебя уже настроен, но тебе надо научиться с ним общаться, а ему — приноровиться к твоим запросам. Это займет пару недель. Едем отсюда, а? На мой идиотский плащ все пялятся.

Они вышли на парковку, где в шеренгу стояли одинаковые машины, похожие на «смарткары». Елена даже разочаровалась. Она ждала от автопрома 2106 года чего-то более революционного.

— Они хоть самоходные? Даже в наши времена уже начинали делать бесшоферные тачки.

— Не только самоходные, но и самолетные, и самоплавные. Это уникар, универсальное транспортное средство. У нас тут всё универсальное — кроме того, что должно быть индивидуальным. Хотя если тебе не нравится цвет кузова, можешь поменять на любой, достаточно нажать кнопку.

— Который из них твой? Как их вообще различают?

Она разглядывала абсолютно одинаковые, серые кабинки, кажется, сделанные из какого-то пластика.

— Садись в любой. Они как… Как уличные туалеты. После каждого использования самоочищаются.

И галантно распахнул дверцу ближайшего.

Поморщившись на неаппетитное сравнение, Елена заглянула в салончик. Опустилась на кресло, которое оказалось очень удобным. Стенки и крыша изнутри были прозрачными.

— Полетели?

Алик ткнул пальцем в панель, и та ожила, замигала разноцветными огоньками. Он произнес адрес — какой-то мудреный буквенно-цифровой код.

Дверцы бесшумно закрылись, что-то тихонько зажужжало, и аппарат плавно приподнялся над землей.

— Нам далеко?

— Нет. На гору Монт-Моди. Около Монблана. Помнишь, мы там однажды в альпинистской экскурсии участвовали? Тебе не понравилось.

— Ты живешь прямо на горе? Но там снег. И холодно. Это же больше четырех тысяч метров высоты!

— Три восемьсот. Поселок построен не на самой вершине, а на небольшом плато. Да, погулять особо не выйдешь, зато красотища!

— Но ведь давление. Разреженный воздух.

Алик махнул рукой.

— Не проблема. Скоро увидишь. Возвращаюсь к жилищной теме, от которой мы отвлеклись.

Городов больше нет. Ну то есть они никуда не делись, но люди в них больше не живут. Там находятся учреждения, культурные и образовательные центры, музеи, галереи, стадионы, тематические парки. В города ездят для дела или для удовольствия. Всю уродливую типовую застройку давно убрали, остались только красивые или исторические здания. Всюду зелень, инсталляции, аттракционы. Семьи приезжают погулять, молодежь развлекается, школьников привозят на экскурсии. Что-то вроде диснейлендов короче.

— А где же все живут?

— В основном в поселках и в «изосекторе». Про поселки сейчас расскажу, а «изосектор» — это изолированные дома. Как раньше дачи, только как правило с большими участками. Нет, не дачи, а скорее усадьбы. Само собой, стоит это очень дорого. Один из немногих способов получить бонусы от богатства. Я-то обосновался в поселке, чтоб не сидеть сычом в лесу или посреди поля. Но ты наверно захочешь устроиться подальше от толп. Хотя не знаю. Может, тебе понравится в поселке. Там классно. Скоро посмотришь. Это совсем иной принцип обустройства жилищного пространства. Но главная перемена даже не в том, какие теперь дома, а в том, где человечество селится. В прошлом веке, в наши с тобой времена, только 10 процентов суши было заселено, а две трети поверхности — пустыни, горы, ледники — считались вообще непригодными для обитания. Принятая тридцать пять лет назад программа «Вся Земля — Дом» переселила девять десятых человечества на новые площади, так что никто больше не теснится, не сидит друг у друга на голове. Поселки повсюду. В Сахаре и Каракумах, в Гималаях и Андах, даже в Антарктиде и Гренландии. А кроме того вошли в моду…

— Стоп-стоп-стоп. Да кто согласится жить в Сахаре или в Антарктиде?

— Когда ты увидишь поселок «Монт-Моди», поймешь, что такой может находиться где угодно. Климат значения не имеет. А построить жилье во льдах или в пустыне, конечно, намного дешевле, чем на Абхазской Ривьере.

— Абхазская Ривьера это считается очень круто?

— Ты чего? Субтропики, горы, микроклимат. На втором месте по ценам после Гаити. Но ты опять меня перебила. Я хотел рассказать, что в последнее время самый писк — квартира на «плавучем острове». Это такая здоровенная плавбаза, которая перемещается по морям. Стандартный вариант — пять тысяч пассажиров. Юридически это кондоминиум. Как жильцы проголосуют, туда и плывет. Основной контингент — не владельцы, а съемщики. Говорят, через некоторое время кочевать «по морям, по волнам, нынче здесь, завтра там» надоедает, опять же большинство может взять и проголосовать за порт, который тебе не нравится. Но будь я помоложе, обязательно годик-другой поплавал бы. Иногда я гуляю по ноовебу, изучаю варианты. Подобрал несколько люксовых. На случай если ты вдруг захочешь попробовать. Поплаваем по шарику, посмотришь, как он изменился. Изодомом можно и попозже обзавестись.

— Всё такое вкусное, — облизнулась Елена. — Помнишь, был такой анекдот? В прошлом веке?

— Нет. Но я могу попросить «ассиста», он напомнит. Или порыться в эйдетической памяти. Я тебе говорил, что наша лаборатория подбирает коды к забытым воспоминаниям. Если я когда-то знал анекдот, его можно выудить на поверхность по ноосвязи.

— Ты уже говорил про нее. Что такое «ноосвязь»? И «ноовеб»?

— Ноовеб — это вроде старинного интернета. Информация, находящаяся в ноосфере общего использования. Через нее осуществляются почти все контакты. Техническое устройство всё то же, — Алик показал браслет. — У каждого свой уникальный код. Настраиваешь канал и контактируешь напрямую, через мозговые импульсы. Мы с тобой первым делом «спаримся» — так это называется. Ты часто услышишь, как люди, знакомясь говорят: давай спаримся. Не вздрагивай. Ничего сексуального тут нет. И кстати ни к кому не обращайся на «вы». Ни в одном языке этой формы не осталось. Тебя просто не поймут.

Они летели над озером, мимо города, где Елена прожила больше двадцати лет. Женева сверху выглядела такой же, как раньше. Хотя нет — стало намного больше зеленых квадратов. И улицы опустели, никаких автомобилей.

— Слушай, а памятник Карлу Фохту снесли? — спросила она, когда внизу показались корпуса университета.

— Зачем? — удивился Алик. — Как стоял, так и стоит.

— А когда я… уходила, собирались убрать расиста и сексиста. Демонстрации, то-сё. Передумали?

— Вся эта волна, как она называлась-то, woke? Что-то такое про «черные жизни», про гендеры, общественные бойкоты и тэ пэ схлынула еще в тридцатые годы. Сейчас то общественное движение называется «Ментальная революция» — как в 1960-е была Сексуальная революция. Ментальная революция раздвинула рамки, поломала старые стереотипы, кого-то, как водится, унесло в маразм, дураки начали молиться и расшибли себе лбы, но потом всё разумное осталось, всё дурное отшелушилось. Насчет рас ты сама видела. Три четверти тех, кто старше шестидесяти — «коктейль-дженерейшн». Всем наплевать, какой расы были твои бабушки и дедушки.

— А с сексменьшинствами что?

Алик призадумался.

— Знаешь, я не слыхал здесь такого термина. Нет, я помню, в наши времена он звучал постоянно, но сейчас вышел из употребления. У всех мозги устроены по-другому. Ну и потом когда столько людей сегодня тети, завтра дяди, потом снова тети, какие на фиг сексменьшинства?

— Ой, что это? — воскликнула Елена, показывая вниз.

Под высокой заснеженной горой, на белом плато, где раньше была лыжная станция, ослепительно сверкала громадная черная шайба. Размером она была со стадион Уэмбли, где они с Аликом были на финале Лиги чемпионов за полгода до того, как всё закончилось. Нет, прервалось — на восемьдесят лет.

— Это и есть поселок «Монт-Моди». Место выбрали из-за пугающего названия² — в восьмидесятые была мода на макабр. Потому и тонировка такая траурная. Декор внутри — скелеты, призраки, мертвецы. Тебе понравится. Четыре ресторана: немецкий «Франкенштейн», японский «Камикакуси» (это значит «Унесенные призраками», старинный культовый мультик), французский «La Barbe bleue», китайский «Культурная революция». Косметический салон «Краше в гроб». Отель «Пер-Лашез». На Хэллоуин к нам прилетает куча туристов. Устраиваем для них шоу. Мы — достопримечательность. Хотя у каждого поселка есть какая-то своя фишка.

Муж нажал кнопку. На краю крыши комплекса раздвинулась панель. Аппарат сбавил скорость, опустился на заполненную такими же карами парковку, уверенно покатил между рядами на свободное место.

— Все поселки разные, но устроены по единому принципу. Закрытый контур, в котором поддерживаются комфортная атмосфера, температура, давление, влажность и прочее. Внешняя стена, обычно многоэтажная, — жилой и бытовой комплекс. Квартиры, общественные заведения, школа, спортзалы и всё прочее, необходимое для нормального существования. Посередине — зона для прогулок. У нас озеро, наша гордость.

Они спустились на лифте в широкое лобби: черный мрамор, ручей с китайскими мостиками. Елена перегнулась через перила — ойкнула. В воде, среди кувшинок, покачивалась мертвая Офелия.

— Ну и нервы у вас тут.

— Не нравится? — встревожился Алик. — У меня, когда я очнулся и понял, что мне хрен знает сколько куковать тут без тебя, настроение было не шибко веселое. Я даже собирался потребовать, чтобы меня снова заморозили и не будили, пока не очнется моя Спящая Красавица. Не сразу сообразил, что могу ускорить этот процесс… Но все равно состояние души было кислое, вот я и выбрал квартиру на этом погосте. Кстати жилье в поселках бесплатное. Если кто хочет обитать на «плавучем острове» или в «изосекторе», тогда надо платить. И тут уж в зависимости от кошелька. В изоляции, вдали от взглядов, наш брат буржуй выдрющивается как хочет. На публике-то демонстрировать богатство — моветон.

— Так делают только баботайские нувориши? — спросила Елена, мотая на ус. Кто это такие, она понятия не имела, но быть похожей на них не хотела. Эх, кажется, не носить здесь кулоны, серьги и кольца, которые Алик дарил ей на каждый день рождения — в той, прежней жизни.

— А что теперь считается крутым? Кроме роскошных домов вдали от посторонних глаз?

— У нашего брата буржуя считается крутым обронить между делом, что продонатил на что-то столько-то миллионов. А мегакруто — помалкивать об этом, но по-тихому устроить так, чтобы инфа просочилась в ноовеб. И потом скромно пунцоветь, когда все восхищаются. Покрутишься в нашем бомонде — просветишься.

— А как одеваются гранд-дамы?

— Сейчас моден стиль «shitbum». Чем страшнее, тем моднее. Нечесаные ходят или стриженые под ноль. В моде маникюр «обкусанные ногти». Какой-то крем у баб есть, от которого на руках цыпки. Лицо делают обветренным. Ничего, ты быстро сориентируешься. Будешь бомжистей всех, я тебя знаю.

Муж подмигнул, а Елена подумала: или же я им тут поменяю тренд. Разберемся.

Они поднялись в другом лифте («Склеп № 7») на двенадцатый этаж.

— Только не ругайся, — предупредил Алик перед дверью. — Я старался. Сделал полную уборку. Не только обычную, автоматическую, а еще и руками поработал. Навел идеальный порядок.

— Могу себе представить…

По виду квартира напоминала ту, в которой жили Клочковы, их лондонские друзья — в небоскребе «Блэк-Фрайарз», над Темзой. Стены черного стекла, классный вид, но интерьер ничего особенного. Мебель, правда, не минималистская, как тогда, в двадцатые, а обтекаемых, плавных форм. Уюта — ноль. Ничего, это мы поправим, думала Елена, проходя по комнатам.

— А что стало с Мишей и Оксаной Клочковыми? И вообще со всеми, кого мы знали? Кто-нибудь жив?

— Мишка разбился на своем джете в тридцать шестом. Нечего было собирать. Оксана через несколько лет заморозилась, у нее диагностировали рассеянный склероз. Но давным-давно вернулась. Прошла полное омоложение, снова вышла замуж. Так себе мужик, занимается ноовидением. Я с ними почти не общаюсь. Из наших женевских…

— Расскажи-ка про полное омоложение, — обернулась от окна Елена. — Что это? Как это?

— Заменяют не только внутренние органы, но и кожу. Что еще? Гормональные добавки. Пересадка волосяного покрова. — Алик пожал плечами. — У людей нашего круга это считается дурным вкусом. Как раньше ботокс или пластика лица. Тут принято гордиться своим возрастом: сединой, морщинами. Правда, седину эффектно подбеляют, а морщины делают покрасивей… Но у тебя они и так очень красивые.

— Где тут зеркало? — заполошилась Елена. — Я хочу посмотреть на мои красивые морщины при нормальном освещении! Ладно, про омоложение я не с тобой поговорю, а с кем-нибудь понимающим.

— Вон там спальня. Одна стена сплошь зеркальная. Чтоб тебе утром прихорашиваться. — Алик показал на дверь, украшенную цветочной гирляндой, и загадочно улыбнулся. — Минутку. Тебя там ждет сюрприз. Иди, иди. Только не топай. Я перед уходом его покормил, и сейчас он дрыхнет.

— Кто дрыхнет?! Не пугай меня!

Елена осторожно приоткрыла дверь. Протерла глаза — не сон ли?

На коврике, положив рыжую косматую голову на лапы, сопел Чубакка!

