Военная весна 1703 года принесла наконец России долгожданную викторию. После ряда жестоких поражений, прижатый к восточному берегу Финского залива, к самому устью Невы, увязая в болотах и теряясь в лесах, практически на одном энтузиазме да благодаря фанатичной преданности горстки единомышленников Петр овладел шведской крепостью Ниеншанц. Однако царь отказался закрепиться в Ниеншанце, так как считал, что тот «мал, далек от моря, и место не гораздо крепко от натуры». Выбор пал на удобно расположенный Заячий остров (по-фински Енисаари). Даже не укрепленный, остров казался естественной преградой в устье Невы. На нем и была заложена крепость. Под ее защитой на соседнем Березовом острове возник город.

Портрет Петра I Великого. Гравюра, 1912

Петр при закладке не присутствовал. Об этом говорит один из крупнейших знатоков Петербурга П.Н. Столпянский. Это же утверждают и многие современные историки. Правда, некоторые исследователи выстраивают логический ряд доказательств в пользу обратного. Но так или иначе в народном сознании основателем города был Петр, что и закрепилось в виде легенды. Орел же как посланец богов и символ силы в мифологии различных народов мира должен был подтвердить божественное происхождение самого царя и его города. Это было гораздо важнее того непреложного факта, что орлы вообще никогда над Невой не появляются.

На самом же деле только на месте исторического центра города существовало около сорока поселений, причем многие из них еще задолго до шведской оккупации принадлежали Новгороду. Крепости и церкви, дворцы и мануфактуры будущей столицы строились на уже обжитых местах. На Васильевском острове располагался охотничий домик графа Делагарди; на месте Адмиралтейства – безымянное шведское поселение; в устье Фонтанки – деревня Каллила, впоследствии ставшая Калинкиной; на месте Михайловского замка – мыза майора Конау с ухоженным обширным садом, волею Петра превращенным в Летний сад; в районе Смольного – село Спасское. Не подозревая о будущем, вели свое допетербургское существование Сабирино и Одинцово, Кухарево и Максимово, Волково и Купчино. Кстати, и первыми строителями Петербурга наряду с солдатами и пленными шведами были жители именно этих деревень. И все же легенда о безлюдной пустыне на месте будущего Петербурга в народе жила. Скорее всего, ее породили невиданный размах строительства и стремительность появления новой столицы на карте Европы.

Бухта Финского залива, Петергоф

Это широко распространенное убеждение можно было бы не считать легендой, а квалифицировать как обычное заблуждение, основанное на незнании фактов и совпадении имен, если бы не откровенное желание петербуржцев – петроградцев – ленинградцев видеть в изначальном названии своего города имя его создателя. От этого желания до мифотворчества оставался один шаг. Вымысел, легенды и факты истории, замысловато переплетаясь и образуя единую художественную ткань, почти триста лет сосуществуют, не противореча друг другу, однако и не уступая друг другу в праве на истинность. В конце концов грани между ними стерлись, и нет ничего удивительного в том, что и то и другое стало восприниматься правдой.

Петр был крещен 29 июня 1672 года в день святых апостолов Петра и Павла. Идея назвать какую-нибудь крепость в честь своего христианского патрона завладела им задолго до основания Петербурга. Причем по замыслу Петра крепость эта должна была стать ключевой, открывающей России врата к морю, что соответствовало значению апостола Петра в христианской мифологии, где он слыл ключарем, обладателем ключей от рая. В 1697 году такую крепость должны были воздвигнуть на юге в случае успеха Азовского похода.

Поход закончился неудачей. Провалилась попытка выйти в Европу через Азовское и Черное моря. И только спустя шесть лет, 16 мая 1703 года, в дельте Невы основывается крепость в честь святого Петра. На голландский манер ее назвали Санкт-Питербурх. После закладки в крепости собора Петра и Павла за ней закрепилось неофициальное название – Петропавловская, а первоначальное имя Санкт-Петербург распространилось на возникший под защитой крепости город.

Адмиралтейство

Извечные представления верующих о добре и зле, выраженные в близких и понятных евангельских образах Христа и Антихриста, в начале XVIII века в России подверглись такой проверке на прочность, которую далеко не все сумели выдержать. Общество разделилось на две неравные части. Одна его часть во главе с великим преобразователем Петром, преодолевая косность и консерватизм старомосковского боярства и купечества, круто развернула Россию в сторону Европы. Они были в абсолютном меньшинстве, но зато вооружены прогрессивными для своего времени идеями и фанатичной верой в правоту своего дела, стремлением изучить и перенять европейскую науку, иноземный опыт. Их было мало, и они были окружены противниками Петровых реформ. Старообрядцы и недобитые стрельцы, родовитое боярство и тугодумное купечество, избравшие знаменем своей борьбы царевича Алексея, не брезговали в борьбе против Петра ничем, в том числе сочинением нелепых слухов и правдоподобных легенд. Их распространяли священники в церквах, монахи в монастырях, юродивые и кликуши на кладбищах и базарных площадях.

План Санкт-Петербурга 1705 года. Реконструкция, 1850

Поводом для сочинения легенд становилось практически все! Перенос столицы из Москвы в Петербург и бритье бород, приглашение на службу иностранцев и реформа письменности, введение ассамблей и нового покроя одежды… Представление о Петре как об Антихристе усилилось после указа царя о запрещении строительства каменных зданий, в том числе и церковных, по всей России, кроме новой столицы. Бывало, что даже фундаменты церквей разбирали и переправляли в столицу, что и послужило, среди прочего, основанием для именования Петербурга градом Антихриста.

Быть Петербургу пусту! Пророчество это, отшлифованное и доведенное до античного совершенства частым употреблением, приписывают Евдокии Лопухиной – первой жене Петра, постриженной им в монахини и заточенной в монастырь. Будто бы она, то ли пророча, то ли просто сгоряча, обронила эту опрометчивую фразу, тут же на лету подхваченную противниками петровских преобразований и превращенную в формулу неприятия новой столицы и всех нововведений. Во всяком случае, именно эта фраза, как утверждает легенда со ссылкой на инокиню Елену (так в монашестве нарекли бывшую царицу), пройдя сквозь монастырские кельи, пыточные камеры и застенки царева сыска, осела в следственных томах по делу злосчастного царевича Алексея. Конечно, с абсолютной достоверностью авторство установить невозможно. Ни Павленко, ни Мавродин, ни Предтеченский об этом вообще не упоминают, да это и неважно, тем более что сама формула носит откровенно выраженный фольклорный характер. И в данном случае не имеет значения, сама ли Лопухина подарила этот знаменный клич противникам Петра или он пробился к ней сквозь толщу монастырских стен. Гораздо важнее, что слово было найдено.

Широко и умело пользовались им различные «пророки», во множестве появившиеся в первые десятилетия после основания Петербурга. Особая роль в их пророчествах о скором конце града Антихриста отводилась наводнениям. Слепая, непонятная и пугающая непредсказуемостью стихия, бороться с которой было совершенно невозможно, воспринималась обывателями как Божья кара и страшное предупреждение о скором конце Петербурга. Этому верили, потому что первые жители на себе почувствовали страшную мощь взбесившейся Невы уже на третий месяц существования города.

Троицкий мост на Неве

В ночь с 19 на 20 августа вода поднялась более чем на два метра, и если учесть, что в то время достаточно было 40 сантиметров подъема, чтобы вода вышла из низких берегов и хлынула на город, то легко себе представить, с каким суеверным страхом следили петербуржцы за малейшими колебаниями уровня Невы.

Следует признать, что оружие в руках «пророков» было сильным и бороться с ним оказалось непросто. О некоторых примерах этой постоянной борьбы и повествуют старинные легенды.

А вот какую совершенную художественную форму приобрели эти легенды в рассказе старика из повести В. Одоевского «Саламандра»:

«Стали строить город, но что положат камень, то всосет болото; много уже камней навалили, скалу на скалу, бревно на бревно, но болото все в себя принимает, и наверху земли одна топь остается. Между тем царь состроил корабль, оглянулся, смотрит – нет еще города. «Ничего вы не умеете делать», – сказал он своим людям и с сим словом начал поднимать скалу на скалу и ковать на воздухе. Так выстроил он целый город и опустил на землю».

Вид на императорский зал Эрмитажа со стороны Миллионной улицы

Действительно, вопреки пророчествам и предсказаниям, вопреки логике и здравому смыслу Петербург стремительно поднимался из «тьмы лесов и топи блат». Небывалый размах строительства единодушно отмечали практически все иностранные дипломаты и путешественники, побывавшие в то время в Петербурге. Правда, цена этой стремительности и размаха была чудовищно высока. По словам Ключевского, «едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге и Кронштадте». По некоторым источникам, за время правления Петра I население России уменьшилось в четыре раза. Цена человеческой жизни действительно была ничтожно мала. Жесточайшие указы, которые заканчивались неизменными угрозами «о лишении живота», следовали один за другим. «Работных людей» на строительство Петербурга сгоняли со всех губерний Российского государства. Они осушали болота и прорывали каналы, спрямляли реки и прокладывали дороги, укрепляли берега и возводили пристани. Петербург на планах и гравюрах середины XVIII века предстает вполне сложившимся городом европейского уровня с границами от Смольного монастыря до устья Невы и от Сампсониевского собора на севере до Фонтанки на юге.

Все это позволило к 50-летию Петербурга издать блестящую серию гравюр по рисункам М. И. Махаева «План столичного города Санкт-Петербурга с изображением знатнейших оного проспектов, изданных трудами императорской Академии наук в Санкт-Петербурге», предназначенную в первую очередь для рассылки за моря в подарок «господам послам и посланникам… и в королевские тамошние библиотеки». Слава Петербурга росла. Росла его популярность. Одновременно росло восхищение городом, восхищение, пришедшее на смену изумленному непониманию первых лет, бесспорное свидетельство о котором сохранилось в этих красивых романтических легендах о Петербурге.

И здесь, как и в семантике финских легенд, легко просматриваются явные признаки мгновенности и единовременности события. Город не вырос постепенно дом за домом, поднимаясь над мшистым болотом, не сформировался, как это происходило и происходит с абсолютным большинством городов, из одного какого-то более или менее значительного поселения, развиваясь экономически, административно, культурно, – он просто родился. Не было ничего, и вдруг – Петербург. Первое свое имя город унаследовал от крепости Санкт-Петербург, хотя до того, как официально закрепилось за ним это привычное имя, в переписке Петра несколько раз встречается греко-византийский вариант названия города святого Петра – Санкт-Петрополис. В Эрмитаже хранится первое гравированное изображение Петербурга именно с этим греческим названием. Скорее всего, поиск имени длился недолго и перевес, естественно, оказался на стороне близкого и понятного Петру голландского варианта – по аналогии с Ямбургом, Шлиссельбургом, Шлотбургом.

В августе 1914 года началась Первая мировая война. Антигерманские настроения в России и особенно в Петербурге оказались настолько сильными, что сопровождались разгромами немецких магазинов, демонстрациями протеста у германского посольства. Подогреваемая ура-патриотическими лозунгами, толпа сбросила с карниза германского посольства огромные каменные скульптуры коней. На этом фоне неудивительно, что буквально все население приветствовало переименование Петербурга в Петроград.

В траурные январские дни 1924 года II съезд Советов своим постановлением переименовал Петроград в Ленинград. Это имя город с достоинством носил более шестидесяти лет. С ним связаны революционный энтузиазм первых лет индустриализации, и беспрецедентная стойкость блокадных лет, и надежды на будущее. С ним связаны судьбы нескольких поколений горожан, ведущих свою родословную от тех питерцев, которые искренне пожелали увидеть имя Ленина в названии своего города. Однако в начавшейся в стране кампании за возвращение городам своих исконных названий ленинградцы были одними из первых. В 1991 году на общегородском референдуме большинство горожан высказалось за возвращение Ленинграду его первоначального имени. Город вновь стал называться Санкт-Петербургом.

Ни разу на протяжении трех столетий по улицам Петербурга – Петрограда – Ленинграда не ступала нога завоевателя. Двадцать один год длилась Северная война, и не однажды шведы как с суши, так и с моря безуспешно пытались овладеть Петербургом. В 1812 году угроза вступления Наполеона в столицу была настолько реальной, что русское правительство было близко к осуществлению специально разработанного плана эвакуации ценностей, включая памятник Петру I – «Медный всадник». И, наконец, самая яркая страница в истории Ленинграда – 900 блокадных дней, которые отмечены героизмом и мужеством каждого ленинградца в отдельности и всего города в целом. Поводов для возникновения героического фольклора, в том числе в такой редкой форме, как рифмованные загадки, было достаточно.

Александровская колонна на Дворцовой площади

На самом деле эта битва произошла далеко от будущей столицы: при впадении в Неву реки Ижоры. Не знал этого Петр? Или ошибка была умышленной? Ведь возведение монастыря имело очень большое политическое значение: оно подчеркивало божественный промысел при основании Петербурга и непрерывность исторической традиции борьбы за выход России к морю. Одновременно столица приобретала патрона – святого Александра Невского, задолго до того канонизированного церковью, святого ничуть не менее значительного, чем, скажем, Георгий Победоносец для Москвы. И если святой Александр уступал святому Георгию в возрасте, то при этом обладал такими неоспоримыми преимуществами, как реальность существования и конкретность деяний, что в борьбе нового со старым приобретало неоценимое значение.

Вид на Александро-Невскую лавру со стороны реки Монастырка

Ни на один день не покидала Петра убежденность в политической важности основания монастыря. За полгода до кончины Петра I, в августе 1724 года, из Владимира в Санкт-Петербург с большой помпой были перенесены мощи святого Александра Невского. По значению это событие приравнивалось современниками к заключению мира со Швецией. Петр собирался учредить орден Святого Александра, но не успел. Помня об этом, его учредила в мае 1725 года Екатерина I.

Первоначальный проект замкнутой монастырской территории, окруженной по периметру келийными корпусами с соборным храмом в центре, исполнил в 1713–1715 годах первый архитектор Петербурга Доменико Трезини. Тогда же началось строительство. В дальнейшем в нем принимали участие многие архитекторы, а само строительство по различным причинам растянулось на весь XVIII век.

К 1722 году была возведена Благовещенская церковь, вокруг которой образовалось одно из первых в Петербурге кладбищ (ныне составная часть Музея городской скульптуры).

В 1776–1790 годах на месте разобранного старого собора по проекту выдающегося зодчего классицизма И.Е. Старова был выстроен Троицкий собор, отличающийся строгими и благородными пропорциями, простотой и ясностью величественных объемов.

Вид на Троицкий собор Александро-Невской лавры

В эти же годы Старов оформил въезд в монастырь со стороны Невского проспекта. Это единственный в Петербурге образец ворот с надвратной церковью – прием, широко использовавшийся в старинном русском зодчестве. Такой архитектурный ход позволил Старову решить сложнейшую задачу: раскрыть пространство монастыря в сторону города, включить его в городскую среду. Зодчему удалось не замкнуть, а, напротив, продолжить перспективу Невского проспекта проездом под церковью. Между монастырем и Невским проспектом Старов создал площадь, а выход Невского проспекта на эту площадь оформил двумя домами скромной архитектуры, как бы вводящими в круг архитектурных образов монастыря. Так блестяще закончился столетний период художественного формирования политической идеи Петра: периферийно расположенный Александро-Невский монастырь соединился с логическим центром города – Адмиралтейством.

Строительство Петербурга началось под прикрытием Петропавловской крепости на южном берегу Березового (затем Городского, ныне Петроградского) острова. Здесь неподалеку от первого жилища Петра I – невысокого деревянного домика – был устроен порт, создана торговая площадь с гостиным двором, складами и амбарами, построена таможня и возведена деревянная церковь во имя Святой Троицы.

Здесь же селились приближенные царя, именитые люди, духовенство, строились бараки для «работных людей». Но уже с осени 1704 года появилась острая необходимость заселения противоположного, левого берега Невы, точнее острова, названного Адмиралтейским.

Строилась верфь, нужны были рабочие руки, и первые переведенские слободы располагались вблизи строительства на берегу речки Мьи (Мойки) в районе будущих Большой и Малой Морских улиц. Нехотя, под страхом «лишения живота» переселялись сюда чиновники и офицеры, занятые на работах в Адмиралтействе. К ним приходилось применять принудительные меры, издавать указы, создавать поименные списки, дарить (для освоения) участки заболоченных земель, идти на другие малые и большие ухищрения, в том числе на демонстрацию личной, царской, заинтересованности в освоении земли.

Летний дворец строился с 1710 по 1714 год на берегу Фонтанки, на месте стоявшего здесь с 1703 года деревянного летнего домика Петра. Двухэтажное каменное здание дворца с высокой, на «голландский манир», крышей проектировал Доменико Трезини при последующем участии А. Шлютера. Именно он исполнил барельефы над оконными проемами первого этажа, прославляющие победы русского флота.

Летний дворец Петра I

В первой половине XVIII века перед южным фасадом дворца была устроена собственная гавань, или, как говорили в те давние времена, «гаванец», для захода судов с Фонтанки. Права или нет легенда, но именно ко времени окончания строительства Летнего дворца относится массовое заселение левого берега Невы и постепенное перенесение политического, экономического и общественного центра Петербурга с Городского на Адмиралтейский остров.

В самом деле, нелегко было петербургскому обывателю разгадывать иные архитектурные загадки собственного города. Как, скажем, объяснить, почему Аничков дворец расположен своим непрезентабельным торцом к блестящему Невскому проспекту? Или уж вовсе нонсенс – все здания по обе стороны Невы, будто на параде, демонстрируют свои прекрасные фасады, и только Двенадцать коллегий протиснулись между ними плоским боком. По этому поводу рождались различные версии и предположения. Складывались легенды.

В действительности причины необычного расположения этих памятников архитектуры уходят в сложную историю строительства Петербурга в первой четверти XVIII века. Так, например, Аничков дворец возводился как загородная резиденция на берегу Фонтанки в то время, когда Невский проспект еще оставался обыкновенной дорогой.

Всемирно известная планировочная ясность и композиционная простота Петербурга давались тяжело и далеко не сразу. Угрозы не желающим строиться «по чертежу» повторялись из указа в указ, которыми Петр пытался регламентировать застройку. Строиться не желали, строиться не умели, на строительство не хватало материалов. К середине второго десятилетия Петербург представлял собой огромную по тем временам территорию, застроенную в основном деревянными домами, беспорядочно разбросанными и не подчиненными единому замыслу.

Однако Петра не покидала давняя мечта о регулярном городе, хотя он хорошо понимал, что для этого необходимо снести все уже возведенные постройки на Адмиралтейской и Петербургской сторонах. В этом смысле еще не застроенный Васильевский остров представлял собой заманчивую строительную площадку. В конце 1715 года у Петра созрело решение строить центр города на Васильевском острове. Здание Двенадцати коллегий должно было сформировать западную границу центральной площади города, и в этой связи его расположение по отношению к Неве рассматривалось как менее важное. К сожалению, из этой идеи ничего не вышло. Вероятно, она была нежизненной. Но, скорее всего, она запоздала. Петр осуществить ее не успел, а к тому времени, когда его последователи спохватились, она стала неактуальной. Проект Двенадцати коллегий принадлежит Доменико Трезини, который использовал оригинальный прием, восходящий к истории петербургского типового строительства. Архитектор объединил одной крышей и одной 400-метровой галереей двенадцать одинаковых зданий-секций, стены которых были общими.

В 1802 году часть секций была отдана Главному Педагогическому институту. В 1819 году институт был преобразован в Петербургский университет, которому затем передали все здание.

В конечном счете, все в Петербурге так или иначе связано с именем Петра I. Вот и возникновение этих первых двух зданий Петербурга – христианского храма и жилого дома, названного сначала дворцом Петра, а затем просто Домиком Петра I, в народном сознании ассоциировалось с личностью основателя города.

Собор освятили во имя Святой Троицы, в день празднования которой был заложен Петербург. Здесь объявлялись царские указы. Здесь Петру I был пожалован титул императора. На площади перед простым деревянным, крестообразным в плане собором устраивались смотры, парады, гулянья и маскарады. На высоком шпиле собора, превращенном в колокольню, укрепили единственные в России часы, снятые с Сухаревой башни в Москве. Это был глубоко символичный акт. Время в России отсчитывалось уже не по-московски.

За свою более чем двухвековую историю собор несколько раз горел. Его восстанавливали, раз от раза изменяя первоначальный облик. К середине 1920-х годов, по мнению «отцов» города, он уже не представлял ни художественного, ни исторического интереса. И его постигла судьба многих памятников культового зодчества – в 1930-х годах собор разобрали.

28 мая 1703 года в будущем Петербурге справлялось первое новоселье в бревенчатой избе, в три дня построенной для Петра солдатами. Однако уже в летописях того времени эта крестьянская с виду изба на две светлицы с низкими потолками называлась «красными хоромами».

Троице-Измайловский собор

Мемориальное значение этой петербургской реликвии понималось уже в то время. Названный впоследствии хотя и с большой буквы, но Домиком, он был удостоен поистине царских почестей. В 1723 году по указу Петра I Домик защитили «особенной постройкой». При Екатерине II Домик был покрыт каменным «чехлом». В 1844 году архитектор Р.И. Кузьмин заменил «чехол» новым, существующим до сих пор. В 1852 году Домик обнесли оградой и разбили вокруг него сквер. Наконец, в 1875 году перед входом в Домик был установлен бюст основателя города, выполненный по модели скульптора П.П. Забелло.

Чесменская битва произошла 26 июня (7 июля) 1770 года в Эгейском море. Горстка русских военных кораблей, основательно потрепанных длительным и тяжелым переходом из Кронштадта, под командованием А.Г. Орлова одержала блистательную победу над турками, уничтожив практически весь вражеский флот. Говоря красочным языком XVIII века, «турок [был] сожжен и в воздух пущен». Екатерина II всегда полагала себя политической наследницей Петра I и Богом посланной продолжательницей его дела. Она не без основания считала, что эта выдающаяся победа окончательно завершила длительный процесс превращения России из континентальной в морскую державу. В честь Чесменской победы слагали оды и писали картины, ставили спектакли и возводили памятники, строили дворцы и закладывали города.

Чесменский дворец задумывался как путевой, для отдыха на дороге между Петербургом и Царским Селом. Задумывался с размахом – со служебными корпусами, с церковью. Проектировал и строил ансамбль архитектор Ю.М. Фельтен, который в качестве образца использовал средневековый английский замок Лонгфорд. Это соответствовало господствовавшей в то время в архитектуре моде на английскую готику. По углам дворца располагались башни с бойницами. Дворец окружали рвы, заполненные водой, над которыми нависали подъемные мосты. В 1780 году невдалеке от дворца Фельтен построил церковь, тоже в стиле английской готики. В ознаменование десятилетия Чесменской победы и церковь, и весь ансамбль назвали Чесменскими.

Чесменский дворец

Для торжественного обеда по случаю окончания строительства в Англии у знаменитого Веджвуда был заказан специальный столовый фаянсовый сервиз. Он состоял из 592 предметов, каждый из которых имел изображение герба дворца – зеленой лягушки.

