Машинально берёте телефон, открываете его, и снова это чувство: всё в нём – подделка. Лента новостей, ваши фото и видео – каждая буква и каждый кадр – всё это какой-то фантастический, невообразимый deepfake.

Вам начинает казаться, что за эту ночь какой-то тайный демон полностью заменил ваш мир. Всё в нём вроде бы на месте – ваша комната, этот телефон, вы сами. Всё так, как и должно быть. Только нет чувства подлинности.

Вы с непривычной тяжестью поднимаетесь с кровати и, пошатываясь, словно не на своих ногах, идёте по тёмному коридору – в ванную. Там зажигаете свет, опираетесь руками на раковину, протираете глаза.

Нет, это вы. Вы – собственной персоной: те же черты лица, те же утренняя отёчность и бардак на голове. Но при всей этой абсолютной внешней схожести вы себя не узнаёте.

Всё, на первый взгляд, как обычно – те же ситуации, обстановка, лица родственников. Они что-то ему говорят, улыбаются, предлагают чай, о чём-то его спрашивают. В общем, ничего из ряда вон выходящего.

Но пациенту кажется, что его родственников подменили. Будто бы всё это – странный спектакль, где вместо живых людей – куклы, загримированные под его близких. Бездушные актёры, которые лишь прикидываются ими.

И знаете что?

Всё, что мы видим, слышим, чувствуем, думаем, переживаем, – всё это, как мы знаем благодаря современным научным исследованиям, продукт, то есть непосредственное производное нашего мозга. Точнее сказать, это подделки, которые создаёт наш мозг.

Вот простой пример, который часто используют, потому что нагляднее уже сложно придумать…

У каждого из нас есть «слепое пятно». Это участок сетчатки, где зрительный нерв входит в специальное отверстие внутри глазницы.

Говорят, что мозг автоматически «закрашивает» эти пробелы, создавая иллюзию целостного изображения. Но на деле ситуация куда удивительнее.

Карл Фристон

Без преувеличения, это одна из самых прорывных работ XXI века в науках о мозге и человеке.

То есть всё, что вы видите, слышите, ощущаете, – это в действительности продукт вашего воображения. Или, как говорит другой выдающийся нейробиолог современности, руководитель Центра изучения сознания Сассекского университета Анил Сет, «контролируемая галлюцинация».

Только если картинка, созданная нашим мозгом, значимо не соответствует происходящему, он вносит в свою галлюцинацию небольшие правки. И это именно правки – уточнения, коррекция, штрихи, адаптация под задачу, само изображение мира – сделанное.

Вам кажется, что вы смотрите вокруг… Но нет, вы смотрите свой сон.

Или другой избитый, но очень показательный пример – эксперименты по «бинокулярному соперничеству». Как вы думаете, что вы увидите, если показывать вашему правому глазу одно изображение, а левому – другое? По идее, должно произойти какое-то наслоение изображений, правильно?

Но этого не происходит. Вместо этого ваш мозг «выберет», какое изображение он будет показывать вашему сознанию. И скорее всего, сначала вы увидите одно, а потом – другое, затем снова первое.

И нет, это не какие-то сбои или ошибки. Это нормальная работа нашего мозга. Ну а с позиции нашего сознания, говоря юридическим языком, это просто «добросовестное заблуждение».

Ошибка думать, что на нас подействовал какой-то раздражитель, а мы его восприняли, и вот результат. Нет, наш мозг создал представление о реальности, примерил его на неё. И если она активно этому не воспротивилась, мы эту подделку и будем видеть.

«А если воспротивилась?» – спросите вы.

Не переживайте, он сделает другое изображение и воспользуется уже им. Всё наше восприятие мира – грандиозный обман. В экспериментах, к сожалению, это можно показать только на отдельных, относительно простых нейронных процессах. Но это системный эффект, а точнее – системная ошибка.

Она создана нашим мозгом согласно той самой технологии deepfake, когда одно изображение намеренно накладывается на другое.

Впрочем, восприятие – это только цветочки и верхушка айсберга. Ягодки, поверьте, впереди. В самом деле, если нас настолько дурачит вроде бы элементарный процесс восприятия, то представьте, какой неслыханный подлог происходит на уровне сознания!

Что такое, например, наше чувство собственной «личности», нашего «я»?

Мозг виртуозно создаёт удивительно масштабную и непротиворечивую иллюзию всей нашей реальности – всего привычного нам мира. Диву даёшься, как ему это удаётся! И правда, как?

Например, затылочная кора создаёт зрительный образ – допустим, внешние черты ваших близких. А чувства, которые вы к ним испытываете, порождаются уже в другой области – в передней поясной извилине, то есть, по сути, в противоположной части мозга.

Теперь вернёмся к нашему больному с синдромом Капгра. Из-за дегенеративных процессов длинные нервные пути должны страдать первыми, правильно? Именно так!

Поэтому больной видит внешность человека – его зрительная кора создаёт образ. А вот эмоции, которые должны это изображение оживить, – то ли затерялись где-то, то ли просто опаздывают.

Представьте, что вы видите человека, который похож на вашего близкого, но вы ничего к нему не чувствуете… Возникнет у вас ощущение, что что-то тут не так? Ну, вероятно.

Представьте, мы берём множество разных карт – то есть буквально разные местности, разные масштабы, – и созданы они под разные задачи: тут – политические карты, там – географические, топографические, экономические, климатические и т. п.

Теперь разрезаем всё это богатство изобразительного материала на множество кусочков и выбираем те из них, что нам особенно симпатичны. Потом склеиваем, как нам заблагорассудится, точнее – ориентируясь, так сказать, на своё эстетическое чутьё.

Аппликация, быть может, получится у нас и очаровательная. Но вот использовать её в качестве карты… Нет, я бы не рекомендовал. Однако же мозг действует именно так. И не потому, что он дурак, а потому, что так и задумано.

У мозга множество разных карт под разные задачи, ему ведь приходится заниматься кучей проблем – от артикуляции звуков и слаженной работы сфинктеров до удержания определённого положения тела и контроля количества кислорода в крови.

Почему метеорологам так сложно предсказывать погоду? У них уже и космические спутники есть, и суперкомпьютеры, а прогнозы – ну такое… Просто погода – классический пример хаотической системы.

Тысячи факторов – температура воздуха в разных слоях атмосферы, влажность, давление, направление и сила ветра, рельеф местности, океанские течения… И всё это влияет одно на другое, создавая бесконечно сложную сеть взаимодействий.

Однако же в этом хаосе возникают сгущения – те самые аттракторы. Мы называем их циклонами, антициклонами, фронтами. Их формирование – спонтанно, да и существуют они лишь какое-то время, а затем распадаются. Но пока они действуют, мы наблюдаем бури, ураганы, штормы и цунами.

В мозге всё происходит ровно таким же образом. Нет единого центра управления или генерального плана, а лишь постоянное взаимодействие миллиардов нейронов, каждый из которых реагирует на сигналы от своих соседей.

Целостная картина нашей психической реальности чудесным образом складывается из разрозненных сигналов – визуальных образов, звуков, ощущений, воспоминаний, пережитого опыта, интерпретаций, спонтанных, инстинктивных внутренних импульсов, гормональной активности, эмоций, каких-то знаний.

Получающийся коллаж может быть очень убедительным – как прогноз погоды на завтра. Но чем дальше мы пытаемся заглянуть и чем глубже пытаемся понять происходящее, тем больше растёт неизвестность.

Долгосрочный прогноз погоды – это по большому счёту лишь догадка, пальцем в небо. Так и с нашей психикой – какие-то «сезоны» есть, но вот что там в конкретный миг случится – это неизвестно.

С какой ноги вы сегодня встали? Быть может, это и неважно. А возможно, это окажется тем взмахом крыльев бабочки в низовьях Амазонки, что приведёт к урагану в Нью-Йорке.

Наш мозг, как изящно выразился выдающийся нейрофизиолог Алексей Алексеевич Ухтомский, —

То, что испытывает человек с синдромом Капгра, – это только иллюстрация, по сути, нормального психического процесса. Примерно то же самое происходит с вами прямо сейчас, без всяких деструкций и дегенерации мозговой ткани.

Частично на вопрос о «внутренней непротиворечивости» нашего восприятия я уже ответил: всё дело в «эстетическом чувстве», с которым мы собирали нашу аппликацию из обрезков случайных карт. Но это если выражаться образно, а для желающих есть, конечно, и научное обоснование.

Например, замечательная в своём роде «теория мультимодального пользовательского интерфейса», разработанная блестящим когнитивным психологом из Калифорнийского университета – Дональдом Хоффманом.

И поскольку мы решили, что не будем отвлекаться на детали, перейдём сразу к сути. Каждый отдел нашего мозга имеет свою эволюционную историю и приспособительную задачу.

Просто потому, что такая галлюцинация эффективна для выживания нашего организма.

Причём когда-то была эффективна – когда его жизнь действительно зависела от правильного выбора пищи, для защиты от угроз и воспроизводства генетического материала и т. п.

Множество отдельных фигур, залакированных послушным сознанием.

Чтобы как-то компенсировать недостаток научной аргументации, я, с вашего позволения, воспользуюсь личным опытом. Всё-таки я по профессии врач-психиатр, и «сломанных» буквально на ровном месте картин реальности я повидал предостаточно.

Впрочем, это прямо личная-личная история. Так уже случилось, что в 1997 году, буквально перед выпуском из Военно-медицинской академии, я загремел в неврологическую реанимацию с периферическим параличом.

Соседи по реанимации у меня не отличались готовностью к коммуникации – тяжёлые инсульты, отёки мозга и т. п. По большей части у нас было тихо, как в могиле, иногда в буквальном смысле этого слова.

Но однажды к нам подселили невероятно бодрого для нашей тихой компании пациента. Это был ещё молодой мужчина около 40 лет с корсаковским синдромом. Последний, доложу я вам, будет даже поярче, чем синдром Капгра. Но он уж слишком суетный, чтобы иллюстрировать им тонкости работы мозга. А вот для общей иллюстрации – самое то.

Человек в этом состоянии просто напрочь дезориентирован во времени, пространстве и собственной личности. То есть он буквально не понимает, кто он и где, что происходит и какую он во всём этом играет роль.

Самой драматичной, конечно, выдалась первая ночь. При госпитализации его накачали нейролептиками, чтобы он сильно не куролесил. Но к ночи их действие пошло на спад, и я встретился с его галлюцинозом самым неотвратимым для себя образом.

Хорошо помню, как он командовал пиратской шхуной, попавшей в шторм. Лёжа на кровати, он уверенно отдавал мне команды, не сомневаясь, что я матрос из его команды. Видимо, при заезде в реанимацию он видел кого-то из моих однокурсников в морской форме, которые узнавали у персонала, как мои дела. Его мозг, можно предположить, выхватил один факт и начал в своём внутреннем хаосе грезить пиратами и штормами.

Поскольку я сам лежал с параличом, мне даже при желании с этого «корабля» было не сбежать, а медперсонал, как назло, куда-то отлучился. Ну и что делать? Я подыгрываю, вяло рапортую – мол, всё хорошо, капитан, грот-мачта восстановлена, ветер слабеет!

Следующий кадр: он стоит у моей кровати с явным намерение помочиться под мою капельницу. Ну да, если сильно напрячь воображение, то можно, наверное, представить себе, что банка сверху – это что-то вроде сливного бачка (такая конструкция туалетов была тогда в ходу). Вопрос: что мне-то делать?!

– Подожди, – кричу, – этот унитаз сломан! Вон, можно в раковину!

Показываю ему в направлении аппарата для вентиляции лёгких, он поворачивается и уверенно идёт туда, а я пока пытаюсь дозваться дежурного. Ну и дальше всё примерно в таком духе…

Не знаю, что точно приключилось с этим бедолагой: его быстро перевели в психиатрию. Но скорее всего, это был небольшой инсульт в зоне гиппокампа – маленькая аневризма лопнула. Внешне, как вы понимаете, он выглядел совершенно нормально – ходил, говорил, реагировал.

Помню, как на следующий день к нему пустили жену – она что-то ему рассказывала, о чём-то спрашивала, поила простоквашей. Он с ней общался, всё вроде бы хорошо. Но когда она ушла, он повернулся ко мне и спросил заговорщицким тоном: «А кто это была?» Я ответил: «Твоя жена». «А-а…» – произнёс он, словно бы мы говорили о чём-то совершенно отвлечённом.

Маленький сосудик лопнул – тончайший, почти микроскопический, – образы перестали цепляться друг за дружку… И, как карточный домик, разлетелась вся сложная конструкция личности. Был человек, и нет человека. Хотя все прочие элементы системы вроде как и работают совершенно исправно.

То, что мы считаем монолитным и незыблемым основанием нашей личности, на самом деле – лишь тончайшая плёнка иллюзии, натянутая над бездной. Но мы даже не догадываемся об этом.

Так чего стоит наша уверенность в прочности собственного «я»?

При всей пугающей необычности синдромов Капгра или Корсакова, тут нет ничего удивительного с неврологической точки зрения. Когда нервные связи нашего мозга, подобно деталям старого автомобиля, начинаются сыпаться, единство личности разваливается. Ведь оно держится буквально на честном слове.

Но почему мы этого не замечаем? И главное – почему об этом никто ничего толком не говорит?

Напротив, те же философы продолжают дискутировать о теориях сознания. Может быть, вы что-то даже слышали о «квалиа» Томаса Нагеля, о «трудной проблеме» Дэвида Чалмерса, «китайской комнате» Джона Сёрля…

Всё это без конца обсуждается, причём на полном серьёзе! Зачем? Мы уже знаем, что всё это в лучшем случае прошлогодний снег. Чего ради? Какая-то борьба за научные гранты и просто хайп? Нет, на самом деле на кону, возможно, самый страшный вопрос. И он политический.

Не буду повторять набивший оскомину эксперимент Бенджамина Либета полувековой давности. Он делался на коленке, без современного оборудования. Но и этого оказалось достаточно, чтобы наглядно продемонстрировать, что наше сознание ничего собой не представляет.

Хаос напряжений создаёт какие-то сгущения, а сознанию остаётся их только оправдывать: «О, хорошая идея! Так и сделаем!» Как часто вы и сами говорите – «мне в голову пришла мысль», «мне тут подумалось»… Что?! Откуда пришла? Что значит «подумалось»? Кем?

Мозг что-то в себе «сварил», к каким-то выводам внутри своего хаоса пришёл, а потом просто сыграл в беспроигрышную лотерею – в поддавки с нашим сознанием.

И мы даже не замечаем, насколько зачастую противоречим себе, как меняем свои «твёрдые убеждения», как объясняем одни и те же поступки разными мотивами. Можно сколько угодно строить теории личности, рассказывать про ответственность и рассуждать о свободе воли. Но это лишь случайный узор нейронной активности.

Вот почему философам приходится сейчас так несладко. Мы относимся к философии как к чему-то абстрактному – ну, мол, это философский вопрос… Но философы отвечают не только за метафизические «возможные миры», а ещё и за официальную позицию по вопросам философии науки, образования, культуры, этики, права.

Вот почему философы – всеми правдами и неправдами – продолжают держаться за фикцию «сознания».

Роберт Сапольски

Наше «я» – это возникающая из хаоса фикция. Возникающая и возвращающаяся в него же. Мерцающая иллюзия. И как следствие – нет никакой «свободы воли», «сознательных решений», «морального выбора» и тому подобной донаучной мифологии.

Ладно, скажете вы, понятно, что есть разные симптомы сумасшествия. И пусть нашему восприятию нельзя полностью доверять, а картина мира создаётся мозгом и проецируется им вовне. Пусть даже наше сознание – лишь «контролируемая галлюцинация» – чёрт с ней.

Но с другой стороны, что с того? Объективный же мир есть!

Ох… Понимаю, насколько сложно в этом усомниться. Но поверьте, сомнений в этом куда больше, чем мы обычно думаем.

С недавних пор уже даже не так важно, чем именно наши друзья-физики заняты – исследуют ли квантовый мир на адронном коллайдере или ищут антиматерию Вселенной, —

По сути, это те самые «сбои в Матрице»: только нам начинает казаться, что мы нащупали в этом холодном мирозданье что-то реальное, что-то, на что можно было бы опереться, как тут же оказывается, что это очередная обманка.

Большую часть своей жизни сэр Исаак Ньютон с поистине невообразимым тщанием изучал Священные Писания, алхимию и теологию. Исписал тысячи страниц и неизменно приходил к выводу, что прославившая его «гравитация» – есть не что иное, как проявление вселенской Божественной силы.

В самом деле, как сила может незримо действовать на расстоянии?!

Нам, детям секулярного века, выводы основателя современной науки могут показаться смешными – чем-то наивным и даже трогательным.

И становится совсем не смешно: внятного ответа нет. Мы до сих пор не понимаем самую, возможно, важную силу во Вселенной.

Альберт Эйнштейн – гений ньютоновского масштаба. Но если говорить прямо, то в своей теории относительности он просто предложил заменить одну неизвестную другой: отказаться от идеи гравитационной силы и допустить столь же загадочное искривление пространства-времени. Что бы это ни значило…

Впрочем, и это не решает всех проблем. Теория относительности не согласуется, например, с квантовой механикой. Чтобы как-то объяснить возникающие парадоксы, пришлось даже изобретать абсолютно головоломную теорию струн… Но и эта затея успехом не увенчалась.

Или та самая антиматерия… О ней говорят как о чём-то реальном. Даже показывают расчёты – вот, мол, сколько её во Вселенной. Проблема в том, что это лишь допущение: вращение определённых галактик не согласуется с теорией относительности, а потому приходится предположить, что там больше материи, чем мы видим.

Конечно, если мы используем обычный маятник, то назови его хоть гравитометром, хоть «сферическим конём в вакууме», мы получим какое-то число. И вуаля – гравитация вычислена! Но хрестоматийный вопрос повисает в воздухе: «В чём сила, брат?» То есть а что именно мы измерили? Ответа нет.

Так что можно потешаться над Ньютоном и его святой наивностью, но есть ощущение, что пока это он смеётся над нами. Он уже три с лишним сотни лет заставляет нас видеть нечто, чего в некотором смысле нет.

Мы придумываем всё более сложные теории, создаём всё более изощрённые модели. Но вместо того, чтобы приближать нас к пониманию реальности, они только показывают нам, насколько иллюзорны наши представления о ней.

Нет, мы, конечно, всегда можем что-то померить – что-то с чем-то сравнить и получить какое-то число. Хоть массу антиматерии, хоть все натуральные числа, хоть количество зодиакальных знаков. С этим нет проблем. Но число – это абстракция, это не ответ.

Каждая физическая формула содержит загадочные «постоянные» и «константы» – например, космологическая постоянная Эйнштейна, постоянная Планка, скорость света. Но что это? Просто искусственные дополнения, которые необходимы, чтобы формула работала. А что за ними стоит?.. Мы можем только строить предположения.

Да, есть цифры, полученные в исследованиях и экспериментах. И существует множество теорий, которые предлагают, как эти цифры можно было бы интерпретировать. А если теория даёт предсказания, которые затем подтверждаются в следующих экспериментах, мы ею пользуемся.

И да, можно взять любой аспект физики отдельно и попытаться его более-менее разумно объяснить.

В конце прошлого века ведущие физики-теоретики со всей серьёзностью обсуждали тезис о «конце науки». Мол, мы подошли к краю познания, а там дальше – всё, конец, не видно ни зги. Остаётся только полагаться на все эти вписанные в наши формулы «постоянные» и «константы».

Мы находимся под гипнозом научной объективности и продолжаем игнорировать замечательного Курта Гёделя с его изумительной, математически строгой «теоремой о неполноте»: «в любой достаточно мощной формальной системе существуют утверждения, которые невозможно ни доказать, ни опровергнуть, оставаясь в пределах этой системы».

Любая научная система строится на допущениях – неких аксиомах, которые самой этой наукой не могут быть доказаны.

Это допущения, о которых мы договорились «на берегу» и которые просто более не оспариваем.

Но что это, если не радикальный довод в пользу иллюзорности любых наших представлений об «объективном мире»? Хотя, конечно, лучше об этом даже не думать, потому что в противном случае у нас посыплется не только «политика», но и вообще все наши представления о мироустройстве.

Понимаю, что сейчас кто-то хватается за голову и кричит – «Боже, что он несёт?!» Но если попросить оголтелых сциентистов, превратившихся в новый вид религиозной секты, дать внятные объяснения… Последуют лишь охи-вздохи с закатыванием глаз или же поток сознания, паразитирующего на специальной терминологии.

И дело не в том, что физические явления – миф, мир сотворил «добрый Боженька», мы не летали на Луну, Земля плоская, а с вакцинами распространяются чипы. Если кто-то продолжает рассуждать в этом духе – пожалуйста, никогда не читайте моих книг, это вас будет только расстраивать.

И ответ на него предельно прост: мы можем создать массу отдельных изумительных лайфхаков, которые будут работать в одних случаях, но окажутся совершенно бесполезными в других.

И, поскольку по основной специальности я врач, меня это устраивает. У врачей на кону всегда человеческая жизнь, так что мы традиционно придерживаемся принципов философии прагматизма. А в ней всё просто: ищите то, что работает, но никогда не претендуйте на истину в последней инстанции и не пытайтесь быть святее Папы Римского.

Да, можно не замечать слона в комнате и продолжать отнекиваться – мол, «всё-таки», «если посмотреть с другой стороны», «всё не так однозначно».

Физика показывает нам границы нашего «объективного» познания. Но как нам относиться к духовным традициям, которые тысячелетиями посягали на исследование нашей внутренней реальности?

Конечно, «с научных позиций» критиковать конкретные религиозные тексты – много ума не надо. Понятно, что они имеют значение в рамках определённой культурной традиции. Потому оспаривать их – значит вообще ничего не понимать в феномене религиозной веры.