— А-а-а-а! — закричала Елена. — Господи, Чубчик! Ты живой? Но как… как?!

И заплакала, и кинулась вперед. Упала на колени, обняла собакена. Он открыл сонный глаз, оскалил зубы, рыкнул.

— Чубаченька, ты меня не узнал?

— Не дави псу на психику. Он и не может тебя узнать. Это клон. Я в прошлом году, когда стало ясно, что тебя скоро разбудят, съездил на Рублевку, вынул из могилы биоматериал. И мне склонировали точно такую же рыжую дворнягу. Характер, правда, более склочный, чем у Чубакки-1, но в общем и целом отличный парень.

Барбос понюхал Еленины руки, задрал морду. Лизнул в подбородок.

— Он что-то почувствовал! — всхлипнула она. — Может быть, какая-то биопамять?

— Хрен знает. Наука в этой сфере еще не разобралась. Поэтому Пээл клонировать людей пока не разрешает.

— Кто это «Пээл»?

Елена все не могла оторваться от воскресшего Чубакки. То смахивала слезы, то целовала холодный мокрый нос. Пес не возражал. Хвост всё жизнерадостней мел по полу.

— Не кто, а что. Палата лордов. Такой всемирный орган. По образцу позднебританской палаты лордов — когда туда назначали уже не аристократов, а тех, кто имел большие заслуги перед обществом. Теперь лордов выбирают всепланетным голосованием. Пожизненно — верней, до добровольной отставки. Это самые уважаемые люди Земли, с безупречной репутацией. Они ничем не руководят, в повседневные дела не вмешиваются. Такой комитет по этике. Если возникает какая-то сложная проблема, вызывающая общественные споры, обращаются за арбитражем в Пээл. Иногда Палата сама проявляет инициативу — мол, стоп, этого делать не нужно. И накладывает вето. Очень редко, но бывает. И всё, это высшая инстанция. Потому что лорды выбираются всем населением Земли, а не выборщиками от кантонов, как Дирижер. В прошлом месяце эвтаназировался лорд Ким Чонг, композитор. Нового выбрали в два этапа. Сначала все, у кого были идеи по кандидатам, через свой «ассист» назвали имя. Система выбрала три наиболее часто упомянутых. И на втором этапе — тут уж участвовали все — проголосовали. Лордом стал писатель Владимир Сорокин. Он был еще в наши времена, помнишь? Сорокина тоже заморозили, а когда он вернулся — стал писать совсем по-другому. В основном детские сказки, такие добрые, светлые. Про принцесс и гномов. «Дедушку Вову» дети обожают, ну и родители, естественно.

— Ни фига себе, — только и сказала на это Елена. — Слушай, у меня сейчас башка от всего этого лопнет. Ничего если я после восьмидесяти лет сна еще пару часочков сосну?

— Нормально. В клинике предупредили, что тебя заклонит в сон. Ложись, ложись. Проснешься — будешь уже полностью типтоп.

— Только чтобы рядом был ты. А с другой стороны Чубакка, — потребовала Елена.

Так и поступила. Разделась, легла в кровать. Мужа обняла правой рукой, собаку левой и уснула совершенно счастливая.

Просыпаться было одной из главных приятностей жизни — той жизни, что началась, когда они уехали из дерганой страны России в безмятежную Швейцарию и стали вставать не по будильнику, а когда захочется. Алик всегда пробуждался первым, какое-то время лежал тихо, потом ему становилось скучно, и он приступал к «харассменту» — так это у них называлось в последние годы, когда масс-медиа ввели слово в моду. С возрастом утренние щекотания и поглаживания все реже заканчивались африканской страстью, но всё равно блаженством было начинать день с неторопливых, нежных прикосновений.

Так же началось и это утро. Елена проснулась оттого, что настойчивый палец медленно скользил сверху вниз по позвоночнику. Повернулась с живота на бок, прижалась потеснее.

— Как насчет…? — прошептал Алик. — Давненько я не брал в руки шашек.

— Ммм, — промычала она. — Только не аллегро. Адажио.

Раздался очень странный звук, похожий на скулеж.

— Это ты подвываешь? Черт с тобой, давай аллегро.

— Чубакка нервничает. Я его за дверь выставил.

Сплю, догадалась Елена, но не расстроилась. Сон был про рай. Такой он и должен быть: вечное пробуждение утром, рядом с Аликом, и те, кого любила, тоже неподалеку, никто не умер, все живы.

Тут события приняли оборот, какого в раю, во всяком случае христианском, быть никак не могло. Через минуту Елена уже точно знала, что не спит, очень даже не спит. На время она обо всем забыла и пришла в себя, только когда всё закончилось.

— Ого, — просипела она севшим голосом — кажется, орала и сама не заметила. — Ты нынче в ударе. Стыдно, пожилой человек уже, пора бы остепениться.

— С новой простатой да с гормоновитаминами я тебе устрою медовый месяц покруче того, сочинского.

Лишь теперь Елена разлепила глаза, увидела над собой помолодевшее лицо мужа, еще выше — потолок. На нем расплывались разноцветные сполохи.

— Что это?!

— «Умный потолок». В разное время суток он разный. Ты вот четырнадцать часов продрыхла, а потолок старался — и закатное небо изображал, и звездную ночь, и месяц за облаками.

— Меня же разморозили! — ахнула Елена, всё вспомнив. — Мы в двадцать втором веке!

— Сообразительная моя. — Он чмокнул ее в щеку. — За восемьдесят лет немножко отупела, но по-прежнему всё хватаешь на лету. Да, Ореа Элени, сегодня 15 апреля 2106 года, и у нас начинается настоящая жизнь. Вчера я рассказывал, ты слушала. Сейчас же от тебя потребуется активное соучастие. Я подготовил программу твоей адаптации. Чтоб тебе жилось на свете интересно и насыщенно. Ох, сколько раз я представлял себе это утро! Как ты вернешься, и мы будем планировать новую жизнь. Готова? Оргазм выветрился?

— Готова. Чубакку только впусти, он же мучается.

Алик нажал на пульт, дверь открылась, на постель впрыгнула собака.

Когда она успокоилась и пристроила башку Елене на ноги, муж взял с тумбочки свой «ассист». Над кроватью возник мерцающий экран.

— Я тебе подготовил целую презентацию. Во-первых, ты должна выбрать себе Дело. В двадцать первом веке мы с тобой жили неправильно, двадцать лет просто груши околачивали. Человек должен заниматься чем-то осмысленным и желательно важным. Я занят своей лабораторией, я тебе говорил. Это жутко интересно — копаться в механизме глубинной памяти. Но работа сидячая, кабинетная, ты такое не любишь. Ты существо общительное. У меня три заготовки, которые тебе могут понравиться, благотворительная, культурная и коммерческая. Нет — изобретешь что-нибудь сама. Поделим семейный бюджет по-честному: половина на мой проект, половина на твой.

— Неужели и сейчас есть благотворительность? Я думала, все социальные проблемы давно решены.

— Все проблемы никогда не будут решены. Прогресс — это всего лишь повышение уровня проблематики.

— И что же ты для меня придумал?

— Внимание на экран.

Там вспыхнул ослепительный заголовок Chewbakka Foundation, и появилось лого: Чубаккина морда с улыбающейся пастью и высунутым языком.

— Ты рада, что Чубакка воскрес?

— Невероятно рада!

Елена чмокнула пса. Он обрадовался, облизал так — умываться не придется.

— Проэксгумировать и склонировать домашнего любимца — довольно дорогое удовольствие, это мало кому по карману. Ты можешь основать фонд, который будет спонсировать воскрешение собак и кошек. Развернешь кампанию по фандрейзингу: передача на ноовидении, постеры с тобой и с нашим рыжиком, благотворительные аукционы. Все тебя будут обожать. Ты ведь такое любишь. Что скажешь?

— Классно, — признала Елена. — Хочу!

— Погоди. Есть предложение номер два. Основано на золотом принципе: используй свои преимущества. Наше преимущество перед людьми двадцать второго века знаешь в чем?

— В чем?

— В том, что мы рекордсмены долгожития. Мы из самой первой генерации «криоконсервов». Ты человек аж из двадцатого века. К тебе можно фольклорные экспедиции водить. «Бабушка, а как вы там жили, при царе Горохе»?

Елена показала мужу кулак.

— Сейчас огребешь за хамство.

— Это твой asset, область твоих уникальных знаний. На этом можно построить дело. Гляди.

На экране возник геральдический щит с надписью «РЕТРОКУЛЬТУРА. Арт-клуб».

— Представь себе движение, цель которого — вернуть в современный обиход то ценное, что было в культуре нашей эпохи. Или забавное, экзотичное. Например, все давно забыли, кто такой Чубакка, потому что не смотрели «Звездные войны». Кто такой Джеймс Бонд не знают. Старинную музыку — Тейлор Свифт, Эминема, Аллу Пугачеву — не слушают. А твой клуб будет устраивать лекции, просмотры, прослушивания. Можно сделать биоробота Григория Лепса, я с потомками по правам договорюсь. Пусть поорет, похрипит, даст людям прочувствовать, каково жилось людям в России начала прошлого века. Как тебе такой проект?

— Тоже интересно.

— И третья идея. Но это уже не благотворительность и не культуртрегерство, а чистый бизнес. Есть одна перспективная бизнес-ниша. Богатым людям, и в особенности богатым теткам, не на что особенно тратить деньги. Можно попробовать возродить интерес к ретромоде. Тут ты тоже будешь уникальным экспертом. А то все распустились, носят только удобное. Смотри, что я придумал.

Замелькал калейдоскоп диковинных нарядов — показов моды «от-кутюр». На некоторых демо Елена когда-то присутствовала. Неестественно тощие и длинные девицы на невозможно высоких каблуках, в фантазийных платьях, с полоумными прическами.

— По нынешним понятиям это абсолютное фрик-шоу, но если среди высоковзыскательной дамской аудитории ввести в тренд ретростиль, ты станешь открытием года. Главное, с унидрессом всё ведь очень просто. Не надо ничего шить, кроить. Составляешь каталог, и модница выбирает что-нибудь прикольное. Можно устраивать костюмированные гала-балы. «Чикаго 1930», «Красная дорожка Каннского кинофестиваля 1980», «Барвиха-лакшери 2020». Понтярщицы есть и в двадцать втором веке, они совершенно бессмертны.

— Хм, тоже есть о чем подумать. Надо мне осмотреться, пообщаться. Потом выберу, на чем остановиться.

— Договорились. А еще тебе надо найти классное хобби. Не всё же работать. И тут у меня тоже есть идея.

Елена села по-турецки, пристроив голову Чубакки на колено.

— Ну-ка, ну-ка.

— Знаешь, кто ты? По натуре?

— Кто?

— Художница. Просто тебя не научили рисовать. А сейчас это и не нужно. Никто не умеет, даже звезды-раззвезды изобразительного искусства. Какой смысл много лет учиться технике, если AI всё равно нарисует лучше? За искусственным интеллектом не угонишься. Современный художник — это человек, генерирующий арт-идеи и образы, а процессор их воплощает. У тебя всегда было море креативных идей. Попробуй. Я научу тебя работать с программой. Увидишь — для нее не существует невозможного. Короче, Элени, скучать тебе в двадцать втором веке не придется.

— Получается, зря в наши времена все переполошились из-за искусственного интеллекта? Что он вытеснит и заменит живую работу мозга? Ничего страшного из-за развития AI не случилось?

— Если б не Палата Лордов, может, и случилось бы. Но любое новое направление в использовании революционных технологий проходит этический контроль. Так было с клонированием людей, с проектом генной инженерии, с чипированием новорожденных.

— Господи, это еще что такое?

— Возникла идея вживлять чип младенцам прямо в роддоме. И потом использовать как трансмиттер — для ускоренного развития, для внедрения всякой полезной информации, для гарантии безопасного поведения и прочего. Пээл заблокировала. Дискуссия на эту тему длится уже лет пятнадцать.

— А в каких еще случаях лорды накладывали вето? Ты говорил, такое редко, но случалось. Они же наверняка все старики и старухи, эти аятоллы? К новому и небывалому относятся подозрительно?

— Само собой. И многим это не нравится. Но девиз Палаты Лордов — изречение Конфуция: «Воспитание без ума бесплодно. Ум без воспитания опасен». Этика и есть правильное воспитание. Вот так и живем, притормаживаем резвость мысли этикой. Я тебе расскажу про еще два запрета Палаты Лордов, из-за которых переломано много копий. Чтобы ты лучше понимала, в каком мире очутилась.

Пресса жутко ополчилась на Пээл, когда она забодала Педагогическую реформу. Двадцать пять лет назад это было. Фонд Развития уже выделил колоссальный бюджет. На первом этапе нужно было подготовить двадцать миллионов воспитателей-педагогов, по специально разработанному курсу. Конкурс был огромный, двенадцать соискателей на место. Потому что увлекательная работа и зарплата хорошая. Новый революционный принцип: индивидуальное обучение каждого ребенка в зависимости от личных параметров. С проживанием на полном пансионе. Чтобы дети росли в одинаковых условиях и чтобы окружающая среда, например, недостаточно внимательные или наоборот чересчур протективные родители не портили чадо. Цель — вырастить новое человечество, качественно лучше прежнего. Ужасно все носились с этой программой. Стартовый этап, четырехлетний, прошел благополучно. Первый выпуск преподавателей новой системы получил дипломы. Типовые, специально оборудованные помещения для миллиона детских садов уже построены. Пора запускать пробную партию малышей — сто миллионов. Все они отобраны компьютером, по рэндомному принципу. Без блата, без обид. И тут группа родителей, чьи дети попали в набор, подают протест в Палату Лордов. Мы-де не хотим, чтобы наших сыновей и дочерей вырывали из семьи. Никакие воспитатели не будут любить их так, как мы, а любовь на свете — самое главное. И что же? Пээл постановила, что рэндомный принцип отбора не годится. Согласие обоих родителей необходимо. И это разломало весь принцип равенства возможностей. Дети, попавшие в систему, конечно, получают преимущество перед «домашними». Они не просто образованней и воспитанней, они лучше развиты и мотивированы, а это значит, что они достигают гораздо больших успехов в жизни. Уже сейчас восемьдесят процентов молодых ученых, менеджеров, бизнесменов — из первых выпускников интернатной системы. Они и будут управлять планетой.