За 200 лет Чесменский дворец не раз переделывался и во многом изменил свой первоначальный облик. Но и в настоящем виде, овеянный романтическими легендами и сохранивший свое название, он является памятником истории государства. А Чесменская церковь превращена в филиал Военно-морского музея, где развернута экспозиция в память и в честь героев Чесмы.

Это предание пересказал в интервью ленинградскому радио известный знаток Петербурга Ю.А. Раков. В том же интервью он сообщил, что им проделана работа с применением логических, математических и чуть ли не генетических методов по определению изображенного на медальонах мужского профиля. Раков пришел к выводу, что на фасаде Строгановского дворца помещен автопортрет его автора – архитектора Б.Ф. Растрелли. Действительно, зодчие Петербурга иногда включали в декоративное убранство здания собственное изображение как бы в качестве автографа. Так, Антонио Ринальди оставил свой автопортрет над главной лестницей Мраморного дворца, а менее скромный Огюст Монферран позволил изобразить себя равным среди святых на фронтоне Исаакиевского собора. Есть примеры, когда архитекторы оставляли свои имена на фасадах построенных ими зданий. Одни вписывали их незаметно в углу цокольной облицовки, другие – на специальных досках и на видных местах.

В живой язык каменного города вносится, таким образом, особая образность и дополнительная выразительность, не говоря уже о высоком информативном значении подобных знаков.

Екатерина Романовна Дашкова – одна из образованнейших женщин XVIII века, президент Российской Академии и директор Академии наук. Активнейшая участница дворцового переворота 1762 года, близкая подруга Екатерины Великой, Екатерина Малая, как называли ее современники, сыграв при русском дворе короткую, но блестящую роль, неожиданно сошла со сцены, и имя ее, недостаточно оцененное потомками, почти затерялось среди имен более удачливых современников.

В наше время это имя привлекает все больший интерес как историков, так и любителей русской старины. Появились книги и статьи о Дашковой, в которых дана достойная оценка ее роли в истории русского просвещения. Впрочем, в Петербурге это имя никогда не предавалось забвению. Скульптурное изображение Екатерины Романовны Дашковой сохранилось в композиции памятника Екатерине II в сквере на площади Островского, а фольклорная традиция создала неофициальное название «Дача Дашковой» (особняк на проспекте Стачек, 45).

Автором проекта дачи считается Джакомо Кваренги, хотя документальных свидетельств этому не найдено, а сама Дашкова приписывала авторство себе. Здание в плане действительно имеет форму подковы, и ни Екатерине Великой, ни хозяйке дачи, ни гипотетическому автору проекта и в голову не могло прийти, как подковообразная форма особняка будет соответствовать его новому назначению через двести лет. В 1975 году после реставрации здания в нем открылся Дворец бракосочетаний и торжественной регистрации рождений. И романтический ореол древних символов в сочетании с прекрасной архитектурой и старинными сказаниями создают столь необходимое для будущего чувство непрерывности истории и ощущения себя в ней.

Усадьба Кирьяново

Это одна из наиболее живучих и наименее объяснимых легенд старого Петербурга.

Коротко история складов сводится к следующему. В поисках места, безопасного в пожарном отношении для хранения пеньки, обратили внимание на остров, вдруг появившийся после наводнения 1726 года на Малой Неве. На этом острове, названном впоследствии Тучковым буяном, в 1735 году были выстроены деревянные амбары, которые сгорели в 1761 году. С 1764 года проектированием и строительством новых, но уже каменных складов занимается придворный архитектор Антонио Ринальди. Зодчий с высокоразвитым художественным вкусом, Ринальди подходил к строительству утилитарных зданий с такой же требовательностью, как и к строительству дворцов. Не случайно центральный объем пеньковых складов – важня, имевшая в XVIII веке декоративное завершение со статуей, – так напоминает его же дворец Петра III в Ораниенбауме.

Однако остается загадкой, какое отношение ко всему этому имеет герцог Курляндский, если комплекс пеньковых складов построен более чем через двадцать лет после смерти Анны Иоанновны и опалы герцога Э. И. Бирона. И все же основания для легенды были. Дворцовый облик, островной характер постройки и связанная с этим некоторая таинственность, недоступность свободного посещения, смутная память о мрачной фигуре фаворита, его известное участие в торговых операциях с пенькой – все это дало повод для возникновения такого фольклорного названия, как «Дворец Бирона».

Князь А. Н. Голицын был обер-прокурором Синода, министром народного просвещения и личным другом Александра I, который часто приезжал в эту церковь к обедне. Дом на Фонтанке, построенный еще в 1780-х годах, был приобретен Голицыным в 1812 году. Новый хозяин заново отделал внутренние помещения.

Особый интерес представляла архитектура домовой церкви, исполненная А. Н. Воронихиным. Живопись иконостаса принадлежала кисти В. Л. Боровиковского. Наконец, архитектор А. А. Витберг придал внутреннему убранству таинственный, мистический характер: отсутствие дневного света, темные ступени притвора, подобия гробов, расставленные в молельнях, лампады красного стекла в виде кровоточащих сердец. Церковь представляла значительный художественный интерес. Она была воспета Г. Р. Державиным и изображена на картине А. В. Тыранова. Дом Голицына является не только памятником архитектуры, но и памятником отечественной истории и культуры. В верхних этажах этого дома жили братья Тургеневы – Александр и Николай. На квартире Тургеневых собирались участники литературного кружка «Арзамас», членом которого был Пушкин. Здесь, по свидетельству современников, Пушкин сочинил свой блестящий экспромт, раз и навсегда определивший Михайловскому замку место в истории: «…пустынный памятник тирана, забвенью брошенный дворец».

Преображенский собор

Даже такой знаток старого Петербурга, как Столпянский, не уверен в том, что именно на этом месте размещался Преображенский полк. Он называет и другое возможное место – территорию будущего Аничкова дворца. Но сам собор построен в царствование Елизаветы – законной и прямой наследницы Петра, «дщери Петровой», с воцарением которой русское общество связывало огромные надежды.

А так как переворот 25 ноября 1741 года был осуществлен силами старейшего гвардейского полка, основанного Петром I, то легко объяснить и название собора, и сам факт его строительства.

Собор был построен в 1743–1754 годах по проекту Михаила Земцова в формах русского барокко. К сожалению, иконографии этого последнего произведения замечательного архитектора нет. Осенью 1743 года зодчий скончался, и собор достраивался без него. Простояв более 70 лет, он сгорел в 1825 году.

Проект восстановления был поручен одному из крупнейших представителей классицизма Василию Петровичу Стасову. Через четыре года собор освятили. Правда, теперь он был посвящен победоносному окончанию русско-турецкой войны. Его белые оштукатуренные стены вызывали в памяти образы исконно русской московской и новгородской архитектуры, а оригинальная ограда из трофейных турецких пушек, соединенных массивными цепями, символизировала славу русского оружия.

В действительности архитектор Н. А. Львов, автор Троицкой церкви, вовсе не стремился к сходству архитектурных форм с непременными атрибутами пасхального праздника. Оригинальные формы цилиндрической ротонды и античной пирамиды не однажды уже использовались зодчим при возведении построек самого различного и неожиданного назначения: от погребов с пирамидальным завершением до церквей, более похожих на парковые затеи. Пристрастие к этим формам связано с огромным впечатлением, которое произвели на Львова ротонда храма Весты и пирамида Цестия в Риме. О неослабевающей силе этого впечатления свидетельствуют и его иллюстрации к «Метаморфозам» Овидия, и сквозной барабан ротонды, поддерживающий купол церкви в Мурине, и даже хозяйственные постройки. По семейному преданию, он не раз говорил, что, пока жив будет, исполнит мечту свою сочетать оба поразивших его образа в одной архитектурной композиции.

В 1785 году мечта зодчего исполнилась. Блестящая композиция цилиндра и пирамиды воплотилась в Троицкой церкви. Ее фасад украшен шестнадцатью белоснежными колоннами ионического ордера, которые легко держат антаблемент с пологим куполом. Над куполом поставлен крест, ставший, пожалуй, единственным признаком культового характера сооружения. С западной стороны церкви расположена пирамидальная колокольня с арочными проемами.

Для той давней поры это была не только необычная, но и смелая композиция, выдающая гениальный почерк одного из последних энциклопедистов XVIII столетия Николая Александровича Львова.

Большой знаток русской старины М. И. Пыляев и его современники, вслед за более ранними исследователями, связывают арку с именем Джакомо Кваренги. А современные историки единодушно считают автором арки, соединяющей Старый Эрмитаж и Эрмитажный театр, архитектора Юрия Матвеевича Фельтена. Оба архитектора были современниками. Оба участвовали в строительстве дворцового комплекса. Но поскольку изложение легенды в иных, более поздних источниках, кажется, не встречается, то в пересказе ее оставлено имя Кваренги.

Грандиозный музейный комплекс, известный всему миру под собирательным именем Эрмитаж и состоящий из четырехсот экспозиционных помещений, расположенных в пяти самостоятельных зданиях, объединенных друг с другом, складывался и формировался в течение полутора столетий. В первой половине XVIII века на месте Эрмитажа в разное время стояли дворцы и особняки великосветской знати, включая четыре последовательно сменявших друг друга царских Зимних дворца. В 1754 году Б. Ф. Растрелли приступил к строительству последнего, существующего ныне. Зимний дворец создавался в период наивысшего расцвета барокко и представляет собой четырехугольное в плане, монументальное сооружение с тремя главными фасадами, выходящими на Неву, в сторону Адмиралтейства и на Дворцовую площадь, которая с памятником Петру в центре, по замыслам градостроителей середины XVIII века, должна была стать главной площадью столицы.

Зимняя канавка

Зимний дворец закончили строить в 1762 году. А через два года Екатерина решила создать собственную картинную галерею. Для этого с 1764 по 1769 год по проекту Ж. Б. Валлен-Деламота в непосредственной близости к Зимнему дворцу возвели специальное здание Малого Эрмитажа. Однако коллекции Эрмитажа разрастались с такой скоростью, что строительство новых зданий для них начиналось еще до окончания строительства предыдущих. С 1771 по 1787 год Ю. М. Фельтен построил Старый Эрмитаж, а с 1783 года Джакомо Кваренги начал и одновременно с открытием Старого Эрмитажа закончил возведение Эрмитажного театра. Оба здания Фельтен объединил аркой. Затем в строительной деятельности наступило полувековое затишье и, наконец, в 1839–1852 годах по проекту немецкого архитектора Лео Кленце было построено специальное музейное здание Нового Эрмитажа, хорошо известное благодаря десяти великолепным гранитным фигурам атлантов скульптора А. И. Теребенева.

Все пять эрмитажных зданий объединены друг с другом внутренними переходами, коридорами, лестницами и галереями. Сегодня это один из крупнейших музеев мира. А Зимняя канавка и повисшая над ней арка – один из самых романтичных и любимых уголков старого Петербурга.

До 1839 года на месте Мариинского дворца стоял дворец Чернышева, возведенный еще Ж. Б. Валлен-Деламотом. Во дворце размещалась Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, в которой учился Лермонтов. В начале 1840-х годов Школу, переименованную в Николаевское кавалерийское училище, перевели на Ново-Петергофский (ныне Лермонтовский) проспект, а дворец Чернышева перестроили для старшей дочери Николая I Марии по случаю вступления ее в брак с герцогом Лейхтенбергским.

Проект в стиле раннего классицизма с использованием элементов декора итальянского Возрождения выполнил архитектор А. И. Штакеншнейдер. Одновременно перед дворцом, на всю длину фасада, обращенного к Исаакиевскому собору, был расширен до 99 метров Синий мост. Этот безошибочный прием включил дворец в архитектурную среду огромного звездного ансамбля центральных площадей. Появилась новая, Мариинская, площадь.

В 1859 году на границе Мариинской и Исаакиевской площадей был установлен памятник Николаю I. Недобрая память о царствовании Николая I породила немало колких эпиграмм и анекдотов. Поэтому даже такой традиционный и повсеместно распространенный прием, как установка памятника спиной к центральному входу, в народном сознании связался с нежеланием великой княжны Марии жить во дворце.

Мариинский дворец

С 1884 года во дворце размещался Государственный совет. В 1907 году архитектор Л. Н. Бенуа перестроил великолепный двухъярусный Зимний сад в Зал заседаний. В феврале 1917 года Мариинский дворец стал резиденцией Временного правительства, а когда осенью того же года оно переехало в Зимний дворец, в Мариинском разместился так называемый Предпарламент – совещательный орган, созданный меньшевиками.

В годы первых пятилеток в здании бывшего дворца работала Промышленная академия имени Сталина, а с началом Великой Отечественной войны здесь был развернут госпиталь.

Популярность пушкинской повести и в особенности образа зловещей старухи, собиравшейся унести в могилу тайну трех карт, была так велика, что не могла не породить легенды. Об этом говорит сам Пушкин, записав 7 апреля 1834 года в своем дневнике широко обсуждавшуюся в свете новость: «При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Натальей Петровной».

Властная старуха Голицына, которой в год написания повести исполнилось 94 года, в молодости слыла красавицей, но с возрастом обросла усами и бородой, за что получила прозвище «Княгиня усатая». Образ этой древней старухи, обладавшей непривлекательной внешностью в сочетании с острым умом и царственной надменностью, возможно, и возникал в воображении читателя, который, раскрыв повесть, видел эпиграф, извлеченный Пушкиным из Гадательной книги: «Пиковая дама означает тайную недоброжелательность».

Старая графиня скончалась в 1837 году, ненамного, но все-таки пережив увековечившего ее Пушкина. Дом ее сохранился до настоящего времени, правда, в измененном виде. В середине XIX века его перестроил петербургский архитектор А. А. Тон.

Интерьер дома княгини Н.П. Голицыной

Что же касается дома № 42 по Литейному проспекту, то, к сожалению, особняк графини Юсуповой был построен только через 22 года после смерти Пушкина.

Однако не в этом ли именно и состоит очарование всякого мифа? Соединить несоединимое, связать несвязуемое, с простодушной непосредственностью перепутать имена и даты, смешать карты благоразумным знатокам, превратить истину в вымысел, а правдоподобие в правду и предстать, наконец, в поэтическом образе легенды.

На Литейном, прямо, прямо,Возле третьего угла,Там, где Пиковая дамаПо преданию жила!

– грезилось в эмиграции Николаю Агнивцеву в «Блистательном Санкт-Петербурге».

А уж особняк на Литейном, в котором доживала свой век в прошлом известная «московская Венера», обладал столь запоминающимся и романтическим фасадом, что имел полное право быть удостоенным легенды.

Последние архивные разыскания сотрудников музея «Приютино» утверждают, что встреча эта могла произойти только в доме № 123 по Фонтанке (современный № 97), который Оленины приобрели в 1813 году и в котором проживали шесть лет до осени 1819 года. Строго говоря, серьезного, а тем более принципиального значения это не имеет. Оба дома принадлежали Оленину, и «чудное мгновенье» знакомства Пушкина с Анной Керн могло случиться в любом из них.

Однако кружок Оленина приобрел в Петербурге такое значение и популярность, что фольклорная, мифотворческая традиция только с ним, а значит, и с домом, где проходили собрания кружка, связывала все наиболее значительные события биографий своих любимцев.

К началу XX века Невский проспект, особенно в своей исторической части от Адмиралтейства до Аничкова моста, представлял собой явление настолько сложившееся, что всякое вторжение в его архитектурную структуру немедленно вызывало болезненную реакцию общественности. И надо было обладать богатством и амбициями поистине вызывающих размеров, чтобы позволить себе посягнуть на привычную архитектурную логику застройки, да еще в самом центре Невского проспекта. Глава знаменитой торговой фирмы мог себе это позволить.

Торговый дом строился в 1903–1907 годах по проекту одного из крупнейших архитекторов и общественных деятелей конца XIX – начала XX века Г. В. Барановского. Коммерческий характер здания подчеркнут ярко выраженными рекламными чертами. Наружные углы магазина украшают мощные скульптурные аллегории Промышленности, Торговли, Искусства и Науки. Весь его, как казалось в первое время, вызывающий облик был призван привлечь внимание, остановить, заставить войти внутрь. А внутри все было необычно для своего времени: на первом этаже разместился магазин «колониальных товаров», на втором – театральный зал, на третьем – ресторан. Особым богатством и разнообразием отличались интерьеры торгового зала, экзотически убранные витрины которого ярко освещались причудливыми настенными светильниками. Никакой люстры не было. Люстра появилась только после революции, в 1930-х годах. Она понадобилась для освещения касс, установленных тогда же посередине зала. Но и эта люстра, ничем не примечательная и не представляющая художественной ценности, могла все же стать причиной появления легенды – так неистребима была память о легендарном богатстве купца Елисеева.

Елисеевский магазин

В последней четверти XIX века в центре рабочего Петербурга, рядом с Финляндской железной дорогой, между набережной Невы и Симбирской (ныне Комсомола) улицей был выстроен мрачный краснокирпичный комплекс построек для Изолятора специального назначения. В комплекс входили церковь, здания служб и корпуса собственно изолятора. В плане все здания имели форму креста, за что изолятор и приобрел свое широко и печально известное прозвище. В центре каждого креста возвышалась сторожевая башня. От города тюрьму отделяла глухая кирпичная стена.

Автором и строителем тюремного комплекса был хорошо известный в Петербурге зодчий А.И. Томишко. По всей видимости, он неплохо справился с задачей, решив ее в простых, четких и функционально ясных формах.

Первая глава истории этой тюрьмы неожиданно закончилась в феврале 1917 года, когда восставший народ взял «Кресты» штурмом, распахнув камеры политических заключенных. Однако с победой революции тюрьма не утратила своей изначальной функции. Вплоть до настоящего времени она, как и прежде, является Следственным изолятором предварительного заключения. А в страшные годы сталинизма «Кресты» превратились в символ произвола и беззакония, когда, по словам Ахматовой, «улыбался // Только мертвый, спокойствию рад, // И ненужным привеском болтался // Возле тюрем своих Ленинград».

Исправительно-трудовая колония «Кресты»

Кроме политических, в ожидании решения своей судьбы в «Крестах» содержалось множество уголовников. Вполне вероятно, что именно в их среде родился миф о камере, в которой нашел свою смерть автор проекта «Крестов».

Ничем не примечательный жилой дом в Угловом переулке, фасад которого выложен серым кирпичом и пестро орнаментирован краснокирпичными вставками, и в самом деле имеет в орнаменте ярко выраженный, хорошо различимый знак свастики. Сам по себе знак свастики – этот древнейший символ света и щедрости – встречается в традиционных орнаментах многих народов в различных частях мира. Но в XX веке этот символ был использован немецкими фашистами в качестве эмблемы «арийского» начала и в современном восприятии вызывает однозначные ассоциации с уничтожением и смертью.

В этом контексте уже не имело особого значения, кто возводил или ремонтировал именно этот дом, не имело значения даже время его возведения. Для создания легенды было вполне достаточно того факта, что пленные немецкие солдаты в самом деле участвовали в восстановлении разрушенного войной Ленинграда, и на фасаде дома в Угловом переулке действительно присутствует этот одиозный знак, многократно повторенный и хорошо видный с набережной Обводного канала. История Углового переулка (до 1964 года – Софийская улица) – любопытный и довольно редкий для второй половины XIX века пример комплексной застройки улицы. (Второй такой пример – застройка Новой, ныне Пушкинской, улицы.) В 1875 году предприимчивая землевладелица Н. И. Львова решила возвести на принадлежащем ей участке сразу несколько домов для последующей выгодной продажи. Проект всех девяти зданий разработал архитектор Г. Б. Пранг. Следуя вкусам своего времени, он использовал в декоративной отделке зданий элементы архитектурных стилей прошлого, в том числе романского и русского национального. Особой оригинальностью отмечен дом № 7, представляющий собой образец так называемого «кирпичного» стиля, широко распространенного в то время.

Дом № 7 в Угловом переулке

До 1932 года на этом месте находились старинные постройки Гагаринского буяна, и когда их разбирали, то обнаружили закладной камень с высеченной датой: «Начат в 1714 году». И хотя это расходится с утверждением Столпянского о том, что амбары для хранения пеньки выстроены в 1782 году, тем не менее не вызывает сомнений тот факт, что застройка Петровской набережной началась в самый ранний период существования Петербурга, и дата «1714» скорее всего могла относиться к дому князя М. П. Гагарина, стоявшему здесь рядом с домами приближенных Петра I Головкина, Шафирова, Погодина.

Так или иначе, пеньковые амбары чуть ли не два века были единственной и главной достопримечательностью набережной. В 1912 году рядом с главным складом Гагаринского буяна выросло здание Городского училищного дома имени Петра Великого. Стилизованное под петровское барокко оно было заложено в честь 200-летия Петербурга в 1903 году и выстроено по проекту архитектора А. И. Дмитриева.

В 1930 году рядом предполагалось построить жилой дом, но уже через год архитекторам Е. А. Левинсону и И. И. Фомину было предложено разработать проект гостиницы «Интурист». Однако и этот проект осуществлен не был, и в 1938 году «по совершенно измененной программе» началось возведение жилого дома НК ВМФ.

Известные изменения в художественных вкусах 1930-х годов, выразившиеся в стремлении к парадности, величию и монументальности, формальному использованию ордера, привели к нарушению архитектурного единства в застройке Петровской набережной, которое до сих пор, к сожалению, восстановить так и не удалось.

Статуи на крыше дома № 8 на Петровской набережной

Перед самой войной дом № 8 был заселен флотским комсоставом, отчего ленинградцы и стали называть его Домом моряков.

В феврале 1917 года восставший народ среди прочих символов монархии разрушил и сжег ненавистное здание Окружного суда, будто бы построенное еще В. И. Баженовым. Рядом с ним находилась Сергиевская церковь, возведенная в честь национального героя Древней Руси Сергия Радонежского. Церковь строилась по проекту архитектора Ф. И. Демерцова в конце XVIII века. В начале 1930-х годов она была снесена. На месте этих построек вдоль Литейного проспекта в 1931–1932 годах были возведены два административных здания: № 4 (архитекторы А. И. Гегелло, А. А. Оль и Н. А. Троцкий) и № 6 (архитектор И. Ф. Безпалов, более известный по строительству научного городка в Колтушах и особенно по созданию памятника собаке в Ленинграде). Решенные в простых и монументальных формах, обращенные фасадами на три магистрали, они давно стали архитектурными доминантами Литейного проспекта.

Кутузовская набережная Невы и Большой дом

Но «славу» им определило другое. С 1932 года в зданиях располагалось управление НКВД, зловещая деятельность которого оставила незаживающие раны в душах сотен тысяч ленинградцев. «Большой дом», как его окрестили в народе, стал символом беззакония и террора, знаком беды. Тем более удивительно, что и в это мрачное время страх пытались преодолеть горькими шутками и анекдотами, сам факт появления которых несомненно можно рассматривать как признак здоровья общества. Это были предвестники преодоления общественного страха.

Хотя, надо сказать, в наше время еще далеко не все тайны «Большого дома» раскрыты.