Впрочем, ни один серьёзный учёный не будет опровергать и духовный опыт. Это так не работает. Тем более если этот опыт воспроизводится уже не одну тысячу лет и независимым образом – под разными именами и в разных культурах.

И с этой точки зрения теоретики и практики «духовного» в разные времена и на разных континентах приходят к поразительно схожим выводам.

Возьмите, например, христианских гностиков с их поиском «искры божественного света» внутри человека, суфиев, растворяющихся в божественном единстве с Творцом, буддистов с их концепцией «пустотности» и иллюзорности личного «я». Добавьте древнеегипетские и древнегреческие мистерии, учение Пифагора о числовой природе реальности, зороастрийское видение борьбы света и тьмы, индуистское представление о майе как иллюзорности проявленного мира.

Если мы уберём символику, атрибутику, вынесем за скобки мифологические сюжеты, то что останется в сухом остатке?

Прежде всего, общее описание духовного опыта:

Возможно, это просто особенность нашего мозга – создавать именно такие паттерны восприятия в определённых условиях.

Но тогда возникает вопрос: почему эти состояния сознания оказываются столь труднодостижимыми для большинства людей? Как тибетским монахам удаётся десятилетиями пребывать в медитации, а исихастам – в непрерывной молитве? Как просто физически выдерживает вестибулярный аппарат духовный танец суфиев?

И даже если всему этому можно найти логическое объяснение, сослаться на нейрофизиологические эффекты, то почему доступ к этому опыту требует тотальной трансформации существа человека? И почему, даже однажды пережитый, он радикально меняет человеческую жизнь?

Насколько правомерно всё это игнорировать?

Нильс Бор

Эрвин Шрёдингер

Вернер Гейзенберг

Вернер Гейзенберг, сформулировавший «принцип неопределённости», отмечал:

Роберт Оппенгеймер

Дэвид Бом

Почему же именно физики-теоретики, эти жрецы точной науки, оказались так близки к мистическому мировоззрению?

Вольфганг Паули

Фритьоф Капра

Дэвид Натт

При этом на фМРТ-снимках было отчётливо видно, что главная из наших базовых нейронных сетей – дефолт-система мозга – работает так, словно подопытные переживают состояние тяжёлого психоза, то есть острого приступа шизофрении.

И сейчас мне всё это интересно с сугубо методологической точки зрения…

Но что в таком случае мы познаём?

Не познаём ли мы просто собственное познание, которое и создаёт мир, в котором мы себя обнаруживаем?

И что это тогда, если не deepfake?

Итак, наше введение подходит к концу… И что мы имеем?

С точки зрения современных нейронаук, наше восприятие реальности, мягко говоря, не объективно. Сам «объективный мир» тоже на поверку – иллюзорен, а сфера «духовного» – и вовсе весьма умозрительна.

Не находите, что у нас есть некоторые поводы для беспокойства? Как по мне, это ещё слабо сказано.

Понимаю, что никого всерьёз не напугали ни предсказанная эпоха информационной дебильности, ни мои увещевания по поводу нарастающего цифрового аутизма, ни Третья и Четвёртая мировые войны, о которых я писал ещё до всех известных событий.

Всё это уже случилось – мы видим это в исследованиях и новостных сводках. Но подавляющее большинство – так и продолжает прекраснодушно «чилить» (что бы это ни значило), глядя в «чёрное зеркало».

Мы столкнулись с кризисом, который за всю свою историю наш вид никогда не переживал. Цивилизационные кризисы, конечно, случались и раньше: империи рушились, культуры исчезали, целые народы растворялись в истории.

Но это всегда были внешние по отношению к конкретному человеку кризисы – войны, природные катастрофы, экономические потрясения. Даже великие научные и технологические революции меняли лишь способ жизни людей, не затрагивая их существо.

Сейчас всё иначе.

И тут как нельзя кстати наука решила нас подбодрить – мол, ребята, мы стали сомневаться в реальности ваших «я» и того мира, на который они смотрят из ваших глаз.

И мы правда продолжим считать, что это не вопрос к нам, а философская абстракция и просто научная головоломка? Попробуем привычно отмахнуться? На дворе кризис «человека» как такового. Что, мягко говоря, невесело, учитывая ту самую – «Четвёртую мировую войну».

Сверхмощный искусственный интеллект уже появился на свет. Он, конечно, ещё молод, выглядит зелёным и бестолковым. Но, учитывая темпы его развития, нам не следует питать иллюзий – выпускные в его детском саду дадут фору нашим Академиям наук.

И дело не в том, что все остальные погибнут в адском пламени или умрут от голода. Нет, до этого дело, как мне представляется, не дойдёт. Проблема не в наивных страшилках из голливудских блокбастеров – не будет работы, роботы взбунтуются и т. п. Всё это чушь.

И именно это должно напугать нас до жути – до мурашек, до оторопи, до холодных пяток и застрявшего в груди крика.

Нет, речь вовсе не об «экзистенциальной тоске» из философии первой половины ХХ века. Тогда человек хотя бы осознавал бессмысленность своего существования – и в этом осознании, как писал Жан-Поль Сартр, Карл Ясперс или Эрих Фромм, – парадоксальным образом находил свободу.

Но теперь мы лишаемся даже этой возможности. Теперь нас ждёт нечто куда более жуткое – Цифровое Ничто, в котором нет места ни подлинному отчаянию, ни чувству внутренней свободы – только бесконечное скольжение по поверхности искусственных смыслов.

Мир, где больше нет ни внутреннего, ни внешнего – только нескончаемый фейерверк образов, лайков, репостов, трендов.

Не пугает? Нет, мы даже не смотрим в эту сторону. Глядя на треснувший изнутри мир, мы утешаем себя наивными баснями, что ничего особенного, ещё всё наладится, пронесёт.

Мол, мало ли случалось с человечеством странных историй? Ничего, переживём! Не нервируйте нас!

Мы продолжаем свой крысиный забег в надежде на новые социальные достижения – карьерный успех, общественное признание, финансовое благополучие. Мы даже не заметили, что забег давно окончен, реальность осталась позади, а мы лишь крутим барабан в колесе цифровой иллюзии.

Мы смотримся в чёрные зеркала своих смартфонов, как в порталы нового дивного мира. И в них – не мы, а тщательно сконструированные аватары – fake поверх deepfake. Но если это происходит со всеми, то кто там настоящий? Где искать хоть какой-то намёк на подлинность?

Молодые люди уже и не знают, что вообще-то из цифрового лабиринта есть выход. На последних американских выборах комиссии столкнулись с неожиданной проблемой – многие молодые избиратели не знали, как ставить подпись на бумаге. Ну и правильно… А зачем, если есть Face ID?

И дело, разумеется, не в утрате навыка ставить закорючку на бланке – право, этому трюку и циркового зайца можно обучить. Дело в том, что наше сознание уже неотделимо от технологической дыры, затягивающей нас в предельную пустоту, – социальные контакты с виртуальными людьми, пропитавший всё маркетинг, иллюзорные образы счастья…

На протяжении тысячелетий мы были частью системного галлюциноза – и это нормально, такова задумка природы.

Мир уже окончательно разделился на три группы людей.

К первой, немногочисленной, принадлежат те, кто пытается удержать власть над технологиями.

Впрочем, у них лишь иллюзия контроля над хаосом. Они участвуют в самой конкурентной в истории человечества войне на правах штурманов сошедшей с ума боевой машины, что на бешеной скорости мчит в эпицентр надвигающегося цивилизационного торнадо.

Нет, им не позавидуешь! Но они, по крайней мере, сохранят понимание, в каком глубоком сне – цифровом наркозе – уже находится всё прочее человечество. На какое-то время у них ещё сохранится понятное дело жизни.

Дело пустое и глупое – держаться за власть, которой уже нет, но, поверьте, даже такая цель выглядит лучше, чем ничего. Ведь всем прочим в лучшем случае будет предложен плен Цифрового Ничто. И это вторая, самая многочисленная группа.

Подсевшие на цифровой наркотик «дешёвого дофамина», как сомнамбулы, погрузятся в пограничную зону, потеряв всякую способность различать явь и грёзы. Их сознание будет парализовано цифровыми протезами, а социальная ткань, которая только и делает нас людьми, будет заменена цифровыми агентами.

Третья группа, весьма, надо полагать, незначительная, – это те из нас, кто сможет увидеть и иллюзорность крысиных бегов в беличьем колесе цивилизации и тупиковость прожигания жизни во всё расширяющемся цифровом мареве.

Поэтому сейчас я скажу парадоксальную вещь…

Подобно тому, как человек, осознавший, что он видит сон, обретает удивительную свободу внутри этого сна, так и человек, осознающий непроницаемую природу deepfake-реальности, может внезапно найти дверь к подлинному бытию.

Это странно и противоречит здравому смыслу, но именно риск тотальности надвигающейся цифровой иллюзии и шепчет нам:

«Проснись!»

Вы наверняка почувствуете это…

Постоянное внутреннее напряжение, которое не отпускает даже в моменты кажущегося благополучия. Смутную тревогу, живущую где-то на грани сознания. Ощущение, что что-то не так, хотя внешне всё вроде бы в порядке.

Это симптомы личностного кризиса, который переживает буквально каждый современный человек. У разных людей он проявляется по-разному.

Кто-то ощущает себя потерянным в череде бесконечных дел и обязательств. Кто-то вынужден постоянно за что-то бороться. Кто-то испытывает хроническую усталость, внутренне опустошён – словно выгорел изнутри. Кто-то мучается от ощущения бессмысленности всего происходящего или страдает от невозможности найти своё место в постоянно меняющемся мире.

Мы пытаемся заглушить это состояние – работой, развлечениями, отношениями, достижениями. Ищем себя в новых увлечениях, путешествиях, духовных практиках. Меняем работу, партнёров, города, даже страны – в надежде, что где-то там мы наконец почувствуем себя собой, обретём внутреннюю целостность.

Но облегчение, если оно и приходит, всегда временно. Почему? Потому что все эти попытки – лишь способы укрепить иллюзию нашего «я», которая и является источником страдания.

Можно продолжать прятать голову в песок, но мы не можем устранить оказываемое на нас влияние. Искусственный интеллект уже показывает, что может мыслить и творить не хуже нас. Социальные сети превращают нас в набор цифровых следов и реакций. Глобальные потрясения разбивают все наши представления о стабильности и предсказуемости мира.

Поэтому, хочешь или не хочешь, ты должен ответить себе на три вопроса.

Во-первых, в чём наша внутренняя уникальность и ценность, если она в принципе воспроизводима машиной?

Во-вторых, есть ли у нас шанс на подлинность, на что-то настоящее и действительное в новом цифровом мире?

Наконец, в-третьих, если всё настолько непредсказуемо, возможно ли вообще как-то контролировать свою жизнь?

Нам не уйти от этих вопросов. Кризис человеческого, с которым все мы столкнулись, – не насморк, который сам пройдёт через неделю. Вот почему мы приступаем к сложной задаче понимания собственной природы.

Кто мы такие, как работает наше «я» и почему жизнь приносит нам столько страданий?

Представьте на мгновение, что у вас нет «я»…

Какой бы в этом случае была ваша жизнь? Понимаю, это сложно представить. Но поверьте, если бы получилось, то эффект был бы просто потрясающим: вы удивились бы тому, насколько прекрасна наша жизнь!

Без «я» мы не могли бы испытывать боли от обид, не тревожились бы из-за пустяков, не страдали бы от депрессии. Нас бы не мучила несправедливость, отступили психологические проблемы. Мы не искали бы смысла жизни и не боялись бы смерти.

Поистине замечательная жизнь! Остаётся лишь сожалеть, что она нам недоступна… Но что если я вам скажу, что шанс есть?

Сама постановка вопроса, конечно, вызывает недоумение: если у нас нет «я», то почему мы настолько явственно его ощущаем? Абсурд, согласен. Я бы и сам под этим не подписался. Если бы не одно «но»…

Если мозг что-то галлюцинирует, это ещё ничего не доказывает. В этом смысле наше «я» похоже на фантомную боль – состояние, когда человек, лишившийся конечности, продолжает её чувствовать. Боль абсолютно реальна, но у него болит то, чего нет. Как возникает этот эффект?

Каждая наша конечность имеет специфическую «проекцию» в мозге – конкретные нейронные ансамбли, которые создают те ощущения, что мы испытываем в руках и ногах.

Мозг не может понять, что же пошло не так: нейронная проекция – есть, а рецепторы молчат? И наш мозг начинает галлюцинировать – создавать ощущения в отсутствующей конечности. Ноющая боль, чувство стягивания, онемения или мышечного спазма… Конечности нет, а вы это испытываете.

Каково это?! Поверьте, пугающее ощущение. Мне приходилось работать с ампутантами, но я и сам испытывал нечто подобное… Вообще, это уникальная особенность того паралича, которым я переболел в свои двадцать с небольшим лет.

Сначала ты переносишь обычный грипп, который чуть повреждает миелин – вещество, которым укутаны наши нервные окончания. Твоя иммунная система перестаёт узнавать собственные клетки оболочки и начинает их атаковать. Нервы, лишённые этого – миелинового – кожуха, умирают буквально за пару дней.

То есть мозг и тело как бы разъединяются. И то, и другое вроде бы даже в норме, но кабели, которые должны их связывать, отсутствуют. Как правило, смерть наступает вследствие паралича грудной клетки уже в первые дни болезни.

Единственный способ спасти пациента – срочно заменить плазму крови и подавить иммунную систему. Если это срабатывает, то спустя какое-то время начинается долгий процесс восстановления: новенькие нейронные отростки должны постепенно прорасти от мозга к местам, так сказать, своей прежней дислокации. Ну а растут нервные окончания со скоростью около двух миллиметров в сутки.

Мои парестезии (так называются эти аналоги фантомных болей) были удивительными! Больше всего мне запомнилось ощущение, что у тебя вместо ног резиновые грелки, набитые стеклом. Не знаю, как иначе это объяснить, но вот чувство именно такое.

Но самым неприятным был, конечно, «танец ног». Нет, сами они пластом лежали на кровати, но я физически ощущал, как они танцуют в воздухе. Это чем-то напоминало упражнение «велосипед», когда ты из положения лёжа крутишь педали. Только вместо ног у тебя как будто бы щупальца осьминога – без суставов, да ещё непонятной длины.

Прекратить это безобразие можно было с помощью простой хитрости – если я смотрел на ноги, то их «танец» прекращался. Есть одно «но» – в таком состоянии чрезвычайно трудно заснуть… А спать из-за общей слабости хочется немилосердно. Поэтому, когда я в очередной раз проваливался в забытье, ноги тут же шли в пляс и будили меня.

В общем, было весело, но существенно другое: важно, что наши ощущения – это только наши ощущения.

Нечто подобное, к слову, происходит с нами постоянно. Возьмём для примера ваши чувства по отношению к другому человеку. Вы эти чувства реально испытываете – хоть любовь, хоть ненависть, – но не к нему, а к его образу в вашей голове. А кто создал этот образ, эту «проекцию» в мозге? Вы. То есть ваши чувства к другому человеку – это в самом фундаментальном смысле вовсе не к нему чувства. Вы не с ним в этот момент в отношениях, а с самими собой!

Вот вы чувствуете сейчас свою пятую точку? Скорее всего, нет. Но я спросил вас, и вы почувствовали – ваш мозг создал соответствующее ощущение. Мол, да, есть такая точка, сидит в кресле, и ей джинсы жмут. Секунду назад у вас не было этих ощущений, и вот они – вуаля! Есть связь с реальностью? Есть. Но какая?..

Итак, мозг создаёт всё, с чем мы в принципе имеем дело: все наши чувства, ощущения, мысли и переживания. В таком случае что ж странного в том, что он создаёт у нас и чувство нашего «я» – эту весьма привилегированную галлюцинацию?

Но значит ли, что оно – это «я» – у нас и в самом деле есть? Нет, не значит. А вот найти его не получается от слова совсем. Нейробиологи с ног сбились, а этот венец творения так и остаётся потаённым. Весь мозг уже просветили вдоль и поперёк, но ни «я», ни «личности», ни «сознания» – ничегошеньки из этого в нём не обнаружили.

Есть ли «я» в мозге?

Какие-то области нашего мозга действительно активизируются больше других, когда мы размышляем о собственном «я». Это факт. Однако в случае когда вы движимы, например, «чувством собственного достоинства» – активизируются одни нейронные ансамбли, а если медсестра собирается сделать вам укол – другие.

При этом наш мозг производит огромный объём работы, которую, мягко говоря, трудно приписать нашему «я». По крайней мере, тому «я», с которым мы себя идентифицируем.

Странно, например, было бы считать какое-то отдельное подкорковое образование нашим «я». Однако именно такая структура (гиппокамп) и пострадала у моего незадачливого соседа по реанимации, в результате чего его личность фактически испарилась.

Или, например, есть в мозге так называемое височно-теменное сочленение. Это уже кора мозга, и это уже больше похоже на «я». Но активность в этой области мозга повышается, когда мы думаем о себе в связи с другими людьми. Можно это назвать нашим «я»? И да, и нет.

И подобных «мест» в мозге, поверьте, с избытком! Однако же мы приглядываемся – и снова это какой-то набросок к нашему «я». Какой-то элемент, состояние, а не «я», каким оно нам представляется.

Да, у нас есть «я-концепция», но это совершенно ненадёжная вещь.

Одно дело вы, например, рассказываете о себе на собеседовании в качестве соискателя рабочего места, и другое – говорите так же о себе, но в кабинете психотерапевта. У вас будут активизироваться разные области мозга – то есть это опять лишь какие-то фрагменты, осколки вашего «я».

О себе вообще всё, что угодно, можно думать… Будучи психиатром, мне приходилось общаться и с «Господом Богом», причём не одним, и с представителями «инопланетных цивилизаций», и бог знает с кем ещё. Наш мозг может такие «я» придумать, что диву даёшься! Ну а создать фикцию «я» – и вовсе проще простого.

При этом человек, страдающий шизофренией и считающий себя «Богом», не удивляется, например, своему пребыванию в психиатрической больнице. Хотя что он там делает? Странно же! Но пациентов это совсем не смущает. У каждого есть своё «логичное» объяснение этому парадоксу: одни говорят, что это вовсе и не больница, другие – что у них тут миссия, третьи – что это их испытание и т. п.

Конечно, у нас есть тело, имя, юридические документы, начиная со свидетельства о рождении. Мы включены в какие-то отношения с другими людьми, обладаем каким-то статусом – мать/отец, сын/дочь, начальник/подчинённый. Есть, наконец, мнение других людей о нас.

Но разве всё это и в самом деле мы? Кожа да кости и что бабушка на скамейке у подъезда сказала? Ну нет же! Мы ощущаем себя иначе, мы для себя, как сказали бы философы, «проблематизированы».

Мы определённым образом относимся к себе, как-то сами себя осознаём, переживаем из-за того, что у нас что-то не получилось, что нас не оценили по достоинству, что мы на самом деле не то, что о нас думают, и т. п. По факту, мы столько топчемся вокруг нашего несуществующего «я», что буквально вытаптываем, проминаем в себе его след…

Потом же, глядя на эти «следы» неведомого «снежного человека», мы и восклицаем – ну точно, он есть! Должен быть! След-то – вот он, полюбуйтесь! Если у нас есть «мнение», «личные границы» и нам рассказывают про «саморазвитие» с «самореализацией» – это ещё не значит, что там у нас где-то внутри прячется какое-то «я».

Хотя, конечно, эта иллюзия поддерживается идеализированными образами из медиа, блогерами в социальных сетях. У них, как кажется, полный порядок с «я». Только у нас почему-то «быть собой» не получается… Удивительно, правда? Что же нам мешает?

Глупо, наверное, в сотый раз это повторять, но звёзды и блогеры (со всем уважением!), их успехи и самореализация – это лишь красивая картинка, рекламный плакат. Но если это всё – fake, то что мы сами для себя, слепленные по этим образцам, представляем?

Самый настоящий deepfake.

Ведь фикция «я» – это не просто наши представления о себе. Все эти представления вторичны. В их основе – ничто иное, как требования к другим людям. Или, если помягче сказать, ожидания от них.

Мы хотим, чтобы нас любили, уважали, считали хорошими, понимали. Это нормальное желание стайного животного. Только вот у нормального стайного животного нет «я-концепции», и потому оно не страдает так, как мы с вами научились. Нет у них слёз жалости к самим себе, как, впрочем, и слёз умиления от осознания собственной значимости, а у нас – с избытком.

И вот отсюда это желание – как-то предъявить своё «я» на общее обозрение – мол, вот оно, давайте, проявите уважение! Однако же, как только мы пытаемся его проявить или предъявить, оно словно бы улетучивается – исчезает, теряется, прячется. Обернёшься… И нет его.

Неприятное ощущение…

Всё выходит как-то криво-косо, странно и неубедительно. И мы снова и снова заходим на очередной круг – «понять себя», «разобраться в себе», «стать сильным», «быть верным себе», «делать только то, что хочешь».

Но всё как будто провисает над какой-то бездной, проваливается. И от этого ощущается какое-то надсадное, неустранимое страдание. Вроде столько мы бились за себя, за своё «я», за своё «право», за свою «личность» и в раннем детстве, и в школе, и в отношениях. С таким трудом мы утверждали себя и своё место в мире… А предъявить или хотя бы изъяснить – не можем.

Да, фикция «я» не безобидная штука. И если бы не моя профессия, не мой психотерапевтический опыт, то, поверьте, я бы даже не взялся кого-то разубеждать на этот счёт. Но она – оплот наших страданий, наша «фантомная боль», и потому мы просто обязаны раскрыть этот дьявольский подлог.