— Значит, Палата Лордов своим консерватизмом навредила?

— Черт его знает. Отсутствие принуждения и свобода выбора — основа Планетной Конституции. Да, быстро создать новое человечество не получилось. Ну так может и незачем торопиться? Процент родителей, которые отдают детей в интернаты добровольно, год от года растет. Люди видят, что интернатское воспитание лучше, и меняют свое отношение. Сейчас только пятнадцать процентов по старинке оставляют детей дома. Лет через десять это наверное вообще будут единичные случаи.

— А второе вето было по какому поводу?

— По пенитенциарному законопроекту.

— Неужели осталась преступность?

— Какой-то процент врожденных социопатов и моральных уродов в популяции неизбежен. Конечно, большинство старых преступлений исчезли. Но зато если уж родилось исчадие зла, это стопроцентно тяжелый случай. Причем есть такие, кто не поддается реабилитации. Убийцы, садисты, деструкторы. Деструктор — это субъект, который ловит кайф от разрушительства. Ничего не поделаешь. Даже в Эдемском саду завелся ангел Сатана. Неисправимых уродов на Земле сейчас около трех тысяч. Для сравнения: в 2024 году по тюрьмам сидело 12 миллионов уголовников, а сейчас ведь население планеты вдвое больше, чем тогда. Но даже три тысячи — это много. Во-первых, с каждым преступником бьется целая команда психологов. Во-вторых, никто не хочет работать тюремщиком, ни за какую зарплату. А роботам это доверять нельзя, запрещено законом. Машины не могут контролировать людей, ни в каком деле. Это кстати был один из первых запретов Палаты Лордов.

Поэтому возник отличный проект: ссылать злодеев, признанных неисправимыми, на Марс. Обеспечить их всем необходимым для выживания, и пусть там существуют, как им угодно. Пусть хоть переубивают друг друга. В общем, хотели устроить Преисподнюю на Красной Планете, которая для колонизации все равно непригодна. Заодно преступникам будет чего бояться, а то земные тюрьмы похожи на трехзвездный отель наших времен, по системе «всё включено». Идея с высылкой всем очень понравилась. Как раз незадолго перед тем произошла жуткая история. В Монголии выследили и поймали серийного зоопедофоба, который зверски умерщвлял пасущихся в заповеднике телят. Перерезал малюткам горло. Жарил на углях печенку, лопал свежие стейки à point.

— Чикатило какой-то, — сыронизировала Елена.

— Ты вот шутишь, а здесь все пришли в ужас. Фотографии бедных замученных теляток заполонили весь ноовеб. Возникло общественное движение «Монстру на Земле не место!». Убийца-каннибал должен был отправиться на Марс первым же кораблем. Но Пээл постановила: никого, даже законченных злодеев, нельзя обрекать на мучения и вероятную гибель. Создавать неконтролируемые зоны для преступников тоже нельзя. Поднялась волна возмущения, но старцы остались непоколебимы. Может быть, со временем выяснится, что они и в этом вопросе были правы.

— Значит, полет на Марс теперь не штука?

— Слетать на Марс — это как восемьдесят лет назад сплавать в круиз на Галапагосы. Поохаешь на ландшафт, вскарабкаешься на какую-нибудь гору, прихватишь пару камней для сувениров, а больше делать там не фига. На Галапагосах хоть черепахи есть, а на Марсе ни черта. Правда, добираться туда быстрее, чем раньше до Тихого океана. Аппараты летают с предсветовой скоростью. На Луну школьников вообще возят в однодневные экскурсии. Мы с тобой обязательно слетаем в космический тур. Есть отличные корабли, пятизвездочные. За пределами нашей Солнечной системы они способны развивать гиперсветовую скорость. Сгоняем на Проксиму Центавра — это ближайшая планета с приличной атмосферой и неплохой температурой. Однако честно предупреждаю: дорога красивая, но однообразная. Надоест смотреть в окошко на звезды.

— Обязательно слетаем, — решительно сказала Елена. — И на «плавучем острове» всю Землю обплаваем. Всё, что ты для меня придумал, я хочу. И фонд, и клуб, и ретромоду. Художницей я тоже стану. Насколько я понимаю, жить теперь можно сколько пожелаешь. И сто лет, и двести, и тысячу. Вечно и счастливо.

— Вечно не получится. — Алик вздохнул. — И двести лет тоже не выйдет. Понимаешь, заменить изношенный орган на клонированный — не штука. С амортизацией клеток мозга мы в конце концов тоже разберемся. Но я тебе уже говорил: ученые установили, что у каждого человека истощаемый ресурс эмоций. И эмоции, увы, не подзаправишь. Постепенно чувства притупляются, ослабевают. Старые люди перестают так же живо, как в молодости, реагировать на новые впечатления. Человеку становится неинтересно жить, наступает эмоциональное выгорание. Людей нашего с тобой возраста на свете почти не осталось. Мы с нашим восьмидесятилетним сачкованием не в счет. Считай, что тебе по-прежнему пятьдесят шесть, мне — если прибавить здешние три года — шестьдесят пять. Это немного, но не мальчик с девочкой. Как минимум половину эмоционального ресурса уже потратили.

— Ничего я не потратила! У меня эмоций тонна!

— Да. Но с годами они выпариваются всё быстрее. Ничего не поделаешь, Элени. Даже наша любовь будет постепенно утрачивать амплитуду колебаний.

Она не поверила.

— Мне никогда не надоест быть с тобой!

— Тебе надоедало быть со мной каждый вечер — к исходу дня. Ты ложилась в кровать, говорила «спокойной ночи» и улетала от меня в мир твоих и только твоих снов. Потому что твоя психика уставала от событий минувших суток. Произойдет примерно то же самое, только ты устанешь от долгой жизни. Уже окончательно. В конце концов мы, зевая, скажем: всё, спокойной ночи. И не поставим будильник, потому что незачем. Ляжем «и будем вечно лежать, как две морские звезды» — помнишь, была такая песня? Ее кстати тоже возроди, пожалуйста, а то я не выношу скрежеты, которые тут называют музыкой.

Ну вот, подумала Елена, теперь я буду жить и все время прислушиваться к себе — не вянут ли мои эмоции. Как раньше гляделась в зеркало — не появились ли новые морщины. Елки, на свете каждый год будут происходить какие-нибудь новые чудесные открытия, а я такая: да фиг с ним, надоело.

— В любом случае двести лет на Земле мы и не прожили бы, — продолжил Алик. — В 2242 году произойдет конец света.

— Что?!

— То самое, о чем нельзя было рассказывать в общественном месте. На всей планете про это знают только триста человек, и каждый дал подписку о неразглашении. Но от тебя у меня секретов нет. И я знаю, что ты умеешь держать язык за зубами. Пойдем. Помнишь, как мы по утрам обсуждали важные дела в ванной? Принимали душ, чистили зубы, я брился, ты мазалась своими кремами. И мы планировали дела на день.

Так они и сделали. Только душ приняли вместе — очень уж друг по дружке истосковались, никак не могли разлепиться.

— В общем, Элени, ситуация такая. Планету вылечили еще в середине прошлого века, мадам Земля полностью здорова. Но 11 июня 2242 года, через сто тридцать шесть лет, совершенно здоровой и благополучной даме на голову свалится кирпич. С земным шаром столкнется заряд космической лямбда-энергии и всё здесь испепелит. Остановить этот вихрь нельзя, изменится баланс Галактики, начнется неконтролируемая цепная реакция… Неважно, не буду морочить тебе голову космофизикой. Короче Земля обречена.

— Это вычислили астрономы? — спросила Елена. Сама подумала: слава богу детей нет, внукам тоже взяться неоткуда. А после нас хоть кирпич.

Но тут же устыдилась своего эгоизма.

— Какой кошмар! Про это нельзя сообщать, потому что начнется всемирная паника? Ведь те, кто сейчас рождается, в середине следующего века еще будут живы. И погибнут… Господи!

— Нет, режим секретности введен не поэтому. Составлен план переселения. Уже определена мезапланета, по условиям очень похожая на нашу. Там надо провести некоторые подготовительные работы с атмосферой и водой. Тайно отправлены уже три экспедиции, с ними держится связь. Но Палата Лордов постановила — и правильно постановила — что известить человечество о грядущем переезде надо будет не раньше, чем за полвека до начала эмиграции. Иначе люди утратят стимул к развитию Земли и станут относиться к планете, как к тонущему кораблю. Психологически это вредно. А вот за пятьдесят лет до релокации стартует нечто вроде промокампании: мол, опасаться нечего, новый дом намного лучше этого, планета Парадиз (такое у нее название) скоро будет готова к приему землян, и всем там очень понравится. Это кстати правда. Там невероятно красиво, бодрящий воздух, вода в реках с пузырьками, как шампанское, три разноцветных солнца и облегченная гравитация — люди смогут летать. Не совсем летать, но если подпрыгнешь, можно махнуть метров на тридцать. В принципе нам, членам Совета, можно слетать на Парадиз в порядке ознакомления. Но почти все отказались. Я тоже.

— Почему?!

Алик неопределенно взмахнул зубной щеткой.

— Понимаешь… Ну окей, увижу я, как там классно. Кисельная река, молочные берега… Спою песню «And so I face the final curtain». Моего ресурса эмоций до 2242 года ведь не хватит. И вернусь я на старую жилплощадь, доживать. Всё здесь станет мне не в радость. На фига оно надо?

— Но никто же не заставляет нас помирать! Зная, что впереди такие потрясающие перемены, мы с тобой не захотим уходить из жизни!

— Если бы, — вздохнул Алик. — Это будет все равно как ветхому старцу жениться на юной красавице. Она свежая, полная жизни, а ты уже весь истрепался, никаких чувств не осталось, клюешь носом и зеваешь. Эмоциональный ресурс, детка, не восстанавливается. Нет уж, давай с тобой поживем здесь сколько живется. Пожелаем человечеству счастливого новоселья, помашем ручкой, да и баиньки, на покой.

Елена глядела в зеркало на свой нахмуренный лоб.

Три разноцветных солнца? Реки как шампанское? Можно летать? И всё это будет без нас?

— Ну вот что, — сказала она таким тоном, что Алик обернулся. Знал: когда жена говорит «ну вот что» с металлическим рокотом в голосе, надо слушать и помалкивать.

— Мы поступим так. На «острове»-теплоходе обязательно сплаваем. Как всё теперь стало на Земле — посмотрим. Покажешь мне, какие тут красоты и аттракционы. Но дом покупать и обустраиваться мы не будем. И проектов затевать я тоже не стану. Годик-другой поживем, а потом снова заморозимся. Вдвоем. Нет, втроем — с Чубаккой. И пусть нас размораживают уже там, в Парадизе. Побережем свой эмоциональный ресурс для третьей жизни. Вопросы есть?

— Вопросов нет, — пролепетал муж. — Как скажешь, любимая.

Где мы с тобой, там и парадиз, подумала Елена. И дольше века длится день, и не кончается объятье. Продолжение следует.

— Réveille-toi! Oh mon Dieu, oh mon Dieu, qu'elle se réveille!!³ — бормотал всхлипывающий голос, ласковые пальцы касались лба, и на него упало горячее, влажное.

Я лежу в постели не с Аликом, а с другим мужчиной, подумала Елена и в ужасе открыла глаза.

Обычно, когда просыпаешься, в первые мгновения мозг еще замороченный сном, полупробудившийся, однако в этот раз пробуждение было моментальным. Только что где-то витала, и сразу всё отчетливо сознаешь, видишь, слышишь. Но при этом ни черта не понимаешь.

Почему снова больничная палата? И почему так близко лицо Жан-Люка? Он не лежит, он сидит, склонившись. Глаза мокрые и моргают — никогда раньше она не видела доктора Фарбенштейна плачущим, такое невозможно было даже представить. Главврач клиники — ходячая машина, персонал прозвал его «Франкенштейн». Нет, на самом деле Жан-Люк — золотое сердце под стальной оболочкой, вроде доктора Хауса, без него в эти кошмарные дни она просто свихнулась бы. Вначале он деловито и хладнокровно, без лишних сантиментов, но как-то очень правильно организовал криорезервацию Алика, а потом стал настоящим другом — из тех, на кого можно рассчитывать. Письмо с инструкциями касательно собственной криорезервации Елена адресовала Фарбенштейну. Знала: не подведет.

И вот Жан-Люк низко наклоняется над нею, держит за запястье, а пальцами другой руки зачем-то гладит лоб.

Взгляд просиял.

— Очнулась! Господи, очнулась!

— Что я здесь делаю? Где Олег? — спросила Елена («Аликом» она называла мужа только с глазу на глаз. Или про себя). — Жако, почему ты плачешь? Что вообще происходит?

Она хотела приподняться, но тело было странно одеревеневшее, не слушалось.

— Ты в палате, потому что я вывел тебя из криохранения. А плачу я, потому что боялся — вдруг ХШТ не сработает. Господи, как же я трясся!

— Что не сработает? Почему я такая квелая? И где мой муж?

На два первых вопроса Жан-Люк ответил. На третий — нет.