Случилось так, что Петропавловская крепость, задуманная и возведенная в устье Невы как оборонительное сооружение для защиты только что отвоеванной у шведов территории, по своему прямому назначению так никогда и не использовалась. Она стала государственной тюрьмой. Как отмечал в своем дневнике голштинский камер-юнкер Ф. В. Берхгольц еще в первой четверти XVIII века, «она есть <…> род парижской Бастилии, в ней содержатся государственные преступники и нередко исполняются тайные пытки».

Среди узников «русской Бастилии» были сын Петра Великого царевич Алексей Петрович и А. Н. Радищев, декабристы и народовольцы. Через нее прошли все поколения русских революционеров.

Осенью 1861 года в связи со студенческими волнениями правительство закрыло Петербургский университет, и около трехсот студентов было заключено в Петропавловскую крепость. Вероятно, для надписи на стене крепости основания были.

Этот дом был мало похож на пустующий средневековый замок, наполненный бестелесными призраками. Напротив, он был битком набит множеством весьма конкретных обитателей. Гоголь, поселившийся в апреле 1829 года на четвертом этаже этого дома (ныне Казанская улица, 39), сообщает в одном из писем: «Дом, в котором обретаюсь я, содержит в себе 2-х портных, одну маршанд де мод (модистку), сапожника, чулочного фабриканта, склеивающего битую посуду, декатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку».

Откуда же взялась легенда о привидениях?

Скорее всего, это можно объяснить тем, что Мещанские улицы в начале XIX века заселялись в основном ремесленниками-немцами. Здесь постоянно слышалась немецкая речь, из уст в уста передавались средневековые легенды, некогда вывезенные с родины, детям читались немецкие сказки, в повседневном быту сохранялись традиции далекой Германии. Мысль о привидениях именно здесь могла оказаться привычной и естественной. Этому способствовал мрачный и скучный вид дома каретника Иоганна Альберта Иохима.

Почти полстолетия после смерти Пушкина памятника поэту в России не было. Ни в столице, ни на его родине – в Москве. Только в 1855 году впервые заговорили о памятнике. Идея родилась в недрах Министерства иностранных дел, чиновники которого не без основания считали себя сослуживцами поэта, так как по окончании Лицея Пушкин короткое время числился на службе по этому ведомству. Бывшие лицеисты образовали «Комитет по сооружению памятника Пушкину», который возглавил академик Я.К. Грот. Начался сбор средств.

Наконец было получено высочайшее разрешение на установку памятника, но не в столице, где принято было сооружать монументы царствующим особам и полководцам, а на родине поэта – в Москве. Объявленный в 1872 году конкурс выявил победителя – скульптора А. М. Опекушина. Отлитый по его модели памятник поэту в 1880 году был установлен в Москве.

Это побудило петербуржцев еще более настойчиво бороться за установку памятника в своем городе. Чтобы ускорить этот процесс, было предложено использовать один из многочисленных конкурсных вариантов Опекушина.

Сначала памятник Пушкину решили установить в Александровском саду перед главным входом в Адмиралтейство. Но судьба распорядилась иначе. Незадолго до этого вновь проложенная по территории бывшей Ямской слободы Новая улица была переименована в Пушкинскую. Короткая, тесно застроенная современными доходными домами, улица имела прямоугольную площадь, будто бы специально предназначенную для установки памятника. Площадь украшал зеленый сквер, разбитый садовником А. Визе по проекту архитектора А. Некора. В центре этого сквера и было решено установить первый в Петербурге памятник поэту. Его торжественное открытие состоялось 7 августа 1884 года. Долгое время критика либо снисходительно относилась к произведению известного скульптора, либо вообще обходила его молчанием. Однако время достаточно объективно определило место этого памятника в жизни Петербурга. Особенно удачным кажется его установка именно на Пушкинской улице, проект которой разрабатывался одновременно с работой над памятником. Его появление лишь подчеркнуло ансамблевость застройки, создав в то же время некое удивительное подобие интерьера с памятником в центре воздушного зала с деревьями, которые удачно имитируют стены, поддерживающие свод неба. Невысокая, соразмерная человеку, почти домашняя скульптура поэта установлена на полированный постамент, вырубленный по проекту А. С. Лыткина. Вокруг памятника всегда играют дети, и Пушкин, конечно, же кажется им своим.

Одним из первых памятников полководцам в Петербурге был монумент Суворова. В 1801 году его отлили из бронзы по модели скульптора М. И. Козловского и установили в дальнем углу Марсова поля на берегу Мойки. Памятник представляет собой бронзовую аллегорию воинской Доблести и Славы в образе античного бога войны Марса с чертами русского полководца.

В 1818 гаду по предложению Карла Росси памятник перенесли в центр вновь созданной на берегу Невы небольшой площади. С этого времени в столице начало действовать неписаное правило: памятники полководцам, имеющим заслуги перед Отечеством, как и памятники царственным особам, устанавливать на площадях.

В 1837 году Россия торжественно отметила 25 лет со дня победоносного завершения Отечественной войны. К юбилейным торжествам готовилось открытие памятников героям Двенадцатого года – полководцам М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю де Толли. Задолго до открытия памятников мастерскую скульптора Б. И. Орловского посещали писатели и художники, поэты и общественные деятели. Пушкин посвятил будущим монументам торжественные строки античного гекзаметра: «Здесь зачинатель Барклай, а здесь совершитель Кутузов». Бронзовые монументы установили на площади перед Казанским собором, который вот уже четверть века воспринимался как памятник войне 1812 года. Здесь, как уже говорилось, хранились трофеи Отечественной войны, знамена и штандарты неприятеля, ключи от восьми городов и семнадцати крепостей Европы. В 1813 году в соборе был похоронен Михаил Илларионович Кутузов. Алтарь собора был отлит из серебра, отобранного казаками атамана М. И. Платова у отступающих французов.

Памятник М.И. Кутузову Смоленскому

В 1941 году перед Ленинградом встала проблема спасения художественных ценностей мирового значения. Спасали и памятники. Одни из них снимали с пьедесталов и зарывали в землю, другие – укрывали мешками с песком, третьи – засыпали земляными холмами и обшивали деревянными щитами. И только памятники великим полководцам на протяжении всей 900-дневной блокады ничем не были укрыты.

Героическое поверье, связанное с этими памятниками, перекликается с легендой Отечественной войны 1812 года. Тогда надежды на то, что Петербург не будет захвачен французами, связывали с памятником Петру I и выражали эту надежду в наивных пересказах сна майора Батурина.

Очевидная направленность и того и другого текста была столь понятна всякому петербуржцу, что заставляла боязливо оглядываться, вызывая в смущенном сознании целую цепь ассоциаций, намеков, воспоминаний. Много позже вспоминали пушкинское: «В нем много от прапорщика и мало от Петра Великого». Вряд ли Петр Карлович Клодт, работая над моделью конной статуи, был знаком с этой характеристикой Николая I из дневника Пушкина, но яркий талант скульптора, реалистическая направленность его творчества позволили создать блестящий портрет тщеславного, ограниченного и самодовольного человека, безуспешно тщившегося быть достойным своего великого предка.

Общий проект памятника принадлежит О. Монферрану. Но в создании его участвовали кроме него и Клодта архитекторы Н. Ефимов и А. Пуаро, скульпторы Р. Залеман и Н. Рамазанов. Это нанесло известный вред общему впечатлению от памятника. Восприятию главной художественной идеи мешает пышный пьедестал, перегруженный эффектными декоративными подробностями, украшенный аллегорическими женскими фигурами, в которых современники узнавали черты жены и трех дочерей императора. В то же время прекрасная скульптура коня, с поразительным мастерством поставленная на две тонкие нервные задние ноги, выдвигает памятник Николаю I в ряд лучших произведений монументальной скульптуры.

Памятник Николаю I

Эта озорная загадка-пирамида посвящена единственному в Петербурге сатирическому памятнику – конной статуе Александра III, – открытому 23 мая 1909 года на Знаменской (ныне Восстания) площади.

Такого радостного возбуждения петербургская общественность не испытывала давно. Жесточайшие уроки Русско-японской войны. Поражение революции 1905 года. Мрачная реакция. И вдруг в центре столицы, при въезде в нее из Москвы по железной дороге, в виду Невского проспекта, на одной из главных площадей – тяжелая фигура царя, пригвожденного к гробовидному пьедесталу и приговоренного ко всеобщему остракизму убийственным реализмом искусства.

Скандал разразился почти сразу. Общество раскололось. Негодовала реакция. Демократически настроенная часть населения приветствовала появление монументального произведения такой обличительной силы. Городской думе пришлось решать вопрос о праве статуи на существование. И только автор памятника, Паоло Трубецкой, итальянский подданный, воспитывавшийся вдали от «всевидящего ока» и «всеслышащих ушей», отшучивался: «Не занимаюсь политикой, я изобразил одно животное на другом».

Паоло Трубецкой приехал в Россию в 1897 году в ответ на приглашение преподавать в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и принял участие в конкурсе на создание памятника умершему за три года до того царю. Одержав победу, скульптор приступил к созданию образа, еще не предполагая, что исполнит 14 вариантов модели, прежде чем добьется не только портретного сходства, но и полноты внутреннего содержания, воплотившего в себе наиболее мрачный период российской истории конца XIX века.

Памятник Александру III

В 1937 году в связи с реконструкцией площади Восстания и прокладкой трамвайных путей по Невскому проспекту памятник сняли и, учитывая его высокую художественную ценность, передали Русскому музею. Хранился он во дворе музея и во время блокады едва не погиб.

В начале войны сотрудники Русского музея вырыли глубокую яму для захоронения памятника Александру III, но не смогли опустить в нее тяжелую бронзовую скульптуру. Тогда они стали ведрами и мешками носить песок с барж, стоявших на Мойке. Им удалось засыпать статую песком, обшить досками и сверху укрыть бревнами. И что же? Памятник Александру III оказался единственной в Ленинграде скульптурой, получившей прямое попадание артиллерийского снаряда. Но укрытие выдержало.

Долгое время в среде художественной общественности обсуждался вопрос о необходимости поместить памятник в городскую архитектурную среду, что, конечно, было бы актом справедливости по отношению к одному из интереснейших и редких образцов монументальной сатиры. В настоящее время он установлен во дворе Мраморного дворца.

Свое название эта хорошо отполированная, без единой надписи колонна получила во второй половине XVIII века по имени купца Молво, который на арендованной здесь земле построил вначале дачу, а затем два завода – водочный и сахарный. Предприимчивость и размах строительства определили популярность купца у обывателей. Ему даже приписывали и возведение этой колонны. Однако за исключением одиноких и робких предположений, связанных с именем О. Монферрана, историки почти единодушно отказываются назвать какого-либо конкретного автора колонны.

Широкую известность Молвинский столп приобрел благодаря легендам, восходящим к первой четверти XVIII века, к эпохе Петра. Так отразилось сочувствие простого народа к любви камергера Виллима Монса и императрицы Екатерины Алексеевны и протест против жестокости Петра. Всем было памятно, что Петр не просто приказал отрубить голову несчастному Монсу в присутствии Екатерины, но и велел выставить эту голову на видном месте и не однажды проезжал мимо нее в карете в сопровождении жены. Что касается персидского скакуна с красивым женским именем Лизетта, то о нем тоже рассказывали легенды. Говорили, что из глаз Лизетты выкатывались слезы, когда Петр по какой-либо причине отменял намеченную ранее поездку, что она легко находила хозяина в сутолоке строящегося Петербурга, что ей позволялось присутствовать на пирах на открытом воздухе и принимать пищу из рук верноподданных офицеров.

Лизетта – лошадь Петра I. Гравюра, 1800

Когда лошадь пала, чучело ее передали в Кунсткамеру. В настоящее время оно находится в Зоологическом музее Академии наук.

Стрелка Васильевского острова

Благовещенская церковь Александро-Невской лавры – одно из немногих культовых сооружений, дошедших до нас с петровского времени. Оно сохранилось практически без изменений, донеся до нас сквозь нелегкие века обаяние той далекой эпохи.

Строительство церкви, начатое по проекту Д. Трезини в 1717 году, закончилось в 1722-м. И уже через год она превратилась в усыпальницу членов царской фамилии. За долгие годы своей истории Благовещенская церковь стала местом захоронения таких крупных деятелей Российского государства, как Н. И. Панин, А. А. Безбородко, Л. А. Нарышкин, Г. С. Волконский, И. И. Бецкой, И. И. Шувалов и многих других. Понятно, что надгробия для них создавали лучшие скульпторы, среди которых в разное время были И. П. Мартос, Ф. Ф. Щедрин, Ф. Г. Гордеев. В ряду этих захоронений особое место занимает могила великого полководца А. В. Суворова, скончавшегося в 1800 году. Могила укрыта традиционной мраморной плитой с лаконичной надписью: «Здесь лежит Суворов». В изголовье, на высоком цилиндрическом постаменте – бюст полководца, выполненный скульптором В. И. Демут-Малиновским. У памятника всегда живые цветы.

Благовещенская церковь

Еще при Петре I в районе Полюстрова лейб-медик Л. Блюментрост, впоследствии первый президент Академии наук, обнаружил целебные источники, надолго предопределившие судьбу заболоченной территории на правом берегу Невы. Район стал популярным. Во второй половине XVIII века он принадлежал тайному советнику Г. Н. Теплову, который якобы по проекту В. И. Баженова выстроил каменный дом с двумя башнями. Дом окружили обширным садом с фонтанами, беломраморной скульптурой и затеями в духе времени.

К концу века барская усадьба перешла во владение канцлера А. А. Безбородко, который, следуя изменившейся моде, перестроил здание. Проект его выполнил Джакомо Кваренги в 1783–1784 годах. Он присоединил к дому боковые галереи, а перед южным фасадом построил эффектную гранитную пристань с лестничным спуском, четырьмя гранитными сфинксами и гротом, служившим выходом из подземного хода, соединявшего особняк канцлера с Невой.

К тому же времени относится и сооружение оригинальной ограды. Кваренги усадил 29 чугунных львов на каменные тумбы и каждому в пасть вложил концы провисающих цепей. Гораздо позже позади львов появилась еще одна ограда, состоящая из ряда металлических копий. Вероятно, это произошло в самом конце XIX века, когда здание и парк перешли в собственность Общества Красного Креста.

Саркофаг Гомера! Ни больше ни меньше. Семь городов Эллады вот уже три тысячелетия оспаривают друг у друга право считаться родиной великого поэта, а с последней трети XVIII века младенческий Петербург, которому и ста лет в то время не исполнилось, объявляет себя местом его захоронения. Лестная для истинного петербуржца легенда получила широкое распространение, хотя простодушные рассказчики, передавая друг другу ее содержание, тут же выкладывали и причину возникновения мифа. Оказывается, впервые увидев античный саркофаг, искренне обрадованный и радостно смущенный Строганов будто бы полушутя воскликнул: «Не саркофаг ли это Гомера?» Шутка графа, переходя из уст в уста, легко превратилась в легенду.

Загородный комплекс одного из самых блестящих вельмож XVIII века А. С. Строганова создавался по проекту русского зодчего Андрея Никифоровича Воронихина и английского садового мастера, имя которого до нас не дошло. На долю Воронихина выпало проектирование павильона при входе в сад, пристани и различных парковых затей в виде романтических мостиков, античных обелисков, сооружений, похожих на крестьянские хижины. Им же выполнен эскиз установки саркофага. Подиумом для него служил искусственный холм на берегу пруда, на вершину которого вели широкие ступени. Саркофаг стоял в окружении могучих деревьев и, очевидно, производил очень сильное впечатление на современников.

«Гробница Ахиллеса» в Строгановском саду. Картина, 1812

В 1908 году далекие наследники Строганова сочли и дачу, и сад, и все, что в нем находилось, ненужным для себя. Дача была разобрана. Постепенно исчезли и садовые затеи. К счастью, сохранилась широко известная картина А. Н. Воронихина «Вид Строгановской дачи» и подлинные авторские рисунки садовых построек. Среди них есть и «Эскиз установки античного саркофага в саду Строгановской дачи».

Дальнейшая судьба саркофага неизвестна.

В мрачную последекабристскую пору николаевской реакции петербуржцы особенно дорожили образцами гордого достоинства и независимости. Такие свидетельства бережно сохранялись и, передаваемые из уст в уста, становились прекрасными легендами, украшавшими историю города.

Молодая красавица, обладательница незаурядного ума и значительного состояния, Ю. П. Самойлова с 1826 по 1839 год жила в Италии. В ее роскошном загородном дворце под Миланом собирались известнейшие музыканты, художники и литераторы, в том числе Ференц Лист, Джоаккино Россини, Орест Кипренский, Александр Тургенев и Карл Брюллов. Ее отличали любовь к искусству, демократический образ мышления и независимость в общении с сильными мира сего – качества, одинаково ценимые современниками как в Италии, так и в России.

С 1817 года Елагин остров перешел в собственность вдовы Павла I Марии Федоровны, для которой архитектор Карл Росси построил обширный дворцовый ансамбль. Одновременно знаменитый паркостроитель Д. Буш создал на острове пейзажный парк – новое увлечение петербургской знати. Во время белых ночей Каменноостровский проспект был буквально забит каретами, спешившими на Острова, чему особенно способствовал наведенный в 1827 году наплавной Троицкий мост через Неву. Наводнение 1924 года нанесло значительный ущерб всему парковому ансамблю, в том числе Стрелке. В 1926 году архитектор Л. А. Ильин разработал проект перепланировки и благоустройства приморской оконечности Елагина острова.

На Стрелке появилась обширная гранитная терраса, украшенная изваяниями двух львов на каменных пьедесталах. Интересно, что эти сторожевые львы с шарами – давние жители Островов. В начале XX века они находились на Строгановской даче, затем затерялись и только в 1925 году, найденные на обочине Петергофского шоссе, были отреставрированы и установлены на Стрелке знаменитого острова.

В начале 1930-х годов на Елагином острове был устроен Парк культуры и отдыха, и давняя мода проводить свободное время на Островах превратилась в общегородскую традицию.

Давно уже сложилось довольно устойчивое мнение, что факт этот вовсе не мифический. Будто бы действительно в память о пролитой крови питерских рабочих ярославские мастера в 1930 году выложили площадь вокруг Нарвских триумфальных ворот гранитной брусчаткой красно-бурого цвета. Однако никаких документальных свидетельств мемориального характера этого покрытия нет. А если учесть, что кровавые события 9 января 1905 года произошли за сто метров от площади, а в Петербурге до недавнего времени было достаточно много участков мостовых, выложенных красным диабазом, то следует считать, что дорожное покрытие площади Стачек не имеет отношения к известным событиям.

Тем не менее при неоднократных реконструкциях площади бережно сохранялись участки красной брусчатки. Более того, в центре вновь созданного при последней реконструкции сквера, внутри трамвайного кольца, авторами проекта предложено установить гранитную плиту в память о событиях 9 января 1905 года.

Действительные обстоятельства кончины тридцатилетнего майора лейб-гвардии Семеновского полка Карла Иоганна Христиана Рейсига (1806–1837) нам неизвестны. Но в 1840 году над его могилой на Волковском лютеранском кладбище было установлено одно из интереснейших надгробий середины XIX века. Оно изображает юношу в форме офицера Семеновского полка, спящего на крышке саркофага. Памятник выполнен по модели скульптора А. И. Штрейхенберга на Александровском чугунолитейном заводе.

Учитывая несомненные художественные достоинства надгробия, создание которого пришлось на время наивысшего расцвета художественного литья в России, памятник в 1930-х годах при организации Музея городской скульптуры перенесли на Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры, где он украсил собою блестящее собрание мемориальных сооружений старого Петербурга.

Счастливая петербургская традиция именовать улицы и мосты, расположенные в их створах, одним и тем же названием оказала истории немалую услугу: переименовывались улицы, а названия мостов, как правило, оставались прежними. Исчез однажды Английский проспект, переименованный в проспект Маклина, но память о нем сохранилась в названии Английского моста. Торговый мост бережно хранит историю Торговой улицы и рынка, давшего в свое время название улице. Итальянский мост в начале Итальянской улицы… Лештуков мост в створе Лештукова (затем Джамбула) переулка… Лейб-медик Петра I Лесток приехал в Петербург в 1713 году. Француз по национальности, уроженец Германии, в России он обрел вторую родину и всемерно содействовал всем петровским преобразованиям. После смерти Петра Лесток находился в тени, но в год, предшествовавший воцарению Елизаветы Петровны, принимал активное участие в заговоре в пользу дочери Петра. В 1745 году императрица подарила Лестоку обширный участок земли между Фонтанкой и Загородной дорогой (ныне Загородный проспект), на котором лейб-медик возводит пышный дворец.

Проезд вблизи лестокова дворца стали называть Лештуковым. В 1851 году это название признали официально. Так же назвали и мост, перекинутый через Фонтанку в 1907 году. Ничем не примечательный, не сумевший даже сохранить имя автора, этот мост стал вдруг знаменитым в конце 1950-х годов, когда в Большой драматический театр имени Горького пришел в качестве главного режиссера Г. А. Товстоногов. Театр приобрел небывалую популярность, а старый Лештуков мост получил среди театралов свое фольклорное наименование.

Лештуков мост

Обе легенды имеют одну общую особенность, отличающую их от подобных легенд, связанных с архитектурой. Они не несут в себе признаков героического, романтического или исторического начала.

Петр Карлович Клодт (1805–1867) был непревзойденным мастером своего дела. Двадцать семь скульптурных изображений коней украшают улицы Петербурга, и одиннадцать из них изваяны Клодтом. Шестерка коней властно остановлена над площадью Стачек в композиции Нарвских ворот, один вздыблен и удерживается на двух тонких задних ногах над Исаакиевской площадью и четыре украшают Аничков мост. Поистине Клодт оставил своему городу великое наследство.

Впервые Аничков мост, названный по фамилии подполковника М. О. Аничкова, солдаты которого этот мост строили, был перекинут через Безымянный ерик (ныне Фонтанку) в 1715 году. Затем он несколько раз перестраивался, причем с 1785 по 1841 год представлял собой знакомую нам композицию с башнями, наподобие моста Ломоносова и Старо-Калинкина моста. Наконец в 1841 году его еще раз перестроили. По предложению Клодта на западных устоях моста установили две конные группы, изготовленные раньше и предназначенные для пристани у Академии художеств. Чуть позже на восточных устоях скульптор укрепил две гипсовые копии этих групп. Их тонировали под бронзу. Через год их собирались заменить бронзовыми. Но этого не произошло. По указанию императора Николая I бронзовые скульптуры отправили за границу в подарок прусскому королю. Клодт выполнил новые отливки, но и они, презентованные на этот раз неаполитанскому королю, покинули Петербург.

Решетка Аничкова моста с фигурами гиппокампусов

К этому времени у Клодта сформировалась смелая идея создать многофигурную композицию с общим сюжетом «Покорение коня человеком». В более широком смысле эта композиция должна была прославлять человека, покорившего природу. Только в 1850 году эта оригинальная композиция была завершена.

Необыкновенный успех сопутствовал появлению конных групп на Аничковом мосту. Газета «Северная пчела» писала: «Новый Аничков мост приводит в восхищение всех жителей. Толпами собираются они любоваться удивительной пропорцией всех частей моста и лошадьми – смело скажем, единственными в мире…» Вряд ли и сегодня можно сказать что-нибудь лучше.