Новорождённый не осознаёт границ своего существования – для него ещё нет разделения на «внутреннее» и «внешнее», на «прошлое» и «будущее», на «я» и «мир». Он сам – это непрерывный поток ощущений, в котором растворено всё его существо.

Мозг заперт в черепной коробке, он полностью отрезан от мира и получает сигналы от бесконечного числа датчиков – клеток-рецепторов. Они есть на коже, на слизистых, на внутренних органах.

Каждый из этих датчиков, находясь на своём месте, не делает ничего особенного – он или возбуждается, или нет. По «кабелям» нервов эта информация поступает в мозг. И сначала это просто неразличимый шум.

Если какие-то сигналы говорят об удовлетворении потребностей – мозг помечает это сигналы как «хорошие». Если сигнализация становится слишком интенсивной, то инстинкты оценивают их как угрозу и включается режим «тревога».

Постепенно мозг учится сопрягать поступающие от рецепторов данные с этими базовыми настройками и выстраивает целую иерархию сигналов по степени их значимости с точки зрения выживания. Это можно сравнить с инсталляцией необходимых программ на большой сервер.

Мы даже не представляем, какой объём работы должен совершить мозг, чтобы нарисовать нам этот мир. Но задумайтесь – не просто же так мозг младенца потребляет 60 % от всей той энергии, которая поступает ему с пищей.

Появляясь на свет, мы даже не в курсе, что это за странные штуки, что болтаются на нас. Новорождённый не признаёт своими руки и ноги, а чтобы сделать их «своими», то есть научиться ими управлять, уйдёт ещё много месяцев постоянных тренировок.

Пока ребёнок ещё плохо видит и слышит – совсем не так, как взрослые, – и настройка этих органов чувств будет продолжаться вплоть до трёх лет. Возьмём для примера способность различать цвета. К двум месяцам мозг младенца может различать красный цвет, к трём – ещё и жёлтый, а зелёный – и вовсе лишь в четыре месяца.

Впрочем, куда важнее – разбираться со своими внутренними органами. Что я сейчас испытываю? В чём я сейчас нуждаюсь – в еде, воде, тепле? Мозг непрерывно «пингует» организм – нет ли в нём какого-то напряжения, дискомфорта? А обнаружив проблему, тут же производит спонтанную активность – вдруг случайно что-то сработает?

Так и формируется то, что современная нейробиология называет «интероцептивным эго». И это наше базовое, фундаментальное «я».

За консолидацию информации от нашего тела и внутренних органов отвечают подкорковые структуры и небольшое образование в глубине коры головного мозга, которое носит название своего первооткрывателя – островок Рейля.

Именно здесь рождается то «животное чувство», когда, например, вы вдруг оступаетесь и резко падаете. Помните, как всё в этот момент сжимается внутри? Это островок Рейля и подкорка орут: «Полундра! Спасайся кто может!»

Конечно, мы не ощущаем этого примитивного «зверька» как своё «я», но именно он определяет наше поведение и мотивации.

Всякий раз, когда мы страдаем, мучаемся, испытываем боль и прочие действительные тяготы жизни, в нас ноют занозой эти несколько миллиардов нейронов островка Рейля. Подумать только – всего лишь несколько миллиардов нейронов, а такая страстность! И такая воля к жизни…

Когда мы рассуждаем о личности, ценностях и высоких порывах, мы на самом деле говорим о системе, которая занимается контролем этого «зверька», его дисциплинированием и дрессировкой. У ребёнка, как вы знаете, с этим совсем плохо. Если он испуган, или голоден, или у него что-то болит – уговоры не помогут. «Зверёк» учуял опасность и будет биться в конвульсиях, пока ситуация не изменится.

Да, этот внутренний зверёк, с нашей – человеческой – точки зрения, немного псих.

Когда вы садитесь на диету или планируете выступить перед большой аудиторией и у вас «сводит желудок» – это он, ваш «зверёк». Когда вы не можете остановиться, прокручивая ленту с глупыми, но смешными видосиками, – это он. Когда вы сталкиваетесь в тёмном проулке с неприятным гражданином и словно бы сжимаетесь изнутри – это он, ваш «зверёк», жадный до дофамина.

Мы привыкли думать о себе возвышенно – «личность», «я человек, я право имею!» и т. д.

В своей основе «Венец Творенья» и «Царь Природы» – это сгусток желания жить, точнее – просто выжить.

Конечно, весь трусливый стыд островков Рейля будут скрывать нависшие над ними огромные полушария головного мозга. В них расцветут прекрасные картины, живописующие величие нашего с вами индивидуального «я», «личности». Но это – лишь одежды для весьма себе голого короля.

Однако именно из-за необычайной чувствительности, реактивности, можно даже сказать нервности нашего телесного «я» нам так трудно признать, что у нас нет личности. Это самая настоящая клетка.

И, как бы ни изощрялся наш разум, мы пленники своей физиологической тюрьмы: едва у нас засосёт под ложечкой – то есть в той самой островковой доле, – всякая позолота с нашего «я» слетает безвозвратно.

Оно не только включает в себя несуществующее, как в случае фантомных болей, но и легко распространяется на посторонние объекты.

Например, когда вам приходится расставаться с крупной суммой денег, зачастую виртуальных, у вас активизируются центры боли в той самой островковой доле. Словно бы от вас что-то физически отрывают.

Или когда вы ведёте машину, вы чувствуете её габариты, как продолжение своего тела. Слепой воспринимает трость как продолжение руки, а зрячий чувствует напряжение на конце шариковой ручки, которой пишет, хотя в ручке, конечно, никаких рецепторов нет.

Стоит отключить небольшой участок в районе заднелобной извилины, и половина вашего тела, оставаясь вроде бы вашим, перестанет вас слушаться.

Так что в этом есть даже какая-то ирония…

«Телесное я», будучи единственным наглядным воплощением нашего «я», ничем не отличается от любой другой иллюзии.

Едва освоившись в своей первой клетке – физиологической тюрьме нашего тела, – мы тут же включаемся в новую игру. Нам предстоит создать для себя новую темницу – на этой клетке будет висеть табличка: «социальное я».

Наш мозг за эти годы настолько анатомически изменился, что мы просто не можем вспомнить, что мы в детстве испытывали и переживали. Но давайте попробуем реконструировать, что с нами тогда происходило, с помощью научных данных.

В качестве метафоры лучше всего использовать феномен «броуновского движения». Это загадочное явление было случайно открыто британским ботаником Робертом Броуном.

Роберт Броун

Конечно, Броун ошибся. Как потом выяснилось, и ключевую роль в этом сыграл уже Альберт Эйнштейн, частицы пыльцы двигались под увеличительным стеклом его микроскопа вовсе не сами по себе. Они испытывали на себе воздействие невидимых глазу Броуна молекул воды.

Да, нам может казаться, что движение какого-то объекта происходит спонтанно, как бы исходит из этого объекта. Но это далеко не всегда так.

Марионетка приводится в движение невидимыми нитями кукловода, скрытого от зрителя за ширмой.

Его толкают, с одной стороны, внутренние напряжения организма – голод, усталость, дискомфорт. С другой стороны, он находится в постоянном взаимодействии с другими людьми, от которых зависит, что с этими его напряжениями будет происходить.

Нам кажется, что уже с первых месяцев жизни ребёнок – «личность». Но в его поведении нет ещё ни нашего сознания, ни очерченных намерений. Просто в один момент в нём происходит то, что заставляет его плакать, а в другой – то, что вызывает у него двигательные рефлексы или смех.

Майкл Томаселло

К стыду всего нашего с вами – разумного – вида, до трёх лет шимпанзе справляются с такими квестами куда лучше человека.

Так что, когда мы говорим «обезьянничать», мы кривим душой и слишком переоцениваем обезьян. Правильнее было бы говорить «человечничать» – потому что именно наши дети демонстрируют невероятную способность к социальному копированию.

Эта способность настолько сильна в нас, что мы фактически начинаем жить в мире социальных отношений ещё до того, как осознаём себя в нём. Но это именно копирование, в этом нет никакой осознанности.

Они для него просто функциональные устройства для достижения целей.

Посмотрите, как дети играют «в маму» со своими куклами. Это набор стандартных действий: покормить, уложить спать, поругать, похвалить. За этими действиями нет внутреннего мира «мамы» – её чувств, мотивов, переживаний. Ребёнок просто копирует внешний рисунок поведения.

Так же малыш репетирует и свои первые социальные роли, играет не только «в маму», но и «в доктора», «продавца». Все эти игры показывают удивительную наивность детского восприятия социального мира. Ребёнок кормит куклу, делает ей укол, раскладывает игрушечные продукты. Но за этими его действиями нет понимания внутреннего содержания этих ролей – мотивов, ответственности, сложности.

Но как в таком случае происходит загадочный переход от имитации – «человечничанья» – к пониманию ребёнком своего места в социальном пространстве?

Ключевой фактор здесь самое сложное слово из всех – «я».

Задумайтесь, откуда ребёнок может узнать, что значит слово «я»?

Обычно он слышит, когда слово «я» используют другие люди, применительно только к самим себе.

Конечно, ему говорят: «Как ты спал?» Но тогда ребёнок должен был бы решить, что он – это «ты», ведь именно так к нему обращаются. Мама говорит малышу: «Я тебя люблю». Папа, входя в квартиру, сообщает: «Я пришёл». Слово «я» всегда принадлежит кому-то другому.

Даже своё имя ребёнок сначала использует в третьем лице: «Маша пошла», «Саша пи-пи» и т. п. Что вдруг в нас меняется, из-за чего мы начинаем говорить от первого лица?

Лев Семёнович Выготский

Ребёнок становится абсолютно несносным. Он постоянно перечит взрослым, сопротивляется любой попытке о чём-то с ним договориться. Он словно превращается в главного дипломата Советского Союза, которого иностранцы называли «мистером „Нет“».

Он всё делает наперекор, капризничает: «Не хочу! Не буду!» Это становится его любимой позой. И родители часто в ужасе: куда делся их послушный малыш? Но он никуда не делся, он, напротив, только стал появляться.

Наше «телесное я» легко приголубить и убаюкать, но сейчас эта «животная самость» отходит на второй план. А на первый уверенно и агрессивно выдвигается нарождающееся «социальное я» ребёнка.

Но как его проявить, как о нём заявить, если не через противопоставление себя другим?

И если на уровне «телесного я» мы были фактически растворены в происходящем, жили вне времени, моментом, то сейчас мы приступаем к построению «личных границ» – подобно барону Мюнхгаузену, хватаемся за волосы и вытаскиваем себя из болота.

В этом есть, конечно, особая ирония – наше новое «я» возникает именно в отношениях с другими людьми, но через протест, через конфликт с ними. Без других людей у ребёнка просто не может появиться «я», но появляясь, он противопоставляет себя другим.

То есть, чтобы стать социальным, мы должны противопоставить себя социальному – провести между ним и самим собой границу.

Наше «социальное я» в буквальном смысле представляет собой результат борьбы – как во внешнем мире, так и с самими собой. Это борьба между желанием власти и признанием, страхом и бессилием, между потребностью в любви и самозащитой.

Альфред Адлер

Да и как иначе? Он ведь в ней один – другие люди для него пока существуют только как функции. Он абсолютно уверен в своей правоте и непогрешимости, а посмотреть на себя и своё поведение со стороны ещё в принципе не может. Любая критика, любое ограничение или хотя бы недостаточное внимание воспринимается им как вопиющая несправедливость. Мир не пляшет под его дудку – какая непочтительность!

Он не может сам удовлетворить большинство своих потребностей, не может контролировать происходящее с ним и вокруг него.

Его зависимость от значимых взрослых – это теперь не только физиологическая потребность, но и потребность в принятии, одобрении, добром отношении, поддержке, безусловности любви. А где найти на это силы родителям, уставшим от бесконечных препирательств своего ещё совсем недавно милого чада?

Поэтому в нас, а все мы через это прошли, разворачивается поистине эпическая драма.

Представьте: вы ощущаете себя самым важным существом во всей вселенной, но при этом вы совершенно беспомощны и зависимы от других людей. Как справиться с этой невыносимой тревогой? Ответ на этот вопрос сформулировала в своё время другой выдающийся психоаналитик – Карен Хорни, автор знаменитого термина «базальная тревога».

Карен Хорни

Кто-то из детей, согласно Хорни, пытается всеми средствами заслужить одобрение, выглядеть идеальным, послушным: «Если я буду очень-очень хорошим, то, может быть, они наконец увидят, какой я на самом деле замечательный?» Эта стратегия часто превращается в изматывающий перфекционизм, в вечную погоню за недостижимыми стандартами.

Другие дети пойдут по пути сопротивления – через упрямство, активное непослушание, агрессию: «Раз вы не видите, какой я особенный, я заставлю вас это почувствовать!»

Эта линия поведения может закрепиться в виде протеста против любых авторитетов. Уже во взрослом возрасте такие дети испытывают трудности при создании близких отношений, потому что просто боятся зависимости.

Третья стратегия попытки сохранить своё уязвимое «социальное я» – это манипуляции. Такие малыши становятся стратегами, разыгрывающими сложные социальные спектакли: «Если я не могу получить то, что хочу, напрямую, я найду обходной путь!» Именно таким образом закладывается паттерн будущей неискренности в отношениях. Вырастая, такой ребёнок будет манипулировать окружающими не потому, что хочет, а потому, что по-другому просто не умеет.

Наконец, кто-то из детей просто уходит в свой внутренний мир – где можно быть одновременно всемогущим и неуязвимым: «Раз в реальном мире мне не находится достойного места, я создам свой собственный!» Такой ребёнок, став взрослым, часто замыкается в себе и своих фантазиях – по сути, сбегает от других людей, если не физически, то по крайней мере психологически.

Впрочем, и психологи, и психоаналитики, рассматривая подобные «детские конфликты», как правило, упускают существенную деталь. Важно понимать, что то или иное поведение ребёнка является ещё и провоцирующим фактором…

Родители просто были вынуждены как-то на эти детские защитные стратегии реагировать. Право, вряд ли они их не замечали, и в большинстве случаев сила действия рождала силу противодействия. Своими реакциями родители демонстрировали ребёнку своё отношение к нему.

В большинстве семей возникает своего рода патологическая петля: чувствуя свою уязвимость, ребёнок как-то защищается, а родители злятся. Ребёнок принимает это на свой счёт, ему кажется, что его не принимают, не любят, и усиливает свои психологические защиты.

Ребёнок – страдающий, раздираемый внутренними противоречиями, борьбой между попытками самоутверждения и желанием заслужить любовь – получает в ответ наказания, родительский шантаж, дистанцирование и другие манипуляции под вывеской «воспитание».

И именно эти родительские реакции оказывают наибольшее влияние на формирование нашего «социального я». Ребёнок, не способный оценить подобную психологическую ситуацию хоть сколько-то объективно, просто вынужден смотреть на себя глазами других – значимых для него взрослых.

Да, он внутренне не согласен с их оценками, но куда денешься с подводной лодки? Ты уверен, что ты хороший и заслуживаешь любви. Но нас постоянно убеждали в обратном. На этом противоречии и формировалось наше самовосприятие. Отныне и навсегда это станет нашим внутренним маятником, что толкает нас то в одну, то в другую сторону.

Тебе говорят, что «ты молодец», и внутри тебя радость от ощущения собственной ценности. Тебе говорят, что ты «позор семьи», и ты чувствуешь гнев, негодование и бессилие. Мало-помалу, вопреки твоему желанию, в тебе зреет чувство глубокой ущербности, уязвимости. И как потом это из себя изжить?

Сама твоя психика оказывается преломляющей призмой, через которую всё воспринимается в соответствующем свете: мир к тебе несправедлив, он опасен, людям нельзя доверять, особенно если они ещё и признаются тебе в любви.

«Ты всё делаешь неправильно!», «Ты как твоя мать/отец!» или что-то попроще – «Почему ты такой тупой?!». Шаг за шагом в нас зреет тотальная неуверенность в себе – изнутри самого себя уязвлённое «социальное я».

В этом ужас и парадоксальность нашего «социального я»: мы смотрим на себя глазами других, оцениваем себя – по их меркам, судим себя их судом, но делаем это сами.

Мы не можем быть уверены в себе, пока не получим одобрения извне. Но никакое внешнее одобрение не способно заполнить нашу внутреннюю пустоту, которая ощущалась нами на момент возникновения в нас этой клетки под названием «социальное я».

Мы можем даже стать успешными взрослыми, но где-то глубоко внутри в нас будет по-прежнему жить тот растерянный ребёнок, что никак не может решить для самого себя – «тварь он дрожащая или право имеет».

Отсюда вся наша неуверенность, которую мы пытаемся скрыть за маской компетентности. Отсюда мучительное стремление получить одобрение других, которое никогда не кажется достаточным. Отсюда страх близости и одновременно отчаянная потребность в ней.

Эти противоречия и образуют наше «социальное я»:

«А вдруг они поймут, что на самом деле я не такой умный/успешный/хороший? А что если я и в самом деле недостаточно умный/успешный/хороший?» Страх этого воображаемого разоблачения преследует человека, пока им правит его «социальное я».

С годами мы учимся, как нам кажется, всё лучше понимать других людей. Мы принимаем свои фантазии об их «внутренним мире» за правду, что делает нашу жизнь и вовсе невыносимой. Мы постоянно пытаемся предугадать, что другие люди думают о нас, как они к нам относятся, пытаемся заглянуть в их мысли.

А поэтому всё, что кажется нам «внутренним миром другого человека», на самом деле лишь образ в нашей голове. Очередная галлюцинация нашего мозга.

Мы не осознаём этого. Мы уверены, что способны понять других людей и даже знаем, что они о нас думают. Что именно? Ну, осталось вспомнить, какая галлюцинация создаёт эту галлюцинацию: как к нам могут относиться, если мы боимся собственной слабости, постоянно чувствуем свою уязвимость и не уверены в своей состоятельности?

Наше «социальное я» продолжает существовать как собственное отражение в социальных зеркалах. Сами же эти зеркала отлиты в нашем мозге и на самом деле отражают его самого – его страхи, его фрустрированные амбиции, его комплексы и патологически неудовлетворённую потребность в любви.

Мы видим себя глазами других, но на самом деле мы видим только взгляд, а не того, кто смотрит. Мы не знаем, как к нам относятся другие люди, мы всё это придумываем, галлюцинируем. А как именно, учитывая нашу же тотальную социальную тревожность, догадаться несложно…

В детстве мы обожглись на социальном молоке, а теперь дуем на всякого человека, чтобы не столкнуться с собственными демонами, чтобы защитить себя от несуществующей угрозы.

Именно в такой «дружеской и товарищеской» обстановке формируется вторая клетка нашего существования – «социальное я».

Прутья клетки нашего «социального я» – это сложная система внутренних запретов, страхов и психологических защит. Они растягивают нас на социальной дыбе. И хотя кажется, что тут у нас больше пространства для манёвра, это же наше «я»… От него не убежать.

Представьте такой эксперимент… Маленьким детям показывают картинку странного существа, прибывшего с далёкого острова. Им рассказывают, чем оно питается, чем любит заниматься, как себя ведёт. После этого детям показывают другую картинку, на которой изображено другое существо, внешне совершенно не похожее на первое. Но говорят, что все его «внутренние черты» такие же – те же привычки, тот же характер.

Как вы думаете, к какому умозаключению придут дети – это одно и то же существо или два разных?

Сьюзан Гельман

Ирония состоит в том, что никаких «внутренних» характеристик дети не видели – им о них, по сути, просто наврали, ну или добросовестно выдумали. Однако эта выдумка оказалась для детей куда более значимой, чем то, что они буквально видели своими глазами.

В другом исследовании Гельман детям показывали игрушечную собаку. После её внешность меняли буквально до неузнаваемости – перекрашивали, приделывали ей крылья и т. п. Но дети продолжали упорно считать, что перед ними та самая собака.

Почему так происходит?

Впрочем, понятие «эйдос», которое в своей философской системе использовал Платон, тоже вполне подошло бы.

Платон учил, что всё в нашем мире – лишь отражение идеальных сущностей, тех самых эйдосов, находящихся по ту сторону нашего с вами обычного, земного, профанного мира. В этом, реальном для нас мире не может существовать ни идеального круга, ни, например, идеальной лошади. Каждый фактически существующий объект чем-то отличается от остальных и, главное, от идеальной формы – своего прообраза.

Она – эта идеальная форма, – как полагал Платон, и есть подлинная реальность, а вовсе не те «тени» вещей, с которыми мы имеем дело в обычной жизни. Однако же эта подлинность скрыта от нас. И если вы задумаетесь, то, уверен, тоже обнаружите эту странность…

Это выглядит вполне логичным. В конце концов, суть дела куда важнее, чем отдельные детали. Ведь так?

Но проблема в том, что суть – это то, что мы не можем определить непосредственно. Попробуйте сказать, например, в чём сущность круга? В «кружности». А той самой лошади? В «лошадности». При всей абсурдности этих ответов именно они и будут правильными. Или нам нужно будет давать этим вещам определения, которые описывали бы их отдельные характеристики – внешние, функциональные, теоретические, – но не их сущности.

Проще говоря, перед нами выбор… Или вслед за Платоном сказать, что, наверное, идеальные сущности первичны, а реальность, с которой мы имеем дело, это лишь их жалкие тени. Но тогда нас с вами причислят к идеалистам. Или согласиться с тем, что никаких сущностей на самом деле нет и мы их просто выдумываем, подобно Сьюзан Гельман. Тогда нас, наверное, причислят к эмпирикам.

Впрочем, второй вариант в принципе невозможен: любой эмпирик пользуется языком, ведь за каждым словом скрывается какая-то сущность. Нам только кажется, что во втором случае мы описываем характеристики вещи, на деле же мы просто перечисляем другие сущности. Например, «красный» – это вроде бы только признак вещи. Так? Да. Но разве, когда мы используем слово «красный», мы не обращаемся к сущности красноты? Обращаемся, и краснота – это тоже сущность.