— ХШТ — это химошоковая терапия. Экспериментальное, нелицензированное средство восстановления мозговой деятельности. Я не имел права, это огромный, ужасный риск. Никогда в жизни не молился, я и в бога-то не верю. А тут все десять минут только и делал, что умолял Господа… — Голос сорвался. — Ты слабая, потому что после пятилетней неподвижности мышечный тонус очень ослаблен. Но это пустяки. Главное, что ты жива. И очнулась.

— Стоп, — тряхнула головой Елена. — Я ведь один раз уже проснулась. Мы с Аликом разговаривали про планету с тремя разноцветными солнцами.

— Да? — удивился Жан-Люк. — В криосостоянии бывают сны? Значит, какая-то цереброактивность сохраняется? Интересно.

Он взглянул на часы и вдруг заторопился. Смахнул невысохшие слезы, заговорил быстро, интенсивно:

— Мозг, простимулированный ХШТ, сразу же начинает работать с полной отдачей, он в состоянии обрабатывать самую сложную информацию и принимать решения. Поэтому слушай внимательно. Времени мало, только час, и три минуты уже прошли. Ни на что отвлекаться не будем.

— Где Алик?! Что с ним?!

— Молчи и слушай. — Он прикрыл ей губы ладонью. — Я разморозил тебя и невероятно, чудовищно рискнул, сделав химошоковый укол, потому что у меня не было выбора. Но у тебя выбор есть, и ты должна сделать его не позднее, чем… — Он опять посмотрел на часы. — … через 56 минут. Действие первой инъекции — ровно шестьдесят минут. Потом надо делать вторую, или мозг снова отключится, и придется тебя опять помещать в дьюар. Я уберу руку, если ты пообещаешь не перебивать и не задавать вопросов.

Елена кивнула. Неужели мне всё приснилось, думала она. Ну конечно приснилось. Какие «плавучие острова», какие три солнца!

— Вероятность того, что после первой инъекции пациент не впадет в летальную кому, 50 %. Я пошел на этот ужасный риск только потому, что 50 % больше, чем ноль. Если бы я в нарушение всех правил и законов не ввел тебе «церебролазерин», они бы так или иначе тебя убили.

«Кто?!» — хотела спросить Елена, но вспомнила про обещание.

— Стоп, — остановил сам себя Жан-Люк. Он ужасно волновался. — По порядку. От общего к частному. Первое. За пять лет всё в мире очень изменилось. Нет времени подробно рассказывать. Существенно то, что твоя бывшая родина, Россия, сегодня диктует свою волю всей Европе. Твой муж среди прочих инвестиций вложился в один стартап — он называется «Ailab», — который произвел сенсацию. Что-то с ИИ, я ни черта в этом не смыслю. Но несколько месяцев назад пресса будто с ума сошла. Только и разговоров что про автономную лабораторию «Ailab». Ты в курсе, что это за проект?

— Нет. У Алика, в смысле у Олега, была куча инвестиций в стартапы. По его теории надо десять процентов капитала тратить на «лотерейные билеты» — так он называл проекты с малой вероятностью успеха, но с потенциалом многократной окупаемости… Хотя нет, погоди. Кажется припоминаю. Он что-то говорил про полоумный, но интересный проект по созданию самообучающегося интеллекта, который стремится стать лабораторией новых концепций и решений. Это, мол, теоретически возможно, но система должна рэндомно перепробовать какое-то колоссальное количество алгоритмов прежде чем найдет рабочий. Процесс может растянуться на десятилетия, а может — бац! — и запуститься завтра.

— Это и произошло. Но, еще раз говорю, я ничего в таких вещах не понимаю. Однако все будто свихнулись. И самый главный вопрос — кому будет принадлежать компания «Ailab». Кто будет управлять процессом. В твоем завещании об этом ничего не сказано. Поэтому система пока работает самопроизвольно. Сама выбрала тему, которая ее интересует — что-то с поиском новых простых чисел, и делает, пишут, фантастические успехи. Иное дело, что мало кого занимают простые числа.

Жан-Люк опять взглянул на часы, сбился.

— К черту научные подробности. Ты спрашиваешь, где Олег. Он в России.

— Что?! — ахнула Елена. — Он очнулся?

— Русские потребовали от Швейцарии его репатриации. На основании того, что мсье Олег Воронин российский подданный, а у них-де произошло великое медицинское открытие. Они теперь могут вылечивать больных с его диагнозом. Надавили на Conseil Fédéral — как они умеют, с угрозами. И наши трусы дали слабину. Дьюар с телом Олега увезли в Россию…

У Елены с мужем действительно было двойное гражданство. После начала войны хотели отказаться от российского паспорта, но это целая волынка, поленились. Однако сейчас было не до гражданства.

— Они его разморозили? — крикнула она. — Он… Он очнулся?!

Теперь получилось сесть, и даже рывком. Но Жан-Люк бережно взял за плечи, уложил обратно.

— Да не перебивай ты! Слушай. Говорю же: времени мало. Разморозить-то они его разморозили. И объявили, что господин Воронин в ясном уме, что управление компанией следует вернуть законному владельцу. Даже телепередачу с ним сделали. Но он сидит с остекленевшим, неподвижным взглядом. Никакой мимики. На вопросы почти все время отвечает эхообразно. А когда произносит связный текст, такое ощущение, что это не живая картинка, а ИИ-генерация…

— Что это значит? — вновь рванулась с подушки Елена.

— Похоже, они вывели из криосостояния тело и восстановили кровоснабжение. Сообщают, что сделали операцию по пересадке сердца. Это весьма возможно. Но мозговая деятельность подавлена. Как было с тобой, пока я не вколол «церебролазерин». Русские, по-видимому, на этот риск не пошли. Побоялись, что пациент умрет. Предпочли иметь дело с «овощем»… Ой, прости, — смутился Жан-Люк. — …Телепередача многим показалась подозрительной. Американцы с китайцами не хотят, чтобы «Ailab» достался Москве. Поэтому дело рассматривает суд, на который давят со всех сторон. И тут всплыло, что вообще-то настоящая владелица компании — ты. Вступила в права с момента, когда Олег утратил дееспособность. В общем сложная юридическая ситуация. И похоже, что русские решили ее упростить…

Фарбенштейн оглянулся на дверь, перешел на шепот.

— В воскресенье снабжение твоего дьюара внезапно отключилось. Невероятное совпадение — аварийная остановка и главной системы, и дублирующей. Диспетчер на контрольном пункте не отреагировал. Потому что… — Врач содрогнулся. — Потому что скончался прямо за рабочим столом от внезапной остановки сердца… Спасла тебя счастливая случайность. У меня дома заглючил компьютер, и поскольку уикенд, проще было заехать в клинику, к рабочему компьютеру, чем дожидаться мастера. Я увидел сбой, вручную включил дублера. Потом долго уговаривал полицию не оповещать об инциденте прессу, это был бы ужасный удар по репутации клиники… И только вечером, когда всё было позади, меня как ударило. Это русские попытались убить мою Элен! Ты меня знаешь, я человек правил. Но я все их нарушил. Вчера, в понедельник, включил режим декрионизации. А сегодня… собственно, двадцать минут назад… — Снова взгляд на часы. — Сделал первую инъекцию и стал молиться. Но если бы я не пошел на этот ужасный риск…

— Они меня достали бы, — кивнула Елена. — Я поняла. Ты всё сделал правильно. Давай, коли вторую дозу. Я нормально себя чувствую, голова суперъясная. Мне надо выбираться отсюда, поскорей вставать на ноги. И спасать Алика.

— Нет, вторую дозу я тебе колоть не буду. — Фарбенштейн нервно замотал головой. — С меня хватило первой. Гляди, как руки трясутся. При второй инъекции вероятность летального исхода точно такая же: пятьдесят на пятьдесят. Один раз мне… то есть нам с тобой повезло, но испытывать судьбу еще раз я не стану. Это получится один шанс из четырех. В такие азартные игры, merci infiniment⁴, я не играю.

— А как же? — растерялась Елена. — Ведь я меньше чем через сорок минут снова отрублюсь. И эти гады меня прикончат. Ты что, охрану к моему дьюару приставишь? Да и не хочу я назад в эту кастрюлю. Мне надо спасать Алика!

— Никакая охрана от русской разведки тебя не спасет. А чтоб они оставили тебя в покое, нужно сделать вот что. За дверью ждут нотариусы с подготовленным документом, по которому ты возвращаешь все права собственности на «Ailab» своему мужу. Тогда убивать тебя станет незачем. Снова заморозишься до тех времен, пока «церебролазерин» не пройдет весь курс испытаний с исключением сбоев. Думаю, ждать недолго — пару лет. И тогда вернешься в этот мир уже по-настоящему.

— Ага. И все время, пока я плаваю в бульоне, эти скоты будут глумиться над Аликом? Выставлять его напоказ? Поди еще накачивать всякой дрянью? Нет, Жако, это исключено. Давай, коли вторую дозу. Что будет, то будет, но Алика у них в руках я не оставлю. Лучше сдохну.

— Да как, как ты его из России вытащишь?! — взмахнул руками Фарбенштейн. — Что тут вообще можно сделать?!

— Не знаю. Мне надо подумать. Но назад в дьюар я не лягу. Коли свой укол! Раз нотариусы здесь, я подпишу любую бумагу, что освобождаю клинику от ответственности.

Из тридцати пяти оставшихся минут половина ушла на то, чтобы додавить Жан-Люка. Наконец он понял: пациентка не уступит. Сделался совсем бледен, губы задрожали, глаза вновь наполнились слезами, но спорить перестал.

— Тогда… Тогда если ты… выживешь… — И решительно: — Если ты выживешь, тебе надо уехать отсюда. В Швейцарии русские делают, что хотят. Куда уехать, куда? — забормотал он. — В Европе всюду так же, как здесь… В Америку плохо, это из огня да в полымя… В Англию, вот куда! Это единственная европейская страна, которая противостоит русским. Разорвала отношения с Москвой, засела на своем острове. На каталке, как угодно, но уноси отсюда ноги. Лети в Лондон, пока русские не узнали. Два-три дня у тебя есть, потом они разнюхают… Что еще, что еще? — Он лихорадочно постучал себя пальцами по лбу. — Возможны побочные эффекты. Даже неизбежны. Провалы в памяти. Соображать ты будешь нормально — как сейчас. И действовать адекватно ситуации. Но целые пласты могут выпадать из краткосрочной памяти. Если ты вдруг не понимаешь, где ты и почему, если ты дезориентирована, надо принять таблетку, и цепочка событий восстановится. Может быть, с лакунами, но по крайней мере ты ухватишь общую картину… Ах, что я трачу на это время! Если… то есть когда ты очнешься после второго укола, объясню подробней.

— А если не очнусь, то никаких побочных эффектов и не будет, — улыбнулась Елена.

Ей совсем не было страшно, ни капельки. «Ну подумаешь — укол, укололи и пошел», — выплыла из далекого-предалекого прошлого детская песенка.

— Давай, Жако, давай.

Она протянула левую руку, оголила локтевой сгиб.

Фарбенштейн открыл металлическую коробочку, вынул шприц. Иголка мелко завибрировала.

— …Не могу. Час назад я колол бесчувственное тело, а теперь поговорил с тобой… Не могу… Я чувствую себя убийцей.

— И не надо. Когда болела мама, я отлично научилась засаживать иглу в вену. Дай.

Елена вынула шприц из его трясущихся пальцев. Примерилась.

Ну, поехали.

Боль от укола была даже приятна — должно быть, по контрасту с плаванием в криорастворе. По руке вверх пробежал огонь, ярко вспыхнул у Елены перед глазами, ослепил ее, оглушил, обрушил в черноту.

Вынырнула из черноты она в очень странном месте. Сначала услышала картавый голос, несущий абракадабру: «ИИ-ядро само по себе довольно простое. Джи-пи-ю кластер для нейросетей, ускорители, отдельно сервер эй-эм-ди с мозгом-программой надзирателя…» Потом прояснилось зрение — будто отдернулись занавески. Елена увидела стеллаж, весь заставленный пластиковыми динозаврами, мезозаврами, плезиозаврами, птеродактилями. Перед всей этой ископаемой живностью стоял и размахивал руками носатый молодой человек в маленьких круглых очочках, сам похожий на птеродактиля.

— Ну, понятное дело, система логирования и мониторинга плюс соответствующий задаче блок оперативной памяти, — продолжал он нести чушь.

Елена сидела в кресле, странно жестком, перед столом, птеродактиль сыпал словами и шмыгал носом.

«Где я? Что со мной? Я же очнулась! Или нет?»

Она хотела ущипнуть запястье, пальцы наткнулись на какую-то ленточку. Взглянула — на ленточке написано «Прими таблетку. Нагрудный карман». Действительно, в кармане маленькая коробочка. Открыла, сунула в рот красный шарик, проглотила.

Сразу же, через несколько секунд, всё вспомнила. Или, может быть, не всё, но основное.

Она в кабинете у директора «Ailab». Его зовут Богумил Поспешил. Вспомнила и то, что когда-то рассказывал про Поспешила муж. Бо — идиот, но гений. Гений, но идиот. Живет вдвоем с мамой. Коллекционирует динозавров.

Из клиники ее выписали вчера. В кресле-каталке. Это оно такое жесткое. Пока она поселилась на вилле у Майка, семейного адвоката. И узнала от него, в какие тартарары провалился мир, пока она безмятежно плавала в криорастворе.

Восстановленный участок памяти немедленно предъявил ей хмурую, бульдожью физиономию, включил глуховатый голос. Майк рассказывал клиентке обо всем произошедшем тем же тоном, каким в свое время разъяснял все legal implications⁵ статей трастового договора и пунктов завещания.