Сейчас Петербург невозможно представить без мостов через Неву и ее многочисленные рукава и протоки. Но было это далеко не всегда. Петр I, приучая петербуржцев к морскому делу, к воде, признавал строительство мостов только при прокладке дорог через протоки, ручьи и каналы. Первый мост через Неву появился лишь через два года после его смерти, в 1727 году. Мост был наплавной, плашкоутный, наводился он весной и к ледоставу разбирался. Несколько таких мостов связывали берега Невы около полутора веков, и только в середине XIX столетия началось строительство первого постоянного моста, который соединил Васильевский остров с левым берегом Невы.

Мост проектировал и строил выпускник Института путей сообщения инженер Станислав Валерианович Кербедз. Начав сооружение моста в чине капитана, он закончил его в генеральском звании, что и послужило основанием для расхожей в свое время легенды.

Мост был назван Благовещенским по Благовещенской площади (ныне площадь Труда). Торжественное открытие моста состоялось в декабре 1850 года. Непривычное, особенно для зимней поры, зрелище привлекло к мосту тысячи горожан. Он стал любимым местом прогулок петербуржцев. Восхищало все – от решетки, выполненной по рисунку Александра Брюллова, до газовых светильников, поднятых на металлические опоры в виде колонн коринфского ордера.

Благовещенский мост

В 1855 году, когда умер император Николай I, мост переименовали в Николаевский, а после Октябрьской революции 1917 года ему присвоили имя Лейтенанта Шмидта.

В 1926–1935 годах мост был перестроен по проекту Г. П. Передерия. Однако устои моста и его перильные ограждения были сохранены, а на чугунных мемориальных досках на круглых башнях в центре моста было отлито имя Станислава Кербедза – автора первого постоянного разводного моста через Неву.

Можно было бы продолжить изложение легенд одного из самых старых, самых знаменитых и самых популярных мостов Петербурга, в основе которых – традиционный фольклорный сюжет встреч и прощаний. И многолетние попытки объяснить происхождение названия причинами прозаическими не ослабляют, а напротив, усиливают интерес к мифотворчеству.

В 1738 году впервые на этом месте через реку Мью был перекинут деревянный пешеходный мостик. Через тридцать лет его перестроили, чтобы по нему мог ходить гужевой транспорт. Таким он и простоял до начала XIX века, когда его разобрали и по проекту В. И. Гесте в 1807 году построили новый, чугунный. Наконец, ровно через сто лет, в 1907 году, мост перестроили еще раз по проекту инженера А. И. Пшеничного.

А своим названием Поцелуев мост обязан трактиру с названием «Поцелуй», находившемуся на левом берегу Мойки, на углу Никольской (ныне Глинки) улицы в собственном доме купца Поцелуева. Но прозаические факты, как это часто бывает, отнюдь не мешают рождению и длительной жизни романтических мифов.

Замки любви перед Поцелуевым мостом

Еще в 1829 году при утверждении Николаем I перспективного плана развития Петербурга была обозначена трасса постоянного моста, призванного соединить рабочую Охту с районом Смольного монастыря. Однако в то время мечта о постоянных мостах через Неву еще только зарождалась в наиболее смелых инженерных умах. Первые же постоянные мосты строили в центре Петербурга. Охта, по мнению Городской думы, могла обойтись и лодочной, в крайнем случае – паромной, переправой.

Только в 1901 году Городская управа объявила конкурс на проект Большого Охтинского моста. Конкурс был международным. Обсуждение проектов продолжалось целых шесть лет, пока весной 1907 года не произошло событие, взволновавшее весь город: во время перевоза с левого берега Невы на Охту старый пароходик опрокинулся и затонул. Погибло несколько человек. Тогда-то и был заключен наконец договор на строительство моста. Он сооружен по проекту инженера Г. Г. Кривошеина и архитектора В. П. Апышкова. Торжественная закладка его произошла в честь двухсотлетия Полтавской битвы 26 июня 1909 года. Поэтому мост назвали именем императора Петра Великого.

Это монументальное инженерное сооружение до сих пор обвиняют то в «голом рационализме», то в «грубом инженеризме». Действительно, металлические 136-метровые крылья двух мощных пролетов, каждый из которых весит около четырехсот тонн, могут показаться несовместимыми с блестящей архитектурой ансамбля Смольного собора. Однако проходит время, и в сознании горожан Большеохтинский мост становится все более неотделим от облика нашего города.

Вряд ли стоит рассматривать каждую из этих легенд отдельно. Только в совокупности они дают довольно точное представление о том, как бывшее Козье болото с примыкавшими к нему лесами между Фонтанкой, Мойкой, Пряжкой и Крюковым каналом стало Коломной. Северная ее часть, вокруг сегодняшней улицы Декабристов, называлась Малой Коломной, в отличие от более многолюдной Большой Коломны вокруг Садовой улицы. Первыми жителями Малой Коломны стали приказчики Адмиралтейскою ведомства, основавшими вблизи Нового Адмиралтейства в 1720 году приказную слободу с главной улицей, немудрено названной Приказной (затем – Малая Офицерская, Большая Офицерская, Офицерская, Декабристов). Параллельно ей в 1730-х годах обозначилась вторая просека, оживленный характер которой определил Лиговский рынок, существовавший на месте нынешнего Дворца культуры имени Первой пятилетки. Улицу назвали Торговой, и название это удерживалось вплоть до 1925 года, когда ее переименовали в улицу Союза Печатников в память о находившемся здесь Союзе работников печатного дела. Третьей улицей, пробитой сквозь пустыри провинциальной Коломны из центра Петербурга в Екатерингофский парк, стала Екатерингофская дорога. В 1824 году она получила статус проспекта, а с 1939 года носит имя Римского-Корсакова.

В 1740-х годах по проекту архитектора П. М. Еропкина доводится до устья Фонтанки Садовая улица. В 1812 году на прямоугольной площади в центре Коломны архитектор И. Е. Старов возводит Покровскую церковь, которая вместе с Толкучим рынком вокруг нее надолго становится не только географическим, но и духовным центром Коломны.

Вокруг этих четырех магистралей возникают улицы, многие из которых до настоящего времени сохраняют в своих названиях признаки профессиональной принадлежности первых жителей. Это Лоцманская и Корабельная, Канонерская и Заводская, Мастерская и Перевозная улицы.

В давние, допетербургские времена, как свидетельствуют топографические планы XVII века, в ряду других, более или менее мелких поселений, ютившихся невдалеке от залива, стояла небогатая финская деревушка Аутово. Как полагают исследователи, название это восходит к финскому слову «ауто», что означает «пустошь».

Жизнь поселян из поколения в поколение сводилась к добыче пропитания в открытом море и к спасению нехитрого скарба, когда море обрушивалось на сушу. Тогда предусмотрительно собранные дома превращались в плоты, умело управляемые терпеливыми поморами. Едва стихия сменяла гнев на милость, как Аутово вновь дымило кострами, мычало коровами и звенело ребячьим смехом.

Возможно, и не догадывались жители Аутова, что в нескольких верстах от их хижин перемещаются государственные границы, меняется гражданская принадлежность обывателей, возводится новая столица, определяется и их судьба. В 1704 году вдоль взморья, сквозь глухие леса и цепкие кустарники пробивается благоустроенная дорога к строившимся Кронштадту и Петергофу. Земли вдоль дороги щедро раздавались приближенным для освоения, благоустройства, строительства загородных особняков, путевых и увеселительных дворцов, разбивки садов и огородов.

Население придорожных деревень увеличивается и становится многонациональным, что вообще свойственно молодому Петербургу. Постепенно финское Аутово превращается в Автово. Границы его раздвигаются и становятся расплывчатыми. К началу XIX века Автово вместе с другими подобными поселениями становится предместьем Северной столицы.

В 1801 году на Петергофское шоссе из Кронштадта переводят Санкт-Петербургский казенный чугунолитейный завод, который в 1868 году приобретает чиновник Морского министерства, широкообразованный инженер Николай Иванович Путилов. Очень скоро Путиловский завод становится одним из крупнейших металлургических предриятий России. Предприимчивый владелец пристраивает к заводу судостроительную верфь (ныне Северная), строит Морской порт с судоходным Морским каналом и железной дорогой. Будничная жизнь путиловских предприятий становится жизнью Автова. А территория бывшей деревни превратилась в центр огромного юго-западного района Петербурга.

Предполагают, что «Охта» – это ижорско-финское слово, означающее «закат», «запад». Некоторые исследователи переводят название реки Охты как «Медвежья речка». Во всяком случае история этого топонима насчитывает много больше времени, нежели история Петербурга. Охта – место, откуда начинался Петербург. История поселения восходит к стародавним временам, когда на древнем торговом пути «из варяг в греки» новгородцы выстроили один из двух сторожевых постов. Место оказалось удобным для обозрения и не затоплялось во время частых наводнений. Однако «в лето 6808 (1300 год), – как свидетельствует Софийская летопись, – приидиша из Замория свей (шведы) в силе велице в реку Неву… и поставиша его твердостию несказанною… нарекоша его Венець земли (Ландскрона)».

В 1301 году сын Александра Невского Андрей отвоевал у шведов этот важный стратегический мыс. Только через два с половиной столетия в ходе Ливонской войны шведы вновь возвращают себе эти земли. На берегах Охты они возводят портовый город Ниен и крепость для его защиты – Ниеншанц.

В ночь с 30 апреля на 1 мая 1703 года русские войска под командованием генерал-адмирала Ф. М. Апраксина овладевают крепостью и до основания разрушают ее. Первый камень в основание Петербурга можно было заложить здесь. Но место Петру не понравилось. «Мал, далек от моря и не гораздо крепок от натуры», – записал он в своем «Журнале». Город был заложен на Заячьем острове, в устье Невы.

Большеохтинский мост

Первоначально петербургское строительство ориентировалось на запад. Но в 1711 году город перешагнул Фонтанку и устремился вверх по течению Невы на восток. Осваивалась Литейная часть, возникла Московская, или Русская, слобода, где в основном селились прибывшие наконец из Москвы родственники Петра и московская знать. Под руководством Александра Кикина строится Смольный двор, а в 1720 году появляются первые слободы и на Охте. Город вернулся к своему истоку. Но еще долгих два столетия быт и строительство на Охте были отмечены чертами провинциальности и обособленности. Только с вводом в строй Большеохтинского моста жизнь на Охте заметно активизировалась.

Скорее всего, название произошло от финской деревушки Уляла, которая, согласно Географическому чертежу Ижорской земли, находилась в Дудергофском погосте, восточнее Стрелиной мызы, приблизительно на том месте, где расположена нынешняя Ульянка.

Места эти были популярны уже в первые годы существования Петербурга. Земли по обе стороны Петергофской дороги, розданные еще Петром под дачи и особняки, связаны с такими известными в России фамилиями, как Панины и Воронцовы, Шереметевы и Головины, Шуваловы и Чернышевы. Владельцам загородных имений вменялось в обязанность осушать территорию, разбивать сады и благоустраивать дороги. Иностранные путешественники не случайно единодушно сравнивали поездку из Петербурга в Петергоф мимо садов в «изящном английском роде» и «великолепных дворцов», возвышавшихся по обе стороны, с «приятным переездом из Парижа в Версаль». В строительстве особняков принимали участие такие видные архитекторы, как Ж. Б. Валлен-Деламот, с именем которого связывают строительство усадьбы «Александрино», и Антонио Ринальди, которому приписывают возведение дачи «Ново-Знаменка». Украшением этих мест были огромные парки – Шереметевский, Полежаевский, Александрино. По воспоминаниям современников, в короткие летние месяцы сюда стремился весь Петербург, чтобы «подышать сырым воздухом Финского залива».

Чернышева дача

Долгое время жители Петербурга считали, что их город расположен на 101 острове. Это было действительно так, и цифра эта не подвергалась сомнению и проверке в течение ста лет. Между тем по мере строительства города количество островов сокращалось, и по последним сведениям их осталось всего 42. Этому способствовали многие факторы, как природные, так и связанные с активной человеческой деятельностью. Одни острова, открытые морю и ветрам и не укрепленные набережными и дамбами, размывались. Другие исчезали или сливались воедино при засыпке речек и каналов.

Среди оставшихся – три особенно любимы петербуржцами. Их называют Островами, хотя каждый из них имеет собственное имя: Елагин, Крестовский, Каменный.

Легенда о происхождении названия одного из них – Каменного – связывается историками с теми стародавними временами, когда весь прилегающий к Большой Невке район, включая Старую и Новую Деревни, называли Каменкой, так как здесь было много камней, оставленных древними ледниками. Кстати, на шведских картах XVII века остров обозначен как Кивисаари, что в дословном переводе и означает «каменный остров».

Все эти легенды о происхождении названия Крестовского острова сводятся к идее креста в любом его проявлении – то ли это крест установленный, то ли имитированный формой озера или сооружения, то ли найденный. Это и неудивительно. Его финское название – Ристисаари, что в переводе значит «крест-остров». Название закреплено на старинных картах допетербургского периода, и, может быть, правы те исследователи, которые предполагают, что оно связано с путевыми надмогильными крестами, которые в давние времена служили устойчивыми ориентирами для путешественников. Крестовский остров – самый большой из островов дельты Невы – начал осваиваться в петровское время, когда на его восточной стрелке был выстроен двухэтажный деревянный дом для царевны Натальи Алексеевны. В 1719 году в застройке острова участвует А. Д. Меншиков, а после его падения – граф Б. К. Миних. Затем им владели братья Разумовские.

В 1852 году архитектор А. И. Штакеншнейдер на южном побережье острова создал загородную усадьбу с регулярным парком для князей Белосельских-Белозерских.

В советское время на острове был построен стадион на сто тысяч зрителей. В 1945 году заложен Приморский парк Победы, ставший одним из любимых мест отдыха горожан.

Или Мишин. Или Михайлин. Оба эти названия и закреплены на картах 1703 года. Но остров был обжит задолго до основания Петербурга. На старинных шведских и финских картах отмечены рыбачьи поселения и ухоженные огороды. Остров имел название Мистуласаари (Медвежий остров). Возможно, это название было дано финскими охотниками, так же как названия других островов дельты Невы: Заячий, Лосиный (ныне Васильевский), Кошачий (ныне Канонерский), Вороний (ныне Аптекарский).

Первым хозяином Мишина острова был любимец Петра дипломат П. П. Шафиров. Затем им владели П. Я. Ягужинский, А. П. Мельгунов, Г. А. Потемкин, каждый из которых пытался увековечить свое имя в названии острова. Но только обер-гофмейстеру императорского двора Ивану Перфильевичу Елагину, к которому остров перешел в 1777 году, удалось это вполне и надолго.

Один из просвещеннейших людей своего времени, писатель-сатирик, член Российской академии, И. П. Елагин был известен своим богатством, тонким художественным вкусом и гостеприимством. При нем на острове был разбит парк с регулярными и пейзажными участками, прорыты каналы и пруды с затейливыми очертаниями берегов, выстроены мостики и беседки, гроты и павильоны. У великосветского Петербурга остров пользовался неизменной популярностью.

В 1816 году Елагин остров был приобретен в казну и передан в пользование матери Александра I Марии Федоровне, чтобы она в летние месяцы могла быть вблизи своего сына, облюбовавшего для своей летней резиденции соседний Каменный остров. С этого времени начинается новая глава в истории Елагина острова.

К работе по благоустройству острова по высочайшему повелению привлекается известный паркостроитель Д. Буш и малоизвестный в Петербурге тех лет начинающий архитектор Карл Росси.

Совместными усилиями эти два выдающихся художника создали блестящий садово-парковый ансамбль с великолепным дворцом, хозяйственными постройками, каждая из которых предстала неожиданным архитектурным шедевром, садовыми павильонами.

Елагин остров стал первым градостроительным ансамблем, созданным Росси в Петербурге, первым в ряду гениальных замыслов, изменивших и навсегда определивших впоследствии классический облик Северной столицы.

К тому времени, как возник Петербург, название острова уже существовало. Оно упоминается еще в 1500 году в переписной окладной книге Водской пятины Великого Новгорода. В то же время остров имел и другое, финское название – Лосиный (Хирвисаари).

Первоначально именно здесь Петр предполагал создать центр города. В 1716 году при его участии Доменико Трезини разработал первый генеральный план строительства Петербурга, согласно которому на Васильевском острове предполагалось сформировать прямоугольную сетку улиц-каналов, огромный общественный сад, две площади, застроенные государственными и общественными зданиями, гавань на восточной оконечности и небывалые оборонительные сооружения по периметру. В последующих планах различных архитекторов варьировались незначительные детали, но оставалась неизменной однажды захватившая Петра идея кварталов, прорезанных каналами на манер Амстердама или Венеции. С различными поправками, изменениями и отступлениями этот грандиозный замысел начал осуществляться. Не все удалось выполнить. Но и в сегодняшней застройке Васильевского острова отчетливо видны следы первоначальных проектов. Историческое место гавани сохранилось и подчеркнуто комплексом современного Морского вокзала. Остаются неизменными уникальные названия улиц-линий. Строительство на острове в XVIII веке отличалось крайней неравномерностью. Напуганные оторванностью и изолированностью от города, обыватели неохотно селились среди диких болотистых лесов острова. Только в 1727 году наладилась более или менее устойчивая связь с островом по наплавному Исаакиевскому мосту. Заметно активизировалось строительство после перевода Морского порта на восточную оконечность острова. Начал формироваться всемирно известный ансамбль Стрелки.

Васильевский остров

В середине XIX века с появлением крупного парового судостроения Морской торговый порт вновь меняет свой адрес. Его переводят на Гутуевский остров, а строительство на Васильевском острове приобретает другой характер. Здесь появляются промышленные предприятия и, как следствие, рабочие поселки, матросские казармы, домики мелких чиновников, питейные заведения, склады, дровяные сараи.

И только знаменитый парадный ансамбль Стрелки выдает первоначальный замысел Петра – превратить Васильевский остров в центр города.

По мнению авторитетных историков, это предание наиболее правдоподобно объясняет происхождение названия острова. Правда, они же предлагают в качестве вариантов в одном случае соотнести имя острова со шведским словом «халауа», что значит «ива», в другом – с английским «холи дэй» – «святой день». Выяснить истину трудно из-за отсутствия названия острова на картах допетербургского периода. Издревле здесь находилось чухонское рыбачье поселение. Затем в середине XVIII века Томас Голлидэй построил фабрику. На свободных необжитых землях вдоль северных берегов Смоленки отвели место для Немецкого и Армянского кладбищ. Рядом с ними во второй половине XIX века возникли канатная и писчебумажная фабрика, керосиновые склады.

Среди петербуржцев ходили слухи, будто бы на Голодае вблизи залива есть еще одно безымянное кладбище, не отмеченное надмогильными холмами, надгробными плитами, крестами и памятниками. Будто бы на это кладбище свозят и тайно предают земле трупы самоубийц, а также умерших от венерических и других заразных болезней, казненных преступников – всех тех, кому церковь отказывала в ритуальном погребении. Считается, что здесь захоронены тела пяти декабристов, казненных на кронверке Петропавловской крепости. В 1926 году в связи со столетием со дня казни П. Пестеля, К. Рылеева, С. Муравьева-Апостола, М. Бестужева-Рюмина и П. Каховского на месте их предполагаемого погребения по проекту архитектора А. Боброва был установлен трехметровый обелиск черного гранита.

Памятный обелиск на месте расстрела Декабристов

Первыми строителями Петербурга были солдаты регулярной армии, пленные шведы и немногочисленные местные жители – финские крестьяне. Но колоссальный размах строительства, его невиданные темпы, исключительно тяжелые природные условия и спешка в сложной обстановке Северной войны требовали от Петра I скорейшей и решительной мобилизации людских ресурсов.

Осенью 1703 года на строительстве города было занято 20 тысяч человек, а уже в марте 1704 издается указ о присылке в Петербург из 85 мест и местечек почти всех российских губерний 40 тысяч работных людей. Через год новым указом предписывается отправлять на строительные работы по одному человеку с девяти дворов, разделив их на три смены, снабдив пропитанием на пеший переход и инструментом для работы. Практически вся страна многие годы исполняла эту каторжную повинность.

Прибывшие селились артельно, строго соблюдая губернский, национальный или профессиональный принципы расселения. Жили в шалашах и землянках, отрабатывали положенный срок и, похоронив умерших от голода, изнурительного труда, болезней и невыносимых условий, возвращались в свои губернии, уступая место новым партиям переведенцев. Они были первыми строителями Петербурга, но их тем не менее нельзя считать его первыми жителями.

Река Смоленка

Эту почетную категорию наряду с офицерами и дворянами составляли квалифицированные мастеровые, набранные по всей России и сосланные в Петербург «на вечное житье», согласно царскому указу, вместе с женами и детьми.

Это были плотники и каменщики, кузнецы и портные, каменотесы и гончары, люди самых разных профессий, оставившие по себе память в старинных названиях районов и улиц, рек, мостов, островов…

А выше по течению за пределами Петербурга она называется Лубьей. Вплоть до настоящего времени эта единственная в своем роде речка имеет два вполне официальных названия, одно из которых легендарного происхождения и второе – от собственного имени некоего Лубика, чья мельница располагалась в верховьях реки.

Петербург стремительно рос и укреплялся. Крупнейшие столицы Европы и Азии, откровенно восхищаясь и тайно завидуя, отправляли послов с царскими подарками не в белокаменную древнюю Москву, а в дощатый и мазанковый молодой Петербург. Историческая Полтавская победа 1709 года заставила Европу всерьез заговорить о России. В 1712 году, в разгар Северной войны, из Москвы на берега Невы переезжает царский двор и правительственные учреждения. Петербург становится столицей государства. Теперь уже не Россия искала мира со шведами, но они – исконные враги русского государства, терпя поражение за поражением, теряя славу, жизни солдат и земли, – должны были идти на поклон к русским. Это и нашло отражение в фольклоре.

Волковское (Волково) кладбище, получившее свое название от ближайшей деревни, основано по сенатскому указу в 1756 году. Оно предназначалось для погребения бедных, которых свозили сюда со всех концов города. К воротам кладбища вела дорога, по сторонам которой энергичные предприниматели выстроили мастерские для изготовления надгробий, лавочки для продажи цветов и венков, кухмистерские с залами для поминовения усопших. Здесь же находилась кладбищенская богадельня и трактир с печальным названием «Расстанье». Вероятно, его название и распространилось на всю улицу. По ней провожали в последний путь.

Могилы на кладбище были разделены дорожками с деревянными мостками. Мостки были Цыганские, Немецкие, Духовные, Литераторские и так далее. Постепенно Волковское кладбище стало местом захоронения известных деятелей культуры России. В 1939 году участок с этими захоронениями был передан Музею городской скульптуры, а вскоре приобрел и официальное название: Некрополь «Литераторские мостки».

Грандиозные планы создания новой столицы на пустынной территории требовали не только мускульной силы, но и специалистов множества различных наук и ремесел, которых на Руси либо вообще не знали, либо знали недостаточно хорошо. Не было и времени на их изучение. В этих условиях Петр воспользовался примером европейских государств, где широко применяли практику приглашения на службу иностранных специалистов.