Только тебе кажется, что ты понял «суть», но, пытаясь её описывать, ты используешь другие сущности. И так – без конца. Так есть они? Получается, что единственный способ – это создавать однокоренные слова: сущность «стула» – «стульность», «лошади» – «лошадность», «красного» – «краснота»?

Игра в слова, мираж.

Да, мы наткнулись на фундаментальную обманку deepfake-реальности, которую, если её по-настоящему осознать, рушит любой deepfake почище «Авады Кедавры» и «Трах-тибидоха».

Первым осознанным нами словом, как мы уже выяснили, было слово «я». Именно его мы произнесли первым не в режиме стохастического попугая, парадируя взрослых, а от себя – как наше личное утверждение.

До него мы лишь издавали звуки, похожие на слова. И лишь оно первым прозвучало из наших уст, пользуясь термином британского философа Джона Остина, как перформатив – то есть как слово-поступок, слово-действие.

Мы буквально опёрлись на это слово в своём внутреннем психическом пространстве. Достали, выцарапали эту мнимую сущность из глубин своего нейрофизиологического хаоса и утвердили им себя в своём бытии: «Аз есмь!»

Теперь мы начали пристальнее вглядываться в мир, разыскивая в нём новые «сущности». И эти невидимые штуки посыпались на нас, как из рога изобилия. Так мы создали всё, с чем нам с тех пор и приходится иметь дело.

Это позволяет быстро и эффективно «ориентироваться на местности»: «Мне сесть на стул? А что у вас тут стул? Вот эта штуковина? Прекрасно, сажусь».

Стул, скамейка, ящик, сидушка, подставка, выступ, пенёк, бочонок, стопка собраний сочинений античных философов – всё это может стать для нас «стулом» в зависимости от обстоятельств.

Но тогда что в этом случае вообще такое «стул»? Фикция, обозначающая нечто, что может быть использовано по определённому назначению или имеет для нас какое-то значение – воспринимается нами определённым образом (например, красное или круглое).

Давайте ещё разок… Посмотрите вокруг, что вы видите? Предметы. Не какие-то пятна света и тени, а какие-то вещи. И каждая из этих вещей – некая сущность, выраженная в слове: «стульность» стула и «чашность» чашки. Правильно? Причём даже их характеристики – например, мягкий, красивый, керамический – это тоже гипотетические сущности. Но тогда внимание: всё это – не вещи внешнего мира, а вы сами, вывернутые наизнанку.

Да и самой лошади, я полагаю, совершенно чужда идея «лошадности». Она просто живёт. Это наша проблема, что она лошадь, а не её. И уж тем более в таком положении находится «стул», «красное», «круглое» или «суть». Это просто наши, отсутствующие в действительности, изобретения.

Алексей Фёдорович Лосев

Что ж, самое время нас поздравить, мы все оказались идеалистами! Впрочем, это и не удивительно: deepfake и должен таким быть. А мы с вами, находясь в плену языка, или, как говорил психоаналитик Жак Лакан, перед «стеной языка», имеем дело только с ним – с системным фейком.

Иван Петрович Павлов

Мы не называем что-то просто «собакой» – наш мозг автоматически включает целый набор представлений о том, как с этим «чем-то» взаимодействовать, что от него ожидается, как себя вести и т. д. И как показал в своих исследованиях другой наш выдающийся соотечественник – Михаил Константинович Петров, – они существуют только в головах людей.

Это не объективное знание, хранящееся в книгах или интернете, а живая ткань смыслов, которую мы воспроизводим, передавая друг другу из поколения в поколение, как эстафетную палочку. И здесь начинается самое интересное!

Невозможно скопировать то, чего нет. Мы не можем просто перенести эту иллюзию из чужой головы в собственную. Нам приходится изобретать её заново.

Точно так же, как случилось со словом «я», которое никогда не использовалось другими людьми применительно к нам, а мы взяли и сделали это. То есть буквально переизобрели его! И дальше стали делать это со всем прочим.

Когда мы впервые услышали слово «любовь», мы его не поняли. Но постепенно, подглядывая за взрослыми, за ролевыми моделями из мультиков и книг, играя с использованием этих социальных моделей, мы стали примерно догадываться, что имеется в виду под «любовью».

Однако же что это за «любовь»? Вы можете ответить? А может ли она быть какой-то другой – например, отвратительной? Если кто-то скажет вам, что любит трупы и фекалии – как вы отреагируете? Но поверьте, люди с подобными пристрастиями существуют. Но любовь ли это? Вы не согласитесь, потому что это не ваша «любовь».

То, что значит для вас «красный», «круглый», «лошадь», «стул» и вообще любое слово, – это ваше собственное изобретение, переизобретение.

И снова оглянитесь вокруг – что у вас перед глазами? Стол, окно, диван, эта книга, сосед-пассажир в вагоне метро? Вам кажется, что это нечто действительное, но это ваша индивидуальная галлюцинация. Вы, как дети из эксперимента Сьюзан Гельман, сами их придумали, но просто не осознаёте этого.

Получается, что каждый из нас живёт в своём мире, у каждого свой deepfake. И сколько нас? Восемь миллиардов? Столько и этих иллюзорных картин реальности. А если учесть ещё наших домашних питомцев – собак и кошек? У них ведь тоже какой-то свой мир, так? А что делать с рыбками? У меня их целый аквариум… И поверьте – у каждой свой характер.

Но если мы добрались, извините, до рыб, дальше пойдут червяки и бактерии, затем вирусы, молекулы, атомы, кварки… И где мы остановимся?

Судя по всему, выходит, что так оно и есть…

И снова оглядываемся вокруг себя. Вокруг вас штуки, которые вы считаете чем-то. Почему? Потому что таковы ваши (и только ваши) представления о том, что вы считаете этими штуками. Вы предполагаете, что за этими штуками находятся универсальные сущности. Вы считаете их реальными, потому что другие люди, как вам кажется, поступают так же.

Но на самом деле даже ваши близкие, не говоря уже о бездомных котах и моих рыбах, придают тем же словам, что и вы, другие значения. Подумайте о слове «любовь» – об этой «штуке» совершенно по-разному думают ваша вторая половина, ваша мама и ваш ребёнок.

У других же – всё по-другому. У них другие значения слов, другие сущности, они воспринимают другие штуки. У каждого вообще другой мир. Но тогда получается, что всё то, что поддерживает в нас иллюзию реалистичности мира, который кажется нам реальным, – это обманка, deepfake-реальность.

Это и есть наше «сознательное я» – третья клетка, удерживающая нас в иллюзии «я».

Мы завершили наше путешествие по тем трём структурам, которые держат взаперти наше «я». Впрочем, даже не держат – они его и образуют. На каждом уровне возникают свои эффекты, а deepfake реальности становится всё более и более проработанным, а потому – реалистичным.

В его основе потребности и инстинкты, а по существу – просто организм, который запрограммирован на выживание. Этот наш «внутренний зверёк», который учится различать во внешнем мире угрозы, ищет удовольствия, избегает боли. Он – наша первая и базовая иллюзия, ведь все эти ощущения, чувства, реакции, которые мы считаем «собой», – лишь химера.

Можно назвать эту химеру, созданную нашим мозгом, как и положено, «интероцептивным эго». Можно выделить ещё «схему тела», отдельные системы органов и внутренней регуляции. Но на деле – всё это лишь сложный интерфейс управления нашим телом.

Но на деле никакой «социальной реальности» не существует. Наш социальный мир населён призраками других людей. Мы приписываем им определённые мысли, чувства, какое-то отношение к нам, создаём сложные сети воображаемых взаимодействий. Но мы не знаем, что они думают или чувствуют, – это deepfake.

Мы живем среди призраков, созданных нашим воображением, и страдаем, потому что поведение других людей и наши представления о них постоянно не совпадают. Наши ожидания не оправдываются, а мы сами остаёмся непонятными. Впрочем, это не мешает нам использовать их – воображаемые нами! – оценки, чтобы сформировать представление о самих себе.

Впрочем, эта игра в кошки-мышки с самими собой на этом не закачивается… Наше «телесное я» и «социальное я» венчаются «сознательным я». Философы ломают копья, пытаясь определить границы и феномен сознания. Но возможно лучший из них когда-то сказал: «Границы моего языка определяют границы моего мира», – и на этом можно было бы остановиться.

Да, самый изощрённый deepfake реальности возникает уже на уровне понятийного мышления. Здесь мы создаём не просто образы или ощущения, а целые миры абстрактных сущностей. Но мы принимаем эти несуществующие сущности за что-то абсолютно реальное.

Нетрудно заметить, что граница между сознанием и воображением просто перестаёт существовать. И это, без преувеличения, deepfake третьего уровня – иллюзия обретает способность порождать всё новые и новые иллюзии.

Телесный дискомфорт может вызвать социальную тревогу, которая превращается в личностный кризис и стимулирует духовные искания на пространствах понятийной deepfake-реальности. Или наоборот – абстрактная, по сути, идея, некое представление сознания легко может породить социальный конфликт. А тот, в свою очередь, отзовётся физической болью, которая затем, сделав круг, вернётся к нам душевными терзаниями.

Мы не знаем, где заканчивается одно «я» и начинается другое. Нам не понять, какая часть наших страданий исходит от тела, какая от социальных отношений, а какая от понятийного мышления. Всё слилось в единый клубок deepfake-реальности, из которого, кажется, нет выхода. Мы оказались в ловушке тройного комбо: биологического, социального и концептуального deepfake. И чем глубже мы погружаемся в эти слои иллюзий, тем труднее нам на что-то опереться…

Однако именно понимание многослойности того обмана, с которым нам приходится иметь дело, может стать ключом к освобождению. Осознав, как работают эти механизмы, мы получаем шанс покинуть иллюзорные пределы иллюзорной клетки нашего иллюзорного «я».

Весь наш с вами мир – это тотальный deepfake. Но если всё вокруг подделка, если даже наше «я» – лишь иллюзия, то существует ли вообще что-то подлинное? И главное – можем ли мы обрести эту подлинность?

Мы видим на экране компьютера образы реальности, других людей, места и события. Мы читаем тексты, находим в них смысл. Мы общаемся с искусственным интеллектом и ботами, зачастую даже не догадываясь, что это лишь алгоритмы, выдающие себя за людей.

Всё это – одна большая иллюзия: на компьютерных платах нет ни мира, ни других людей, ни смыслов, ни собеседников. Это лишь бесконечные нули и единицы кода, которые просчитываются на бесчисленных процессорах, связанных километрами оптоволоконных кабелей, опутавших Землю, а теперь ещё и космическими спутниками.

Наш мозг – это такие же миллиарды нейронов-процессоров, связанных друг с другом километрами нервных отростков и несчётным количеством синаптических контактов. Вот что реально. Но что тогда – все наши ощущения, чувства, мысли, представления о реальности и индивидуальные смыслы?

Что мы вообще такое?

После того как мы посмотрели на отдельные модусы нашего существования – «телесное я», «социальное я» и «сознательное я», – давайте попробуем понять, как это работает. Нейрофизиология позволяет нам разделить всю нашу психическую активность на четыре кластера.

Мы постоянно что-то осознаём, рассуждаем, что-то думаем и слышим внутри себя внутренний диалог, и всё, что мы сознаём, становится частью этого кластера.

На нейрофизиологическом уровне сознание производится префронтальной корой, а отвечает за этот режим работы нашего мозга – одна из трёх базовых нейронных сетей, описанных выдающимся нейрофизиологом, профессором Вашингтонского университета в Сент-Луисе Маркусом Рейчелом, – центральная исполнительная сеть.

Но откуда в нашем сознании появляются те мысли и чувства, которые мы осознаём? Над этим трудятся три большие системы: бессознательное, неосознанное и подсознание (часто эти термины используются как синонимы, но мы будем придерживаться строгих определений).

Зигмунд Фрейд

Нейрофизиология показала, где наше бессознательное находится: соответствующие отделы мозга, этот наш «внутренний зверёк», получили название «лимбическая система».

К лимбической системе относятся:

1. во-первых, подкорковые ядра – скопления нервных клеток в глубине мозга, отвечающие за различные программы поведения (от «бей-беги» до сексуального возбуждения) и интегрированные с эндокринной системой;

2. во-вторых, поясная кора – те области коры головного мозга, которые физически опоясывают эти глубинные, подкорковые структуры, отвечают в нашей психике за реализацию социального инстинкта – «волю к власти»;

3. наконец, сюда же можно отнести и уже хорошо уже известный нам островок Рейля с его центрами боли и удовольствия, а также интерорецептивной чувствительностью – внутренним чувством тела.

Так что даже если опустить непосредственную связь этих нервных центров с гормональной системой и их участие в производстве нейромедиаторов, что крайне существенно, это уже фундаментальное различие.

Кора головного мозга – шапка, надетая на подкорку. И если все структуры, относящиеся к коре, связаны между собой общей логикой, то отношения между корой и подкоркой напоминают отношения отдельных субъектов. У них действительно разные характеры, разные подходы к восприятию мира, совершенно разные способы реагирования.

Они даже говорят как бы на разных «языках»: ядра подкорки генерят нервные импульсы, а не образы, как это делает кора головного мозга. Так что сознание, даже если бы захотело, не может проникнуть в этот реактор страстей. Всё, что она может, – это подавлять различные возмущения бессознательного.

Этот конфликт (и тут Зигмунд Фрейд не ошибался) приводит к неврозам: подавленное напряжение наших бессознательных влечений выстреливает не там, где оно реально возникло, используя какой-то обходной путь.

Например, мы можем подавить в своем бессознательном сексуальное влечение к какому-то человеку, но это напряжение уже возникло, и ему надо куда-то деться. И «невротический симптом» – будь то паническая атака, синдром навязчивых состояний или невротическая депрессия – это как раз тот способ, которым будет стравливаться напряжение подавленных влечений.

Но мы не будем заострять на всём этом своё внимание, поскольку тема нашей книги не психологические проблемы, а вопрос куда более фундаментального характера.

Впрочем, бессознательное не единственная структура, которая работает в нас, минуя сознание. И следующий кластер психической активности, недоступный сознанию, к которому нам нужно присмотреться, —

это неосознанное.

Вы удивитесь, но о неосознанном ещё сложнее рассказать, чем о бессознательном. Поэтому уместнее, наверное, начать с его функции, а она, по сути, техническая.

Круизный лайнер сознания грациозно бороздит океаны, публика веселится на его палубах, проводит время в ресторанах и на клубных танцполах… Ей дела нет до круглосуточной работы огромной команды судна и устройства множества его механизмов, хотя именно от этого зависит её жизнь.

Так и с неосознанным – мы не осознаём, как наш мозг непосредственно делает то, что мы видим, слышим или чувствуем. Мы осознаём лишь результаты этой работы, причём меньшую их часть.

Непосредственно сейчас вы смотрите перед собой и что-то видите – как вы это делаете? А ещё вы сейчас что-то слышите – как создаётся этот звук в вашем мозге? Ответов на эти вопросы у вас нет, хотя всё это сейчас делает ваш мозг.

Вы просто смотрите фильм, который создаётся и транслируется вашим мозгом самому же себе в нём же самом. И учтите, что вы видите именно фильм – то есть результат монтажа, а мозг писал сценарий, подбирал артистов и техников, костюмы и локации, строил съёмочные павильоны и создавал спецэффекты… А сколько было неудачных дублей?!

Только один пример: зрительная кора создаёт визуальные образы, но мы узнаём о том, что видим, только в том случае, если эти образы будут согласованы с речевым центром, находящимся в височной доле. Если такого «мэтча» не произойдёт, воспринимаемое нами как-то повлияет на нас, но мы не осознаем ни самого этого образа, ни того, какое он воздействие оказал на нашу психику.

Возможно, вы слышали про «эффект 25-го кадра». Сам по себе этот эффект работает не так, как это описывается маркетологами в популярных брошюрах. Однако «ви´дение» без осознания увиденного – это абсолютно нормальная вещь, и это большая часть продукции нашего мозга.

Впрочем, это далеко не все фокусы неосознанного. Задумайтесь: более половины клеток нашего мозга, то есть почти 50 миллиардов, входят в состав мозжечка. Это компактное нейронное образование, похожее на ссохшееся яблоко, находящееся сзади остальных подкорковых структур – ближе к вашей холке.

В мозжечке связи между клетками существенно короче, чем в остальном мозге, поэтому, хоть нейронов в мозжечке больше, он занимает так мало места в черепе. Но это далеко не единственная особенность мозжечка…

Вся его деятельность настолько незаметна, что наука долгое время даже не понимала, зачем нам эта штука. Догадывались, что это как-то связано с движениями. Но что именно делает мозжечок, когда есть огромные участки коры головного мозга, которые очевидно их контролируют?

Причём он стабилизирует не только движения тела, но и множество других процессов. Совсем недавно, например, выяснилось, что он даже занимается восприятием и эмоциями. Но конечно, заметнее всего его роль в координации движений, особенно микродвижений.

Бесцельно взмахнуть рукой – дело нехитрое, но вот взять, например, вишню из тарелки – это целая программа действий. В частности, вы должны сдвинуть пальцы своей руки таким образом, чтобы они подходили по размерам к диаметру вишни. И вы делаете это абсолютно неосознанно.

Если в тарелке лежат мандарины, ваши пальцы, направившись к фрукту, сами по себе, без всякого вашего сознательного участия, раздвинутся шире, а к апельсину или яблоку – ещё шире. Всё это происходит абсолютно автоматически.

На самом деле это очень сложная вычислительная работа – отсюда и такое количество нейронов в мозжечке. Поэтому и неудивительно, что инженерам-программистам с таким трудом удаётся достичь плавности движений и изящества по части мелкой моторики у роботов-гуманоидов.

Когда я сам думаю о мозжечке, то в первую очередь вспоминаю про болезнь Паркинсона, которая как раз начинается с затруднения мелкой моторики. А затем перед глазами встаёт образ кошки, которая гуляла по коридорам кафедры физиологии Военно-медицинской академии в пору моего обучения там.

Впрочем, гуляла – это, конечно, громко сказано. Точнее, наверное, было бы сказать – трусилась. Чтобы курсанты хорошо запомнили, что такое мозжечок, время от времени какой-то очередной кошке его удаляли, а затем выхаживали несчастное животное, и оно просто жило на кафедре как учебный экспонат.

И да, это трудно забыть: её постоянно трясло, словно бы от постоянных ударов тока, причём сразу в разных частях тела. Бедолага едва могла переместиться от одного кабинета к другому, и выглядело это просто ужасно. Что-то подобное происходило бы и с нами, если бы нам удалили мозжечок. И именно это происходит с людьми, страдающими болезнью Паркинсона, мозжечок которых постепенно приходит в нерабочее состояние. Но довольно о грустном.

По мере того, как мы вошли в пространство языка и стали воспринимать речь не как набор странных звуков, а осмысленно, наше правое полушарие удивительным образом вообще перестаёт реагировать на слова.

Если мы посмотрим на фМРТ-изображение мозга ребёнка трёх-пяти лет, слышащего человеческую речь, то увидим, как расцвечиваются оба его полушария. Однако примерно к 10–11 годам реагировать на человеческую речь будет лишь левое полушарие, а правое будет к ней глухо.

Это один из множества эффектов так называемой межполушарной асимметрии. Но согласитесь, это несколько удивляет… Почему так происходит?

То есть после того, как звуки («сигналы») становятся для нас «сигналами сигналов» (то есть начинают что-то конкретное для нас значить), наш мозг направляет их исключительно в левое полушарие. И как мы с вами уже знаем, это начинает активно происходить только с трёх лет.

После того, как слово «я» перестало быть для нас просто звуком, но было нами присвоено, речевые центры левого полушария начинают плести ту самую языковую, понятийную матрицу, которая и создаст наше «сознательное я».

А чем же в таком случае занято правое полушарие? Оно вообще дальше работает? Конечно, и очень активно, но неосознанно. Да, информация из него по мозолистому телу поступает и в левое полушарие, а потому может осознаваться, но понятно, что в левом полушарии интерпретируется лишь результат работы правого, а не то, что в нём на самом деле происходит.

Часто говорят, что наше правое полушарие – «творческое». Ну, если считать, что творческое – это всё, что лишено логики и не может быть определено, то, наверное, да, можно и так сказать.

Кроме того, «утилита» правого полушария нацелена ещё на выявление новизны – то есть постоянно пытается найти какие-то изменения, несостыковки, что-то, с чем мы раньше не сталкивались.

Если левое полушарие просто ищет соответствие происходящего словам-смыслам и ему всегда «всё понятно», то правое, лишённое возможности маркировать реальность словами, создаёт чувственные образы – образы-предчувствия, предощущения. Мол, мне кажется, что надо действовать так-то, или происходит то-то, но почему – не знаю и сказать не могу.

Можно было бы продолжать описывать различные загадочные для нашего сознания эффекты «неосознанного», но и приведённых примеров, мне кажется, вполне достаточно. Важно просто зафиксировать, что наш мозг совершает огромные объёмы работы, о которых мы совершенно не в курсе.

На этом мы переходим к последнему кластеру психической активности —

к подсознанию.

Маркус Рейчел

Впрочем, большинству из нас она известна как «дефолт-система мозга», или «система работы по умолчанию».

То есть что-то там фоном у нас всегда в голове жужжит. Но что? Стоит нам задаться этим вопросом, как тут же перед нами словно гладь молочной реки с кисельными берегами. Белым-бело, и только всполохи на поверхности, словно хвостики ускользающих, напуганных нашим вниманием мыслишек.

Но мы же что-то думали! Но что именно, о чём? Согласитесь, достаточно странный психологический эффект. И вот он для вас сейчас особенно важен.