— …Прежде, чем будешь принимать бизнес-решения, усвой главное: мир кардинально изменился. НАТО, оставшись без Америки, самораспустилось, сдерживать Россию стало некому. Когда русские, нарушив перемирие, взяли Киев, кроме нот протеста ничего не произошло. Объединенной Европы тоже больше нет, все сами по себе. Каждая страна, включая Швейцарию, договаривалась с Москвой отдельно. Раньше было как? Атлантический альянс Америки с Европой — одна сила. Китай — другая сила. И несколько loose cannons⁶: Россия, Иран, Турция. Но Пекинская конференция всё перекроила. Америка, Китай и Россия договорились о разделе «сфер интересов». Соединенные Штаты взяли под свое крыло обе Америки и Океанский регион. Китай — восточную и южную Азию. Россия — Европу и бывшие азиатские республики Советского Союза. Африку договорились оставить зоной свободной конкуренции. Потом на конгрессе в Эр-Рияде систему скорректировали, потому что Индия, Всеарабский Маджлис и Анкара заявили претензии. С тех пор миром правит Большая Шестерка. В ней три старших партнера и три младших. А все остальные страны лепятся к кому-то из них. У нас в Европе ситуация следующая. Маленькие балтийские страны вернулись в состав России. В Финляндии тоже скоро референдум, результаты заранее известны. Германия разделилась на десять государств. Украины больше не существует, от нее осталась только ГВР, Галицко-Волынская Республика. На Иберийском полуострове появились две новых страны — Каталония и Баскония. Северная Италия превратилась в независимую Паданию. И всюду у власти пророссийские партии. Единственное исключение — Британия. Эти окопались на своем острове, засели в глухую оборону… Про всякие второстепенные события вроде китайской оккупации Тайваня, превращения Канады в восемь американских штатов и возведение Киберстены по всему периметру Израиля потом сама узнаешь. Сейчас я тебе объясню только самое важное — для тебя важное. Мы, здесь в Швейцарии, как обычно, стрижем купоны, но ведем себя смирно, русского медведя не дразним. Учти это. Помнишь, как в девятнадцатом веке царская Россия была «жандармом Европы»? Сейчас то же самое.

Елена слушала с отвисшей челюстью. Сначала ахала, потом только качала головой, а под конец притихла. «Что же мне делать?» — пролепетала она, когда Майк завершил свою скорбную повесть. И он объяснил. Майк был умница, юрист суперкласса, давний соратник Алика. У Алика все соратники были суперкласса.

Всё исполнила в точности.

Сначала на VRC, VR-конференции, известила правление траста, что всем спасибо, все свободны, она возвращает себе управление семейными активами, а Майк тут же отправил каждому соответствующее официальное извещение. Поскольку все сидели в VR-очках, о внешнем виде Елена могла не беспокоиться. Но затем приехала косметичка, привела в мало-мальски пристойный вид физиономию, а прическу сооружать было не из чего — в дьюаре плаваешь бритый под ноль, и волосы у замороженных овощей не растут. (Интересно кстати, что в приятном сне, очевидно привидевшемся в те десять минут, пока «церебролазерин» колдовал с мозгом, Елена очнулась свеженькая и с классной стрижкой).

Одежду взяла из гардероба Линды, Майковой жены. Собственная на высохшем теле все равно висела бы. Поколебавшись — не остаться ли лысой, всё же выбрала минималистский седой парик à la garçon, из тех, что привезла с собой косметичка, довольно стильный.

Потом побывала в банке. Разобралась со счетами, получила новые карточки и прочее. Поела, вернее попила чего-то протертого — желудок еще не скоро вспомнит, как переваривать нормальную пищу.

Жан-Люк приставил к ней медсестру-филиппинку из клиники, сказал, что Анжелита — золото. И не обманул. Девушка была сообразительная, неболтливая — и на все руки мастерица. Каждую свободную минуту делала физиотерапию, по часам давала медикаменты, да еще и поручения записывала — прямо на лету всё схватывала. Они моментально перешли на «ты». Елена уже решила, что оставит Анжелиту ассистенткой. Сорри, Жан-Люк. Мы, миллиардеры, можем платить персоналу больше. Вдруг подумала: а не на это ли Фарбенштейн и рассчитывает? Зачем он сказал со вздохом, что клинике придется лишиться такой ценной работницы, потому что ей, как и другим иммигрантам, отказано в продлении визы на жительство? Правящая партия теперь — какая-то «Новая Нормальность». Ее лозунг «Вернем Швейцарии чистоту!». Ничего, с миллиардами виза для ассистентки проблемой не будет. Разберемся.

После банка было one-to-one интервью на RTS. Елена отвечала на вопросы ведущего по шпаргалке, которую составил Майк. «Как видите, я в здравом рассудке и ясной памяти, так что распоряжаться имуществом буду сама. А что с моим мужем, мы скоро выясним. Завтра же мой адвокат потребует, чтобы рассмотрение иска Российской Федерации было прекращено».

Когда Анжелита выкатывала ее из телецентра, у входа ждали люди с камерами, выкрикивали вопросы. Она коротко повторила то же самое. Анжелита тихо сказала: «Завязывай, а то сейчас отрубишься. У тебя пока заряд аккумуляторов очень хилый». Отвезла на виллу, уложила в постель, сделала массаж. Елена уснула как убитая. А утром, должно быть, действовала на автомате. Даже сейчас не вспомнилось, как добиралась в «Ailab», как попала в кабинет директора. Фокусы с короткой памятью — то самое, о чем предупреждал Жан-Люк.

Зато отчетливо вспомнилось, как врач прикрепляет ей на руку ленточку. Говорит: «Пилюли должны быть всегда в кармане. Если вдруг блэкаут — смотришь на ленточку, таблетку в рот, и нейронные связи восстановятся».

Анжелита наклонилась сзади, шепнула: «Что, был провал? Молодец, сама справилась».

— Давай-ка без технических подробностей, — остановила Елена птеродактиля. Бо попросил называть его на «ты» (это она тоже вспомнила). У зумеров «выкать» не принято. — Скажи лучше, что у тебя с секьюрити? Могут лабораторию выкрасть?

Белесые реснички под стеклами захлопали. Бо ответил непонятно:

— А смысл? Гамма-клауд же. Просто поставим другое железо, и все дела. Ты мне вот что скажи. Каждый день мне что-то предлагают. Пусть лаборатория займется вот такой задачей, или такой, или такой. Деньжищи сулят невероятные. Миллиарды. Но это может решать только владелец. Потому что у него, то есть у тебя… — сбился гений.

— Пусть ваша, то есть моя штуковина пока занимается, чем ей хочется, — перебила, не дослушав, Елена. — Простые числа она ищет? Вот и отлично. Не отвлекайте ее. А деловые предложения перенаправляй на мейл Майка. Всё, Анжелита, кати меня отсюда.

За дверью, в коридоре, Анжелита сказала:

— Ну-ка, встань. Попробуй дойти до лифта на своих двоих.

Помогла Елене подняться. Одной рукой толкала кресло, другой придерживала за талию.

Мы как сестры-близнецы, подумала Елена, увидев отражение на черной стеклянной стене. Обе щуплые, низенькие. И никого ближе этой едва знакомой женщины у меня на свете теперь нет. Пока нет, мысленно поправила она себя, сжав губы. Есть Алик… Или нет?

И запретила себе про это думать. Каждый шаг требовал полной концентрации.

В лимузине ассистентка тоже не теряла ни минуты — разминала колени, потом предплечья. Говорила: утром начнем плавать в бассейне. Через две недели будешь вдоль озера трусцой бегать, обещаю.

И поздно вечером, в темноте, чуть не насильно вытащила на прогулку.

Вилла Майка стояла прямо на берегу озера: с собственным лодочным причалом, с широким газоном — хоть вертолет сажай.

Анжелита опять заставила идти, но уже не поддерживала — только страховала. Осталась довольна. А теперь, говорит, ты меня покатай. Устала я с тобой за день.

Села в кресло, и Елена медленно покатила ее по аллее вдоль кромки воды. На противоположной стороне густо горели огоньки, но между этим и тем берегом чернело широченное Ничто, кромешное и безжизненное. Ерунда, подбадривала себя Елена, я обязательно доберусь туда, где сияет свет. Нужно только перебраться через черноту.

Вдруг чернота озарилась вспышкой. Анжелита вскрикнула — будто чему-то обрадовалась. И вдруг свесилась с кресла.

— Ты чего? — удивилась Елена.

Наклонилась — застыла. На виске филиппинки зияла дырка, оттуда текла пузырящаяся жидкость. В следующий миг с озера донесся шум мотора.

Это был выстрел! Снайпер! Как в кино!

Елена упала ничком, обхватила руками затылок. Поразительно, но ни страха, ни паники не было. И мысли не смешались, только убыстрились. Ах, если бы она была так же собрана в тот проклятый день, когда у Алика остановилось сердце…

Не валяйся. Больше стрелять не будут. Убить хотели не Анжелиту, а тебя. Стреляли в ту, кого везут в каталке. И уверены, что убили. Звук мотора отдаляется.

И дальше, тоже очень быстро, выстроилась вся логическая цепочка. Алик гордился бы женой — какая она хладнокровная и умная. Окей, не хладнокровная — сердце так и выскакивало. Но умная.

Они ведут себя с демонстративной наглостью. Даже не попытались изобразить несчастный случай или что-то подобное. Сразу же после телеинтервью, еще не все СМИ опубликовали сенсацию, решили грохнуть на глазах у всего мира. Уверены, что швейцарская полиция копать побоится. Это значит… Это значит, что вызывать полицию — только терять время. Нужно немедленно уносить ноги.

Это Елена и сделала, причем ноги пришлось уносить почти в буквальном смысле. Они были ватные, плохо слушались. Взялась обеими руками за колено, согнула. Потом второе. Кое-как поднялась, заковыляла к дому, додумывая на ходу.

Куда? Куда?

Майк говорит, что соотечественнички ведут себя по-хозяйски по всей Европе. Стоп. Кроме Англии!

Оглянулась на кресло с обмякшей, неподвижной фигурой. Бедная Анжелита. Бедная я. Бедные все. И выкинула необязательное из головы. Надо было спешить.

Майку ничего говорить не стала. Меньше знает — целее будет. Лишь, что срочно едет в аэропорт. Ближайший рейс до Лондона был через три часа. Просидела в самом темном углу лаунжа, в аэропортовском инвалидном кресле, закрыв лицо большущими темными очками, одолженными у Линды.

На паспортном контроле повезло. Пограничник, должно быть, заканчивал смену и еще не видел теленовостей. Без интереса окинул взглядом прическу «tom-boy» и вернул паспорт, слава богу еще не просроченный. Сказал: «Бон вуаяж».

Сразу снова нацепила очки, а голову повязала платком, по-пиратски. На всех экранах как раз шли ньюс: мадам Элена Воронин возвращает себе управление «Ailab». Правда публики в зале ожидания было мало, и вся сонная — глубокая ночь. Но очень уж медленно тянулось время.

Наконец инвалидку подняли по трапу. Усадили, заботливо накрыли пледом — и Елена натянула его на голову. Вроде как решила поспать. Какое там. Пульс бешеный.

Немного успокоилась, только когда взлетели.

Начала думать о том, как будет действовать в Англии.

В Лондон они с Аликом летали по несколько раз в год — на выставки, на спектакли, да и просто любили этот город, где жизнь бьет ключом, где конвенциональность и фриковость причудливо перемешаны, а большинство людей неместные, все выглядят и ведут себя по-разному, и никого это не напрягает.

Но Хитроу очень изменился. Огромный зал паспортного контроля почти пуст — а раньше всегда стояли длинные очереди. Над стеклянными пунктами вместо прежних «Welcome to the land of Shakespeare and Beatles!» два огромных борда. На одном сердитая блондинка держится обеими руками за живот и написано: «NO TO ABORTION! BRITAIN NEEDS NEW LIFE!». Другой и того чудней. Там рядышком насупленный Черчилль в каске и насупленный Харадж, лидер националистов, тоже в каске: «WE SHALL FIGHT ON THE BEACHES!». Это, кажется, какой-то патриотический лозунг времен второй мировой войны. А у Национальной партии дела явно идут в гору, раньше эти уроды себе такой наглядной агитации позволить не могли.

— Цель приезда? — спросил мрачный служивый, разворачивая ярко-красный паспорт с белым крестиком. Прищурился. — Что это за фамилия? Русская?

— Я родилась в России.

Он положил уже приготовленный штамп, взял другой.

— Вы должны встать на учет в полиции в течение 24 часов. Иначе завтра система заблокирует паспорт и вы не сможете вылететь.

Наверное, иначе нельзя — сейчас ведь новая «холодная война», подумала Елена.

— Что это на улицах так темно? — спросила она у таксиста полчаса спустя, когда въехали в Вест-Энд.

— Долго не бывали у нас? — спросил кокни. — Хренов режим экономии.

Изменился и отель «Савой», где они всегда останавливались с Аликом. Раньше это была прямо витрина diversity: весь персонал разноцветный, в последний приезд на рецепции вообще сидел трансгендер, этакий андрогин, человек из будущего. Теперь все белые и выговор, как из сериала про викторианскую эпоху.

Шла Елена на собственных ногах. Медленно. Катать в кресле ее теперь было некому. Чем скорее научишься обходиться без посторонней помощи, тем лучше.

За окном начинало светать. Обессиленная, она упала на кровать не раздеваясь и тут же уснула. Когда вскинулась, было светло. Уже утро?

Первым делом взяла пульт, включила телевизор. Нет, уже полдень. Полуденные новости.

Про исчезновение владелицы «Ailab» ничего, хотя эта весть должна была бы облететь весь мир. Странно. Майк обещал сообщить в полицию, как только взлетит самолет. Якобы удивился, что мадам Воронин так долго нет, вышел из дому и обнаружил тело помощницы. А мадам несомненно похищена.