Как и русские переведенцы, иностранцы селились кучно, городскими слободами и пригородными колониями, строго соблюдая национальный принцип. Так, в районе Дворцовой площади находилась Немецкая слобода, отчего одна из главных улиц в ней называлась Немецкой. (Только позже ее последовательно переименовывали в Миллионную, Халтурина и, наконец, вновь – в Миллионную.) На Васильевском острове существовала Французская слобода. На левом берегу Невы, в ее нижнем течении, – Английская слобода. Среди жителей столицы были финны, поляки, шведы, голландцы. Петербург славился веротерпимостью. Соседствовали церкви и молельные дома различных вероисповеданий. К середине XVIII века из 74 283 жителей Петербурга иностранцы составляли 7,5 процента.

Вид на Дворцовую площадь с Миллионной улицы

Особенно много в Петербурге проживало немцев. Так, в 1869 году они составили 6,8 процента от всего населения. Наиболее обособленно, чуть ли не кастово, жили немецкие ремесленники. Их было много, и селились они в различных районах города, в том числе на Выборгской стороне, вблизи Лесного проспекта.

В 1952 году улица Карла и Эмилии была переименована в Тосненскую. Впрочем, и она в 1975 году исчезла, войдя в застройку Тихорецкого проспекта и проспекта Раевского.

У этой легенды совершенно реальная биография с конкретными именами родителей и почти точной датой рождения.

Корней Иванович Чуковский рассказывал, что как-то в начале 1920-х годов, бродя с художником Мстиславом Валериановичем Добужинским по городу, они наткнулись на узкую улицу со странным названием: Бармалеева. Посыпались сказочные предположения и фантастические догадки. Вскоре сошлись на том, что улица получила имя африканского разбойника Бармалея. Тут же на улице Добужинский нарисовал портрет воображаемого разбойника, а в голове Чуковского родилась идея написать к рисункам стихи. Так появилась знаменитая сказка.

В 1925 году издательство «Радуга» выпустило ее отдельной книжкой и, благодаря необыкновенной популярности как у детей, так и у взрослых, имя Бармалея стало известно всей стране. Ленинградцы не сомневались, что обращение Ванечки и Танечки к Крокодилу, проглотившему разбойника:

– имело конкретное продолжение, и бывший африканский разбойник – подобревший и любвеобильный – ныне проживает в одном из домов на тихой улице своего имени.

Бармалеева улица

Исследователи же в поисках истины обращаются к топонимическому анализу. Одни из них приходят к выводу, что это название «ведется от фамилии землевладельца». Другие привлекают к доказательству довольно обычную в Англии фамилию Бромлей. Будто бы в России носители этой фамилии были широко известны, и потому улица могла называться Бромлеевой, а затем превратиться в Бармалееву. Любопытна еще одна гипотеза. В Толковом словаре В. И. Даля приведено слово «бармолить», что означает «невнятно бормотать». Вполне вероятно, что производное от него «бармалей» могло быть прозвищем человека. От прозвища когда-то образовалась фамилия Бармалеев, давшая название улице.

В свое время эта легенда имела достаточно широкое распространение. Настолько широкое, что редколлегии справочника «Весь Ленинград на 1926 год» пришлось рядом с топонимом «Улица Чайковского» в скобках дать разъяснение «комп.», чтобы простодушно-доверчивый читатель не путал великого композитора с бывшим народником, а позже противником советской власти Н. В. Чайковским. Его политическая биография началась в середине 1860-х годов, когда Н. В. Чайковский вступил в основанную М. А. Натансоном революционную организацию студентов-медиков. В истории революционного движения XIX века имя его увековечено в названии этого кружка – «чайковцы». Однако после 1917 года Чайковский становится членом Всероссийского комитета спасения Родины и революции. Комитет активно готовил восстание против советской власти. В 1918 году Чайковский – участник «Союза возрождения», а после высадки союзного десанта в Архангельске возглавил Верховное управление Северной области. В 1920 году – член Южно-Русского правительства при генерале Деникине. Коллекционеры хорошо знают подписанные им денежные знаки, известные под названием «чайковки».

Улица Чайковского

Ясно, что в 1923 году его именем улицу назвать не могли. Однако легенда существует. Возникновение ее вызвано тем, что параллельные ей улицы, выходящие на Литейный проспект, были названы именами революционеров: Воинова, Каляева, Лаврова, в ряду которых более уместным кажется имя Чайковского-революционера, чем композитора.

В действительности улица названа именем композитора П. И. Чайковского, потому что он окончил Училище правоведения, находившееся вблизи этой улицы на набережной Фонтанки, 6. Улица Чайковского – одна из самых старых в Петербурге. В начале XVIII века, как все улицы в Литейной части, она называлась Линией и имела порядковый номер – три. В 1731 году на ней был выстроен Сергиевский «всей гвардейской артиллерии» собор, что дало право местным жителям называть ее Сергиевской. С 1762 года это название стало официальным и просуществовало до 1923 года.

Место, о котором идет речь, находится в самом центре Ульянки, на развилке Петергофского шоссе и проспекта Маршала Жукова, а не Таллинского шоссе, как об этом говорится в легенде. К сожалению, Ленгорисполком не нашел иных способов увековечить память одного из полководцев Великой Отечественной войны и вместо того, чтобы его имя присвоить одной из десятков вновь появившихся улиц, избрал для этого часть старинного Таллинского шоссе.

Ночлежные дома появились в Петербурге в 1860-х годах. Многие из них имели официальный статус, в том числе и ночлежные дома купца Васина на Васильевском острове. В путеводителях, справочниках и периодической печати постоянно появлялись такие объявления: «2-й ночлежный дом, Тележная, 33. Основан на 600 ночлежников, которых впускают в 6–9 часов вечера, выпуск в 7 часов утра. Плата 10 коп. С ужином и чаем».

До недавнего времени ночлежные дома рассматривались только как «средство извлечения доходов и способ обогащения», с одной стороны, и как «источник болезней и порока, воровства и бандитизма» – с другой. И тем не менее они давали шанс на выживание людям, попавшим в беду.

Как явление петербургской жизни ночлежные дома после Октябрьской революции исчезли, в том числе и буквально, как это произошло с «Васиной деревней», – в 1930-х годах ее снесли, и на освободившемся месте были выстроены пятиэтажные дома для рабочих.

Во второй половине XVIII века в петербургской архитектуре на смену барокко с его культом декоративной пышности и пластической изощренности приходит классицизм с идеалами сдержанного античного благородства и величия форм, чистоты и функциональной ясности фасадов. В такие переходные эпохи отношения между сторонниками противоположных направлений в искусстве обострялись до степени личной неприязни. Тем более что смена стилей драматически сказывалась на судьбах архитекторов и их творений, которые часто перестраивались в угоду моде.

К чести петербургского зодчества, его лучшие представители, насколько это было возможно в условиях социального заказа, подобной практике противостояли. Их высочайшая внутренняя культура, врожденный такт и тонкое понимание всеобщих законов красоты позволили не только сохранить величайшие образцы барочной архитектуры, но и умело включить их в классические ансамбли.

Во многом благодаря этому Петербург воспринимается как город классический, несмотря на преобладающее большинство в нем зданий иных школ, стилей и направлений. А его лучшие ансамбли, как правило, – итог творческого сосуществования различных архитекторов. Так, только в формировании такого цельного ансамбля, как Дворцовая площадь, участвовали пять архитекторов – Растрелли, Росси, Захаров, Брюллов и Монферран, художественные пристрастия которых весьма расходились.

Портрет Джакомо Кваренги. Гравюра, 1911

Архитектором, внесшим значительный вклад в создание этой доброй традиции, был и Джакомо Кваренги (1744–1817), который только в Петербурге и его окрестностях построил около тридцати зданий. И если ритуал снятия шляпы всего лишь легенда, то можно привести фактический пример уважительного отношения Кваренги к ведущему архитектору петербургского барокко – Б. Ф. Растрелли. Планируя Смольный институт, Кваренги разместил его на несколько метров позади линии фасадов Смольного монастыря, как бы уступая первенство своему великому предшественнику.

Баженов – одно из самых загадочных имен в русском зодчестве. Блестящий выпускник Парижской академии, член Римской и Флорентийской академий, вице-президент Российской Академии художеств, Василий Иванович Баженов (1737–1799) оказал колоссальное влияние на все дальнейшее развитие русской, и, в частности, петербургской, архитектуры. По авторитетному мнению, В. Я. Курбатова, грандиозные проекты Баженова «влили смелость» в последующие поколения зодчих, проектировавших в Петербурге величественные, поражавшие умы современников ансамбли.

И в то же время ни один из собственных гигантских замыслов архитектора не был осуществлен. Строительство Большого Кремлевского дворца, одна лестница к которому от Москвы-реки должна была стоить около пяти миллионов рублей, Екатерина II прекратила за недостаточностью средств. Возведение Гатчинского дворца, равного которому не было бы в Европе и фасад которого предполагали протянуть вдоль Белого озера на полтора километра, по той же причине вообще не было начато. Фантастический загородный комплекс в подмосковном Царицыне остался незаконченным.

Более того. В Петербурге нет ни одной достоверной постройки великого мастера. Одни предположения. Предположительно именно Василием Ивановичем Баженовым был спроектирован Михайловский замок. Предположительно участие зодчего в создании Каменноостровского дворца. Предположительно его отношение к возведению загородной усадьбы Безбородко на правом берегу Невы. История не сохранила ни одного подписанного Баженовым чертежа.

Памятник В.И. Баженову и М.Ф. Казакову в Москве

В 1796 году, после вступления Павла I на престол, архитектор Баженов, вызванный императором, возвратился из Москвы в Петербург. Вначале он жил в Гатчине, а потом приобрел дом на Екатерингофском (ныне Римского-Корсакова) проспекте, на территории Морского полкового двора, напротив Никольского собора. Дом этот, перестроенный в 1844 году архитектором Боссе, сохранился до сих пор, смутно напоминая об одном из героев популярного во всем мире сюжета о гении и завистниках.

Удивительная судьба была уготована этой легенде. Окутанная туманом неразгаданной тайны, овеянная романтическими догадками, каждая из которых претендовала на истину, она переходила из поколения в поколение, обрастая дополнительными подробностями и деталями. Почти через сто лет после событий, изложенных в легенде, появилась известная картина П. Флавицкого, изображавшая смерть княжны Таракановой во время наводнения. По времени это совпало с относительной либерализацией русского общества. Читающая Россия заинтересованно следила, как в печати всплывали из небытия все новые и новые факты и вымыслы, легшие в основу легенды.

Стало известно, что однажды в Париже действительно появилась молодая красивая авантюристка, объявившая себя дочерью Елизаветы Петровны и, следовательно, законной наследницей русского престола. Поддержанная политическими силами, враждебными России, самозванка становилась опасной. По поручению Екатерины II граф Алексей Орлов, командовавший в то время российским флотом на Средиземном море, увлек молодую женщину, а потом с помощью клятв и обещаний заманил ее в Россию и… сдал властям.

Жестоко обманутая красавица, заточенная в Петропавловскую крепость, к тому времени еще и беременная от Орлова, доведенная до отчаяния постоянными допросами, нечеловеческими условиями и сознанием безысходности положения, заболела чахоткой и умерла за два года до известного петербургского наводнения 1777 года.

Никто не знал, откуда родом неунывающий капитан Мерлини и был ли он вообще законным владельцем этой итальянской фамилии. Прошлое его окутано тайной. Однако в существовании его, как и в событиях, с ним связанных, сомневаться не приходится.

В провинциальной Коломне, где, по выражению Гоголя, «все тишина и отставка», проживало немало обедневших дворян, не вышедших в люди чиновников, отставных офицеров, генералов без армии и адмиралов без флота, чьи негромкие имена уходили в небытие вместе с их жизнями, зарастали травой забвения и в дальнейшем представляли интерес разве что в связи с именами великих современников.

Так случилось и с безвестным капитаном Мерлини, которому повезло жить вблизи дома адмирала Клокачева, сдававшего квартиру Пушкиным. Именно поэтому история незадачливого капитана с итальянской фамилией попала в исследование Яцевича «Пушкинский Петербург».

Да, так передает легенда. Чуть ли не иллюстрация к утверждению о том, как «страшно далеки от народа» были первые дворянские революционеры, не сумевшие будто бы даже перед лицом общей судьбы преодолеть классовую грань между высшим обществом, представителями которого они были, и бедным отставным армейским поручиком.

Или легенда родилась в среде питерского пролетариата?

Петр Григорьевич Каховский в свои 28 лет сумел испытать многое: служба в лейб-гвардии Егерском полку, разжалование в солдаты, снова служба, отставка, скучная жизнь в смоленской глуши, пылкая, но безответная любовь, которая бросила молодого человека из бедности полуразоренного имения в нищету блестящего Петербурга, и, наконец, короткая, но энергичная и яркая деятельность в тайном Северном обществе.

В Петербурге Каховский жил в дешевых номерах гостиницы «Неаполь», что на Вознесенском проспекте, бедствовал, если не сказать нищенствовал, по собственному признанию, по несколько дней не ел и вечно просил взаймы, чаще всего не надеясь отдать долг. Все это вызывало откровенное презрение и даже брезгливость обеспеченных членов общества декабристов. Друзей у него не было вообще, а среди декабристов он стоял несколько особняком.

Портрет Петра Каховского. Картина, 1906

14 декабря 1825 года на Сенатской площади, в то время, когда многие руководители восстания растерялись, а некоторые не явились вообще, Каховский выстрелом из пистолета смертельно ранил генерал-губернатора Петербурга графа М. А. Милорадовича.

В действительности легенда не соответствует нашему представлению об одном из образованнейших людей блестящего XIX века. Речь идет о президенте Академии художеств, основателе и первом директоре Публичной библиотеки, историке и общественном деятеле, археологе и художнике, близком друге многих писателей и актеров, ученых и молодых офицеров – будущих декабристов.

Алексей Николаевич Оленин (1763–1843) получил традиционное, неплохое по тем временам домашнее образование, которое продолжил в петербургском Пажеском корпусе. Семнадцатилетнего юношу за успехи в учебе направляют для совершенствования в Германию, где он много занимается немецким языком, рисует, осваивает гравировальное искусство и, что особенно важно, влюбляется в античное искусство и литературу.

По возвращении в Петербург Оленин поселился на Фонтанке, в доме № 125 (по современной нумерации – 101), полученном в приданое его женой, в девичестве Полторацкой. С тех пор этот дом вошел в историю Петербурга как Дом Оленина. Он пользовался небывалой популярностью в художественных и просвещенных кругах столицы. Желанными гостями здесь постоянно были Пушкин и Крылов, Гнедич и Кипренский, Грибоедов и братья Брюлловы, Батюшков и Василий Стасов, Мартос и Федор Толстой и многие другие.

Значение оленинского кружка очень скоро переросло значение дружеских собраний с танцами, картами и непременным обильным столом. Здесь рождались идеи, возникали проекты, создавалось общественное мнение. Это был культурный центр, в котором исподволь формировался наступивший XIX век, названный впоследствии «золотым веком» русской культуры, веком Пушкина и декабристов, «Могучей кучки» и передвижных выставок, веком Достоевского и Льва Толстого.

Сложное и противоречивое отношение петербуржцев к своему городу на протяжении всей его истории пытались выразить многие русские писатели. Карамзин: «Узрим ли мы еще одну блестящую ошибку Петра Великого? Разумею основание новой столицы на северном крае государства, среди зыбей болотных…» Пушкин: «Город пышный, город бедный, дух неволи, стройный вид…» Герцен: «В судьбе Петербурга есть что-то трагическое, мрачное и величественное». Блок: «Петербург – самый страшный, зовущий и молодящий кровь из европейских городов». Бурьянов (автор одного из дореволюционных путеводителей по Петербургу): «Природа ничего не дала ему, искусство все должно было завоевывать».

Эти двойственные чувства отразились и на отношении к имени города. Официальное наименование Санкт-Петербург уже с XVIII века уживалось с более демократическим Петроград. Впервые его так назвал Г. Р. Державин и затем К. Н. Батюшков, К. Ф. Рылеев, Е. А. Баратынский и А. С. Пушкин. Достаточно вспомнить его строки из «Медного всадника»:

С одной стороны – обиходное Петербург (без официальной приставки Санкт-), с другой – не менее обиходное, особенно на рубеже XIX—ХХ веков – Питер. Каждое из названий несло в себе ярко выраженные сословные признаки, о которых с тонкой иронией писал Леонид Борисов в повести «Волшебник из Гель-Гью»: «Был поздний холодный вечер <…> Питеряне в этот час ужинали, петербуржцы сидели в театрах, жители Санкт-Петербурга собирались на балы и рауты». И в любом из этих названий отчетливо звучит имя Петра, а в самом городе все напоминает о нем. Или, как образно писал журнал «Иллюстрация» еще в 1846 году: «В Петербурге куда ни пойдешь, везде встретишься с Петром Великим».

Когда в 1914 году началась война с Германией, совершенно естественным для петербуржцев было переименование столицы в Петроград.

Говоря о Невском проспекте, этой «всеобщей коммуникации Петербурга», мы обычно имеем в виду лишь его часть, от Адмиралтейства до площади Восстания. Далее проспект, несколько изменяя направление, продолжается, сохраняя свое единое название, вплоть до Надвратной церкви при въезде в Александро-Невскую лавру. Эту, менее респектабельную, часть проспекта петербуржцы, с едва заметным оттенком некоторой терпимости к патриархальному равновесию и ветхозаветной устойчивости, привычно называют Старо-Невским. Как возникло это название?

Трассу будущего Невского проспекта начали прокладывать одновременно с разных сторон и строители Адмиралтейства, и монахи Александро-Невского монастыря. Соединиться предполагалось на старой Новгородской дороге в районе будущей Знаменской (ныне Восстания) площади.

К 1718 году дорога к монастырю была в основном закончена. Заинтересованные в прихожанах монастырские служащие постоянно ее благоустраивали, а в 1733 году начали прокладывать другую, более короткую и удобную дорогу по трассе современных Гончарной и Тележной улиц. Ее назвали «вновь проложенной перспективой к Невскому монастырю». А за старым участком в народе укоренилось название «старой перспективы» или проще – Старо-Невского проспекта.

Вплоть до последней трети XIX века Старо-Невский оставался провинциальным предместьем с одноэтажной, редко двухэтажной, деревянной застройкой. На рубеже XIX—ХХ веков началось массовое строительство доходных домов, конторских зданий, промышленных предприятий и общежитий на огромной территории от Александро-Невской лавры до Литовского канала. На Старо-Невском строили такие крупнейшие зодчие Петербурга, как П. Ю. Сюзор (дом № 170), А. Л. Лишневский (дом № 141), А. С. Хренов (дома № 140, 176) и многие другие.

Площадь Восстания

Это была типичная улица капиталистического города. Лишь в конце проспекта чудом сохранились два одноэтажных дома, построенных в конце XVIII века И. Е. Старовым.

Только эти памятники рядовой застройки Петербурга помогают представить характер Старо-Невского проспекта в далеком прошлом.

На заре своего существования Петербург был каторгой, куда ссылали на принудительные работы беглых солдат и крепостных, высылали на постоянное место жительства бродяг, не имеющих родства. Но постепенно он становился центром притяжения такого огромного количества добровольно ищущих заработка, какого не знал ни один город государства. Предложение определялось спросом. Петербургу требовались каменщики и портные, часовщики и кучера, булочники и дворники, чернорабочие и мастеровые, прислуга и просто дворовые люди. Этот постоянный и ненасытный спрос удовлетворялся крестьянами, которых смертельная нужда и необходимость внести оброк гнали с насиженных мест в город.

Поиск работы начинался с обязательной регистрации в полицейской Конторе адресов, где прибывшие получали временный вид на жительство и адреса петербургских бирж. Их было несколько. Плотники и каменщики предлагали себя на Сенной площади, кухарки терпеливо ожидали будущих хозяев на Никольском рынке под специально построенными навесами, лакеи и садовники – у Синего моста. Особую категорию составляли поденщики, не имевшие специальности и бравшиеся за любой труд. Их можно было нанять на «Вшивой бирже» – перекрестке Невского проспекта, там, где он, утратив свой великосветский блеск, превращался в обыкновенную грязную улицу, и Литейного проспекта, в XVIII веке шедшего от Владимирской площади до главного входа в Литейный двор на берегу Невы.

Здесь, среди беспорядочной толпы работников и нанимателей, сновали услужливые уличные парикмахеры, готовые свершить торжественный обряд «пострижения» тут же на тумбе тротуара.

В первые тридцать лет существования Петербурга Невский проспект от Адмиралтейства до Мойки, официально не являясь главной магистралью столицы, застраивался в основном деревянными и мазанковыми образцовыми домами офицеров и чиновников Адмиралтейской верфи. Все они выгорели дотла в страшном пожаре 1736 года. Долгое время этот район оставался пустынным пепелищем.

В середине XVIII века на участке между Большой Морской улицей и набережной Мойки архитектор Растрелли возвел деревянный зимний дворец Елизаветы Петровны. Дворец был сооружен как временный, и с окончанием строительства постоянного Зимнего его разобрали. На освободившемся участке предполагали построить «Кабинет его императорского величества» по проекту Н. А. Львова. Однако в 1798 году по личному указанию Павла I здесь приступили к строительству театра. Но ни тот, ни другой проект осуществлен не был. В 1804 году на пустующем участке именитым гражданином Томасом Сиверсом был построен каменный четырехэтажный дом (Невский, 11).

В 1898 году дом был перестроен архитектором Леонтием Бенуа для торговой фирмы «Александр», принадлежавшей купцу Александру Триберцу. В настоящее время здесь все так же располагается гастроном, который до сих пор нет-нет, да и назовут «генеральским».

В 1765 году было решено застроить четыре начальных квартала четной стороны Невского проспекта обывательскими домами. Проект разработал выдающийся градостроитель Алексей Квасов. На участке № 12 для жены полковника А.В. Толстого был выстроен дом, которым она владела до 1777 года. Затем он перешел в собственность портных дел мастера Карла Фридриха Гейдемана.

В пушкинское время, как свидетельствует панорама Садовникова, этот дом, мало чем отличаясь от соседних, представлял собой прекрасный образец рядовой застройки архитектурного ансамбля Невского проспекта. Верхний этаж занимал петербургский генерал-губернатор М. А. Милорадович, и именно здесь Пушкин получил приказание покинуть столицу и выехать на юг в свою первую ссылку. В 1910 году архитектор Ван дер Гюхт перестроил здание, приспособив его для нужд банкирского дома «Юнкер и K°». Тогда его фасад и приобрел несколько вызывающий, рекламный, привлекательный для клиентов банкирского дома облик. Многие годы в этом доме размещалось ателье мод наивысшего разряда. Разорительное для мужей желание их спутниц одеваться по ценам, превышавшим их финансовые возможности, и породило его фольклорное название.