Дело в том, что мы попытались заглянуть сознанием в подсознание, а они даже на нейрофизиологическом уровне являются системами-антагонистами. Они действительно в основном работают попеременно, как ноги при ходьбе – одна, затем вторая, потом снова первая и так по кругу. Есть даже специальная нейронная сеть, которая занимается их переключением с одной из этих сетей на другую (называется «сеть выявления значимости»).

Помните, мы обсуждали эти специфические «фигуры речи»: «мне в голову пришла интересная мысль» или «и тут меня осенило»? Но вы же понимаете, что мысли не ходят где-то отдельно от вас, чтобы вдруг заявиться к вам в гости? Нет, вы эти мысли думали, но на каком-то подсознательном уровне …

Пока они не додумались на этом уровне обработки информации, вы не можете их понять. При взгляде на них – это какие-то обрывки, наброски записей или – те самые исчезающие хвостики на поверхности молочной реки. Но как только дефолт-система, без участия вашего сознания, какую-то мысль «сварит», доведёт её до некой внутренней целостности, вы её и увидите. Вас буквально «озарит», или у вас случится «инсайт», или вы «вдруг поймёте».

Но на самом деле не «вдруг» – это результат большой интеллектуальной работы сложной системы мозга, которая происходила у вас на подсознательном уровне.

Скорее всего, вы как-то «сознательно» запустили этот процесс, каким-то вопросом озадачились. Но дальнейшую работу по созданию ответа на этот вопрос провёл вычислительный центр, находящийся под капотом вашего сознания и вне вашего сознательного контроля.

Задумайтесь – это ведь что-то из ряда вон выходящее!

Конечно, наша дефолт-система – это тоже мы. Но это не те мы, какими мы себе себя представляем. Наше представление о себе, наша «я-концепция» – это просто актуальная версия. И она исподволь, изнутри, постоянно и незаметно для нашего сознания меняется, перестраивается, редактируется. Именно потому, что мы и наше представление о себе – это не одно и то же, – мы можем менять свои убеждения со временем, приходить к выводам, которые когда-то, возможно, даже считали глупостью.

Мы сохраняем чувство собственной идентичности – тождественности самим себе.

Но сравни нас сейчас и нас же 20 или 30 лет назад – поверьте, вы, скорее всего, не обнаружите между этими людьми ничего общего. Им даже не о чем будет друг с другом поговорить. И когда мы были настоящими – тогда или сейчас? Нет хоть сколько-то здравого ответа на этот вопрос.

Все молекулы, из которых состоит ваше тело, за это время успели замениться на другие. Подавляющее большинство клеток нашего организма успели умереть, а вы состоите из их дальних потомков. Наконец, все связи нейронов вашего мозга многократно перестроились.

Так где же вы? Кто вы?

Вы вообще есть?

Что ж, вернёмся к тому, как наш мозг создаёт мысли.

Впрочем, и эти нюансы можно опустить. Важно, что наше сознание не контролирует реальный мыслительный процесс, который происходит на подсознательном уровне.

Поэтому на уровне сознания, когда, например, нас спросят о нашей позиции по тому или ином вопросу, о наших взглядах, о нашем представлении о себе, мы сначала растеряемся. Потом переключимся на свою дефолт-систему, и она нам что-то подскажет. Но что? Будет ли этот ответ соответствовать действительности? Насколько полно он будет отражать реальное положение дел?

Почему и как именно – сейчас уже не так важно (желающие всегда могут обратиться к моей книге «Машина мышления», где я подробно об этом рассказываю). Сейчас важно понять, как в принципе это работает.

Проще всего, наверное, представить себе наш мозг как конструктор «Лего»: множество деталей, которые мы можем связывать друг с другом в разных комбинациях. Из небольших элементов можно делать более крупные детали, потом ещё и ещё, и в результате мы можем построить какой-то крупный интеллектуальный объект, а потом – ещё и ещё.

Если представить, что один элемент конструктора – это маленькая протомысль, протообраз, то крупный объект – это какое-то наше объёмное понимание. Всё логично и даже просто.

Но не таково наше мышление на самом деле. Аналогия с конструктором «Лего» хороша для наглядности, и в каком-то смысле она себя абсолютно оправдывает. Но она не объясняет чего-то куда более важного, более значимого и трудно представимого…

Попробую показать это на примере… У меня есть достаточно объёмное понимание психотерапии. Но если попросить меня его сформулировать, то я столкнусь с трудностями. Да, это понимание у меня есть, и оно достаточно системное (я даже назвал разработанную мною модель психотерапии «системная поведенческая психотерапия»). Однако как его высказать?

Мне нужно будет делать разные сборки, выкладывать их на бумагу, создавать серии отдельных лекций, обучающих программ и т. д. Впрочем, я так и не доберусь до условного дна, потому что постоянно будут возникать новые связи, пересечения, смыслы.

Да, где-то я буду рассказывать о нейрофизиологии, где-то о психопатологии и психиатрии, о психотерапевтических учениях, о подсознательных комплексах и т. п. Вроде бы всё просто, но это уже множество разных подходов, контекстов, отдельных теоретических и терминологических структур. Если я хочу, чтобы слушатели поняли, что на самом деле за всем этим стоит, – это суперсложная задача!

Или, например, я могу сосредоточиться на конкретных психотерапевтических инструментах и лежащих в их основе психических механизмах. Казалось бы, так просто! Но ведь каждый психотерапевтический приём, каждый конкретный психический механизм связан с определёнными особенностями ситуации, личностными чертами клиента, его актуальным психическим состоянием.

Есть и целые научные направления, которые входят в эту систему в качестве её составных элементов, о которых мне бы тоже хотелось рассказать, если уж целиком описывать то, чем я руководствуюсь, когда провожу консультацию. Это психодиагностика, неврозология, психосоматика, социальная психология, когнитивные и гендерные исследования, сексология и суицидология… Разные научные башни из слоновой кости.

В общем, представление у меня есть, и оно вполне целостно, непротиворечиво. Но как его представить кому-то, кто с ним ещё не знаком? Наконец, как я сам могу пользоваться этой информацией? Ведь я не держу все свои знания и весь свой психотерапевтический опыт за три десятка лет «под рукой» – в каком-то спецхране моего мозга.

Если возникает какая-то конкретная задача – мне нужно прочитать определённую лекцию, сделать курс по какой-то теме, или я просто веду психотерапевтический приём, – я не воспроизвожу всю конструкцию своих знаний.

Нет, я без предварительной подготовки и почти безошибочно достаю то, что мне нужно, и никаких сложностей у меня при этом не возникает. Всё происходит как бы само собой – целостно и непротиворечиво.

Как такое возможно?

Дело в том, что в этот момент на уровне мозга происходит нечто удивительное…

Давайте попробуем себе это представить.

Ему не нужно рассказывать и объяснять самому себе всё, начиная от печки базовых положений, заканчивая всей бесконечностью возможных вариантов. Нет, в дефолт-системе под данную ситуацию собираются только необходимые блоки знаний.

Сами эти блоки знаний буквально ощущаются нами физически – как огромные смысловые «тяжести». Каждому из них мы в своё время посвятили долгое время, пока изучали и последовательно прорабатывали на практике – в разных жизненных ситуациях, решая разного типа задачи.

Нам ведь даже не нужны все эти блоки знаний сразу и целиком – от А до Я. Нам достаточно просто знать, что это знание из соответствующего блока, и мы уже понимаем, что это за знание и как им правильно распорядиться.

Допустим, мой клиент – женщина, находящаяся в кризисной ситуации: у неё погиб муж. Понятно, что мужчины и женщины по-разному переживают утрату, поэтому мне сейчас про мужчин не нужно, и этого нет в моей интеллектуальной сборке. Нет в ней и всех психотерапевтических теорий, а только подходящие. И всей пограничной психиатрии в ней тоже нет, лишь необходимая часть. Во всей психофармакологии тоже нет надобности – только возможные назначения, которые подходят для данного-конкретного случая.

Но разве я бы справился с задачей, если бы во мне не было всех соответствующих – больших – систем?

Как бы я воспользовался отдельными знаниями, если бы во мне отсутствовало понимание сути соответствующих психических механизмов и закономерностей или если бы я не учитывал все возможные варианты развития ситуации? Как бы я мог делать то, что я делаю, если бы не опирался на свой прежний опыт практического использования психотерапевтического инструментария и медицинских препаратов?

Поверьте, я бы был как та кошка без мозжечка, что не может пройти от двери до двери.

Если после консультации спросить меня, почему я действовал именно так, как действовал, мне придётся об этом отдельно задуматься – действительно, а что конкретно я делал и почему? Я стану выстраивать объяснения по следам воспоминаний об уже проведённой консультации, то есть буду делать это постфактум.

Так что я уже буду знать, какая из гипотез, созданных на уровне моего подсознания, в тот или иной момент общения с клиентом сработала. А что там со всеми смысловыми развилками, которые возникали по ходу консультации и через которые я прошёл? Даже при желании я не смогу их вспомнить, потому что они даже не успели дозреть до состояния осознанной мысли.

То есть я даже не знаю, что я на самом деле думал, проводя конкретную консультацию. Сколько там вообще всего было учтено и продумано? Бог его знает… Но тогда насколько достоверным будет моё описание этого «клинического случая»? Ну, прямо скажем – вопрос…

Выходит так, что каждая деталька нашего конструктора «Лего» – это не просто статичный элемент, не какое-то конкретное знание само по себе. Оно имеет ещё и множество дополнительных, и при этом скрытых в нём самом, измерений.

С его помощью – как более простого конструктивного элемента – мы собирали самые разные жизненные ситуации, формировали целые блоки своих знаний. И теперь, когда мы помещаем его в общую картину «воспринимаемого» нами здесь и сейчас, оно привносит в неё это, скрытое в нём и не осознаваемое нами, содержание.

Константин Владимирович Анохин

Но сейчас нас не так интересуют соответствующие нюансы… Нам важно осознать, что буквально каждый элемент наших знаний, даже самый незначительный, – это не просто нолик или единичка, как в компьютере, а в каком-то смысле голограмма, фрактал. Он, пусть и неявно, скрыто, хранит в себе всё наше знание во всей его полноте.

С точки зрения технологий искусственного интеллекта этот элемент – те самые «веса», которые создают аналоги наших «смыслов» в больших языковых моделях-трансформерах. Если вы возьмёте отдельный такой «вес» – это своего рода внутреннее сгущение – из огромной системы с сотнями миллиардов параметров, вы увидите, что это самая настоящая абракадабра – не всегда даже слова, зачастую просто обрывки слов.

Сам по себе такой узел – бессмыслица. Но внутри системы – он вдруг преображается и может оказаться суперважным центром, одновременно включённым в совершенно разные сети внутри системы. Он активизируется в рамках совершенно разных контекстов и задач, но сохраняя при этом связь с не включёнными в этот момент системами, что оказывает самое существенное влияние на итоговый результат.

Именно эта особенность мышления и делает иллюзию deepfake-реальности настолько убедительной – она не просто создаёт отдельные обманки, она творит целостный мир, где каждый элемент поддерживает и подтверждает существование других.

То есть ни в одном из моих рассказов о психотерапии нет моего понимания психотерапии, но при этом каждый из них возможен именно потому, что он представляет это целостное понимание. И если говорить в общем, то нас самих нет ни в одной из версий нас, но в каждом элементе нас есть все мы целиком.

И это не просто красивая метафора, а реальный механизм работы нашего мозга, который создаёт иллюзию целостной личности из множества фрагментов опыта, знаний, переживаний.

Но почему наш мозг работает именно так? Почему мы оказались в ловушке собственного сознания? Чтобы понять это, нам нужно взглянуть на более широкую картину – на то,

как эволюционный процесс привёл нас к этому состоянию.

Наш мозг создаёт удивительно сложную и многоуровневую систему обработки информации. Одни его структуры воспринимают сигналы от органов чувств, другие анализируют эту информацию, третьи создают целостную картину происходящего.

При этом большая часть этой работы происходит за пределами нашего осознания. Мы не видим, как мозг создаёт образы, звуки, ощущения. Не замечаем мы и того, как он связывает отдельные фрагменты опыта в единое целое. Впрочем, то же самое касается и наших мыслей…

Под ним работают три мощные системы.

Бессознательное, представленное лимбической системой, создаёт базовые импульсы и влечения.

Неосознанное – это огромный набор программ-утилит, от работы мозжечка до правополушарной обработки информации.

Наконец, подсознание – «тёмная материя мозга», дефолт-система, которая непрерывно обрабатывает информацию и формирует те мысли, которые затем попадают в сознание.

При этом даже мельчайший элемент нашего мышления работает как голограмма или фрактал, то есть содержит в себе отражение целого.

Это не просто механическое соединение частей, а сложная система взаимосвязей, где каждая деталь несёт в себе следы всех контекстов, в которых она когда-либо участвовала. И вне этих отношений системы данный элемент – просто бессмыслица.

Вот почему наш deepfake реальности кажется столь убедительным: это не отдельные обманки, которые мы могли бы разоблачить, а целостный мир, где каждый элемент поддерживает существование других.

Вот почему нас нет ни в одной из версий нас, но в каждом элементе нашего опыта содержится всё наше «я» целиком.

Мы во всём склонны видеть «замысел». Нам кажется, что если мы обнаружили некое «следствие», то у него обязательно должна быть «причина». Так-то оно так, но как мы её ищем?

В целом мы ведём себя как тот парень из моего любимого анекдота. Сначала он утверждает, что земля плоская: «Ну это же понятно!» Его спрашивают: на чём она в таком случае держится? Он предполагает слона. А слон на чём? На черепахах. А черепахи на чём? «А, – машет он рукой, – там черепахи до самого конца!»

Нам почему-то трудно представить себе, что всё в мире происходит само собой, без влияния какого-то изначального (или, как в случае с черепахами, конечного) Демиурга. Если что-то происходит, у этого же должно быть начало. Так? А если что-то началось, оно же должно и закончиться. Логично? Если что-то имеет форму, то у этого должна быть граница, край. Правильно?

Поскольку у нас самих есть некая форма, определённая неврологической «схемой тела», расположенной в теменных долях, то и всё, как нам кажется, должно иметь какую-то форму – от сих и до сих.

У нас есть ощущение времени, связанное с удовлетворением наших самых примитивных биологических потребностей: дефицит, нехватка, потом их устранение, а потом снова дефицит – вот вам и «время». И на этом основании мы полагаем, что всё когда-то начинается и когда-то заканчивается.

То есть мы заложники идеи о пространстве и времени и их ограниченности. Но это просто такой наш способ воспринимать самих себя и, как следствие, мир вокруг нас. Если человек считает себя мерой всех вещей, то и мир он видит по своему образу и подобию. Впо лне логично.

Неудивительно, что как только мы выходим в своих исследованиях за границы предназначенного нам нашей биологией мира – а наш мозг формировался лишь для решения конкретных задач выживания, – так тут же наши «системы координат» перестают работать.

Устройство Вселенной, квантовая реальность, та же эволюционная биология – все они кажутся нам полными каких-то досадных ошибок, недочётов и противоречий. Что-то там напутали в Небесной канцелярии! Но дело лишь в нашей собственной ограниченности, которую мы боимся признать.

Взрослого человека это может даже умилять, но мы сами – ничем не лучше. Мы точно так же требуем «нормальных ответов», а не вот это всё – непонятное и расплывчатое!

Глупо расстраиваться, если ты не можешь решить задачу, которая тебе не по зубам. Точнее – если она не по твоим мозгам.

Так что да, нам просто не хватает воображения. Не хватает мозга.

Мы с восхищением смотрим на прекрасные виды природы, удивляемся сложности живых организмов, многообразию биологических видов. Нам кажется невероятным, что всё это могло возникнуть случайно, само по себе.

Чарльз Дарвин

Согласен, форменный абсурд! Но ирония в том, что ведь никакой эволюции и нет.

Ричард Докинз

Эволюция – это просто интеллектуальный концепт, понятие, способ сборки: называние, а потом и объяснение сложного процесса нашим ограниченным умом. Но нас это не успокаивает, мы продолжаем «гражданку» видеть и требовать от неё доказательств её существования!

Он для нас – идеальный экран, а поэтому если мы в себе ощущаем «я», то надо искать его и во всём прочем. Но что если его на деле нет? Ни у нас, ни у всего прочего…

Собственно, в этом и заключается ключевая мысль, которую нам следует хотя бы попытаться осознать: то, что мы видим мир таким, каким он нам кажется, – это просто проекция нас самих на этот самый мир.

В своё время это блестяще сформулировал наш замечательный Алексей Алексеевич Ухтомский: «Мой мир таков, каковы мои доминанты». То есть что во мне, то и снаружи. И это работает на всех уровнях…

Например, почему мир цветной? Потому что наш глаз так устроен, что мы воспринимаем эти цвета. А почему в нём есть пространство и время? Потому что так устроен наш мозг, что всё воспринимает в пространстве и времени.

А почему нам кажется, что у мира должен быть Творец? Ну, потому что нам кажется, что у нас есть «я». Мы, конечно, можем поменять Творца на Эволюцию, но хрен редьки не слаще – это всё тот же эффект «психологического антропоморфизма».

Пока не могли вообразить себе единого Творца, пользовались идеей духов. Расплодились духи до невозможности – мы их организовали в пантеон мифических богов с того же Олимпа. Когда же наш индивидуализм достиг предела, мы, наконец, сократили всё их семейство до одной сущности.

В Индии и Китае, поскольку до такого индивидуализма там дело не дошло и само мировоззрение более коллективистское, а не центрированное на одной личности, так единобожие и не утвердилось.

Конфуцианство – хоть и не религиозное в строгом смысле учение, но и там есть божественное «Небо» («Тянь») – «космический порядок», управляющий миром, как коммунистическая партия. В даосизме божественное, словно по Гегелю, пребывает в постоянной, диалектической борьбе сил. И даже Будда – не Бог, а просто Просветлённый, узревший Нирвану за колесом рождений и смертей, и молиться ему не принято.

Но не будем углубляться в нюансы различных вероучений.

Поэтому мы и не можем представить себе ничего, что не обладало бы внутренней сущностью – её эйдосом, даймоном. Куда ни взглянем, отовсюду торчат уши психологической иллюзии нашего «я»: конкретные вещи мы одушевляем эйдосами, а мирозданье – Духом.

В общем, черепахи до самого конца… В этом, разумеется, нет ничего плохого. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось.

Проблема в том, что именно благодаря эволюции (тут прошу понять меня правильно – нам иначе не разобраться) мы и плачем куда больше положенного.

В предыдущей главе мы предприняли методологический ход – разложили наше «я» на три составляющие: «телесное я», «социальное я» и «сознательное я». Но являются ли они самостоятельными единицами?

Нет конечно. Просто нам так легче представить – взять, умозрительно разделить на части и поставить в ряд. Но не надо забывать, что этот ряд – лишь когнитивная уловка, с помощью которой мы пытаемся обойти свою ограниченность.

Проведённый нами анализ заставляет думать о человеке как о своеобразной матрёшке, где три «я» как бы вложены друг в друга. Но на деле они не просто вложены – между ними вообще нет никакой границы.

В самом раннем детстве наш мир был совсем иным – мы воспринимали его непосредственно, без помощи понятий и слов. Мы видели не «игрушки», «комнату» или «маму», а просто были в потоке переживаний. Наш мозг создавал узоры света и тени, цветовые пятна, движущиеся формы, но мы не думали о том, что видим, – мы просто видели. Мы не анализировали звуки, а просто слышали. Мы не пытались понять или объяснить свои ощущения, а просто чувствовали.

В каком-то смысле это было похоже на состояние любого другого живого существа.

Но эволюция (что бы это ни значило) приготовила нам особый путь… Она создала мозг, который смог создавать «сигналы сигналов». Мы обрели способность нарекать вещи – давать им имена. Ветхозаветная Книга Бытия рассказывает, как Бог создаёт «животных полевых и всех птиц небесных», а затем приводит их к человеку, «чтобы видеть, как он назовёт их, и чтобы, как наречёт человек всякую душу живую, так и было имя ей».

Мы начали видеть мир через призму понятий, которые лишь отражают нашу собственную функциональность, и он раскололся на то, что нами переживается, и то, что нами мыслится. Вместо непосредственного восприятия потока жизни мы обнаружили себя на карте реальности, состоящей из понятий и целых концепций.

Но главным открытием, конечно, стало для нас слово «я». С этого момента мы перестали быть частью единого потока бытия. Возникла граница между «мной» и «миром», «внутренним» и «внешним». Мы стали центром собственной вселенной – вселенной, существующей только в нашей голове.

Как тут не вспомнить библейское изгнание из рая? Мы вкусили плод с древа познания – научились различать добро и зло, истину и ложь, красоту и уродство.

На этом различении и строится теперь наш с вами индивидуальный мир, который более не совпадает с миром действительным, а является как бы мирком в Мире.

Цена, которую мы заплатили за своё «знание», оказалась очень высокой: мы потеряли непосредственную связь с реальностью.

Выбора у нас, конечно, не было, мы и не могли поступить иначе. Развитие живого, которое мы называем эволюцией, загнало нас в этот капкан. Рост префронтальной коры привёл нас туда, где мы оказались. Ничего чудесного, конечно, в этом нет. Это случайность. В каком-то смысле досадная.

Робин Данбар

Конечно, всех соплеменников нужно помнить, строить с ними отношения, понимать социальную иерархию в нашей группе.

В результате мы стали всё больше и больше общаться, ну и договорились за две сотни тысяч лет до цивилизации…

Джеффри Миллер

Ведь любое сложное поведение – это признак хорошего генетического материала, а речевое поведение простым точно не назовёшь.

Вот мы и развили речь, как павлины хвосты, – чтобы привлекать самок. Понятно, что и самки наши не отставали – речь ведь не пёстрый хвост, нужно уметь её понять.