Почему-то полиция не торопится об этом объявлять. Что ж, так даже лучше.

Позвонила в рум-сервис заказать завтрак.

— Йогурт с сереалом и фруктовый салат, пожалуйста. Киви, манго, дыня и ни в коем случае не добавляйте ананас.

В трубке раздался смешок, как будто она удачно пошутила.

— Из фруктов есть йоркширские, сомерсетские и дорсетские яблоки.

— А что случилось? — поразилась Елена. От «Савоя» такого не ждешь.

Ответили непонятное:

— Случилась Brocade, мэм.

То же самое слово появилось и на экране телевизора — похоже, название обычного раздела новостей: Brocade Review⁷.

Взяла телефон, погуглила. «Брокада — экономическая блокада Британии, третья по счету. Первой была континентальная блокада 1806–1814 г.г., второй — блокада 1939–1944 г. г…» Дальше читать не стала. Ясно. Какие-нибудь экономические санкции, обрубившие импорт — в том числе экзотических фруктов.

В международном блоке первой шла новость из США. Президент Милан Аск подписал «Закон о коренных американцах». Теперь в конгресс смогут избираться только те, кто родился гражданами и у кого хотя бы один родитель природный американец. Показали пресс-конференцию. Нисколько не постаревший, а наоборот, словно подкачанный насосом, аж лоснящийся Аск, сидящий под транспарантом «ASK MILAN», говорил, что это первый важный шаг на пути перехода от вчерашнего дня цивилизации, демократии, к ее завтрашнему дню — меритократии. Елена хотела переключиться на другой канал, но навострила уши. Президент стал рассказывать, что огромную и сложную работу по вычислению меритократического рейтинга каждого жителя великой страны проведет AI-программа, разработка которой близка к завершению.

Так, Штаты исключаются, сказала себе Елена. На этих уродов моя лаборатория работать не будет. Переключила.

Попала на «Парламентский час»: ответы премьер-министра на вопросы депутатов Палаты Общин.

Тут ее ждал шок. Премьер-министр Британии — Вирджил Харадж! Вот почему его рожа красуется над паспортным контролем! Ничего себе…

Харадж говорил про сокращение нормы выдачи сливочного масла по карточкам — это-де мера временная, да и вообще скоро в свободную продажу поступит отличный английский маргарин, неотличимый по вкусу от натурального масла.

Следующий вопрос был от какой-то новой партии «British Choice»: почему заявленная zero-tolerance к публичной демонстрации мусульманской символики не распространяется на ношение хиджабов? До каких пор по улицам британских городов будут разгуливать замотанные тетки, ходячие призраки дикости?

Премьер пообещал, что отдаст соответствующий приказ полиции. Потом, отвечая на вопрос о закрытии газеты «Гардиан», разгорячился, замахал руками. «Свобода слова подразумевает ответственность за свои слова и не является свободой подрывной деятельности!»

Мамочки, подумала Елена, убирая звук. Куда я попала? Мой план не годится!

План был такой. Обосноваться в Англии, последнем бастионе европейской свободы. Перевезти сюда лабораторию или хотя бы ее ключевой блок. В любом случае главное — в «гамма-клауде», whatever it means⁸. Птеродактиля и его ключевых сотрудников тоже перетащить сюда. И тогда уже, из безопасного места, начать торговлю с русскими. Вчера на правлении председатель траста сказал, что рыночная стоимость «Ailab» составляет 150–200 миллиардов. Надо предложить выкуп за Алика, очень большой. Поняв, что рыбка все равно уплыла, русские согласятся. Миллиардов за десять-пятнадцать отдадут.

Но чем Харадж лучше Путина? Или Аск? Такие же ублюдки, даже хуже. По крайней мере Путин уже старый.

Что же делать, что? Куда податься?

Ясно одно: надо уматывать из Лондона, пока не истекли 24 часа и не заблокирован выезд. И пока не прошла новость об исчезновении владелицы «Ailab».

Хорошо не успела сумку разобрать.

Просто подхватила ее и вышла, думая: куда лететь, решу по дороге в аэропорт.

Пока приятнейший женский голос журчал на английском что-то самолетно-рутинное, сознание не реагировало. Оно встрепенулось, когда речь вдруг стала русской. А затем впало в панику. Потому что голос сказал:

— Добро пожаловать в аэропорт «Шереметьево», гостеприимные ворота России. Welcome to Russia!

Елена открыла глаза. Увидела спинки кресел, торчащие над ними головы. Салон. Самолет катился по аэродрому. От левого края иллюминатора одна за другой поползли светящиеся буквы, во мраке только их и было видно. Сначала выплыло O, потом V, потом Е. Затем и остальные: Y, T, E, M, E, R, E, H, S.

«Я в Москве?! Почему?! Меня накачали наркотиком и похитили?! Но… почему я на обычном рейсе, а не на каком-нибудь транспортном самолете? Сколько прошло времени? Что вообще со мной произошло? Ведь я только что была в лондонской гостинице!» Не паникуй приказала себе Елена. Тебе снится обычный кошмар русского эмигранта. Просыпайся, дура!

Она подняла руку, чтобы посмотреть на часы. Увидела пластиковую ленточку на запястье. Там по-французски: «Прими таблетку. Она в нагрудном кармане».

Нащупала коробочку, проглотила пилюлю. Это было непросто — во рту от страха пересохло.

Самолет, качнувшись, остановился. Всех попросили оставаться на местах.

Подошла стюардесса, наклонилась.

— Госпожа Воронина, вы спуститесь первой. Вас встречают.

— К-кто?

Елена зажмурилась, словно от слепящего света. Память разблокировалась. Не полностью, детали пока не восстановились, но замелькали кадры.

Вот она едет на такси из «Шарля де Голля». Как прежде, по железной дороге, из Лондона в Париж теперь не попасть. «Евростар» не работает после прошлогоднего взрыва в туннеле. Английская Wiki без колебаний обвиняет в диверсии русских. Но когда сели и снова заработал интернет, во французской новостной ленте была заметка о британском следе в «Tragedie de l’Eurotunnel».

За окном машины Восемнадцатый арондисман. Его не узнать. Раньше тут были сплошь халяльные лавки, витрины с блестящими арабскими тканями, а сейчас на тротуарах одни белые лица. Всё какое-то обесцвеченное, будто стерилизованное. Сплошные офисы, прохожих мало. Баннер со странной надписью: «LE XVIIIÈME, BON RETOUR EN FRANCE!⁹».

— Что случилось с рю де ля Шапель? — спрашивает Елена.

Водитель раздраженно отмахивается. Он слушает по радио результаты футбольного чемпионата. По крайней мере хоть что-то осталось прежним, думает Елена. Например, парижские таксисты, toujours mignons¹⁰.

Спортивная сводка закончилась. Таксист сменяет гнев на милость.

— Матушка Гусыня навела порядок во Франции. Выселила пять миллионов нефранцузов. А Малыш Бордель, дай ему бог здоровья, провел в мусорных районах дератизацию. Вон как стало чисто и культурно. Ни шпаны, ни замотанных — красота.

Кто такая la mère l'Oye, Елена догадывается сама — как раз проехали мимо здоровенного плаката, на нем суровая тетка: трехцветная лента через плечо, надпись «Notre Présidente». Физиономия знакомая, еще из прежних времен.

— Кто это — «малыш Бордель»?

— Наш мэр. Отличный парень. Классно решил еврейско-палестинский конфликт в масштабах одного города. Прищемил хвост и арабам, и евреям. Ну и вообще навел порядок.

Водителю надоело болтать, он подкручивает звук. Громкая музыка.

По крайней мере Вандомская площадь ни чуточки не изменилась, точно такая же, как была при Наполеоне III. Или при немецкой оккупации, думает Елена, когда машина подъезжает к отелю.

Хотя нет. Исчез ювелирный магазин «Van Cleef», который был здесь всегда. Из-за того, что Ван-Клифы евреи? Вместо этого появился магазин «Fourrures de Sibérie¹¹».

А у входа в «Риц» болтают две дамочки в норковых шубках, обе с абсолютным парижским выговором. Раньше так одевались только тетки из Эмиратов.

Вот Елена в номере. Собирается с духом, смотрит на телефонный номер, присланный адвокатом.

Утром Майк сказал ей:

«Это единственно правильное решение. Я обо всем договорюсь».

Часу не прошло — перезвонил в «Савой».

«Тебя ждут в Париже на рю Гренель 79. Это резиденция русского посла. Мсье Ouvaroff курирует у них всю Западную Европу. Предварительное согласие они дали сразу. А наша полиция, узнав, что ты с русскими договорилась, очень обрадовалась. Всё нормально. Главное побыстрей уноси ноги из Англии. Дай бог, чтобы всё получилось».

Да, решение было единственно возможное. Отдать русским компанию в обмен на Алика. Увезти его в Австралию или в Новую Зеландию. И уповать на тамошнюю медицину. А эти козлы — русские, американцы, британцы — пусть вытворяют что хотят. Все равно мир превратился в выгребную яму.

Елена вздыхает, набирает номер.

— Жду, жду вашего звонка, чудеснейшая Елена Львовна, — сразу, безо всякого «алло», отвечают на том конце. — Я уж и свой «роллсик» за вами в «Риц» отправил. Доставят с ветерком. Мне по статусу мигалочка положена. Единственному из всех послов. Уважают туземцы российскую державу.

Он и в кабинете всё балагурит, посол Российской Федерации Николай Виленович Уваров, гладчайший господин с пухлой улыбчивой физиономией и совершенно неподвижными глазами. Очень много говорит, блистает эрудицией, чрезвычайно галантен, но при этом умудряется быть устрашающим. Должно быть, специально тренировался, думает Елена, напряженно слушая. Перед зеркалом он что ли отрабатывает сочетание сверлящего взгляда с растягиванием губных мышц?

Его превосходительство то мягко стелет:

— Славная Еленушка Львовна, как же я рад, как все мы рады, что вы выбрали сторону Добра! А потому что кровь не водица, и кровь у вас русская. Елена, русская душой.

То вдруг — тем же ласковым тоном:

— Забудьте неприятный инцидент на озере. Хотя, конечно, лучше не забывайте. Чтоб ничего подобного, упаси бог, не случилось в будущем. Вы ведь не думаете, что вашу сиделку застрелили по ошибке? Прицелы-то у профессионалов ночного видения, в них лицо видно крупным планом. Нет, Еленушка Львовна, это было предупреждение. Вы, конечно, испугались, побежали к англичанам, и мы вас останавливать не стали. Хотя могли. И там, в поганом Альбионе, за вами тоже приглядывали. Если б вы из вашего «Савоя» позвонили не мэтру Крамеру, а по какому-нибудь нехорошему английскому номеру, тут бы ваше земное существование и закончилось.

«Врет про их вездесущесть, запугивает», думает Елена, но запугивается, еще как запугивается.

— Это хорошо, что вы сами поняли, как глупо было бы связаться с англичанами. Мы британский прыщ додавим, будьте уверены. Вся остальная Европа ведь наша. Что и с исторической точки зрения, согласитесь, вполне логично. Вы ведь историческое отделение заканчивали, дипломная работа у вас была «Александр I и Священный Союз», правильно?

Да, что-то такое, удивляется Елена, ни разу за минувшие с тех пор десятилетия про это не вспомнившая. Ишь, как подготовился.

— Еще двести лет назад, при Александре Благословенном и Николае Незабвенном, в Европе установилось равновесие, исключавшее всякие войны и потрясения. Берлин и Париж были послушны Санкт-Петербургу, а Британия сидела скукожившись на своих островках. Потом наши предки, увы, упустили Европу. И за это пришлось дорого платить. Революциями, мировыми войнами. Но теперь гармония восстановилась. И чтоб вы лучше понимали, дорогая Елена Львовна, с кем разговариваете, позвольте представиться вам еще раз. Как говорится в местах заключения, «войти в хату по-людски». — Посол сделал уголовную рожу: цыкнул зубом, скривил рот, как бы сплюнул на сторону. Получилось очень похоже — настоящий «пахан». — Колян Парижский, смотрящий по Европе, — просипел он и расхохотался, но глаза остались совершенно неподвижными. — Вот я вам маленькую историйку расскажу. Для наглядности. Вы, конечно, знаете главное французское ток-шоу «Ce soir on n’est pas couch黹². Больше его не будет. Много стали себе позволять. Потявкивают на хозяина. Я вчера съездил к мадам президентке, слегка пожурил ее. Заодно рассказал, как аналогичный казус случился при Луи-Филиппе. В Париже поставили нехорошую пьесу про русских. Государь император пообещал прислать миллион зрителей в серых шинелях, который освищут этот спектакль. И убрали из репертуара, в два счета.

— Слушайте, Колян Парижский, — говорит Елена. — Вы меня уже попугали, продемонстрировали свою важность, я впечатлилась. Не тратьте зря порох. Перейдем к делу. Вам Москва поручила со мной договориться — так договаривайтесь. Мой адвокат Майкл Крамер сообщил вам условие передачи контрольного пакета. Привезите моего мужа и получите то, что вам нужно.

— Люблю женщин с характером, — смеется посол Уваров. — Красиво меня осадили: знай-де, Тень, свое место. Что ж, я действительно всего лишь тень кремлевской башни, скромный исполнитель. Окей, нескромный. Но действую согласно полученной мною инструкции. И она, полученная мною инструкция, вас порадует. Мы, госпожа Воронина, не грабители. Мы великая держава. Своего мужа вы получите, но пакет мы у вас не забираем. Мы его купим, честь по чести. Не вполне по рыночной цене, конечно, но по достаточной, чтобы это выглядело прилично. Никакой международный арбитраж потом не придерется. Вы сегодня же полетите в Москву, вас там встретят как дорогую гостью. Подпишете договор о передаче прав под телекамеры, дадите пресс-конференцию. А потом забирайте вашего драгоценного супруга и отправляйтесь куда пожелаете. С такими деньжищами везде рай.