С первых лет своего существования, став многонационачьным, Петербург одновременно, как отмечали многие иностранцы, стал городом веротерпимости. Одна за другой возводились иноверческие церкви, места для которых в основном выбирали в районе Большой перспективной дороги – будущего Невского проспекта. В 1733 году на набережной Мойки появилась реформатская церковь, в 1734 – финская церковь (Большая Конюшенная улица, 6а), шведская кирха (Малая Конюшенная улица, 1а), в 1771 – армянская церковь на Невском проспекте, в 1783 – костел Святой Екатерины, в 1839 году – голландская церковь.

В 1730 году на Невском проспекте, на участке домов № 22 и 24, появилась лютеранская церковь Святого Петра со школой при ней и двумя домами церковнослужителей. Церковь с высокой трехъярусной колокольней, созданная неизвестным архитектором, находилась в глубине квартала. На красную линию Невского проспекта выходили два дома, симметрично расположенные по сторонам главных церковных ворот. В 1838 году здание церкви заменили новым по проекту А. П. Брюллова, а церковные дома перестроили. В 1910 году зодчий В. Э. Коллинс надстроил их до пяти этажей.

В 1841 году в одном из них было открыто первое в России кафе, названное по имени владельца Доминика Риц-а-Порта. Широко распространенные по всей Европе заведения подобного рода отличались от ресторанов своим более демократическим характером. Здесь можно было быстро и недорого поесть, встретиться с другом, почитать свежую газету, сыграть в шахматы или в домино. Постоянными посетителями кафе были студенты и журналисты, небогатые чиновники и инженеры, которых на студенческом сленге того времени называли «доминиканцами».

Кафе «Доминик»

Кафе «Доминик» просуществовало до 1917 года. В 1920–1930-х годах на первом этаже дома № 24 находились различные магазины. После войны здесь вновь открылось кафе-мороженое, которое за неимением официального названия, а также за болотный цвет мебельной обивки прозвали «Лягушатником».

Этот оживленный ленинградский перекресток, заслуживший в героические дни блокады одно из самых горьких и печальных названий, начал формироваться в 1730-х годах. Во время пожара 1736 года сгорел Морской рынок, находившийся напротив Адмиралтейства. Петербургские купцы выстроили временный деревянный одноэтажный Гостиный двор, обязавшись в целях пожарной безопасности заменить его каменным. Проект двора в 1757 году разработал зодчий Б. Ф. Растрелли. Верный себе, он собирался построить торговые ряды, мало чем отличавшиеся от иных дворцовых сооружений. Прижимистые купцы отказались от этого роскошного плана и заказали более скромный проект архитектору Ж. Б. Валлен-Деламоту. В 1785 году он был осуществлен, и с тех пор в течение двух столетий Гостиный двор сохраняет свой первоначальный облик. На противоположной стороне Садовой улицы в 1796–1801 годах архитектором Е. Т. Соколовым было возведено здание Публичной библиотеки. Ее мягко скругленный фасад, первоначально украшенный скульптурой на аттике, сыграл исключительно важную роль в формировании как перекрестка, так и всего ансамбля улицы.

На четной стороне Невского проспекта, на противоположных углах Садовой улицы в середине XVIII века были построены два одинаковых двухэтажных, с треугольными фронтонами дома, один из которых (№ 50) принадлежал купцу Кокушкину, а другой (№ 52) – известному богачу Савве Вараблину. Оба особняка несколько раз перестраивались, причем дом Вараблина однажды исчез, войдя составной частью в служебные корпуса дворца Шувалова, простиравшегося от Итальянской улицы до Невского проспекта. В середине XIX века эти дома вновь подверглись переделке. Современный вид они приобрели совсем недавно.

Вид на перекресток Невского проспекта и Садовой улицы

Соседство двух крупнейших торговых предприятий – Гостиного двора и Пассажа – сделало перекресток еще в XIX веке одним из центров притяжения горожан. Прокладка трамвайных путей как по Невскому проспекту, так и по Садовой улице еще более усилила общественное значение перекрестка и популярность его среди жителей и гостей города. Если речь заходит о центре города, то безошибочно называют знаменитый перекресток Невского и Садовой.

В дни героической обороны Ленинграда фашисты усиливали ежедневные артобстрелы в часы наиболее оживленного движения по самым многолюдным местам. К ним относился и перекресток у Гостиного двора. 3 августа 1943 года произошел наиболее трагический случай. Во время разрыва артиллерийского снаряда на трамвайной остановке этого перекрестка было убито 43 и ранено 9 человек. Так родился скорбный топоним «Кровавый перекресток». Не исключено, что на возникновение его повлияли воспоминания о расстреле мирной июльской демонстрации 1917 года, который произошел здесь же, на этом перекрестке.

После открытия в 1851 году Николаевской железной дороги с вокзалом на Знаменской (ныне Восстания) площади оживляется строительство на Невском проспекте восточнее Аничкова моста. Один за другим возводятся дома с учреждениями и магазинами в первых этажах, гостиницы и рестораны, банки и конторы. Отсутствие свободной земли, ее постоянно растущая стоимость позволяли владельцам в поисках наибольшей выгоды перепродавать земельные участки вместе со старыми постройками.

Так, на углу Невского и Владимирского проспектов в первой половине XIX века стоял трехэтажный дом, в котором дважды (в 1828–1829 и в 1851–1852 годах) проживал М. И. Глинка. В 1880-х годах этот дом был перестроен выдающимся петербургским зодчим рубежа веков П. Ю. Сюзором. Предназначался он для гостиницы «Москва».

Позже гостиницу закрыли, перепланировав под ресторан. На первом этаже под рестораном «Москва» находилось кафе, не имевшее официального названия. Пустоту тут же заполнила чуткая фольклорная традиция, наделившая кафе безошибочно точным именем «Подмосковье». Некоторое время спустя оно приобрело широкую известность уже под новым именем «Сайгон».

Наряду с профессионально-национальным принципом расселения жителей бытовал в Петербурге и иной, сословный, оставивший устойчивую память о себе в городской топонимике. Такие названия улиц, как Мещанская (ныне Казанская), Архиерейская (ныне Льва Толстого), Миллионная, Офицерская (ныне Декабристов) и многие другие, несли в себе социальную характеристику населения, во всяком случае в момент возникновения улицы.

Появилась такая улица и вблизи Троицкой площади рядом с Домиком Петра I. Возводились на ней дворянские особняки, и потому улица получила название Большой Дворянской. С 1918 по 1935 год она называлась Первой улицей Деревенской бедноты. А затем ей присвоили имя В.В. Куйбышева. Чуть ли не на полстолетия первоначальное имя улицы было предано забвению и могло бы так и кануть в Лету, если бы в 1960-х годах не всплыло из глубин памяти и по таинственным законам ассоциации не породило новый, фольклорный топоним.

В 1964 году между улицей Куйбышева и Петровской набережной был возведен семиэтажный дом с продовольственным магазином и кафе на первом этаже. Архитекторы В. Ф. Белов, А. А. Лейман и А. В. Говорковский придали зданию простые и лаконичные формы, подчеркнув индивидуальность проекта в решении интерьеров кафе и магазина. Их стены украшают изразцовые мозаики на темы первых лет жизни Петербурга, выполненные художником С. Коваленковым.

Улица Куйбышева

Многие годы в доме на Петровской набережной жили известные партийные и общественные деятели, деятели культуры, пользуясь расположенным в доме магазином, который и прозвали в народе «Дворянским гнездом».

В середине XVIII века от Невского проспекта через владения Троице-Сергиевского подворья к Загородной дороге была проложена улица, получившая название Троицкая (с 1929 года – улица Рубинштейна). Тихая удобная дорога на левом берегу Фонтанки за границей города постепенно застраивалась дачными домиками. В конце века на углу Графского переулка появился оригинальный деревянный особняк с куполом, о котором в 1918 году блестящий знаток и ревнивый почитатель Петербурга Г. К. Лукомский писал как о чудом уцелевшем островке в море вандализма капиталистического Петербурга и который в двухтомном путеводителе по Ленинграду 1933 года представлялся как «хорошо сохранившийся образец строительства конца XVIII века».

Однако в самом начале 1930-х годов старый особняк снесли и на его фундаменте построили, как пишет Ольга Берггольц, «самый нелепый дом в Ленинграде». Официально он назывался «Дом-коммуна инженеров и писателей», но в Ленинграде его повсеместно величали не иначе, как «Слеза социализма», а энтузиастов нового быта – строителей и жителей этого необычного дома – «слезинцами», которые в порядке «борьбы со старым бытом» обобществили кухни, комнаты отдыха, вешалки, собственный быт и даже свое свободное время.

Проект первого в Ленинграде Дома-коммуны принадлежал известному архитектору А. А. Олю (в соавторстве с К. А. Ивановым и А. И. Ладинским). Дом является одним из ранних памятников конструктивизма с внешними формами, доведенными до аскетизма, и внутренней планировкой, строго подчиненной функциональному назначению. В здании было 52 квартиры, общая столовая на 200 мест, библиотека-читальня, детские комнаты и даже помещение для домработниц.

Уже через несколько лет повзрослевшим инженерам и писателям стала очевидной несостоятельность романтических идей в решении социальных проблем революции. Коммуна распалась. Но память о ней до сих пор сохраняют стены непривлекательного серого дома с курьезными балкончиками, попарно приставленными к скучному фасаду.

На участке, принадлежавшем Академии наук, чуть ли не с начала XVIII века находились два жилых дома, перестроенных и объединенных в 1750-х годах в один архитектором С. И. Чевакинским. В 1808–1809 годах здание вновь перестроил А. Д. Захаров. Он придал ему классический вид и украсил главный фасад мощным четырехколонным дорическим портиком. Прекрасно найденные пропорции, совершенные архитектурные формы выгодно выделили этот уникальный образец жилого дома начала XIX века в панораме невских набережных.

В течение многих десятилетий в доме на набережной жили выдающиеся деятели науки – академики В. В. Петров, М. В. Остроградский, А. П. Карпинский, В. А. Стеклов, В. И. Вернадский, А. Е. Ферсман, Б. С. Якоби, И. П. Павлов и многие другие. На центральном и боковых фасадах «Дома академиков» укреплены 26 мемориальных досок с прославленными именами. Установленные в два ряда между окнами первого этажа, эти памятные доски давно стали архитектурным украшением известного всему Петербургу дома на набережной Лейтенанта Шмидта.

Вероятно, «Домом академиков» его окрестили горожане, а топоним «Индийская гробница», скорее всего, родился среди самих академиков или в кругу весьма к ним близких людей.

В 1909 году малоизвестный зодчий А. А. Бернардацци по заказу некоего Кольцова построил на углу Офицерской (ныне Декабристов) улицы и Английского проспекта доходный дом, сразу же за свой внешний вид, получивший среди петербуржцев прозвище «Дом-сказка». Причудливое смешение различных романтических стилей – от намека на готику до псевдорусского, сочетание яркой мозаики и природного камня в облицовке фасадов позволили автору создать на фоне рядовой застройки старой Коломны волшебное зрелище, напоминавшее ослепительную театральную декорацию.

Близость Мариинского театра в значительной степени определила состав первых жильцов этого дома. В основном это были театральные работники и актеры. Здесь жила и великая русская балерина Анна Павлова. Бывали здесь балетмейстер Михаил Фокин и поэт Самуил Яковлевич Маршак, крупнейшие профессора Консерватории, композиторы, актеры, режиссеры. В 1942 году в «Доме-сказке» начался пожар, который за несколько дней уничтожил большую часть здания. Тушить было некому.

Послевоенный ремонт свелся к возведению стен на старом фундаменте, без восстановления внешнего облика. Строгая, более чем скромная архитектура отстроенного дома уже ничем не напоминала сказочную композицию, рожденную в живом воображении зодчего. Однако воспоминания о «Доме-сказке» столь устойчивы, что и сегодня жители Коломны именно так называют ничем не примечательный дом на улице Декабристов.

Дом Анны Павловой. Фото, 1915

Долгое время Каменный остров, находясь в личной собственности царской фамилии, оставался запретной зоной для дачного строительства. Только при Павле I началась раздача земельных участков для застройки частным лицам, в основном приближенным царя. Постепенно на острове сложился особый мир опытов, проб и экспериментов в области зодчества. Особенно ярко это проявилось в проектировании и строительстве собственных дач архитекторов, когда сами собой исключались извечные противоречия между заказчиком и исполнителем его воли, когда зодчие, выступая в этой двуединой роли, создавали программные произведения, откровенно демонстрируя собственные симпатии и антипатии.

К началу XX века Каменный остров превратился в уникальный музей дачных особняков, где, как в выставочной экспозиции, тесно соседствовали и легко уживались классицизм и Возрождение, готика и русский стиль, средневековые замки в миниатюре и ультрасовременные декларации модерна.

Среди этих удивительных построек выделяется собственный дом придворного архитектора Р. Ф. Мельцера, возведенный им в 1904 году. Деревянный сруб, украшенный острыми двускатными объемами, нависающими друг над другом, крыльцо, перекрытое тоже двускатной крышей с резным языческим солнышком в центре, угловая «светелка», глядящая в темные воды пруда, – все это создает неповторимое ощущение волшебной сказки. Едва дом освободился от лесов, как его окрестили «Домом-сказкой».

Выдающийся представитель архитектуры модерна Роман Федорович Мельцер (1860–1929) в Петербурге работал много и плодотворно. Им построено здание Ортопедического института на Петроградской стороне, особняк В. С. Кочубея (Фурштатская улица, 24), дворец великого князя Михаила Александровича на Английской набережной, 55. Им была спроектирована решетка ворот Зимнего дворца со стороны Дворцовой площади и знаменитая ограда, перенесенная после революции 1917 года к парку имени 9 Января на проспекте Стачек. Он строил жилые дома, больничные комплексы и загородные дачи.

Кроме собственного дома, Мельцер выстроил на Каменном острове особняк Э. Г. Фолленвейдера. Постройка относится к 1904 году и представляет собой живописную романтическую композицию с высокой четырехгранной башней, увенчанной черепичной крышей. Сказочная башня с узкими средневековыми окнами дала повод присвоить особняку собственное имя. Наряду с «Теремком» дом Фолленвейдера называли еще и «Сахарной головой», что объяснялось первоначальным ослепительно белым цветом оштукатуренных стен.

Сейчас в потемневшем и посуровевшем от времени доме располагается одно из иностранных консульств.

Вначале 1860-х годов в Петербурге строили последнюю, пятую по счету железную дорогу. Она должна была соединить столицу со станцией Рихимяки на территории Великого княжества Финляндского. Строительство началось в 1862 году и в тяжелых условиях скального грунта и болотистых лесов продолжалось до 1870 года. По условиям контракта дорога после сдачи в эксплуатацию становилась собственностью Финляндии, поэтому на ней вплоть до 1917 года работали только финны.

В пределах города трасса железной дороги проходила по так называемому «Куликову полю». Проект получился недостаточно удачным: на очень коротком участке пути оказалось десять переездов. В 1910 году дорогу пришлось реконструировать – поднять железнодорожное полотно на высокую насыпь, а пересечения с улицами выполнить в двух уровнях.

В 1870 году по проекту П. С. Купинского строится здание вокзала с фасадом на Симбирскую (ныне Комсомола) улицу. Во время блокады на вокзале был создан городской эвакуационный пункт. Финляндская дорога была единственной нитью, связывавшей Ленинград с Большой землей.

В 1960 году было выстроено новое здание Финляндского вокзала. А фасад со стороны Финского переулка включил в себя мемориальную вставку – портал старого вокзала.

Первое упоминание о Сенном рынке относится к 1730-м го-дам, когда здесь, в «целях пожарной безопасности», подальше от города, вырубили редкий лес и отвели место для торговли сеном, соломой и дровами. С тех пор этот рынок неоднократно менял облик, название и даже местоположение, но оставался при этом одним из самых известных и популярных в городе. Его громкая, подчас скандальная слава обеспечивалась, не в последнюю очередь, крайне демократическим характером торговли. Здесь не было ни разделяющих прилавков, ни вызывающих почтительную робость закрытых лавок. Торговали с рук, лотков, тачек, телег или просто разложив нехитрый товар на земле.

Некоторые преимущества подобной формы торговли не искупали ее отрицательных сторон. Сенной рынок постепенно превращался в средоточие бездомных бродяг и нищих, уголовников, воров, проституток и других деклассированных элементов. Вокруг рынка процветали «малинники» и публичные дома, ночлежки и притоны печально знаменитой «Вяземской лавры». В июне 1831 года именно здесь вспыхнул известный холерный бунт, жестоко подавленный. Рынок требовал к себе внимания. Попытки установить прилавки и деревянные павильоны, высадить ряды деревьев, разделив торговую площадь надвое, оказались малоэффективны. Только в 1886 году по проекту архитектора И. С. Китнера вдоль площади поставили четыре рыночных павильона из стекла и металла.

В 1930-х годах Сенная площадь подверглась коренной реконструкции. Невольной жертвой ее стали полюбившиеся ленинградцам китнеровские корпуса, которые были уничтожены. Рынок переименовали в «Октябрьский» и перенесли на пустырь вблизи бывшей «Вяземской лавры».

Сенная площадь

Скорее всего, топоним возник по аналогии с «Чревом Парижа» и стал особенно популярен после выхода романа В. В. Крестовского «Петербургские трущобы».

В 1780-х годах на правом берегу Фонтанки среди ухоженных садов и роскошных дворцов Чернышева и Воронцова, Юсупова и Апраксина оставался один незастроенный участок – огромная территория между Обуховским (ныне Московским) проспектом, Гороховой улицей, Садовой улицей и Фонтанкой. Он принадлежал известной помещице А. А. Шишковой – петербургской красавице, удостоенной портрета кисти самого Д. Г. Левицкого. Впоследствии она вышла замуж за М. Ф. Полторацкого, первого директора придворной Певческой капеллы. Под именем Полторачихи эта красивая и жестокая женщина, поровшая равно и публично как своих детей, так и крепостных, и вошла в историю.

К концу XVIII века Полторацкие выстроили на своем участке три дома фасадами на Фонтанку. Один из них прославился, войдя в петербургскую летопись как Дом Оленина. Но всю территорию освоить не удалось, и в середине XIX столетия участки за садами были проданы князьям Вяземским, которые застроили их доходными домами. Это им вполне удалось, и в конце концов число длинных двухэтажных зданий было доведено до тринадцати.

В них, внеся незначительную плату, одновременно могло находиться до 20 тысяч человек. В основном это были бродяги, нищие, воры, проститутки, бандиты, беспризорники и другие подобные типы. Печально знаменитые ночлежки «Вяземской лавры» приобрели славу самых страшных трущоб дореволюционного Петербурга.

«Стеклянный» флигель на территории «Вяземской лавры». Фото, 1880

Это была зона, где устанавливались свои, воровские, законы и куда городские власти и блюстители правопорядка заходить побаивались. Преступность, разврат и антисанитария достигли здесь чудовищных размеров. Это испугало даже владельцев «лавры».

В 1912 году князья Вяземские предложили Городской думе снести «лавру», а на ее месте проложить улицу. Появилось даже название – Вяземская. Однако начавшаяся война, а затем и революция помешали осуществлению этого плана. Конец «Вяземской лавре» пришел в 1920-годах.

В первой четверти XVIII века это был огромный прямоугольный остров, образованный Лебяжьим и Красным каналами и реками Невой и Мойкой. Он использовался для проведения смотров войск и праздников в честь побед в Северной войне. Официальные праздники переходили в гулянья и заканчивались сожжением фейерверков, которые в ту пору называли «потешными огнями». От них и произошло первое название острова – Потешное поле. После смерти Петра I в короткое царствование Екатерины I поле стали называть Царицыным лугом – по имени Царицына дворца («Золотых хором»), стоявшего на месте павильона Росси в Михайловском саду.

В 1740-х годах была предпринята попытка превратить Царицын луг в регулярный сад по проекту М. Г. Земцова. Однако дальше прокладки дорожек, стрижки кустов и присвоения претенциозного названия «Променад» дело не пошло, и на Царицыном лугу начали вновь проводить военные учения, парады и смотры.

В 1799 году на лугу был установлен памятник полководцу П. А. Румянцеву – «Румянцова победам», а через два года – памятник А. В. Суворову. Царицын луг переименовали в Марсово поле – в честь античного бога войны Марса.

Воспетая Пушкиным «воинственная живость потешных Марсовых полей» очень скоро превратила некогда зеленое поле в пустынный и пыльный плац, начисто вытоптанный тысячами солдатских сапог и конских копыт. Пыль, поднимаемая ветрами, толстым слоем оседала на деревьях Михайловского и Летнего садов, забивалась в оконные щели и превращала плац в подобие пустыни с миниатюрными дюнами и барханами. «Петербургской Сахарой» окрестили эту площадь жители столицы. В 1818 году памятники полководцам с Марсова поля убрали и установили на новых местах.

Марсово поле

В 1917 году Марсово поле было избрано местом для захоронения погибших во время Февральской революции. Над могилами по проекту архитектора Л. В. Руднева в 1919 году был сооружен монументальный памятник, а в 1923-м на Марсовом поле разбили партерный сад, окончательно преобразивший облик старого плаца.

Народные переименования, чаще всего ироничные, заимствовались иногда из официальных по принципу контраста. Так и возникло просторечное название Богомоловской улицы в деревне Емельяновке, вблизи Петербурга.

Улица отличалась особой скученностью и беспросветной бедностью. Здесь в деревянных доходных домах ютились рабочие Путиловского завода. Названа она была по имени кабатчика Семена Богомолова, владевшего несколькими питейными заведениями вдоль Петергофской дороги. Местные жители из-за крайней нищеты называли ее «Миллионной» по контрасту с аристократической Миллионной в центре города.

После революции почти одновременно Богомоловскую улицу («Миллионную») переименовали в улицу Возрождения, а настоящую Миллионную – в улицу Халтурина (ныне вновь Миллионная).

До 1952 года эта площадь перед Калинкиным мостом официально называлась Калинкинской. Она начала формироваться уже во второй половине XVIII века, когда Фонтанка на всем своем протяжении стала границей города. Сначала здесь располагался деревянный заезжий дом для отдыха на пути из Петербурга в Петергоф. Затем на его месте была возведена пожарная часть с деревянной высокой каланчой «для смотрения пожаров». Украшенная шестиколонным портиком с высоким фронтоном, она надолго стала основным архитектурным ориентиром Коломны. Современный вид пожарная часть приобрела в 1840-х годах, когда ее перестроили по проекту архитектора Р. А. Желязевича.

За свою долгую жизнь стены этого дома видели различных хозяев. Одно время здесь находилась долговая тюрьма, перед окнами которой собирались нуждавшиеся в работе для отработки долгов. Собирались обычно в сквере, разбитом на Калинкинской площади владельцем одного из доходных домов известным фабрикантом Ландрином.

В 1952 году площади было присвоено имя Ильи Ефимовича Репина, в течение тринадцати лет проживавшего рядом с пожарной частью, в доме № 3.