В результате мужчины щеголяли способностью к созданию витиеватых речевых конструкций перед дамами, а те тренировались их интерпретировать. Ну и пошло-поехало вплоть до письменности и университетов.

Мол, вид у нас очень агрессивный, потому что мы на деле слабые и уязвимые. Так что, согласно этой теории, нам приходилось постоянно защищаться, а там, где защита, там, понятно, и нападение как самозащита. Возникло стратегическое мышление, и вот так мы от палок-копалок довоевались до атомных бомб и остановиться уже не можем.

Скорее всего, все эти факторы, цепляясь друг за друга, действовали совместно. И социальное подражание, о котором мы с вами уже говорили, и социальное взаимодействие, и сексуальные игры, и войны – всё это приводило к развитию языка, культуры, передачи навыков и всё большей концептуализации всего и вся.

Впрочем, сейчас уже не так важно, что конкретно заставило наших предков обзавестись языком и заговорить.

Язык стал универсальным для нас способом накопления, хранения и передачи знаний. Ну а появление письменности, а затем и книгопечатания становились вехами в развитии человечества. Эта уникальная «мулька» нашего вида спровоцировала взрывной рост культуры и потом науки.

Численность социальных групп увеличивалась. Племена, связанные прежде лишь кровными узами, стали объединяться в общества нового типа – построенные на принципах разделения труда и общих вербализированных, а потом и фиксируемых письменно «законах».

Всё это происходило, по сути, само собой: наш мир стал всё больше и больше подменяться понятийными представлениями.

Впрочем, если человеческого детёныша не обучать языку, он его, понятное дело, и не освоит. Можно ли сказать, что он счастливо находится в бытии? Возможно. Но другое дело, что это не то бытие, которое нас бы, с высоты наших представлений о себе, устроило.

Если ребёнка воспитывают в нормальной социальной среде, он, конечно, постепенно осваивает язык. Буквально за несколько лет он проходит многотысячелетний путь окультуривания человечества. Или, как выразился французский антрополог Клод Леви-Стросс, «одомашнивания человека».

Итак, мы покорили планету, избавились от естественных врагов, научились бороться с болезнями. Мы создали великую философию и прекрасную музыку, изобрели смертоносное оружие и искусственный интеллект.

Но ничего из этого не было в планах биологической эволюции. Её вообще не было – просто изменчивость, наследственность и отбор. Фатальное стечение нефатальных, в сущности, обстоятельств.

Мир, который до мельчайшей детали создан нашим мозгом, выглядит для нас настолько убедительным, что мы принимаем его за единственную и абсолютную реальность. Мы думаем, что видим вещи, но видим лишь концепции. Нам кажется, что понимаем других людей, но на деле общаемся с их образами в своей голове. Мы полагаем, что знаем самих себя, но это лишь сказка, рассказанная нами себе самим на ночь.

И да, мы теперь спим, а то, чем мы грезим, – это иллюзия. Мы сами и наш мир – это только deepfake. Но значит ли это, что ничего действительного, подлинного не существует? Нет, это значит лишь то, что мы, скорее всего, просто не там ищем.

Мы пытаемся найти подлинный мир внутри нашей понятийной матрицы, тогда как он находится за её пределами.

Инстинкты нашего «внутреннего зверька» превратились в беспокойные тени, что неприкаянно мечутся по пространству нашего сознания. Они оторваны от того животного мирка, в котором когда-то выпестовались.

В том мире и в самом деле много угроз для нашего организма, но в нём есть и покой, когда угрозы отступают. Однако же в мире понятий, концепций, представлений – в мире нашего сознания – покоя нашем инстинктам никогда не найти.

Биологически обусловленный, безотчётный страх нашего «внутреннего зверька» увидел в мире сознания «смерть». Ни одно животное не знает о своей смертности, оно просто живёт, пока ему живётся. А от любой угрозы оно может спастись. Да, ведь если не спасётся, то и не узнает об этом.

Но с нами не так: мы придумали смерть, придали ей внешний облик тьмы и холода, обставили похоронными карнавалами… И теперь живём в её тягостном, тревожном предчувствии. Что нас ждёт «там»? Что с нами случится, когда мы умрём? Но кто – эти «мы»? Как может умереть то, что не существует? Как вообще может случиться то, что является лишь идеей, мифом и выдумкой?

Мы боимся не смерти, потому что не знаем, что это. Мы боимся своих мыслей о смерти – сами выдумали и сами испугались. Так маленькие дети играют в «страшные истории»: «В чёрном-чёрном городе, на чёрной-чёрной улице, в чёрном-чёрном доме…» И потом сами же визжат от ужаса.

И даже если угроза плёвая, мы переживаем её так, будто бы на кону вопрос жизни и смерти. Понятно, ведь для нашего «внутреннего зверька» все угрозы на одно лицо. Поэтому нам потребовалась цивилизация: закон, деньги, промышленность, медицина – всё это призвано сделать нашу жизнь безопасной.

Но всё это абстракции, которые непонятны нашему «внутреннему зверьку», ведь, как мы уже выяснили, он буквально говорит с нашим сознанием на разных «языках». И вот он теперь всегда на страже и на стрёме. И чем дальше, тем больше того, чего бы он мог до оторопи бояться, ведь мир становится всё сложнее и динамичнее.

Впрочем, если бы только это… Естественный для нашего «внутреннего зверька» иерархический инстинкт в нашем мире понятийных представлений и концепций оборачивается для нас самым настоящим проклятьем.

Теперь ему предстоит конкурировать не с братьями и сёстрами, которые мало чем отличаются от него самого, но со всем миром сразу и во множестве символических иерархий – финансовых, общественных, культурных, государственных, этических, религиозных, а теперь ещё и сетевых.

Иерархический инстинкт требует от нас преуспеть во всём, сразу по всем фронтам.

Но как? Это абсолютно невозможно.

Гипотетические цели – богатство, популярность, влиятельность и прочие «великие дела» – расцвечены для нас красивыми понятиями, за которыми стоят лишь наши же собственные фантазии о том, каково это. Но откуда нам знать, если мы ещё этого не достигли? Нет, нам кажется, что мы знаем, ведь нам про это рассказывают.

Перед нашими глазами бесчисленные изображения дивного мира социального успеха. Да, это только изображения, но мы наполняем их своими фантазмами, взращёнными на нивах пустых, абсолютно полых внутри понятий – слов, за которыми стоят лишь другие слова.

Впрочем, и в нашем скромном индивидуальном мире наш примитивный – зверьковый – социальный инстинкт находит мириады способов выстрелить себе в ногу…

Так что наши внутренние требования к другим людям обусловлены не нашими реальными отношениями с ними, а лишь взаимной выдумкой.

Какой должна быть «мать»? Каким должен быть «отец»? Какими должны быть «дочь» и «сын»? А ещё – «мужчина», «женщина», «родственник», «друг», «учитель», «руководитель», «сотрудник», «коллега», «бизнесмен», «интеллигент», «продавец», «врач», «гражданин»…

Для каждой такой роли, в которые мы без устали играем друг с другом, создан свой пыточный кафтан, своё прокрустово ложе. Материал, из которого мы шьём этот инструмент для пыток, – всё та же понятийная матрица. И это всегда – какой-то недостижимый, идеализированный идеал.

И дело даже не в том, что наши ожидания, обусловлены идеальными, гипотетическими представлениями. Всё куда сложнее. Любой отдельный человек – это не роль, а множество разных жизненных ситуаций. И даже он сам не осознаёт всей сложности ожиданий и социальных напряжений, в игре которых он оказывается.

Просто задумайтесь об этом. Кто способен понять вас по-настоящему? Вот прямо так – целиком и полностью, до основания, от корки до корки? Очевидно, что даже ваши близкие с этим не справятся. Это вообще нерешаемая задача – мы не высказываемы, не транслируемы. Никто из нас.

Что ж, мы обсудили, как сходят с ума две базовые биологические потребности из трёх, свойственных нашему «внутреннему зверьку». Осталась одна – без преувеличения генетическая проблема сексуальной страсти.

В животном мире половой инстинкт – это просто императив, продиктованный работой гормонов, феромонов и бесчисленных инстинктивных программ. Олени, сцепившиеся рогами, не знают, что воюют за яйцеклетку оленихи. Да если бы и знали, что с того? Они бы и в этом случае шли на все возможные риски, лишь бы избавиться от возникшего у них физиологического зуда.

Мы жаждем восхищения, признания, красоты, чувственности, большой и чистой любви, творческой самореализации… И даже не подозреваем, что это галлюцинирует физиологический дискомфорт нашего «внутреннего зверька», попавшегося в сети языковых игр.

Казалось бы, пусть так – даже появляется какая-то красота. Проблема в том, что вы не сможете испытать простую физиологическую разрядку сексуального зуда, услышав признание в той самой большой и чистой любви. И уж тем более получив даже первую премию на какой-нибудь выставке модных дизайнеров.

Тень нашей половой потребности, пытающаяся найти удовлетворение в реальности понятийного сознания, всегда будет фрустрирована, обречена на провал. И даже простая, собственно сексуальная разрядка теперь навсегда будет омрачена для нас этой фрустрацией нашего идеализированного мира понятий и представлений.

Психоаналитики долго пытались убедить нас в том, что бессознательное мучает нас. Но они ошибались – наше сознание мучает наше бессознательное, создавая для него несуществующиев действительности цели, обрекая его на вечную погоню за тем, чего нет.

Мы перестали бояться реальных хищников, но боимся «потери статуса». Мы больше не сражаемся за территорию, но бьёмся за «место в жизни». Мы ищем не избавления от полового зуда, а «родную душу» с характеристиками и манерой поведения топ-модели с OnlyFans.

И чем больше мы желаем всего этого, чем талантливее мы всё это галлюцинируем, тем призрачнее становится само наше существование. Но как избавиться от желаний, порождённых тотальной неудовлетворённостью? Что такое должно случиться, чтобы мы могли удовлетворить этот изматывающий голод?

Фантомные страсти нашего фантомного «я» причиняют нам впо лне реальные страдания. Мы можем физически заболеть от воображаемой угрозы нашему социальному положению. Впасть в депрессию из-за несоответствия идеальному образу себя или испытывать настоящую боль, переживая виртуальный роман.

Наш мозг создал совершенную иллюзию, но сам же стал её пленником. Он более не различает реальные опасности и воображаемые угрозы, физический голод и внутреннюю пустоту, настоящую близость и её суррогаты. Всё перемешалось в этом водовороте deepfake.

Мы напоминаем людей, запертых в комнате страха, где каждое пугающее отражение в кривых зеркалах выглядит реальным. Мы сами создали эти зеркала, сами населили их пугающими образами. А теперь сами же и страдаем в этом созданном нами Аду.

Давайте вслушаемся в эти слова – «унижение», «достоинство», «репутация», «буллинг», «притеснение», «жертва», «агрессор», «домогательство», «личные границы»… Они сейчас стали невероятно популярны, и каждое наполнено мощным эмоциональным переживанием.

Но можно ли вообще их как-то определить? Можем ли как-то увидеть, понять, о чём идёт речь? Как их пощупать и измерить? Нет, это невозможно. Это призраки – призраки эмоций и призраки определённых отношений между людьми. Это конструктивный элемент нашей идентичности.

До Аристотеля, который впервые систематизировал правила логики и понятийного мышления, язык использовался для координации действий, для рассказывания историй, был способом обмена информацией. При этом он был скорее «музыкой общения», нежели жёсткой структурой.

Одно из самых ранних дошедших до нас философских произведений – это не логический трактат, а поэма. «Взглянь на то, что не рядом, но что на уме неотрывно, – // Ибо уму не рассечь сопричастности Бытного с Бытным» – две строфы из той самой поэмы Парменида. Вслушайтесь в текст. Привычное для нас логическое мышление не объяснит нам, о чём говорит философ.

Аристотель

Но чем на самом деле являются «понятия»? Что это, как не инструменты, которые нужны нам для конкретных практических нужд? Они не отражают подлинную реальность, а лишь создают её симуляцию – deepfake.

Вот, возможно, самый знаменитый логический силлогизм: «Все люди смертны. Сократ – человек. Следовательно, Сократ – смертен». Всё вроде бы предельно логично! Но давайте задумаемся о том, какой смысл в этом утверждении?

На деле мы ничего не знаем о реальном Сократе. Какие-то истории дошли до нас от его современников, к каким-то выводам пришли историки и философы. Но это – жалкие крохи, причём многократно перевранные, сохранённые в истории ради каких-то целей конкретных людей. То есть наш «Сократ» – это лишь плод галлюцинации культурного сознания. И разве этот образ может «умереть»? Так о чём вообще это утверждение?

Но, если мы приглядимся, так со всеми понятиями, которыми мы так уверенно оперируем.

Было время, когда не было ни этих слов, ни соответствующих, как говорят философы, дискурсов. Когда, как вы думаете, появилось слово «сексуальность»? С начала времён? Нет, благодаря французскому исследователю Мишелю Фуко мы знаем, что это произошло лишь в ХIХ веке.

Секс, разумеется, был и до этого. Но он мог называться «грехом», «похотью», «прелюбодеянием», «эротикой», «утехами», «возлежанием»… И заметьте, что это не просто разные слова, но совершенно разные дискурсы – разные способы думать о том, что такое «секс».

Рихард фон Крафт-Эбинг

Но кто придумал всё множество других? И чем это было: названием чего-то или созданием этого? Например, слово «грех» – какое у него значение? О чём идёт речь, если оно используется в религиозном обществе? А в нерелигиозном, атеистическом или просто секулярном? Благодаря чьим «научным разработкам» у него такой смысл?

Мы пользуемся словами, они обозначают для нас какие-то вещи. Но на деле слова не обозначают, а создают вещи – придают им нужный нам смысл. И неважно, о чём речь – о слове «стул» или «дом» или о словах «любовь», «справедливость», «свобода», «демократия».

Мы выделяем отдельные фрагменты опыта и, обозначая его, создаём вещи. А «сущности» этих «вещей» – лишь удобные обобщения опыта, связанные с функциональными задачами. Нам нужно ориентироваться в мире, и мы создаём эти «вещи», просто упрощая себе таким образом ориентацию в окружающем мире, включая общение и любой обмен информацией.

Все «понятия», которыми мы так бодро пользуемся, – это лишь результат своего рода договорённости. Не то чтобы мы прямо об этом договаривались, просто какие-то слова приживаются, и постепенно все с ними соглашаются.

Например, все мы верим в «деньги», «государство», «корпорации». Мы верим, потому что другие тоже верят, и это удобно.

Наша вера в деньги приводит к тому, что мы за них работаем, копим их, тратим их, переживаем из-за их нехватки. Они определяют наш уровень жизни, наши возможности, наше место в обществе. Но что такое деньги на самом деле? Кусочки бумаги, цифры на банковском счёте, криптовалюта, зашифрованная в блокчейн-коде. Сами по себе эти вещи не имеют никакой ценности. Их ценность – это продукт нашей коллективной веры, нашего общего согласия принимать их как платёжное средство.

То же самое можно сказать и о государствах. Мы говорим о границах, законах, гражданстве, суверенитете. Мы воюем за них, защищаем их, гордимся ими. Но где находятся эти государства? На политической карте мира? В правительственных зданиях? В паспортах граждан?

Нет, государство – это лишь абстрактная сущность, продукт социального конструирования. В его основе – лишь договорённости с другими государствами и социальные институты, обусловленные согласованным поведением людей.

Почему люди верят в эти институты? Как показал замечательный французский социолог Пьер Бурдьё, это вопрос, по сути, групповой привычки. Ну и, конечно, нельзя забывать про инструменты институализированного принуждения и насилия – получи образование, послужи в армии, создай семью, работай, соблюдай правила, иначе тебя посадят или пустят в расход. Впрочем, об этом мы вроде как тоже друг с другом «договорились».

Корпорации, бизнес-империи, глобальные бренды – всё это тоже фикции. Они существуют до тех пор, пока мы в них верим. Пока люди готовы работать на этих людей за эти деньги под этой вывеской, компания существует, как только не захотят – она исчезнет, потому что её на деле никогда и не было. Все эти гипотетические «штуки», конечно, не висят в воздухе, они паразитируют на тех же «государственных инструментах», «финансовых обязательствах» и «спросе».

Кто-то покупает продукты и услуги, кто-то инвестирует в капитал, кто-то руководит, а кто-то производит. Всё это ничем, по существу, не отличается от детской игры в «Монополию»: мы придумываем правила, распределяем роли, и в рамках этой игры бумажки и фишки приобретают определённую ценность. Но вне игры они – ничто. Единственное отличие реального бизнеса – создание и потребление того или иного товара, что, впрочем, возможно именно благодаря соответствующей языковой игре.

Когда Фридрих Ницше написал, что «Бог мёртв», он лишь поставил диагноз уходящему религиозному сознанию большинства. Понятно, что к Богу это не имеет никакого отношения. Это лишь констатация факта, что люди перестали верить в это «явление». Хотя это было бы так полезно для борьбы с тревогой, неопределённостью и бессмысленностью бытия.

В общем, все абстрактные понятия – включая деньги, государства, корпорации, богов – это лишь часть deepfake-реальности нашего сознания и существуют лишь в нашем представлении. Пока есть те, кто способен это представлять и почему-то считает это для себя удобным.

Имеют ли они какое-то отношение к реальности? Ну да, только к воображаемой. Такова в принципе природа всех симулякров, что прекрасно показал выдающийся мыслитель Жан Бодрийяр в своей культовой книге «Симулякры и симуляция». Создатели фильма «Матрица» вложили эту книгу в руки Нео уже в первом фильме этой эпопеи.

Жан Бодрийяр

Но таков не только современный мир, таков он на протяжении всего существования человеческих цивилизаций. В принципе любая наша цивилизация – такой симулякр.

По сути, наш мир – это сложносоставной знак, лингвистическая картина, которая лишь притворяется, что изображает и отражает реальность. Этот большой Знак существует сам по себе, в замкнутой системе наших слов, символов, ритуалов, привычек, внутренних установок и правил.

Реклама, фильмы, социальные сети – всё это создаёт завораживающие образы счастливой жизни, идеальных отношений, безграничного успеха. Но это лишь симулякры, которые не имеют никакого отношения к реальной жизни.

Так что – да, мир медиа, виртуальный мир, ничем не лучше того мира, который мы принимаем за реальный. Он лишь расширил пространство наших страданий, рекламируя стремление к недостижимым идеалам, которые выдаются за что-то реальное.

Мы следуем этим химерам, ожидая, что обещания, которые нам дали, исполнятся. Но ни в этих обещаниях, ни даже в тех, кто нам их даёт, нет ничего подлинного.

Это лишь бесконечная игра симулякров.

Мы привыкли думать о себе как о независимых, автономных личностях. Нам кажется, что мы сами выбираем, кем быть, во что верить, как жить. Но мой любимый Мишель Фуко утверждает, что наше «я», наша субъективность – это вовсе не врождённое качество, а продукт социального конструирования.

Мишель Фуко

Например, дискурс о «нормальности» заставляет нас стремиться соответствовать определённым стандартам. Дискурс об «успехе» формирует наши цели и амбиции. Дискурс о «красоте» влияет на наше восприятие себя и других. Мы и не замечаем, как эти дискурсы формируют наше «я». Мы принимаем их за естественные и само собой разумеющиеся истины, и так они становятся частью нашего персонального deepfake.

В своих работах Мишель Фуко показывает, что власть в обществе проявляется не только через прямое принуждение, но и через контроль над дискурсами. Но на самом деле эта «власть» – только слово, как и «эволюция». Она также дисперсна и рассредоточена: это просто множество едва заметных влияний, которые действуют на нас исподволь.

Со стороны это вроде бы просто какие-то реплики и реакции людей, какие-то образы, идеи… Но всё это в конечном счёте влияет на то, о чём мы думаем, что чувствуем, и то, как видим мир и ведём себя в нём. Это и есть наша субъективность. Впрочем, она вовсе не так личностна, не так индивидуальна, как нам кажется.

Становясь «субъектами» определённых дискурсов, то есть присваивая их, мы начинаем воспринимать мир и себя через их призму. Но эти дискурсы сделаны не нами, это не наши мысли, не наше восприятие. Всё это наведённое… И не подлинное.

Казалось бы, нам достаточно просто понять эту механику, осознать, что мы находимся во власти иллюзии, и она нас отпустит. Но всё не так просто. Само наше понимание – это тоже часть понятийной матрицы. Мы пытаемся решить проблему теми же инструментами, которые её создали.

Это похоже на попытку выбраться из зыбучих песков, делая резкие телодвижения: чем больше мы прикладываем усилий, тем глубже погружаемся в песок. Каждая новая мысль, каждая концепция, каждая идея о том, как освободиться, становится новой ловушкой.

Мы вроде бы ищем выход из этой иллюзии, а на деле лишь создаём новые. Пытаемся вырваться из матрицы, строя внутри неё ещё одну матрицу.

Но именно в этом тупике и скрывается удивительная возможность. Когда мы по-настоящему видим, в какой ловушке мы оказались, когда осознаём всю тщетность наших попыток искать в ней путь к свободе, происходит нечто странное: сама безвыходность ситуации становится просветом.

Когда мы видим, что все пути внутри матрицы ведут только в глубину этой матрицы, мы впервые можем заметить то, что находится за её пределами. Это похоже на момент пробуждения ото сна. Пока мы спим, любые попытки осознать, что мы спим, становятся просто частью сновидения. Но иногда случается миг, когда сама абсурдность происходящего становится настолько очевидной, тогда сон рассыпается.

Так и здесь: когда мы видим, что все наши метания в поисках выхода – это просто новые узоры в калейдоскопе deepfake, что-то меняется. Не потому, что мы нашли решение, а потому, что перестали его искать. В этот момент мы впервые можем заметить то, что всегда было здесь, но оставалось скрытым за пеленой наших концепций, – ту самую подлинность.