— Прошу вас, госпожа Воронина, — сказала стюардесса. — Трап подан.

И поднявшемуся с кресла соседу, строго:

— Все остальные остаются на местах!

Елена дошла до выхода, провожаемая почтительными и любопытными взглядами. Посмотрела на темно-серую дыру, в которой вился снег. Вздохнула. Шагнула на трап.

Внизу стоял длинный черный лимузин с распахнутой дверцей. Рядом ждала стройная дама в элегантном меховом манто.

— Добро пожаловать в Россию! — звонко крикнула она. — Россия во мгле, но она вам понравится!

— Это же Крестница! Тань, смотри, Крестница! — ахнула за спиной стюардесса.

К ней кинулась другая.

— Ой, правда!

Трап вдруг взял и поехал сам, оказался эскалатором — как раз, когда Елена приготовилась к трудному спуску. Ноги пока слушались не очень, особенно если по ступенькам вниз.

— VIP-трап, для самых дорогих гостей, — сказала та, которую назвали «Крестницей», всё тем же сильным, хорошо поставленным голосом. — Здравствуйте, Елена! Можно без отчества? У нас теперь по отчеству зовут только старушек и училок. Я — Ксения. Просто Ксения.

— Вы кто? — спросила Елена. Лицо показалось ей смутно знакомым.

— Никто. Никаких постов не занимаю. Моя забота — сделать ваш визит в Москву максимально приятным.

— Почему стюардессы назвали вас «крестницей»?

— Потому что я крестная дочь дяди Володи.

— Кого?

— Президента Владимира Владимировича Путина, — с веселой укоризной сказала дама. — На всем свете я одна зову его «дядей Володей». И если меня командируют сопровождать гостью столицы, это показатель приема по самому высшему разряду. Это значит, что Родина-матушка вам очень рада и хочет вас приласкать. Она как девочка из стишка.

С врагами она ужасная, с друзьями прекрасная.

На английский Ксения перешла легко, стишок продекламировала безо всякого акцента. Протянула руку — сверкнул нешуточного размера бриллиант. И мех был не норка какая-нибудь — соболь.

Елена поняла, почему улыбчивое лицо ей знакомо.

— Погодите, вы телеведущая? Какое-то было шоу, я видела вас по телевизору, когда еще ездила в Москву…

— Увлечения молодости, — небрежно махнула Ксения. — Теперь я просто Крестница. Гейша для особых поручений. Чичерона. Когда там (наманикюренный палец ткнул вверх) попросят, привечаю королев, первых леди, кинозвезд и жен членов Гунчаньдан. Показываю им Москву во всей красе. Такая у меня общественная функция.

— Членов чего? — не поняла Елена.

— Чжунго Гунчаньдан. Китайского политбюро.

Китайские слова Крестница произнесла с такой же легкостью, как перед тем английские.

Сели в лимузин. Он был предлинный, в полтора «роллс-ройса», с мягчайшими сидениями. Водителя не видно — впереди панель с несколькими мониторами. На одном беззвучно шли новости CNN, на другом — российские, на третьем транслировали какой-то концерт, там пели и плясали.

Машина плавно тронулась и моментально набрала скорость, какую явно не могли позволять правила движения. Мимо пронесся полицейский автомобиль, сверкая красно-синими огнями, пристроился впереди.

— Куда мы едем?

— В «Китеж-плаза». Это семизвездочный отель, не хуже дубайского «Бурджа», сами увидите. Вам приготовлен президентский «люкс».

Вдали показались небоскребы — целый массив сияющих огнями сталагмитов тянулся в черное небо. Действительно, похоже на Дубай, подумала Елена. В Москве она не бывала с 2014 года.

— Ой, Шнурок! Обожаю его! — воскликнула Ксения, схватила пульт и включила звук на правом мониторе. — Он такой стильный!

Пожилой певец в куцем пиджачке а-ля шестидесятые и узеньком галстуке, приплясывая твист, запел песню, которую Елена не слышала с детства:

— Сейчас в тренде советская ностальжи, — объяснила Крестница. — В основном жуткий кринж, но у Шнурка вкус идеальный. Стеб высшей пробы… Между прочим, Москва действительно лучший город Земли. Дает такой уровень жизни, какого у вас там не купишь ни за какие деньги. Не всем, конечно. Но вам — сто процентов. Лично я ни на какую Лазурку с Манхеттеном не променяю. Там я просто тетка с баблом, а здесь — принцесса. И вы будете августейшей особой, если останетесь.

Она подмигнула, рассмеялась.

— Это я начинаю выполнять поручение высшей инстанции. Насильно удерживать в России вас не будут, но если решите остаться — не пожалеете. Моя задача — вас приветить-прикормить-приручить.

— А ничего, что вы так откровенно мне об этом говорите? — удивилась Елена.

— Я разбираюсь в людях. И вижу, что с вами булшит не прокатит. Поэтому буду абсолютно честна и откровенна. По любому вопросу.

— Сейчас проверю. Что вы скажете про вашего дядю Володю? Честно и откровенно.

На центральном мониторе, где российские новости, как раз возникло лицо Вождя. Наверху лучился красно-сине-белыми буквами титр: «Суббота с нашим Президентом».

Ксения переключила звук.

— …И сегодня я начну не с политических событий, а с приятного, — говорил правитель Европы и половины Азии с проникновенной улыбкой. — С того, что по-человечески согревает мне душу. Пишет мне из старинного русского города Пыжма девятилетняя Тася Одуванчикова. Ее бабушке Павлине Матвеевне сегодня исполняется семьдесят пять лет, и Тася хочет порадовать бабулю подарком: личным поздравлением президента. С удовольствием выполняю твою просьбу — нет, твое поручение, Тасенька. Дорогая Павлина Матвеевна, вы много лет трудились на благо Родины в районной поликлинике…

Крестница убрала звук.

— Да может и нет уже никакого дяди Володи, — сказала она со вздохом. — Я его живьем два года не видела. Только по телевизору. Думаю, это AI-картинка. Неспроста теперь по первому каналу каждую субботу гонят эту шнягу. Типа жив-здоров, держит руку на пульсе. Комментирует события, отвечает на обращения трудящихся. А здоров ли он и жив ли — хрен знает. Да это в сущности неважно. Национальный лидер — не физическая оболочка, а воля и дух. Главное — кто волю и дух генерирует. Я с этими людьми знакома. Они свое дело знают… Ну как? Устраивает вас степень моей честности и откровенности?

Елена стиснула зубы, взяла волю в кулак и — как головой в воду:

— Теперь с той же честностью и откровенностью расскажите про моего мужа. Какого черта вы везете меня в отель, а не к нему? Ведь ясно же, что я хочу его видеть. Немедленно. Он… он жив?

Голос дрогнул.

— Вы его любите, — почему-то с удовлетворением констатировала спутница. Она впрочем тут же объяснила:

— Я должна была исподволь, потихоньку установить, чем вызвана ваша внезапная готовность к сотрудничеству. И в отчете дать свою психологическую оценку. Наши генераторы воли и духа не очень верят в большую любовь, они не по этой части. Склонны во всем подозревать какой-то задний мотив. Более существенный, чем «у пташки крылья». Но я вижу: вы действительно очень любите мужа.

Тут она, опять по непонятной причине, грустно вздохнула, но эту смену настроения пояснять уже не стала.

— Окей. Про вашего мужа. Честно и откровенно. Тут случай противоположный кейсу дяди Володи. Физическая оболочка есть, а воля и дух, увы, отсутствуют. В смысле, тело наши кудесники-врачи пробудили, но с сознанием ничего не вышло.

— Но он же говорит! Отвечает на вопросы! Я видела запись конференции! Или это тоже эй-ай? Но нет, там в зале сидели иностранные корреспонденты…

— Которым не позволили задать ни одного вопроса. Что в свою очередь вызвало вопросы… Ваш муж действительно присутствовал в зале. Но он как автомат. Выполняет простые команды: встань, сядь, улыбнись, подпиши вот здесь. А на вопрос отвечает, повторяя его последние слова. «Вы себя чувствуете хорошо?» «Хорошо». «Условия контракта вас вполне устраивают?» «Вполне устраивают».

Елена заплакала. Что они сделали с Аликом! Это хуже, чем убить! Превратить самого умного, самого живого, самого дорогого человека на свете в говорящую куклу…

— Нет уж. На фиг на фиг. Завидовать тут нечему, — задумчиво пробормотала Ксения в ответ на какие-то собственные мысли. Протянула салфетку. — Да ладно вам. Увезете его в Америку или в Израиль. Может, тамошние врачи что-нибудь изобретут. Не сейчас, так через несколько лет. Лично я не возражала бы, чтобы мой муж пару лет послушно выполнял мои команды и всему поддакивал. А еще бывают чудеса. Как в сказке Евгения Шварца про красавца-возлюбленного, который превратился в медведя, но принцесса расколдовала его своей любовью.

Сказку Елена очень хорошо помнила и зарыдала еще горше. Отец-король там утешает принцессу: «Подумаешь — медведь. Не хорек все-таки. Мы бы его причесывали, приручали. Он бы нам иногда плясал бы».

— Вы увидите мужа завтра, — погладила ее по плечу Ксения. — Его должны предварительно как-то там подготовить. Перевести из ступора в «реактивное состояние», так это у них называется. И знаете, что я вам скажу? Вы должны прийти к нему в стопроцентной форме. Собранная, позитивная, наполненная энергией Ки. Вдруг ваше появление подействует на его дремлющее сознание и оно пробудится? Медицинская наука ведь плохо разбирается в этих материях. Есть многое на свете, друг Гораций.

За эту идею Елена ухватилась, как утопающий за соломинку.

— Да, да! — воскликнула она, вытирая слезы. — Я должна быть в форме. Едемте в гостиницу. Надо как следует выспаться.

— Ни хрена вы не уснете в таком состоянии, — перешла Крестница на тон закадычной подруги. — Только измучаете себя бессонницей. Нужно сначала утомить нейрорецепторы внешними раздражителями, потом хлопнуть пятьдесят грам пятидесятилетнего «Макаллана», и тогда уже баиньки. Будете спать как убитая, и утром проснетесь в боевом настроении.

— Какие еще «внешние раздражители»?

— Правильные. Отключающие от негативных мыслей. Я приготовила три опции. В Большом театре сегодня «Волшебная флейта». Это первый вариант. Второй: у моего мужа (он режиссер, очень хороший, во всяком случае очень модный) вышел мюзикл «Взятие Киева». Спецэффекты, взрывы, все бегают-прыгают, поют дурными голосами. Отключит не только негативные мысли — любые, гарантирую. Если же на вас лучше действуют не звуковые, а визуальные впечатления, нам откроют Третьяковскую галерею. Выпьете вискарик перед картиной Васнецова, представите себя сестрицей Аленушкой, которая готовится спасти брата Иванушку… Ой, — осеклась Крестница, хлопнув себя по губам. — Извините, я не собиралась шутить. Дурацкая привычка всё на свете, даже трагические вещи даунгрейдить через стеб.

— Вы правы, я не усну. Да и рано еще, семи нет, — сказала Елена. Ей пришла в голову идея получше. — В театр и в музей я не поеду, но и в номере сидеть, в стену смотреть тоже не буду. Я много лет не была в Москве. Хочу пройтись по Маросейке, где мы когда-то жили.

Есть магия места, подумала она. И то, что когда-то было, не исчезает бесследно, что-то в воздухе остается. Мы были на Маросейке очень счастливы. Напитаться воспоминаниями о счастье — вот что мне сейчас нужно.

— Дело, конечно, ваше, — с сомнением покачала головой Ксения. — Но поэт прав. «По несчастью или к счастью, истина проста. Никогда не возвращайтесь в прежние места. Даже если пепелище выглядит вполне, не найти того, что ищем, ни тебе, ни мне». Только душу себе растравите.

Закадычная подруга, которая потом напишет обо всем отчет своим «генераторам», Елене надоела.

— Вы мне для этого не понадобитесь, я поеду на такси, — холодно сказал она.

— А я поеду за вашим такси на сверкающем «хунци-империале»? — фыркнула Крестница. — Плюс две машины ФСО, которые сейчас ненавязчиво сопровождают нас сзади? Нет уж, дорогая гостья столицы, доставим мы вас на вашу Маросейку. И тихими, деликатными тенями поползем за вами вдоль тротуара. Но я вижу: мой треп вам надоел. Поэтому умолкаю.

И остальную дорогу помалкивала, не мешала думать. Действительно, гейша высшего разряда. Когда-то были с Аликом в киотоском квартале Гион, и атотори-сан, главная звезда чайного дома, рассказывала им: истинное мастерство в работе с клиентом — безошибочно чувствовать его настроение и правильно чередовать увлекательную беседу, пение и молчание.

Насчет «прежних мест» московская атотори-сан оказалась права. Не надо было приезжать на Маросейку.

Пепелище выглядело вполне. Золотистые снежинки кружились под фонарями, сияли разноцветные вывески, светился окнами огромный дом, в котором они когда-то жили не тужили. Но всё было совсем чужое. Хуже, чем чужое — неприятное. Особенно желтые окна. Там продолжалась какая-то другая жизнь, шла своим курсом и своим чередом. Но их с Аликом там не было и никогда больше не будет, а жизни на это наплевать. Так же, как ей было наплевать на то, что женщина по имени Елена и мужчина по имени Олег несколько лет пролежали замороженными полуфабрикатами в консервных банках. Жизнь пошла себе дальше, провалилась в выгребную яму, и хоть бы что. Вон с первого этажа доносится музыка, там что-то празднуют или просто веселятся с гостями, а на втором за шторами две обнявшиеся тени. Они с Аликом в те времена обнимались по сто раз на дню — не могли пройти по квартире мимо друг друга, хотя бы на секунду не обнявшись.