В 1817–1840 годах, в период наивысшего взлета классицизма, Карл Росси разрабатывает план комплексной реконструкции центра Петербурга. В истории мирового зодчества это был первый и единственный в то время пример строительства не отдельного дома, усадьбы, улицы или площади, но целого города, объединенного в единый грандиозный ансамбль. Только в рамках этого величественного плана Росси спроектировал и построил в Петербурге тринадцать площадей и двенадцать улиц. И, пожалуй, лучшим считается ансамбль театрального комплекса с Александринским театром в центре и двумя площадями – Александрийской (ныне Островского) и Чернышева (ныне Ломоносова), объединенными уникальной Театральной (ныне Зодчего Росси) улицей.

Безошибочное чутье градостроителя навело Росси на мысль связать три главные магистрали города – Невский проспект, Садовую улицу и Фонтанку – в один транспортный узел круглой в плане площадью, раскрытой по петербургской традиции в сторону воды, в данном случае – Фонтанки. По периметру площадь должна была быть застроенной зданиями с повторяющимися элементами декора. Выход на Садовую был оформлен арочным проездом. В одном из ранних вариантов проекта в центре площади предполагалось строительство церкви-ротонды с колокольным портиком-галереей, открытой в сторону Чернышева моста.

Памятник М.В. Ломоносову на площади Ломоносова

Замысел Росси полностью осуществлен не был. В конце XIX века на площади был построен многоэтажный жилой дом, резко контрастирующий с архитектурой всего ансамбля и особенно со зданием Министерства иностранных дел (ныне типография имени Володарского). Не была выполнена и скульптура, предусмотренная Росси для украшения арки проезда.

В 1892 году скульптор П.П. Забелло установил в центре площади памятник М. В. Ломоносову. Одновременно был разбит сквер, размеры которого неожиданно приземлили значение площади, снизили ее собирательную роль и, возможно, дали повод к легкой, добродушной иронии.

Столпянский писал об этом в 1918 году, и с тех пор ни в печатных источниках, ни в современной разговорной речи подобное определение нам не встречалось. Между тем это название привлекает необыкновенной точностью. Петербург начинался на Петроградской стороне, хотя она так непохожа на другие районы города с их четкой и ясной планировкой улиц. Более того, на Петроградской стороне легко заблудиться, что вообще для Петербурга необычно. В чем же дело?

Практика петербургского строительства первых двух десятилетий – это не столько воплощение заранее разработанного плана, сколько результат множества проб и ошибок. Только железная воля Петра могла противостоять той неразберихе, которая порой складывалась вокруг путей развития регулярного города.

Петербург возник стихийно, согласно классической средневековой традиции, под стенами Петропавловской крепости, под ее защитой, вблизи входа в нее. Появился административный район со всеми признаками городского центра. Но в 1704 году на противоположном берегу Невы Петр заложил Адмиралтейство, вокруг которого сами собой выросли слободы «работных людей» и избы чиновников и офицеров. Контролировать застройку было практически невозможно. Осуществление первых генеральных планов уже тогда связывали со сносом «старых» домов и устройством на их месте новых улиц.

К этому времени идея центра города окончательно связывается с Адмиралтейским островом. А Петербургская сторона на два столетия превращается в провинциальную окраину, хранящую застывшие приметы старого Петербурга.

Вид на центр Санкт-Петербурга с Петроградской стороны

Только в самом конце XIX века строительная лихорадка захватила и эту часть Петербурга. Но, как это ни странно, несмотря на великолепные проспекты и прекрасные здания, некий налет провинциализма на Петроградской стороне сумел сохраниться до сих пор.

С упоминанием о событиях тех стародавних времен мы уже встречались. Они легли в основу пересказанного М. И. Пыляевым предания о прогулке Петра I по склону Пулковской горы. Бродячий сюжет петербургского фольклора. Наводнения были бедствиями, сравнимыми лишь с мором или пожаром. Даже сейчас, когда Неве надо преодолеть 150 сантиметров подъема, чтобы начать затоплять город, наводнения считаются стихийными бедствиями. А в начале XVIII века, как мы уже знаем, воде достаточно было приподняться на 40 сантиметров, чтобы слились в одно целое нескончаемые болота и бесконечные топи. В тяжкие часы наводнений отдельные возвышенности, застроенные в допетербургский период, превращались в одинокие островки среди предательского спокойствия воды. По сути дела, история Петербурга – это история борьбы с наводнениями. Только во время царствования Петра I с 1703 по 1725 год их было одиннадцать. И это только крупных, превышающих 150 сантиметров ординара. Сегодня их общее количество перевалило за триста.

В 1777 году вода поднялась на 310 сантиметров, и иностранные суда были выброшены на берег, а Екатерина II «скрыла» гибель нескольких тысяч «добрых подданных». В 1824 году уровень воды достиг самой высокой точки в истории Петербурга – 410 сантиметров, и в городе были разрушены 462 дома и 3681 – поврежден. В 1924 году водой, поднявшейся на 369 сантиметров, было затоплено более половины города, снесено 19 мостов, повреждено свыше 5000 домов, выброшено на берег 95 судов.

Наводнение на Большой Подъяческой улице. Фото, 1903

В ряду этих поистине трагических в истории Петербурга дат обычно называют и 15 октября 1955 года. Вода в этот день поднялась до отметки в 282 сантиметра. Наводнение 1955 года серьезной опасности не представляло, но упомянуть о нем стоит. Возможно, оно было последним крупным наводнением в Петербурге. В 1982 году началось строительство защитных сооружений. Отношение к нему горожан неоднозначно, но если проектировщики действительно достигнут своей цели – навсегда оградить Петербург от стихии, – неизмеримо возрастет ценность всякого упоминания о наводнениях, будь то журнал наблюдений гидрометеоцентра, мраморная доска с отметкой высоты подъема воды на фасаде дома, литературная запись или изустная легенда. В настоящее время из-за экономических трудностей в стране строительство защитных сооружений приостановлено.

Такова версия известных историков и бытописателей Петербурга – сначала Свиньина и затем повторившего его через 70 лет в 1887 году Пыляева. При этом ни тот ни другой не оговорили фольклорного происхождения рассказанной истории. В то же время известно, что и Свиньин, и Пыляев легко и свободно обращались с фактами. В других источниках подобная легенда нам не встречалась.

Едва ли такой знаток Эрмитажа, как Владимир Францевич Левинсон-Лессинг, не знал этой легенды, но и он обошел ее молчанием, утверждая в то же время, что «мы не знаем сейчас, когда и как зародилась мысль о создании эрмитажной галереи, как не можем сказать, в какой мере она явилась результатом осуществления заранее намеченного широкого плана». Умалчивают о легенде и другие исследователи. И это неудивительно. Действительные причины создания эрмитажной галереи были иные, более глубокие, не личные, а государственные.

Буквально через десять дней после воцарения Екатерина II предложила Вольтеру печатать его Энциклопедию в России. Так начиналась екатерининская эпоха, век просвещения, как впоследствии назовут его современники. Считая себя прямой политической наследницей Петра I, Екатерина небезуспешно пыталась доказать Европе, что могущественная Россия способна ослепить блеском своей цивилизации любое европейское государство. Поэтому создание собственной картинной галереи становилось делом политическим.

Здание Эрмитажа

Дипломаты В. С. Долгорукий, И. И. Шувалов, Д. А. Голицын, А. И. Мусин-Пушкин и другие приобретают для Эрмитажа на европейских аукционах целые коллекции. Зарубежные корреспонденты Екатерины – Вольтер, Дидро, Гримм – привлекаются к формированию художественного собрания петербургского «Царствующего Мецената» и «Просвещенного Монарха».

Благодаря их настойчивости и художественному вкусу в Эрмитаже сложилось уникальное собрание ценностей мирового значения. Датой основания Эрмитажа принято считать 1764 год, когда в Петербург прибыла первая крупная партия картин берлинского купца Гоцковского, приобретенная В.С. Долгоруким.

С тех пор коллекции Эрмитажа постоянно пополняются. Ныне они насчитывают около двух миллионов семисот тысяч памятников культуры и произведений искусства.

Тревожный и напряженный быт павловского Петербурга отличался крайней степенью непредсказуемости. Особенно это касалось военных, высших чиновников и государственных служащих. Отходя ко сну и сотворив благодарственную молитву, петербуржец вовсе не был уверен в благополучии завтрашнего дня. Неуравновешенный и болезненно нетерпеливый государь тяжелым клеймом подозрений метил то одного, то другого подданного. Только в короткую эпоху Павла мог появиться гипотетический поручик Киже и исчезнуть вполне реальный поручик Сенюхаев. Именно тогда прекрасный живописный Петербург Екатерины II начал превращаться в огромную образцовую казарму, жизнь которой подчинялась единому уставу, выработанному и высочайше утвержденному ее командиром – царем. Регламентировалось все: время приема пищи и женские наряды, круг чтения и мода на головные уборы, цвет зданий и длина косичек на армейских париках.

Конный портрет Павла I. Гравюра, 1798

Непременной частью этого казарменного регламента стали постоянные смотры и парады, руководил которыми лично император.

Нравы и обычаи павловского времени и породили эту анекдотическую легенду.

В 1903 году был построен Троицкий мост, соединивший центральные районы с Петербургской стороной, которая сразу перестала быть окраиной столицы. Неожиданно центр города приблизился, и это сделало Петербургскую сторону модным и популярным районом городской застройки, хотя цены на земельные участки вблизи Троицкой площади и кронверка резко подскочили и стали доступны только очень богатым людям. Одной из первых в ряду землевладельцев оказалась известная и талантливая балерина Мариинского театра, бывшая фаворитка Николая II М. Ф. Кшесинская.

Проект особняка для нее в 1904 году выполнил один из самых ярких представителей петербургского модерна, автор Музея Суворова, Академии Главного штаба и других зданий А.И. фон Гоген. Самые характерные и подкупающие признаки этого архитектурного направления – свободную планировку, живописную асимметричную композицию, стилистическое единство внешнего облика и внутренней отделки – продемонстрировал выдающийся зодчий в этом произведении. Особняк поражал одновременно утонченной роскошью и сдержанным уютом, смелостью сочетания новых отделочных материалов с традиционными, представительным положением на Кронверкском проспекте и в то же время отсутствием главного входа с улицы. Все было ново, и все было безоговорочно принято современниками.

В феврале 1917 года, напуганная революцией, Кшесинская покинула Петербург. Опустевший особняк 11 марта заняли Центральный и Петроградский комитеты партии большевиков. Сюда 3 апреля после эмиграции прибыл Ленин. После Октябрьской революции в особняке разместился Институт общественного питания, затем здание передали Обществу старых большевиков. Одно время в нем располагался Музей С. М. Кирова, а с 1957 года – Музей революции. В связи с этим особняк был подвергнут коренной перестройке по проекту Н. Н. Надеждина. Сейчас это Музей политической истории России.

Портрет Матильды Кшесинской. Фото, 1902

Что касается подземного хода, то это, скорее, дань древней романтической традиции. Огромные пространства широкой Невы, разделяющей Зимний дворец и особняк Кшесинской, давали безграничный простор для игры воображения и фантазии.

Лиговский проспект – одна из самых старых, старше самого города, дорог Петербурга. Еще до его основания она называлась Новгородской дорогой и связывала древние русские поселения, расположенные на Неве, с Новгородом и Москвой. По трассе этого старинного пути по проекту Г. Г. Скорнякова-Писарева в 1718 году начали рыть 25-километровый канал для питания водой фонтанов Летнего сада. Канал, вытекавший из речки Лиги и потому называвшийся Лиговским, заканчивался бассейном вблизи нынешнего Мальцевского рынка, откуда вода по трубам вдоль Бассейной (ныне Некрасова) улицы подавалась к Летнему саду. Фактически с постройки Лиговского канала начинается история петербургского водопровода.

Свое практическое значение Лиговский канал утратил в 1777 году, когда одно из самых катастрофических невских наводнений разрушило садовые фонтаны. Уже тогда их решили не восстанавливать. Еще некоторое время канал служил для снабжения водой прудов Таврического сада. Но уже в то время его санитарное состояние вызывало тревогу и опасения городских властей. Застойная вода, засоренная бытовыми и промышленными отходами, становилась причиной опасных заболеваний, источником возможных эпидемий. Тогда-то, вероятно, и расцвел пресловутый «лиговский букет».

В 1891 году началась многолетняя эпопея заключения канала в трубу. В XIX веке это удалось сделать на участке от Таврического сада до Обводного канала. К началу Первой мировой войны его засыпали до Московских ворот. Только в 1969 году канал исчез окончательно, а там, где он пересекался с Краснопутиловской улицей, был сделан отвод воды из него в речку Красненькую. Сам по себе исчез и фольклорный топоним, а воспоминание о Лиговском канале сохранилось только в названии одноименного проспекта.

Лиговский проспект

Тридцатые и сороковые годы XIX столетия ознаменовались появлением в Петербурге качественно нового вида транспорта – общественного. Социальный спрос на него чаще всего удовлетворялся предприимчивыми энтузиастами. В 1837 году стараниями профессора Венского политехнического института Ф. Герстнера была построена первая в России железная дорога, а через шесть лет по улицам Петербурга от Невского проспекта до Полюстрова проехала первая общедоступная общественная карета, названная омнибусом, что в буквальном переводе с латинского значит «для всех».

Первый опыт оказался неудачным. Только через три года, в 1847 году, когда дело общественного транспорта возглавил директор Первого кадетского корпуса Шлиппенбах, на улицы города вышли красивые экипажи с надписью по бортам: «Карета Невского проспекта». Теперь уже петербуржцы по достоинству оценили этот достаточно демократичный и сравнительно дешевый вид транспорта.

Однако за дешевизну приходилось расплачиваться большими неудобствами. Пассажиров набивалось так много, что омнибусы тут же окрестили «Обнимусь» и «Сорок мучеников». Но это нисколько не помешало ни их популярности, ни стремительному распространению.

Почти одновременно с «невскими» полковник Кузьмин выпустил на городские улицы «Кареты Бассейной и Садовой». Затем появились омнибусы и других владельцев. Окрашенные в различные, присущие каждой линии яркие цвета, открытые вагончики на четырех колесах с поперечными сиденьями для пассажиров быстро стали неотъемлемой частью петербургского пейзажа, вошли составным элементом архитектурного сюжета в иконографию города и, запечатленные во множестве живописных полотен и графических листов, оставили заметный след в истории Петербурга.

Почтовая карета Омнибус. Гравированная иллюстрация, 1875

С развитием конно-железных дорог, а затем и трамваев омнибусы стали терять свое значение и к 1910 году окончательно исчезли с петербургских улиц.

В 1913 году, через 150 лет после событий, изложенных в легенде, табачная фабрика, основанная в 1879 году купцом Шапошниковым, действительно процветала, а на коробках ее самых популярных папирос «Тары-бары» был изображен тот самый древний рекламный провидец.

Пожалуй, Шапошников первый поверил в «гороскоп» 1763 года. Строился сразу и с размахом. Два земельных участка, купленных им на Клинском проспекте, были освобождены от старых построек. На их месте архитектор П. С. Самсонов выстроил солидное фабричное здание, где к началу XX века работало 1230 человек, в основном женщины.

В 1928 году фабрике было присвоено имя Клары Цеткин. В рекламе фабрика не нуждается, более того, на упаковках своей продукции табачники предупреждают о вреде курения. Сегодня эта известная петербургская фабрика носит имя «Нево-Табак».

Дожди и туманы – типичная петербургская погода. В среднем на головы горожан за год выпадает 158 дождиков, дождей и ливней, а ясных и безоблачных дней в году в среднем всего 31. Наименьшее количество осадков приходится на март. Вот тогда-то, образно говоря, город и высылает отчаянный десант наиболее закаленных и выносливых своих представителей на узкую полоску земли на южном берегу Заячьего острова для встречи весеннего солнца, лучи которого в это время агрессивны и целительны одновременно.

Их-то, добровольно распятых на едва разогретых плитах петропавловских стен посреди ослепительно искрящихся снегов обледенелой Невы, и прозвали узниками Петропавловской крепости.

В летнее время песчаные отмели Заячьего острова, искусственно подсыпанные еще во время строительства крепости, служат городским пляжем, красочное многолюдье которого придает яркую и праздничную живописность строгому архитектурному облику крепости и невских набережных.

С легкой руки какого-то острослова эта фраза стала настолько популярной в 1970-х годах, что ее можно было услышать буквально во всех концах страны, а ленинградцы с удовольствием повторяли ее каждому приезжему.

Пожалуй, единственным достоинством «черных» суббот было то, что они удачно сочетались в каламбуре с белыми ночами. В 1981 году с ленинградских календарей исчезла строка с перечислением рабочих суббот. Их ликвидировали за счет увеличения на несколько минут продолжительности остальных рабочих дней.

«Черные» субботы исчезли, а белые ночи остались. И хотя они являются принадлежностью всего Северо-Запада, только Ленинград превратил это природное явление в символ, возвел этот символ в наивысшую степень и объявил на него монопольное право. Интересно, что никто это право не оспаривает.

Удивителен феномен петербургских пригородов. Самим существованием своим обязанные возникновению Петербурга, они не знали аналогов в допетровской Руси и, несмотря на ряд позднейших подражаний в Подмосковье, составили совершенно уникальную страницу в истории русской культуры. Золотой век русского пригородного паркостроения хронологически уложился в рамки одного XVIII столетия. В самом начале века было заложен Петергоф, а в конце столетия окончательно сформировался знаменитый дворцово-парковый ансамбль Павловска. XIX и XX века уже ничего принципиально нового пригородному паркостроению дать не смогли.

Такая временная ограниченность, несмотря на сравнительно частую смену стилей и перемену вкусов, позволила создать парковые ансамбли, отличающиеся композиционным единством и цельностью. При этом в границах одного художественного стиля был распланирован только комплекс Нижнего и Верхнего парков Петродворца. Остальные парки представляли собой прихотливое сочетание участков, распланированных в разных стилях: регулярном, или французском, каскадном, или итальянском, пейзажном, или английском. Дополняя и обогащая друг друга, они в конце концов сложились в своеобразный тип русского национального парка.

Во все времена это хорошо понимали и глубоко чувствовали петербуржцы. Тончайшие, едва заметные различия в парковых структурах чутко улавливались, строго дифференцируя полюса притяжений любителей загородных прогулок. Одни парки располагали к праздничному веселью и радостному оживлению, другие влекли к долгим, медленным размышлениям. У каждого был свой парк. И феномен петербургских пригородов, может быть, в том и состоит, что никто не был обделен «своим» парком.

Колонистский парк в Петергофе

Но в короткое время осенних листопадов, охваченные редким единодушием, горожане объединяют свои «личные» парки в один общий и уходят в золотую осень, чтобы побродить по аллеям, полюбоваться многоцветной палитрой природы, ненадолго уйти в прошлое, подумать о будущем или просто, как говорили в старом Петербурге и о чем напомнил в одной телевизионной программе Дмитрий Сергеевич Лихачев, – «пошуршать листвой».

Впервые заговорили в России о городской геральдике в 1692 году. Именно этим годом датирован известный историкам документ о присвоении герба городу Ярославлю. Однако сочинительством гербов в то время специально никто не занимался, и гербом города вплоть до 1730 года считался знаменный герб полка, расквартированного в нем.

Согласно Знаменному гербовнику, по которому Оружейная палата централизованно изготовляла знамена и рассылала их в полки, на знамени Санкт-Петербургского полка было изображено золотое пылающее сердце под золотой короной и серебряной княжеской мантией. К знамени был придан символ: «Тебе дан ключ». Вне всякого сомнения, эту символику можно считать первым гербом Петербурга.

В 1722 году Петр основал Герольдмейстерскую контору, в обязанности которой входило составление городских гербов. Автором громадного большинства из них стал итальянец, граф Франциск Санти, назначенный Петром в помощники герольдмейстеру С. А. Колычеву.

В 1730 году был утвержден герб Санкт-Петербурга: «Скипетр желтый, под ним герб государственный, около него два якоря серебряные: один морской, другой четырехлопастный (морская кошка), поле красное, сверху корона имперская». Через полтора столетия для столицы устанавливается новый, несколько измененный герб – поле червленое (смесь сурика с киноварью), на щите – скипетр, два перекрещивающихся якоря, причем морская кошка не четырех-, а трехлопастная, щит герба обрамлен золотыми дубовыми листьями, скрепленными Андреевской лентой.

Современный герб Санкт-Петербурга

Один из первых гербов Санкт-Петербурга

С 1917 года этот символ утратил свое значение для города, который вскоре перестал быть столицей государства. Был утрачен и вообще интерес к геральдике, якобы напоминавшей о дворянстве и самодержавии.

Только в 1960-х годах возрождается интерес к городской геральдике как одной из любопытнейших страниц отечественной истории. Постепенно большинство старых городов либо возродило старинную символику, либо создало новые гербы.

К сожалению, у Ленинграда официального герба никогда не было. Но стихийные попытки создания городского герба не прекращались. В большинстве случаев это был адмиралтейский кораблик или перекрещивающиеся якоря на вольно трактованном геральдическом щите.

С возвращением в 1991 году Ленинграду его исторического имени сам собой отпал и вопрос о новом гербе, поскольку у Санкт-Петербурга он есть.

Многоликий и пестрый Петербург второй половины XIX века поражал воображение не только неожиданными контрастами быта и архитектуры. В сознание обывателя исподволь внедрялась уверенность в нерушимости социальных устоев, в незыблемости государственного порядка, чему способствовало и сохранение устойчивых примет городской жизни. К этим приметам петербургской улицы следует в первую очередь отнести исключительное обилие военных, а также лиц духовного звания.

В середине XIX века военные составляли почти 10 процентов всего населения столицы. В городе постоянно находились 12 кавалерийских и пехотных полков, множество бригад, эскадронов и дивизионов, военные школы, инженерные училища, морские и кадетские корпуса, военные академии и т. д. У Пушкина были все основания назвать Петербург «военной столицей». Казармы Семеновского полка на Загородном проспекте, Московского – на Фонтанке, Измайловского – в Нарвской части, Гренадерского – на Карповке, Финляндского – на Васильевском острове, Литовского – на Выборгской стороне и многие другие составляли мощный резерв сил внутренней безопасности правительства и двора.

Среди пестрого многолюдства петербургской улицы не последнее место занимали церковнослужители. В столице было множество отдельно стоящих, домовых и ведомственных церквей и молитвенных домов. Если в 1750 году их было 35, то в 1870-х годах эта цифра подскочила до 250.

Портрет Людвига Кнопа. Фото, 1894

Многочисленным петербургским сословием были промышленники, значительную часть которых составляли иностранцы. Среди них был и барон Кноп, которому принадлежали многие текстильные фабрики в России, в том числе Екатерингофская бумагопрядильная мануфактура, основанная на правом берегу Обводного канала (ныне прядильная фабрика «Веретено»).

В среде рабочих Екатерингофской мануфактуры и родилась эта поговорка.

В середине XVIII века в Петербурге насчитывалось всего 80 промышленных предприятий. Затем, в последующие сто лет это количество увеличилось почти вдвое, а к концу XIX века возросло до 642. Но и эти темпы роста оказались ничтожными по сравнению с последним десятилетием перед Первой мировой войной. В 1913 году в столице имелось более тысячи крупных, средних и мелких заводов и фабрик.