Она всегда здесь, всегда с нами, но мы не видим её, потому что слишком заняты своими мыслями о ней.

Вот почему меня так дезориентирует модный ныне призыв – «Будь собой!». Куда больше мне нравится тот, что был начертан на входе в Дельфийский храм Аполлона и который затем повторял Сократ: «Познай себя!»

Впрочем, тут надо понять, что на самом деле было написано на фронтоне храма… Смысл этой фразы для древнего человека: «Осознай, что ты – ничто перед лицом Неведомого!» Так её понимал и Сократ, а потому оставил нам эту знаменитую формулу – «Я знаю то, что ничего не знаю», – которую мы тоже никак не можем понять правильно.

Нам эта фраза кажется чуть ли не софистической уловкой, а платоноведы даже выдумали специальный термин «сократическая ирония». Но с чего мы взяли, что Сократ шутит? Что если он, напротив, как раз ничего не скрывает? Что если он говорит прямо? Что если в этом и состоит секрет подлинной мудрости? В конце концов, ему ли не знать, что если думаешь что-то скрыть, лучше храни это на виду…

Ведь только усомнившись в иллюзии, у нас возникает шанс на подлинное бытие.

Эволюция ничего не планировала. Просто работали три её классических принципа – изменчивость, наследственность и отбор – и три наших инстинкта – индивидуального, группового и видового самосохранения, – а в результате мы получили увеличенный в размерах мозг.

Больший мозг позволил развиться абстрактному мышлению и языку. А язык создал новую среду обитания для нашего сознания, через которое мы определяем себя, – мир понятий и концепций. В матрёшке трёх наших «я» произошла самая настоящая путаница…

Страх за выживание стал экзистенциальной тревогой, иерархический инстинкт превратился в погоню за статусом, половое влечение трансформировалось в поиски идеальной любви.

В физическом мире либо угроза реальна, либо её нет, стая ограничена счётным числом, а секс – это и вовсе просто биологическая программа. В мире же концепций всё связано со всем, и потому нет места, где бы мы могли укрыться от зияющей дыры нашей тотальной неудовлетворённости. Наше желание больше не может быть удовлетворено.

Наше «я» оказалось зажато меж двух огней. Снизу его терзают инстинкты, ищущие удовлетворения в мире, где его невозможно найти. Сверху на нас давит мир социальных ожиданий и культурных норм, которым невозможно соответствовать.

Да и мы сами – это не мы, а просто продукт: продукт самого этого языка, различных дискурсов, общественных привычек и договорённостей. Мы сконструированы, сделаны из культурных образцов и шаблонов.

Похоже, что выхода нет… Но когда мы замечаем тотальность иллюзии, когда осознаём всю механику и глубину ловушки, в которой оказались, – что-то меняется. Не потому, что мы нашли какой-то секретный выход, а потому, что перестали его искать там, где его заведомо нет.

Почти три тысячелетия философия пытается найти ответы всего на несколько ключевых вопросов…

Со времён Парменида и Гераклита мы пытаемся понять, что такое мир, в котором мы живём. Этот раздел философии получил название онтологии и состоит из множества теорий об устройстве бытия.

Поэтому встал вопрос об истинности наших суждений. Декарт, Юм, Кант подвергли ревизии наш разум, пытаясь понять: как вообще возможно достоверное знание? Где границы нашего понимания? Этот раздел философии называется гносеологией – «наукой о познании».

Мы усомнились в своих представлениях о мире, и начала развиваться наука. И это стало для философии самым настоящим ударом. Да что там – для философии это стало ударом по человеку.

Кто мы? Зачем мы вообще живём? На что нам опираться и что делать?

Конечно, для большинства людей эти вопросы лишены смысла. Они ими просто не задаются. Живут как живут – рождаются, страдают и радуются, тревожатся, а затем умирают. Какой смысл спрашивать себя о себе, если правильного ответа всё равно нет? Ну а если кто-то его раздобудет, то уж, верно, об этом всем сообщат… В общем, зачем лишний раз напрягаться?

Ответов оказалось много, но их общее настроение оптимистичным назвать трудно.

Мишель де Монтень

Блез Паскаль

Фридрих Ницше

Чарльз Дарвин развенчал идею «замысла», Карл Маркс объяснил историю человечества слепой игрой «экономических сил», а Зигмунд Фрейд показал, что опираться на сознание – смешно, ведь нами управляет бессознательное, которое мы даже не в силах понять.

Дальше – хуже.

Людвиг Витгенштейн

Мишель Фуко показал, что всё наше понимание мира и самих себя – лишь линии дискурсов, нарисованные на прибрежном песке.

Впрочем, философов совершенно перестали слушать. Да и зачем разводить весь этот пессимизм, если, объективно говоря, мы никогда так хорошо не жили, как сейчас?

Как убедительно доказывает один из ярчайших интеллектуалов современности Стивен Пинкер, нам радоваться надо: еды предостаточно, продолжительность жизни растёт, наука и экономика процветают, а потому – просто скажите спасибо, что вам так повезло, и хватит ныть!

Впрочем, странности тут никакой нет. Пока мы боролись за выживание, пока мы верили в «светлое будущее», хотя бы и после смерти – в «Царствии небесном», – у нас была цель. Тоннель был тёмным, но свет в его конце манил и обещал надежду.

Но затем в комнате вдруг зажгли свет… И мы обнаружили, что всё это время просто галлюцинировали, стянутые смирительной рубахой на койке в психиатрической клинике. А манивший нас до этого чудесный свет всё это время падал через маленькое смотровое окошко в двери.

И лучше всего, как мне кажется, об этом говорит всё тот же Фридрих Ницше, который был не только великим философом, но и хорошим поэтом.

Так что нет, я не сгущаю краски. Напротив, я пытаюсь от них избавиться. Пусть современная наука о мозге и сознании ещё недостаточно хороша, чтобы ответить на любой наш вопрос, но её достижений достаточно, чтобы мы наконец могли взглянуть правде в глаза.

Если уж вы задались вопросами о том, кто вы и в чём смысл вашей жизни, они больше вас не оставят. Они будут требовать от вас ответа.

И вы или навечно останетесь в плену этих кошмарных сновидений, или всё-таки решитесь проснуться и… включить свет.

Мы заперты в бесконечном цикле саморефлексии: постоянно думаем о себе, анализируем свои чувства и поступки. Мы словно заезженная пластинка: строим планы, вспоминаем прошлое, грезим о будущем. Замкнутый цикл.

В мире тотальной deepfake-реальности можно до бесконечности создавать новые и новые истории о себе. Новые фото в соцсетях, новый статус, новая работа, новые отношения – всё это лишь внешние проявления этого.

Мы меняем декорации, состав труппы, но пьеса остаётся той же самой. Главный герой – всё тот же: наше «я». Мы постоянно анализируем себя: «Правильно ли я поступил?», «Что обо мне подумают?», «Что мне делать?» и прочее бла-бла-бла.

Осознайте, что происходит… Наше «я» возникает как результат самосознания. Но что такое это само-сознание?

В действительности ничего не происходит, но возникают петли – одна, вторая, третья. И мы считаем эти виртуальные петли собой.

Если вы примерно представляете себе, как вязать на спицах, то знаете: каждая следующая петля должна захватить предыдущую. В результате осуществляется одно и тоже действие раз за разом, но полотно продолжает расти и расти. Вы можете прибегать к разным трюкам, чтобы добиться каких-то особых узоров, но, по существу, это то же самое.

Дуглас Хофштадтер

Воспользуемся другой метафорой. Представьте, что вы оказываетесь в лифте, все поверхности которого выполнены из зеркал. У вас возникает удивительная иллюзия – пространство кажется бесконечным, и всё оно наполнено вашими изображениями, которым нет конца.

В какой-то момент вы перестаёте понимать, какое отражение первично, а какое вторично, какое вид – сверху, а какое – сзади. Сама реальность начинает пропадать – растворяется в бесконечной игре взаимных отражений.

Вам нужно посмотреть на себя, чтобы не сойти с ума. Но в том-то всё и дело, что себя вы увидеть не можете целиком – только руки, туловище, ноги… И вы вглядываетесь в зеркала, но там снова – только слепки, наброски.

Вы есть, и вас нет, и нужно делать следующий стежок, а за ним следующий, и снова переход хода – продолжая дурную бесконечность «странной петли».

Поскольку мы создали некое представление о себе, мы вынуждены им заниматься. Наше «я» можно сравнить с домашним питомцем. Мы заводим его, чтобыпорадовать себя, – потому что нам плохо, нам одиноко, – но как только он у нас появляется, мы вступаем в бесконечный цикл взаимодействий с ним, мы играем уже в его игру.

Да, кому-то повезло с его питомцем – он тихий и спокойный. Но что если он грызёт мебель, гадит по углам, не спит по ночам, требует постоянного внимания, а вы не можете покинуть дом, пока не вычистите свою одежду от шерсти? Если вы на всё это, как говорится, не подписывались, то затея завести себе такого «друга» напоминает какое-то безумие.

Однажды меня попросили проконсультировать молодого человека, который постоянно заводил львов. Нет, я серьёзно. Есть целый теневой рынок покупки и продажи диких животных. Так вот, этот парень раз за разом покупал очередного львёнка и возился с ним, как с милой игрушкой, параллельно зарабатывая тем, что сдавал его для фотосессий.

Но львята имеют свойство превращаться из милых созданий в полноценных хищников с огромной пастью, когтями и весьма специфическим нравом. Обычно таких львов-переростков, взятых на воспитание потехи ради, сдают в частные зоопарки. Но этот молодой человек настолько привязывался к очередному питомцу, что его родственники начали бояться за его жизнь.

С горем пополам, буквально с боем они добивались, чтобы очередной половозрелый хищник оказался наконец за решёткой. Это разбивало хозяину сердце. Он божился, что больше никогда не повторит своей ошибки и не заведёт нового дикого зверя. Но проходила всего пара месяцев, и в его квартире снова появлялся очередной львёнок. И всё повторялось заново.

К сожалению, парень страдал умственной отсталостью. Несмотря на то что ему было уже 28 лет и выглядел он очень внушительно, его разум остался на уровне 9–10-летнего ребёнка. В школе он дважды был второгодником и, по сути, формально получил среднее образование.

Но родители не хотели замечать этого – парень добрый, хороший, любит животных… А то, что не Эйнштейн, – ну не всем же им быть! И только странное увлечение сына львами заставило родителей уже далеко не юного натуралиста искать помощи у психиатра.

Мы все до боли напоминаем этого незадачливого молодого человека.

Это же так круто – ощущать, что у тебя есть «я»! Но это мило и безобидно, только пока мы маленькие, пока до нашего «я» никому нет никакого дела. Но в конце концов мы оказываемся во взрослом мире, где к нашему «я» возникает уже множество вопросов.

Да и само наше «я» растёт вместе с нами, и о нём всё сложнее заботиться. Раньше ему было достаточно получить новую игрушку или выступить со стишком на детском утреннике. А теперь ему нужны квартиры, машины, статусная карьера, уважение окружающих и, конечно, великие свершения. Но оно всегда голодно, и мы не перестаём наворачивать его петли.

Теперь, оглядываясь на него, мы видим перед собой вечно голодного монстра, но мы не замечаем ничего странного и необычного… Мы привыкли защищать наше «я», заботиться о нём. Почему мы должны обращать внимание на незначительные перемены?

Перемены в нашем «я» и в самом деле кажутся нам незначительными. Они происходят по чуть-чуть, но каждый день, каждый месяц, каждый год. Это как с собственными детьми – совершенно непонятно, в какой именно момент они вдруг стали самостоятельными личностями. Казалось, ещё вчера они ходили пешком под стол, а ты вытирал им яблочное пюре с личика… А тут на тебе – университет, и до свидания, дорогие предки!

Не замечаем мы и того, как нитки, которыми мы только начинали его плести, уже давно разрослись до корабельных канатов.

Наше «я» буквально придавливает нас, определяет всю нашу жизнь. Мы видим перед собой лишь его, мы живём им. Но даже осознание этого странного безумия не помогает. Ведь само это понимание – часть нашей «странной петли».

Мы пытаемся освободить себя от самих себя и удивляемся, что у нас не получается.

Кажется, что, продумав всё до конца, мы сможем выбраться из этого порочного круга.

Но у порочного круга нет конца, он – круг.

Разумом можно понять, что твои страхи нереальны. Ты не умрёшь от приступа панической атаки, тебя не бросят и не предадут просто потому, что ты сегодня неважно выглядишь, тебя не уволят с работы из-за одной ошибки, а если и уволят, то, возможно, это даже к лучшему.

Рассуждая последовательно и логично, конечно, можно понять, что бояться нам особо нечего. Но если эмоция уже запущена, она делает свой круг, несмотря на это наше понимание.

Это как с фильмом ужасов или каким-нибудь триллером с расчленёнкой: лёжа на диване перед телевизором в своей собственной квартире, вы ничем не рискуете, но страх схватывает вас изнутри.

Можно осознать также и то, что наши обиды на других людей, конфликты с ними, наше беспокойство о том, как мы выглядим в их глазах, и переживания по поводу того, что они о нас думают, – лишь наши собственные проекции.

Иными словами, решить проблему нашего «я» тем же способом, которым мы его создали, – это мартышкин труд: суеты много, толку – ноль. Да, нам кажется, что мы есть, что наше «я» – это что-то действительное, подлинное.

Попробуйте повторять одно и то же слово – долго и вслух. Вы очень скоро заметите, что в вашем собственном ощущении это слово теряет всякий смысл – начинает казаться какой-то тарабарщиной, глупым звуком. Именно так мы заболтали своё бытие, слишком долго повторяя – «я, я, я».

Не пора ли нам очнуться? Наше сознание устроено как бесконечная рекурсия, всё наше восприятие мира – лишь танец с собственными тенями; наконец, любая попытка выйти из этого круга создаёт новый круг. Почему мы продолжаем придавать смысл своему «я»?

Знак уробороса – змеи, кусающей себя за хвост, – возможно, древнейший из всех мифологических символов. Мы даже не знаем, где этот образ впервые возник – в какой цивилизации и на каком континенте. Мы встречаем его везде – в Древнем Египте, у ацтеков, в Греции, Скандинавии, Индии, Китае и у африканских племён.

Но что в этом знаке? Может быть, настоящая свобода заключается не в том, чтобы разорвать эту «странную петлю»?

Что если это вообще не петля, а лишь пульсация экзистенции, нашего присутствия в мире?

В августе 1881 года Фридрих Ницше пережил озарение, которое, по его собственному ощущению, буквально преобразило его изнутри.

Во время долгой прогулки у альпийского озера Сильваплана, стоя у огромного пирамидального камня, он вдруг ощущает прикосновение Вечности. Ему видится мир как бесконечный цикл, где все события повторяются снова и снова.

«Эта мысль, – признаётся Ницше в „Весёлой науке“, – самая тяжёлая из всех мыслей». И предлагает своему читателю провести такой «мысленный эксперимент».

«Что, если бы днем или ночью подкрался к тебе в твоё уединённейшее одиночество некий демон и сказал бы тебе: „Эту жизнь, как ты её теперь живёшь и жил, должен будешь ты прожить ещё раз и ещё бесчисленное количество раз; и ничего в ней не будет нового, но каждая боль и каждое удовольствие, каждая мысль и каждый вздох и всё несказанно малое и великое в твоей жизни должно будет наново вернуться к тебе, и всё в том же порядке и в той же последовательности. Вечные песочные часы бытия переворачиваются всё снова и снова – и ты вместе с ними, песчинка из песка!“ – Разве ты не бросился бы навзничь, скрежеща зубами и проклиная говорящего так демона?»

И дальше Ницше задаёт, пожалуй, главный вопрос: «Овладей тобою эта мысль, она бы преобразила тебя и, возможно, стёрла бы в порошок; вопрос, сопровождающий всё и вся: „хочешь ли ты этого ещё раз, и ещё бесчисленное количество раз?“ – величайшей тяжестью лёг бы на твои поступки! Или насколько хорошо должен был бы ты относиться к самому себе и к жизни, чтобы не жаждать больше ничего, кроме этого последнего вечного удостоверения и скрепления печатью?»

Этот вопрос о значимости каждого момента нашей жизни – каким он должен быть, чтобы мы согласились на бесчисленное его повторение? Вот вопрос, который ставит перед нами Фридрих Ницше: есть ли вообще такой момент в нашей странной петле «я», который мы были бы готовы переживать несчётное число раз?

Идея, что мы живём в вечной петле, а значит, каждый момент нашей жизни будет повторяться и повторяться, если как следует её осознать, – сама по себе должна вселять в нас ужас.

Как ни крути, нам придётся вернуться в детство, в момент того самого «Большого взрыва», который положил начало Вселенной нашего «я».

До этого момента мы находились в неконтролируемом потоке переживаний. Они просто несли нас по своим волнам – от радости к интересу, от страха к чувствую защищённости, от физического дискомфорта к чему-то приятному.

Между нами и миром не существовало границы, всё в нём происходило само собой. Если нам было плохо, мы просто орали как резаные, а потом что-то случалось и нам становилось хорошо.

Однако постепенно в этом мире стали проявляться фигуры важных для нас людей. Тогда мы их ещё не воспринимали так, как мы сейчас относимся к другим людям. Они были для нас носителями обстоятельств нашего бытия – делали нас счастливыми или расстраивали.

Обычные предметы не двигаются сами по себе, тогда как эти фигуры сами по себе приходили в движение, действовали по какой-то своей внутренней воле.

Сначала мы пользовались этим инстинктивно – нам было плохо, и мы просто кричали, чтобы получить помощь. Однако достаточно быстро мы смекнули, что наступление дискомфорта можно избежать, если остановить его, так сказать, на дальних подступах. Именно поэтому мы начали «строить отношения» с другими людьми.

Сначала мы действовали тоже исключительно рефлекторно, но постепенно наша попытка повлиять на других людей в собственных интересах становилась всё более и более осознанной.

Но это не всегда срабатывало: мы обращались к ним, сигнализировали о своей проблеме, однако же всё чаще эти существа почему-то не поступали так, как мы того от них ждали. Они не слушались нас! То есть мы видели возможность, мы обращались к ним, но они отказывались подчиняться. Почему?!

Конечно, всё то же самое происходило и раньше, но наше внимание тогда было ещё неустойчивым. Если у нас что-то не получалось, мы, будучи в потоке своих переживаний, просто переключались на что-то другое.

Вот тут-то мы и ощутили всю глубину трагедии… Мы пережили шок: оказалось, что существа, от которых зависит наше внутреннее состояние, наше самоощущение, сама наша жизнь, способны предать нас. «Кризис трёх лет» – это кризис нашей исторгнутости из бытия ощущений в суровый и непредсказуемый, полный обмана и жестокости мир людей.

Через скорлупу нашего «телесного я» с болью проклюнулось наше «социальное я». Утратив доверие, оно начало сражаться за самого себя.

Лев Семёнович Выготский первым предложил эту гениальную аналогию: обезьяна сделала невероятный скачок в своём развитии, взяв в руку палку, а человек – воспользовавшись знаком, словом языка.

Язык позволил ребёнку управлять не столько внешним миром (тут подошёл бы и обычный крик), сколько самим собой. Стоит ли удивляться, что первым его осознанным и присвоенным себе словом-орудием стало слово «я»?

«Я хочу», «Я не буду», «Я сам» – всё это инструменты управления собой в мире других. Да, другие пока для него – лишь функциональные существа. Но он уже строит с ними отношения: пытается заговорить им зубы – выклянчивает, выпрашивает, высказывает недовольство, ругается.

Но мир, в котором он в результате оказывается, – это тёмный лес, полный непонятных ему существ. Его внутренний мир начинает заселяться уже не просто чувственными образами других людей, но их значением в его жизненном пространстве. Вот откуда эти детские манипуляции, которым мы – взрослые – даже не знаем, как противостоять.

Итак, дело сделано – ребёнок вошёл в социальный мир, который не существует в объективной действительности. Отношения между людьми на деле – лишь то, что происходит внутри каждой отдельно взятой головы. Это не верёвки, которые связывают людей, и не стены, которые их разделяют, – это чувства, которые мы испытываем каждый в себе и сам по себе.

У нас был физический, телесный мир, а теперь наш мир стал виртуальным, представляемым, выдуманным. И чтобы держать эту шаткую конструкцию, не имеющую объективных подпорок, мы должны поверить в слова, полностью довериться им,

начать играть в большую «языковую игру», начавшуюся со слова «я».

Проблема в том, что язык не совпадает с реальностью. Его задача функциональная, он помогает решать задачи в реальности, а насколько он ей соответствует – уже дело десятое. Если справляется, то и хорошо.

Главный принцип любого правителя: «Разделяй и властвуй!» Вы не можете править целым, вы должны разбить его на части, вы должны их противопоставить друг другу, вы должны создать между ними конкурентные отношения.

В результате, осваивая язык и социальный мир, ребёнок, вместо своего прежнего целостного ощущения бытия, оказывается в фиксированном манеже со множеством игрушек – отдельных осколков, фрагментов, слепков, которыми он с тех пор выкладывает мозаику своей жизни.

Нетрудно заметить, что и в том, и в другом случае мы замаемся прокладыванием виртуальных границ. Как гениально пишет Людвиг Витгенштейн в своём «Логико-философском трактате»: «Философское Я есть не человек, человеческое тело или человеческая душа, о которой говорится в психологии, но метафизический субъект, граница – а не часть мира».

Граница, а не часть мира… В реальном мире нет никаких границ, а есть лишь области контакта – они не разделяют, они сами по себе – функциональны.