Но над некогда родной улицей висел подсвеченный красно-сине-белый транспарант «Нация победителей», а магазин «Цветочный блюз», где Алик по дороге домой покупал ее любимые желтые розы, теперь назывался «Цветы победы».

— Катитесь вы с вашим пепелищем, — прошептала Елена.

Обернулась на эскорт.

Лимузин и две черных машины с затемненными стеклами перегородили всю полосу, за ними выстроился длинный хвост автомобилей, и никто не дудел, все терпеливо ждали. Выражать недовольство официальными кортежами у нации победителей очевидно было не заведено.

— Едем в гостиницу. И помалкивайте, чичерона, окей? — буркнула Елена, опускаясь на сиденье.

Утром Елену отвезли в ЦКБ, Центральную Кремлевскую Больницу, на том же длинном сверкающем автомобиле, который сегодня показался ей похожим на катафалк.

Крестницы не было. Хорошая гейша знает, когда клиента лучше оставить в одиночестве.

Ночь была изнурительной. Елена ужасно устала. До рассвета она ходила из одного конца апартаментов в другой, иногда присаживалась к столу порыдать и снова вскакивала. Ноги из-за этого ныли, но это ладно. Хуже, что тряслись руки. От колебаний и от страха. Решение было принято, а решимости так и не накопилось.

Нужно, чтоб не дрогнули пальцы, а они перед выходом не смогли даже застегнуть пуговицы на пальто.

Во всем была виновата надежда. Она ослабляет, лишает твердости. Вдруг действительно произойдет чудо? Вдруг есть некая магическая сила любви и жизни, та самая энергия Ки, которая передастся Алику, и он очнется? И тогда не придется… Елена даже мысленно не закончила эту фразу. Накатила паника. Нет, нет, нет! Увезти его отсюда, как посоветовала многоумная гейша. Созвать консилиум из самых главных светил. Создать специальный научно-медицинский центр, который будет заниматься одной-единственной проблемой: выводом сознания из комы.

От этой мысли стало немного легче, хотя Елена отлично знала: самообман, никакие светила не помогут, так и будешь год за годом состоять хранительницей овощной грядки… Матерно обругала себя за поганую метафору. Затряслась пуще прежнего.

От нервов, от упадка сил плохо регистрировала окружающее. Даже не запомнила, как оказалась в кабинете, не расслышала, как зовут очкастого, седобородого в белом халате. Он объяснял что-то про квазикогнитивные реакции и дофаминергетические рецепторы, она автоматически кивала. Вскинулась только когда врач спросил:

— Вас сопроводить? Или предпочитаете наедине?

Быстро ответила:

— Наедине.

Перед входом в палату был установлен монитор. Елена увидела: внутри перед окном кто-то сидит в кресле. Спиной, но контур головы, плеч был знакомый, единственный на свете. Стиснула зубы, чтоб не застучали.

— Крепко обнимать не нужно. Могут быть непроизвольные моторные реакции, в том числе резкие. Лучше вообще к нему не прикасаться.

— Камеру выключите, — велела Елена.

— Конечно-конечно. Вам будет обеспечена полная приватность. Если что — просто крикните. Мы будем за дверью.

— Я там могу пробыть долго.

— Сколько понадобится, Елена Львовна. Не беспокойтесь.

Вошла в просторное помещение, обставленное как гостиная в богатом доме, только в углу белела сложная медицинская кровать и мигали аппараты. Но Елена интерьер не разглядывала, она смотрела только на Алика.

Окликнуть его? Вдруг отреагирует на родной голос? Нет. Надо совместить зрительный, звуковой и осязательный эффекты.

Приблизилась сбоку.

В профиль стало видно, что муж очень похудел. До чего же он красивый, подумала Елена, задыхаясь. Ее всегда поражало, как это другие женщины не замирают от Аликовой красоты, слепые дуры. Хотя, конечно, слава богу.

Муж смотрел в окно. Ни на что. Просто в пространство. Время от времени мигал — с одним и тем же интервалом.

Она наклонилась, нежно обняла, прижалась, чтоб вдохнул ее запах, тихо сказала: «Вот и я, любимый. Здравствуй».

Неподвижное лицо повернулось.

— Здравствуй, — ответил Алик.

Елена закричала:

— Господи, ты меня слышишь!

— Ты меня слышишь, — откликнулся он. А когда она пробормотала «нет, не слышит», Алик послушно повторил и это: «Не слышит».

Видеть это было невыносимо.

Чуда не произошло. Чудес вообще не бывает. Есть только ты сама, и то, чего не сделаешь ты, никогда не случится.

Елена представила, как будет перевозить говорящую куклу, в которую превратился муж, из страны в страну. Как Алика станут вертеть, мять, перекладывать из кровати в кровать, подключать-отключать деловитые чужие люди, а он будет, словно попка-дурак повторять за ними последнее услышанное слово.

Никогда, никогда бы он ей не простил, что она обрекла его на такое. И для нее самой это тоже будет не жизнь, а непрекращающаяся мука.

И всё. Пальцы дрожать перестали. Решимость явилась сама собой.

В металлической коробочке лежали два шприца с церебролазерином. Первый укол — пятидесятипроцентная вероятность выжить. Второй — шансы сокращаются еще вдвое. Но вторая инъекция не понадобится. Если Алик на час, на целый час вернется в сознание (господи, господи!), он сам скажет, как быть и что делать.

Неужели через десять минут эти глаза наполнятся мыслью и чувством?

А если нет?

Ну если нет — окно вот оно. Седьмой этаж. Прыгнуть вниз — и одна душа догонит другую. За пару секунд очень уж далеко та не улетит.

Без колебаний Елена задрала на вялой руке пижамный рукав, нащупала вену. Примерилась, сделала инъекцию.

Руку мужа не выпустила, крепко сжимала запястье. Пульс сначала бился ровно, но через несколько секунд зачастил.

У Елены был приготовлен таймер. Купила еще в Орли, перед вылетом, в аэропортовском магазине. Перед тем, как сделать укол, поставила на подоконник, включила. Семидесятиминутный каунтдаун: от 70:00 до четырех нулей. Больше всего боялась, что на шестидесятой минуте всё закончится. Представила себе: на черном дисплее мигают красные цифры 55:00, 50:00, но окно нараспашку, и ее уже нет. Улетела догонять Алика.

Однако на таймер Елена сейчас не смотрела, только на лицо мужа. Боялась оторваться даже на миг. Отсчитывала про себя до шестисот. Вдруг вспомнила, как молился Жан-Люк, и тоже забормотала: «Mon Dieu, oh mon Dieu, qu'il se réveille!» Швейцарский бог добрее русского.

Пульс стал замедляться, потом сделался совсем редким. Хорошо это или плохо, она не знала. Взглянула на таймер — уже 59:30, а ничего не произошло! Елена больше не молилась, а только беззвучно, по-рыбьи шлепала губами.

Вдруг муж вздрогнул, захрипел, голова упала на грудь, глаза закрылись.

— Ууууу, — глухо взвыла Елена и тоже зажмурилась.

Убила, собственной рукой убила…

— Эй, Елена Прекрасная, — сказал хриплый голос. — Ты почему плачешь? Где это мы?

Что в счастье самое страшное? Даже не то, что оно обязательно закончится, а то, что счастливые часов не наблюдают. Забываешь о времени, и из-за этого оно прыгает скачками.

К окну Елена обернулась почти случайно — от сквозняка скрипнула форточка. Затуманенный взгляд упал на таймер. Вскрикнула. Оказывается, она просидела у мужа на коленях, прижавшись, двадцать семь минут. И совсем, совсем ни о чем не думала. Только всхлипывала, а он сначала сказал: «Ну что ты, дурочка, что?» Потом пробормотал: «Какого черта руки не поднимаются?» Шепнул: «Если это сон, на фиг нам просыпаться?» И время прикинулось, что остановилось, а на самом деле скакнуло.

Идиотка! Остается чуть больше получаса.

Она вскочила, схватила Алика за плечи и быстро-быстро зашептала.

По дороге продумала, как ему ясно и в то же время лаконично всё объяснить, но теперь из-за собственной слабости и дурости пришлось частить. Поминутно оглядывалась на таймер.

Про медицинское рассказала за три минуты. Алик всегда всё схватывал на лету, а химический шок еще и интенсифицирует работу мозга.

— Через полчаса ты сделаешь мне второй укол? — вот единственный вопрос, который задал муж.

— Ни за что на свете! 25 процентов? Ну уж нет! Второй раз в эту русскую рулетку мы играть не будем. Но ты должен мне сказать, как действовать дальше. Куда тебя везти? В какую страну? И вообще…

Она запнулась, но он понял.

— Ты должна была убедиться, что мое сознание спит, а не окончательно квакнулось. Иначе меня разбудят через пять или десять лет, а я ку-ку, — кивнул Алик. — Следующий вопрос. Какой нынче год и что тут у вас вообще происходит?

Поразительно, но политинформацию она сумела уложить в одну минуту. Если не вдаваться в подробности, случившееся описывалось очень просто.

В мире победили Зло и Глупость. Планету поделили на большие куски три волка — Америка, Китай и Россия, а еще несколько шакалов подъедают что осталось. Вот и вся лекция о международном положении.

Гораздо больше времени понадобилось, чтобы рассказать о прорыве, который совершил «Ailab», о грызне вокруг автономной лаборатории и о заключенной сделке.

Когда Елена закончила, на дисплее домигивала восемнадцатая минута и замигала семнадцатая.

— Выйду отсюда — придется подписать контракт. Но на это плевать. Ну их всех к черту. Их политику, их дрязги, весь род людской, раз они такие кретины. Пусть вытворяют с этой гребаной планетой что хотят. Но скажи, что делать нам? Что мне делать с тобой?

— Ничего не наплевать, — ответил Алик, тоже косясь на таймер. — Хрен им, а не планету. Через семнадцать минут ты сделаешь мне второй укол. И не спорь! — повысил он голос. — Киснуть бессмысленной биомассой, пока они тут моим «Айлабом» расхерачивают земной шар, я не буду. Не обрекай меня на такое, если ты меня любишь. Обещай, что сделаешь второй укол. Иначе…

Он оперся на подлокотники, с трудом встал, закачался.

— Иначе перевалюсь через подоконник и гудбай.

Елена вцепилась в него.

— Сядь! Пожалуйста!

— Обещаешь? И у нас шанс не двадцать пять процентов, а пятьдесят. Или да — или нет. Один из двух, не так плохо. Ну же! Время идет!

— Обещаю, — пролепетала Елена. На самом деле она с самого начала знала, что он этого потребует. Просто запрещала себе забегать мыслями слишком далеко вперед — ведь до второго укола могло не дойти.

— Но даже если… если всё закончится… хорошо, тысячу раз тьфу-тьфу-тьфу, что это изменит для планеты? Контракт все равно придется подписать. Мы же в их власти.

— Подпишем. И будем сиять улыбкой в телекамеры. Ну, или ты одна подпишешь, утирая вдовьи слезы… Э, э, не раскисать! На это у нас нет времени. Слушай очень внимательно. На случай, если тебе придется всё делать самой.

— Что «всё»?

Алик перешел на совсем тихий шепот.

— Подпишешь документы — немедленно возвращайся в Женеву. Наша банковская ячейка цела?

— Я не заглядывала в нее, незачем было. Но это же швейцарский банк, что с ним сделается?

— Теперь заглянешь. Там в конверте флэшка. На ней записан UEK системы «Ailab». Это гарантия собственности.

— Ю-И-Кей?

— Unique Encryption Key, уникальный ключ шифрования. Дает полный контроль над программой-надзирателем. Кроме меня и Богумила никто про ключ не знает.

— И что нужно сделать?

— Что делают с ключом? Нужно войти в систему.

— Но скорее всего у меня даже не будет доступа в офис. Русские наверняка сразу возьмут лабораторию под свой контроль…

— Физический доступ не понадобится. Всё в гамма-клауде. Тебе достаточно встретиться с Бо. Он тебя подключит к программе-надзирателю с любого устройства. Введете ключ. Появится командная строка. Отвлеки чем-нибудь Богумила. Попроси воды принести или еще что-нибудь. Иначе он может помешать. Останешься одна — набей в строке REGRESS. Программа спросит, уверена ли ты — подтвердишь. И всё. «Айлаб» запустит обратный процесс. Сотрет из памяти всё то, чему научился. Вернется в ноль. — Алик зло улыбнулся. — Дырку им от баранки, а не AI-лабораторию, способную расщелкать любую поставленную задачу. Пусть человечество сначала научится не гадить на стол. Рано им давать нож с вилкой, не то оттяпают сами себе палец или вообще сделают харакири… Один Бо будет знать и понимать, что случилось. Но не в его интересах про это болтать. А для русских и всех остальных дело будет выглядеть так, будто система по каким-то своим неведомым, капризным AI-алгоритмам вдруг повернула не в ту сторону и самоликвидировалась. Придется им запускать лабораторию заново, и новый поиск, будем надеяться, продлится хрен знает сколько лет. Глядишь, за это время люди немного поумнеют. Во всяком случае ты сделаешь для этого всё, что могла. Мы сделаем, — поправился он, взглянув на таймер. Оставалась минута. — Потому что разруливать эту фигню в одиночестве я тебя не оставлю. Слово благородного мужа. Доставай второй шприц. Как следует прицелься и коли. Вот я, вот мой локоть, вот вена. Всё очень просто. To be — or not to be. To sleep, perchance to dream¹⁴.