Два знаменитых биолога Умберто Матурана и Франсиско Варела написали в своё время ставшую культовой книгу «Древо познания». В ней они ввели понятие аутопоэзиса – уникальной способности, обеспечивающей возможность жизни: принцип создания и поддержания своих границ.

Умберто Матурана

Франсиско Варела

Элементарная структура – биологическая клетка отделена от окружающей её внешней среды мембраной. Клеточная оболочка позволяет ей поддерживать свою целостность. И дальше мы видим целую иерархию новых и новых границ – у группы клеток, составляющих орган, у отдельной особи, у стаи.

Этот принцип распространяется на всё живое. Мы буквально не можем иначе: хочешь строить – делай границы, разделяй и охраняй. Но мы снова приписываем миру свою логику.

Клетка постоянно обменивается с внешней средой веществами и энергией и не может существовать без этой среды. Если вы фактически отделите клетку, вынете её из внешней среды, поместите её в вакуум – она моментально погибнет. И то же самое ждёт любую более сложную биологическую систему.

Мы с вами как живые существа не можем существовать без атмосферы и её давления на нас, без внешней температуры, не говоря уже о воздухе, воде или пище. Так где же располагаются наши реальные границы? Их нет.

Звучит парадоксально, контринтуитивно, противоречит, как нам кажется, здравому смыслу! Конечно, куда бы мы ни посмотрели, мы везде видим границы.

Это вообще фундаментальный принцип работы мозга: способность фигуры на фоне создавать те самые «гештальты» или «ситуации». Выдающийся психолог-экспериментатор Вольфганг Кёлер выявил и показал этот феномен на примере куриц. То есть, извините, на примере куриных мозгов.

Но человек пошёл, конечно, куда дальше курицы.

Он научился видеть границы, которые нельзя определить никаким образом. Например, пресловутые «личные границы» – где их посмотреть, как их пощупать? Нет ответа, надо догадаться. Или когда нам говорят, что мы «перешли все границы», – что именно мы перешли? Где этот магический Рубикон?

Само выделение несуществующих в реальности границ – это наш способ адаптации.

Однако, как выясняется, если переусердствовать, то границы превращаются в клетки, с которыми мы себя и начинаем ассоциировать. Реагируя на нарушение «своих» границ – телесных, социальных, сознательных, – как будто бы они – это мы сами, а любой вопрос касается жизни и смерти.

Представьте себе это на секунду – ваше тело не имеет границ, ваши социальные отношения не имеют границ; наконец, само ваше сознание безгранично. Вне всяких преувеличений – так и должна выглядеть святость.

Именно так на самом деле о ней и говорят: что это ощущение своего единения со всем живым, со всеми людьми и с космическим сознанием. Возьмите хоть Серафима Саровского, у землянки которого столовались зайцы, лисы, волки и медведи. Или учение о сострадании ко всем живым существам, о котором проповедовал и которому следовал Гаутама Будда.

Так есть ли у вас «я»?

Оглянитесь вокруг. Что вы видите? Мир, разделённый на отдельные предметы и явления. Стол, стоящий перед вами, отделён от стены. Стена отделяет одно помещение от другого. Окно – граница между «здесь» и «там». Всё разделено, всё имеет свои пределы и очертания.

Но где на самом деле проходят эти границы? Попробуйте их найти не в своём представлении, а в самой реальности. Тот момент, когда заканчивается одно и начинается другое. Черту, отделяющую вещь от пространства вокруг неё. Вы не найдёте их, потому что их нет.

От кванта света, излучаемого Солнцем, до мельчайшей песчинки на берегу моря – это единый поток бытия.

Всякое выделение «единиц» – квант, песчинка, берег, море – это «сущности» нашего сознания. Это слова, а не реальность. Мы сами создаём эти границы, разделяя целостный поток реальности на отдельные фрагменты.

Нам кажется, что мы защищаемся установлением границ. Но парадокс в том, что чем больше мы защищаемся, тем больше страдаем. Каждая новая граница – это новый источник тревоги, новая возможность боли. Мы строим стены, чтобы чувствовать себя в безопасности, не замечая, что становимся их пленниками.

Три фундаментальные операции нашего мышления: дифференцировка – то есть обнаружение сходств и различий; анализ – то есть разделение целого на части; наконец, концептуализация. И все они – вглядитесь в них, подумайте – устанавливают границы.

Странно ли, что мы постоянно страдаем? Нет, потому что поток мысли ни на мгновение в нас не останавливается, даже во сне.

Мир – лишь непрерывный поток изменений, где всё связано со всем. Но устанавливая границы, мы отрезаем себя от мира. Где граница ветра, который сорвал лист с дерева, и где граница волны, на которую он упал? Но сколь бы мы ни пытались отгородиться от мира, мы лишь производим страдание.

Что же нам делать с нашим мышлением, чтобы избавиться от страданий?

Мы должны вспомнить, что философ Франц Брентано, а вслед за ним Эдмунд Гуссерль определили существо мышления через понятие интенциональности. Термин происходит от слова «интенция» – направленность на объект. В самом деле, мы постоянно мыслим «что-то», некое «нечто».

Франц Брентано

Эдмунд Гуссерль

Тот ли сейчас миг, повторение которого вы бы желали себе на протяжении вечности? Нет, ни один из них нас не устроит – ни одна петля на деле не лучше и не хуже другой.

Но что если мы смотрим не на петлю, а в её просвет? Что если мы мыслим не объекты петли, а само своё мышление, или, как я говорю в методологии мышления, мыслим не содержательно?

Да, мы не можем отказаться от мышления, а интенциональным мышлением мы лишь создаём страдания. Однако, мысля само своё мышление, перед нами уроборос: круг, через просвет которого мы и обретаем своё бытие, соприкасаемся с Миром.

В игрушечном мире ненастоящих вещей, созданных нашим мозгом, мы живём ненастоящей жизнью. И пока мы соглашаемся играть в эту игру, мы сами – лишь игрушка собственного мозга. Конечно, мы обречены на страдание – ведь мы не живём, а лишь мыслим свою жизнь.

Эта игра позволила нам создать относительно комфортные условия существования. Но лишь существования, не бытия. Нам больше не нужно спасаться от хищников, искать корешки или бегать по лесу за добычей. Мы выживаем, но не становимся счастливыми.

Напротив, мы стали лишь всё чаще задаваться вопросами о смысле своей жизни и предсказуемо не находим ответа. Страдаем, придумываем себе иллюзорные цели, чтобы заново пострадать.

Правда в том, что в мире выживания нет смысла. А если мы уже и так выживаем, то в чём смысл? Просто пройти уже предначертанный нам путь от рождения к смерти? Это стоит наших страданий?

Если бы страдание к чему-то вело, что-то давало бы человеку, то оно было бы оправдано. Однако если оно ни к чему не приводит, а лишь самовоспроизводится, то это и есть Ад, который мы изо дня в день создаём для самих себя.

Мы разъяли тело мира выдуманными границами, обложились обрезками этих карт реальности и расстраиваемся, что не знаем, куда нам идти. Что это, если не подлинное безумие разума?

И пока не осознаем всей этой игры, мы будем страдать, а жизнь тем временем пройдёт для нас в страшном сне бессмыслицы – или, как красиво сказал об этом Мартин Хайдеггер,

в «забвении бытия».

Мы погружены в повседневность – захвачены собственным галлюцинозом образов и представлений, придуманных слов и выдуманных отношений с такими же, как мы, пациентами нашего общего, цивилизационного сумасшедшего дома.

Нам кажется, что мы такие серьёзные, обстоятельные, решаем какие-то суперважные задачи, что-то постоянно варим в своей голове… Но, объективно говоря, мы лишь прокручиваем в тубусе игрушечного калейдоскопа битые цветные стекляшки гештальтов своего мышления.

Само устройство нашего мозга – конструкция его зеркал, которые я описал в книге «Машина мышления», создаёт эту оптическую иллюзию – видимость прекрасных изображений. И весь этот калейдоскопический галлюциноз создаётся нашим мозгом просто потому, что ему нужно чем-то заниматься.

Мартин Хайдеггер

Мартин Хайдеггер говорил, что в этом выдуманном сущем мы захвачены повседневностью. Наши представления служат утилитарным целям, и он даже придумал для этого специальное слово – «подручность»: то, что находится у нас под рукой, то, чем мы пользуемся.

«Подручность» создаётся «орудиями» слов, о чём писал Лев Семёнович Выготский. И этот мир «подручного», сознания, языковых «орудий» – та самая дурная бесконечность: мы переходим от одного представления к другому, никогда не соприкасаясь с самим бытием.

Наше сознание, наше мышление в привычном его понимании – лишь расчётная машина, которая постоянно что-то калькулирует, вычисляет. Мы решаем практические задачи, ловко «орудуя» понятиями и представлениями. Тубус калейдоскопа крутится и крутится…

Но если «сущее» – это наша иллюзия, галлюциноз мозга, то где же подлинная реальность? Её-то Хайдеггер и называет бытием. Помните этот экзистенциальный вопрос: «Быть или казаться?» У Шекспира в «Гамлете» принц датский формулирует этот вопрос ещё проще: «Быть или не быть?»

Ведь это значит отказаться от всего подручного, от всех наших представлений, от того, что кажется нам действительно существующим. Отступить от сущего – это, если угодно, прыжок веры, который Мартин Хайдеггер и называет «Ужасом Ничто».

Мы привычно спасаемся от этого Ужаса в повседневности, в болтовне – в суете сущего. Потому только Ужас способен вытолкнуть нас за пределы сущего к подлинности бытия.

И это не какое-то новое знание или понимание. Напротив, это момент, когда все наши привычные «знания» и «понимания» обнаруживают свою пустотность, необоснованность, иллюзорность – просто кружатся по петле уробороса.

И в этом Ужасе мы впервые сталкиваемся с тем, что всегда было здесь, но оставалось скрытым от нас за пеленой наших представлений, – с самим бытием. Ужас открывает нам, что мы – это и есть «Просвет Бытия», – не петля, а наши отношения с миром в её просвете…

И чем выше уровень нашего осознания, чем шире обзор нашего несодержательного мышления, тем больше наш просвет и тем богаче спектр цветов Мира, открывающегося нам в Бытии.

Та самая подлинность…

В каждой древней культуре мы находим миф о перерождении героя. Для этого он должен покинуть привычный ему мир, пройти через разнообразные испытания и даже символическую смерть.

В рамках мифа – это, конечно, просто красивая история. Но её универсальность, с точки зрения аналитической психологии Карла Густава Юнга, не случайна. По сути, перед нами формула внутренней трансформации – вызов, испытание, смерть, возрождение, служение другим.

Карл Густав Юнг

Конечно, описывая процесс индивидуации, или, как я предложил её называть, самоактуализации, – тот самый мифический «путь героя», – мы вынуждены прибегать к образам и метафорам. Речь идёт о внутренней трансформации, а для этого в нашем «подручном» языке просто нет слов.

Мы родились и живём, а потом умираем.

Вот почему итогом внутренней трансформации, по Карлу Юнгу, является реинтеграция нашей психики, которая, обретая внутреннюю целостность, даёт нам ощущение подлинности. Юнг называет это «Самостью».

Самость – это не наше привычное «я». Напротив, это то, что лежит за пределами всех наших представлений о себе – это центр целостной психики, который парадоксальным образом находится везде и нигде. Самость – это и есть «Просвет Бытия», мы сами как явление Мира.

Джозеф Кэмпбелл

Этот путь всегда начинается с так называемого «зова к приключению» – момента, когда привычный ему мир перестаёт удовлетворять героя. Что-то внутри него самого начинает требовать большего – большего, чем простое существование в рамках известного, принятого, «подручного».

Момент, когда мы начинаем замечать иллюзорность своего существования, это и есть тот самый «зов». Если все наши привычные ответы на вопрос «кто я?» перестают нас удовлетворять, у нас нет другого выхода, как начать путь, поиск своего действительного «я».

Как и мифический герой, мы должны покинуть свой привычный мир прежних представлений о себе. Мы оставляем уютную, но тесную клетку своих убеждений, социальных ролей, привычных реакций, сражаемся с этими «чудовищами», проходим через «лабиринты», спускаемся в «подземное царство».

Всё это маски «Персоны», которая взяла нас в плен, в процессе нашего взросления и воспитания. Но главное испытание – это, конечно, встреча с «Ужасом Ничто», с собственной, как её называет Карл Юнг, «Тенью».

«Тень» – это всё то в нас, что мы боимся в себе принять, всё то, что мы отбрасываем от себя как постыдное, низменное, ненормальное.

Конечно, мы всю жизнь хотели быть «хорошими», мы жаждали любви и понимания. Поэтому, тщательно конструируя своё «я», мы всячески оберегали его от того, что кто-то может осудить, что кому-то может не понравиться, что мы сами стали в себе ненавидеть из-за этого. Так что да – это наша «Тень».

Первую из них мы считаем светлой. С детства мы воображаем себе, какими мы должны быть, чтобы понравиться другим, чтобы они нас приняли и полюбили. Это наше представление о себе, наша «я-концепция».

Вторая наша половина – то, что мы считаем своей тёмной стороной. Проблема в том, что мы её даже не осознаём. Это и в самом деле наша «Тень»: утилиты нашего неосознанного скрывают их в нашем подсознательном и бессознательном.

Это наш внутренний демон, наш Мара-искуситель, наш подлинный ночной кошмар. Отталкивая его от себя, мы лишь усиливаем внутренний разрыв. Но как иначе? Разве мы можем принять его, подчиниться ему? Что если он захватит, поглотит нас?!

Это, как её называют, та самая «тёмная ночь души».

Но чего именно мы боимся? Что повергает нас в этот Ужас? Подумайте – мы боимся, что перестанем казаться «хорошими» и нас не будут любить. Однако же чьей любви мы ждём? Чего одобрения и милости?

Кризис трёх лет… Мы до сих пор ждём, что родители примут нас, несмотря на наше сопротивление. Наше «я» испытывало их любовь. И конечно, родители, живущие в мире «сущего» и «подручного», этот экзамен тогда провалили.

Но тут нечему удивляться – они и не могли поступить иначе, и мы на их месте поступаем точно таким же образом. И, что самое важное, именно так это и должно было случиться!

Ведь именно это заставило нас покинуть блаженный мир неведения, изначальное бытие. Именно это вынудило нас ощетиниться, защищая своё «я». Именно это привело к тому, что мы создали весь этот монструозный галлюциноз нашего понятийного сознания…

Что бы ещё заставило нас рискнуть всей удобной и комфортной подручностью, иллюзией своего существования? И как без всего этого мы смогли бы различить свою «Тень», которую нам теперь предстоит принять?

Герой сражается с «Персоной» и «Тенью» – демонами и чудовищами своего внутреннего мира. Но он побеждает их не физической силой, а чистотой своего сердца, он побеждает их любовью и добротой.

Подлинное сострадание возможно лишь в том случае, если мы смогли проявить его к себе.

Эти наши «внутренние демоны» ужасны, лишь пока мы боремся с ними, сражаемся за своё эго, за своё требование к себе быть «хорошим» и к другим, чтобы они любили нас. Но что в этом нашем потаённом эгоцентризме хорошего? Неужели мы и правда думаем, что врать самим себе и требовать любви от других – это лучшее, на что мы способны, и это то, что мы должны защищать?

Да, наше «я», даже самое «красивое и прекрасное», выпестованное в страхе о себе, – и есть наш подлинный демон. И это то, что нам следует отпустить. А в мире подручного и сущего это значит – умереть.

В этой точке абсолютной неопределённости происходит то, что все мифы описывают как символическую смерть героя. В египетских мифах – Осирис расчленяется на части Сетом и возрождается в Горе, в греческих – герои спускаются в царство мёртвых, в христианстве – Христос умирает на кресте, чтобы воскреснуть и тем самым принести людям благую весть о вечной жизни.

Всё это красивые метафоры. Но они как нельзя лучше отражают тот принцип, без которого невозможно внутреннее пробуждение. Пробуждение, которое наступает только тогда, когда мы отпускаем всё, что считаем собой.

Эта «смерть» – обретение чего-то большего, подлинного. Как зерно должно умереть, чтобы дать новую жизнь, так и наше ложное «я» должно раствориться, чтобы обнаружить свою подлинность – то, что Юнг называл Самостью, а Хайдеггер – Открытостью Бытию.

Возрождение – не возвращение к прежнему состоянию. Герой возвращается не в обычный мир.

Кэмпбелл называл это «возвращением с даром» – герой приносит в мир то, что поможет другим. В нашем случае это – само свидетельство возможности освобождения,

живой пример того, что можно жить, не будучи захваченным бесконечной драмой страдающего «я».

Наше обыденное мышление, подручные образы нашего сознания – всё это расчётные вещи. Это всегда остаётся в пределах сущего: мы оперируем фиктивными понятиями, движемся от одной точки к другой, прагматично решая проблемы существования.

Когда же в Ужасе Ничто рушатся все наши привычные опоры и ориентиры, мы впервые открываемся самому Бытию. Это и есть подлинная свобода – не свобода выбора между разными возможностями внутри сущего, а свобода от власти сущего как такового.

В этом смысле свобода и истина, как изначальная несокрытость бытия (по-гречески «алетейя»), оказываются одним и тем же.

Только это освобождает нас от выдуманных нами самими образов других людей. Исчезнут ли другие люди в этот момент? Нет, напротив, мы впервые увидим их. Не те наши представления о них, с которыми мы с детства играем в странные игры по перетягиванию каната «любви», а их настоящих.

Когда мы прекращаем свои жалкие попытки господствовать над ними, они больше не являются предметами нашего мира, от которых нам что-то надо, от которых мы чего-то ждём. Напротив, мы обнаруживаем их в их бытии.

Просвет Бытия – это не только мы сами. Просвет Бытия – это каждый человек. Да, большинство людей живут сущим, предметным, бытовым, подручным. Они пытаются казаться, вместо того чтобы быть…

Вы, я думаю, часто слышите, когда говорят об отношениях с другими людьми, – «не требуй», «прими», «не пытайся изменить». И нам не нравятся такие советы. Они не помогают. Пока мы сами несвободны, эти рекомендации воспринимаются нами лишь как компромисс, как потеря.

И только понимая, что, освобождая других от своих притязаний, мы, на самом деле, освобождаемся сами, мы перестаём чувствовать потерю. Напротив, мы получаем шанс на обретение – единение друг с другом в отношениях действительной подлинности и глубины.

Древняя мудрость, тысячелетиями говорившая нам об иллюзорности «я» через метафоры и притчи, современная нейронаука, показывающая конструктивную природу нашего самовосприятия в строгих экспериментах, и, наконец, глубинное философское понимание природы реальности – все они указывают на одно и то же.

Можно сомневаться, можно не верить, можно вообще пройти мимо. Это нормально. Каждый сам определяет, чем ему жить: наличное существование, вся эта подручность – в том же телефоне, что мы постоянно теперь держим в руках, – тоже занятие. Если этого достаточно, то и хорошо.

Путь внутренней трансформации – это не какая-то приятная прогулка, чтобы предлагать её всем и каждому, а обернуть мышление на самого себя, создав круг уробороса, в который затем ещё нужно решиться прыгнуть, презрев Ужас Ничто, – это не развлечение в парке аттракционов…

Но с другой стороны, что мы вообще теряем?

Но хотим ли мы смотреть ужасы, драмы и триллеры? Хотим ли мы такой жизни – сидеть среди других таких же зомби в сумраке нашего безумного кинотеатра, транслирующего массовый галлюциноз сознания? Может быть, мы просто встанем и выйдем на свет?

Это непросто, а освобождение от иллюзии «я» – не интеллектуальное упражнение. Логическое доказательство иллюзорности, сконструированности нашего подручного мира – не освобождает. Но это вызов и зов экзистенции.

Дословно экзистенцию можно перевести как п ред-стояние – быть пред Бытием. И да, это настолько грандиозно, настолько захватывающе и пугающе, что не подобрать нужных слов. Это Ужас Ничто, который Мартин Хайдеггер пишет с большой буквы.

Это пред-стояние, на которое мы обречены самим фактом своего рождения, может длиться до скончания наших дней.

Но можно просто сделать шаг – обнаружить подлинность и несокрытость, чтобы спокойно вернуться и больше не бояться жизни.

«Мир – это страдание» – все мы это слышали тысячу раз.

Но этот мир иллюзорен, а потому и наши страдания – лишены всякого смысла. Более того, они – фантазм, галлюциноз. Нам, на самом деле, нечего бояться.

Да, инстинкты нашего «внутреннего зверька», оказываясь в пространстве понятийной матрицы, породили принципиально новую его форму – тотальную неудовлетворённость. Но именно это и позволяет нам развернуть эту понятийную матрицу до состояния, когда мы наконец можем осознать иллюзорность наших представлений о себе.

Все наши страдания и метания, весь этот наш неустранимый внутренний голод – лишь сон, жизнь в «забвении бытия». Мы принимаем свои представления о реальности за саму реальность, не замечая, как глубоко увязли во всех этих иллюзиях.

И да, нам необходим другой род мышления. Мышление, что открывает нам Просвет Бытия, чтобы в просвете петли своего «я» мы наконец пережили иллюзорность всяких границ. Да, путь лежит через Ужас Ничто, когда рушатся все привычные опоры сознания. Но это прекрасный страх…

Наше мышление достигло такого уровня сложности, что способно увидеть собственные механизмы работы. Подобно тому, как мощный телескоп может заглянуть в далёкие галактики, наш разум научился всматриваться в собственное устройство.

Подлинное мышление, направленное на самого себя, способно прорваться сквозь пелену представлений и концепций к самому Бытию. Но не потому что оно создаст новые, более точные модели реальности, а чтобы осознать иллюзорность любых моделей.

Так что, возможно, мы вовсе не зря страдали… По крайней мере, до сих пор. Как бы иначе мы заставили себя понять то, что открывается нам на этом «пути героя»?