Все они концентрировались в основном вдоль Шлиссельбургского тракта (ныне проспект Обуховской Обороны), на территории Выборгской и Нарвской частей, вдоль берегов Обводного канала, на Васильевском острове, в нижнем течении Невы и ее рукавов и на Петроградской стороне. Этот тяжелый и тесный промышленный пояс создавал вокруг парадного центра столицы особый фабрично-заводской мир пролетариата в первом поколении.

И если в основном рабочие кварталы соседствовали с оазисами великосветской роскоши, скрытыми за чугунными или каменными оградами особняков, то в северных районах Петербурга, вплоть до Елагина острова, бесконечно тянулись однообразные беднейшие поселки рабочих пивоваренных и бумагопрядильных фабрик, ситцевых и деревообделочных предприятий, не соседствуя ни с какими оазисами. Именно здесь и родилась формула бедности, вошедшая в золотой фонд петербургского фольклора.

Среди немногих конкретных лиц, оставивших свой след в петербургском фольклоре, есть имя корабельного подрядчика А. Перетца. В начале XIX века он был владельцем дома № 15 по Невскому проспекту, широко известного как дом Чичерина. Перетц приобрел его у князя Куракина и через некоторое время продал купцу Косиковскому.

В бытность свою владельцем дома на Невском предприимчивый коммерсант наряду с судостроением занялся широкой торговлей солью, преуспев в этом деле и став крупным поставщиком царского двора. Тогда-то и родилась крылатая фраза-реклама, вероятно, изрядно способствовавшая процветанию дельца.

К концу XVIII века на левом берегу Невы, в ее нижнем течении оставалась неосвоенной территория между Галерной верфью и Новым Адмиралтейством. Болотистый островок, омываемый Невой, Мойкой и Пряжкой, еще при Петре I заселялся отставными солдатами, среди которых проживал мельник Матис. В начале Северной войны Матис оказывал услуги Петру, при случае донося ему о перемещениях шведских войск, за что царь выдал мельнику охранную грамоту на остров. С тех пор и болото, и деревня, и сам остров стали называться Матисовыми.

Этот остров и облюбовал для строительства металлургического завода англичанин Чарлз Берд, прибывший в Россию по приглашению Екатерины II в числе прочих десяти «художников». Строительство началось в 1792 году, а уже через четыре года на острове выросло несколько каменных корпусов с хорошо организованным металлургическим производством. В 1815 году предприимчивый англичанин демонстрировал на реке Пряжке первый в России пароход «Елизавета». Это вызвало неслыханное ликование петербуржцев и обеспечило Берду выгодные правительственные заказы. Он получил привилегию на строительство и эксплуатацию всего парового флота России, участвовал в таких крупных государственных работах, как строительство Исаакиевского собора, для которого выполнил уникальные металлические перекрытия. Все это гарантировало Берду невиданное процветание, которое вошло в поговорку. А владельцы популярных среди простого люда дешевых лотерей, расхваливая свои товары, почитали за высший знак качества упомянуть завод Берда в зазывных куплетах:

В 1881 году обрусевшие наследники английского предпринимателя решили избавиться от завода и продали его французскому акционерному обществу франко-русских заводов, после чего он стал называться Франко-русским.

Ныне он является составной частью Адмиралтейских верфей.

Ремонт судов на Адмиралтейских верфях

В XVIII веке население Петербурга росло за счет принудительных мер правительства, которое насильно сгоняло на строительство города плотников, каменщиков, землекопов, мастеровых и даже торговых людей. Кроме того, петербургская знать переселяла в столицу своих крепостных, составлявших их многочисленную челядь. В XIX веке, особенно во второй его половине, положение изменилось. Петербург стал центром притяжения тысяч крестьян, порвавших с землей и в большинстве своем искавших постоянного заработка, а в меньшинстве – случайного обогащения, легкой свободной жизни, неожиданного поворота судьбы.

Население столицы начало стремительно расти. Город, едва насчитывавший в 1861 году полмиллиона жителей, к 1900 году занял четвертое место в мире по численности населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. И среди полутора миллионов его жителей перепись 1900 года зарегистрировала 718 410 крестьян, прибывших из 53 губерний необъятной России.

Различны и порой непредсказуемы причины миграции сельского населения. Однако легко заметить, что наибольшей миграционной активностью отличались близлежащие к Петербургу губернии: Ярославская, Псковская, Тверская, Новгородская, Витебская, переселенцы из которых становились кузнецами и текстильщиками, портными и сапожниками, работницами табачных фабрик и прачками. Но какова бы ни была их профессиональная ориентация, в массе своей они становились петербуржцами в первом поколении, петроградцами во втором и третьем, ленинградцами и вновь петербуржцами в последующих.

Старая карта Санкт-Петербурга. Конец XIX в.

Необратимые процессы капиталистического развития пореформенного Петербурга тонко почувствовала русская литература, всегда совестливая и ответственная за происходящее. Пушкинский Петербург катастрофически превращался в Петербург Достоевского – город, представлявший собой социальный тупик, в котором сходятся все дороги и из которого не ведет ни одна. Опьяненные иллюзией свободы и призраком обогащения, русские растиньяки бросились на завоевание русского Парижа в честолюбивой надежде стать вершителями судеб и властителями дум.

Но сословный и чопорный Петербург быстро разрушал иллюзии искателей счастья, и отрезвевшие псковичи и ярославцы, помятые жизнью и потертые бедностью и унижением, если не возвращались на «круги своя», то превращались в извозчиков и лакеев, мелких чиновников и ремесленников, на всю жизнь усвоив житейскую истину о хорошем городе Питере, который «бока вытер».

Этот грустный урок, войдя в кровь и плоть демократического населения Петербурга, однажды превратился в литературный образ ахматовской «Поэмы без героя»:

Проспект 25 Октября. Фото, 1924–1930

Эта фраза, выражающая высшую степень приблизительности и неточности, родилась в связи с тем, что Нарвские триумфальные ворота возводились дважды, на разных местах, в разное время, из разных материалов и по проектам двух разных архитекторов. Вторые, существующие сейчас ворота – и те, и не те, что первые… Приблизительно одинаковые.

Впервые о триумфальных воротах Петербург заговорил в «благословенные» дни 1814 года, в преддверии победоносного возвращения гвардейских частей из Парижа в столицу Отечества. Работа по проектированию арки по праву была поручена Джакомо Кваренги. За тридцать лет службы в Петербурге он украсил город сооружениями, навсегда определившими его классический облик. Кваренги спроектировал величественную однопролетную арку, украшенную колоннами ионического ордера и увенчанную фигурой Славы, управляющей шестеркой коней. Все лето 1814 года под аркой триумфальных ворот, приветствуемые ликующими петербуржцами, в город вступали полки, славные имена которых золотом сияли на фасадах ворот.

Ворота стояли на границе города вблизи Обводного канала. Но возведенные из недолговечных материалов – дерева и алебастра – временные ворота, прозванные в народе Нарвскими, постепенно ветшали и через десять лет уже представляли угрозу для прохожих. В то же время столица не могла лишиться памятника славы и доблести в Отечественной войне. Еще живы были ветераны. Еще свежи были воспоминания.

Нарвские триумфальные ворота

По ходатайству общественности и героев Двенадцатого года последовал «высочайший рескрипт» о возобновлении ворот «из мрамора, гранита и меди».

Возобновлял Нарвские триумфальные ворота на новом месте зодчий Василий Петрович Стасов. Строгий и последовательный классицист, он в основном сохранил замысел, идею и пропорции кваренгиевских ворот. Вздыбленную конную группу создал крупнейший петербургский скульптор Петр Клодт. Торжественное открытие ворот при огромном стечении народа и гвардии состоялось в 1834 году, в двадцатую годовщину возвращения победителей на родину.

Этакая повсеместно распространенная на рубеже веков «формула ворчания» при просьбе денег взаймы возникла благодаря широкой известности и популярности предприятия по выпуску бумажных денег. Экспедиция по заготовлению государственных бумаг, кроме ассигнаций и вексельных бумаг, выпускала почтовые марки и художественные репродукции, открытки и книги. В комитете по народным изданиям при Экспедиции работали такие видные деятели русской культуры, как И. Е. Репин и А. Н. Бенуа, а в качестве иллюстраторов привлекались художники И. Я. Билибин, Б. М. Кустодиев, Л.О. Пастернак и многие другие. Такая просветительская деятельность, казалось бы, далекого от просвещения предприятия не могла не вызвать почтения и признательности.

Вопрос о выпуске бумажных денег в связи с неудобствами при перевозке, хранении и использовании медных монет возник еще в 1760-х годах. В 1769 году удалось наладить выпуск ассигнаций на базе Сенатской типографии, но из-за отсутствия специального оборудования появился ряд трудностей технического характера. Поэтому решено было создать в Петербурге специализированное предприятие.

Строительством Экспедиции руководил в 1816–1818 годах председатель Комитета по делам строений и гидравлических работ инженер-генерал А. А. Бетанкур. На левом берегу Фонтанки вблизи будущего Египетского моста Бетанкур выстроил современные корпуса, оснащенные передовой по тому времени техникой. В 1860-х годах фабрика была перестроена и приобрела вид самостоятельного производственного городка с казармами для охраны, домами для рабочих, бумажной фабрикой, литографией, типографией, административным корпусом и другими сооружениями.

Здания Экспедиции заготовления государственных бумаг

После революции 1917 года все эти постройки объединила общая вывеска фабрики «Гознак». В настоящее время на фабрике «отливают» специальную бумагу, которую затем отправляют в Москву и Пермь, где на ней печатают деньги.

Совершенно немыслимо представить себе Петербург XVIII, XIX да и начала XX века без извозчика. Даже в пору ранней юности, когда, казалось, кроме водных, иных способов передвижения Петербург и не знал, без конной тяги обойтись было невозможно. В середине XVIII века количество извозчиков в городе превысило три тысячи, а к концу века приблизилось к пяти. С ростом города возрастало оживление и теснота на улицах. В 1841 году Невский проспект лишился одного из самых романтических своих сооружений – был разобран старинный, простоявший более 80 лет Аничков мост с четырьмя каменными башнями по типу сохранившегося моста Ломоносова (бывшего Чернышева). Среди прочих причин указывалось на то, что башни мешают движению экипажей. Извозчики делились на легковых, перевозивших людей, и ломовых – для транспортировки грузов. В начале XX века в городе работало около 25 тысяч ломовиков, перевозивших промышленные и продовольственные товары, строительные материалы и продукты сельского хозяйства. В свою очередь, легковые извозчики делились на одноконных «ванек» и «лихачей». У лихачей были красивые породистые рысаки и роскошные экипажи. Кроме того, в Петербурге насчитывалось до десяти тысяч личных коней и саней.

Первые попытки создать правила движения относятся к началу XVIII столетия. Уже в 1732 году предписывалось по улицам «ездить смирно и на конях не скакать». Затем появилось первое ограничение скорости – до 12 верст в час. Однако каждым извозчиком руководило естественное желание выделиться, обогнать, прийти раньше, понравиться клиенту. А поговорку подхватили, придав ей более широкий социальный смысл.

Это нерадостное заклинание ежеутренне, как молитву, повторяли про себя ямщики, выезжая на городские улицы. Бесправные и зависимые от хозяина, так как большинство из них не имело собственных лошадей, они до позднего вечера испытывали на себе двойную зависимость: с одной стороны, от пассажира, заплатившего и потому беззастенчиво понукавшего, с другой – от полицейских, терроризировавших бесправных ямщиков.

Их рабочий день практически не ограничивался. Часами, дождь ли на улице или мороз, они обязаны были ожидать клиентов у подъездов ресторанов и театров, гостиниц и богатых особняков. Не спасали даже специально устроенные на площадях грелки – открытые, продуваемые беседки с легкой крышей над головой и костром в центре. Известны случаи, когда ночные великосветские балы стоили жизни замерзшим на морозе кучерам.

Мы уже говорили о колоссальной магнетической притягательности, которой обладал Петербург для провинциалов. В столицу приезжали на заработки, на службу, «на ловлю счастья и чинов», на учебу. В особняках знати жило множество слуг, выписанных вельможами из своих сельских имений. Слуг было так много, что даже у Пушкина, вечно нуждавшегося в деньгах, их насчитывалось пятнадцать, не говоря уже о графе Строганове, у которого служило 600 человек. Не случайно среди многих сословий в Петербурге преобладало крестьянское. В 1897 году оно составляло 31 процент всего петербургского населения. Значительную долю петербуржцев составляли иностранцы, а также «иностранные подданные Российской империи». Много было представителей национальных меньшинств. По переписи 1897 года в столице насчитывалось 60 этнических групп.

Вся эта огромная масса пришлого населения, завороженная фантастическими снами и святочными рассказами, верила в «свой» Петербург, когда бросала насиженные места и устремлялась в столицу. Но холодный, расчетливый, недосягаемо вельможный Петербург все ставил на свои места. Он славился стремительными обогащениями и катастрофическими падениями; одних любил, к другим был равнодушен, одних безоговорочно принимал, других отталкивал как инородные тела.

По образному выражению одного современника, русский классицизм «вошел в Петербург через арку Новой Голландии и покинул его через арку Сената и Синода». Действительно, ансамбль Сената и Синода – последнее из крупных произведений великого зодчего Карла Росси – несет в себе явно выраженные элементы упадка классицистического направления в архитектуре: композиция подчеркнуто асимметрична, фасады перегружены украшениями и буквально загромождены колоннами, ордер играет не столько функциональную, сколько декоративную роль. Тем не менее архитектор блестяще выполнил задачу, поставленную условиями конкурсного проектирования: «Зданию Сената дать характер, соответствующий огромности площади».

Петровская (ныне Декабристов) площадь благодаря Росси стала одним из крупнейших и важнейших городских центров. Росси удалось объединить Английскую набережную и площадь, посягнув во имя этого на святая святых классицизма – симметрию. Он удлинил здание Сената за счет сенатской церкви с закругленным фасадом и объединил здания Сената и Синода величественной аркой, достигнув этим двойного эффекта. С одной стороны, включил перспективу Галерной улицы в структуру грандиозной площади; с другой – достаточно достойными средствами выполнил желание заказчика: перекинул через Галерную улицу символический знак единства церкви и государства, светской и церковной власти. В то же время Росси сумел придать арке самостоятельный характер, и это сразу поставило ее в один ряд с такими триумфальными сооружениями, как Нарвские ворота и Арка Главного штаба. Строительство Сената и Синода завершилось в 1836 году. Вскоре в них разместился громоздкий государственный и церковный чиновничий аппарат, издавна известный продажностью и насквозь пронизанный коррупцией. Благодаря счастливой находке зодчего родился блестящий каламбур, сразу же ставший петербургской пословицей.

Здания Сената и Синода на Сенатской площади

Первый петербургский трактир «Австерия четырех фрегатов» располагался на Троицкой площади и, будучи постоянным свидетелем разгульных оргий «всепьянейшего шутейного собора», вдохновителем и организатором которого был сам Петр I, положил начало питейному делу дореволюционного Петербурга.

Прибыльное предприятие получило широчайшее распространение. По примеру трактиров для имущих открывались кабаки для «работного люда», где за незначительную плату или под залог можно было общим черпаком зачерпнуть из стоявшего посреди помещения огромного чана густого пива и через минуту почувствовать, что лучше проклятого гибельного Петербурга – города в России нет. Один из таких кабаков «Петровское кружало» находился в начале будущего Невского проспекта, вблизи Морского рынка. Обычным развлечением посетителей таких заведений были «великие драки» с увечьями и смертями.

Через двести лет популярнейшая адресная и справочная книга «Весь Петроград на 1916 год» издательства А. С. Суворина приглашала посетить 1556 трактиров и 191 ресторан, перечисляя названия, адреса и фамилии хозяев гостеприимных заведений. Было чем вскружить головы заезжим провинциалам, разносившим по России сомнительную молву о легкой доступности роскошной и безбедной столичной жизни.

Первое упоминание об Охтинском пороховом заводе относится к 1715 году, когда Петр I распорядился устроить на реке Охте пороховые мельницы. Острую нужду в порохе поддерживала длившаяся вот уже полтора десятилетия Северная война, а создание мощного русского флота и артиллерии обещало постоянные и крупные заказы в будущем.

Уже с середины XVIII века завод стал крупнейшим промышленным предприятием Петербурга – по тем временам хорошо оснащенным и в достаточной степени механизированным за счет водной энергии, регулируемой собственной плотиной на реке Охте. Однако это не исключало частые и довольно многочисленные жертвы, вполне допустимые, как считалось, на таком опасном производстве. Взрывы бывали столь значительны, что порой уничтожали производственные корпуса и представляли угрозу для местного населения.

В 1870 году на Пороховском кладбище на деньги, собранные рабочими завода, по проекту архитектора Р. Р. Марфельда был воздвигнут памятник всем погибшим от взрывов. Мощный стилизованный каменный крест на сложном многоступенчатом основании до сих пор служит иллюстрацией к горьким предупреждениям старинной частушки.

История трамвайного движения в Петербурге начиналась чуть ли не драматично. Уже полтора десятилетия во многих крупных городах России успешно ходили вагоны на электрической тяге, а в столице государства Городская дума никак не могла преодолеть договорного права акционерного общества конно-железных дорог на перевозку пассажиров в черте города. Однажды отцы города пошли на хитрость и разрешили электротехнической фирме инженера М. М. Подобедова наладить трамвайные перевозки в зимнее время по льду Невы. Договора с владельцами конки это не нарушало, но популярность трамвайного перевоза оказалась столь велика, что, опасаясь потерять доходы, акционеры конно-железных дорог подали в суд. Правда, дело проиграли, так как трамвай ходил не по улицам, как это было предусмотрено в договоре.

Только в 1907 году, по окончании срока действия злополучного договора, началось победное движение трамвая в Петербурге. Первые маршруты протянулись от Адмиралтейства через Николаевский (ныне Лейтенанта Шмидта) мост к Большому проспекту Васильевского острова, от Невского проспекта по Садовой улице до Покровской (ныне Тургенева) площади и от Адмиралтейства по Невскому проспекту до Знаменской (ныне Восстания) площади.

Ленинградский трамвай

В настоящее время в Петербурге более 60 трамвайных маршрутов. Сегодня Петербург считается самым «трамвайным» городом мира. Но это не снимает ни остроты, ни сложности проблемы трамвайных перевозок. Спешащим горожанам трамвай всегда кажется и медлительным, и тесным, и неуклюжим.

Исключительным постоянством отличается отношение горожан к своей футбольной команде. Изредка ею восхищаются, то и дело ее поругивают, но в том и другом случае ее по-своему любят и на нее надеются. С 1931 года «Зенит» представлял ленинградский футбол в высшей лиге. Дважды в 1944 и 1999 годах «Зенит» становился счастливым обладателем Кубка страны по футболу. Но в основном его преследовали неудачи. Болельщики огорчались, досадовали, раздражались. Распевали частушки. Правда, в 1984 году «Зениту» удалось стать чемпионом страны, наспех согреться в лучах славы и гальванизировать в душах болельщиков самые невероятные надежды и ожидания. Надежды не оправдались, и из глубин услужливой памяти вновь на свет Божий была извлечена злополучная частушка.

Типовое проектирование в строительстве городов петровской и послепетровской Руси возникло в самом начале XVIII века. Бурное экономическое развитие потребовало принципиально нового подхода к строительству городов. И если в допетровское время на Руси сначала строили дома, которые затем объединялись дорогами, отчего уличная сеть приобретала криволинейные беспорядочные очертания, то новые города XVIII века начинались с пробивки будущих улиц, вдоль которых нарезались участки для застройки. Строительство строго регламентировалось. Город становился регулярным.

Появились первые типовые («образцовые») проекты домов для «подлых», «именитых» и «зело именитых». Их разработали петербургские архитекторы Д. Трезини и Ж. Б. Леблон. За незначительную плату проекты выдавались застройщикам для обязательного исполнения. Для того времени это был прогрессивный принцип строительства. Петербургские архитекторы уже тогда оперировали не только участками земли, но и огромными пространствами улиц, набережных, городов. Впоследствии этот принцип распространился и на общественные сооружения. В 1780-х годах в Петербурге были выстроены семь однотипных мостов через Фонтанку, два из которых – Старо-Калинкин и Ломоносова – сохранились до сих пор.

Старо-Калинкин мост

В 1768 году была организована Комиссия для устройства городов Санкт-Петербурга и Москвы, в обязанности которой вменялось создание «всем городам, их строению и улицам специальных планов, по каждой губернии особо». Комиссия, основанная в самом начале царствования Екатерины II, с ее смертью существование прекратила, но успела перепланировать 416 городов из 497, существовавших в то время в России. И первым провинциальным городом в этом длинном ряду была Тверь.

В своей работе Комиссия опиралась на полувековой опыт петербургского зодчества, что, естественно, не могло не сказаться на первых проектах губернских городов. Проект планировки Твери 1768 года предполагал знакомую нам схему трехлучевой застройки, регламентацию высоты зданий, которая, как и в столице, повышалась от периферии к центру, деление на кварталы, строительство «сплошною фасадою» и т. д.

Более того, примененный в Твери принцип строительства за государственный счет с последующей передачей зданий частным владельцам позволил осуществить в полной мере весь план, чего, как известно, в Петербурге удавалось добиться далеко не всегда и не сразу.

Интересно отметить, что мгновенная фольклорная реакция на внешнюю схожесть столицы и провинциального города имеет на Руси давнюю традицию. С далеких допетербургских времен подобной схожестью гордились, например, ярославцы. До сих пор в Ярославле бытует пословица: «Ярославль-городок – Москвы уголок».

В старом Петербурге рынков было так много, что порою они занимали огромные кварталы и даже целые улицы. Не случайно в XIX веке одна из них имела два названия: официальное – Садовая – и неофициальное – улица рынков. Они тянулись едва ли не сплошным коридором от Гостиного двора до Лоцманского рынка в самом устье Фонтанки. Государственная монополия на торговлю нанесла серьезный урон рыночному промыслу. Рынки сохранились, но их стало гораздо меньше. Сохранился и старейший из этих рынков – ровесник города Сытный.

Он был расположен на Троицкой площади рядом с гостиным двором, таможней, посольским приказом, домами царских приближенных, церковью, Домиком Петра I – всем тем, что составило ядро будущей столицы Российской империи. Рынок назвали Обжорным, что целиком отвечало его основной функции обеспечить городской спрос на продукты питания. Но кроме того рынок служил местом казней и публичных наказаний, которые производились постоянно и всенародно для устрашения строптивых и непокорных.

В 1710 году рынок сгорел. Через год его восстановили, но уже на новом месте, в целях пожарной безопасности подальше от городских построек, и присвоили более благозвучное название – Сытный. Он пользовался популярностью у петербуржцев, но имел и печальную известность: на рынке продолжались казни, со временем превратившиеся в политические расправы.

Особенно жестокая расправа произошла 27 июня 1740 года во времена Анны Иоанновны и ее фаворита герцога Курляндского Э. И. Бирона. Казнили кабинет-министра А. П. Волынского и его «конфидентов» П. М. Еропкина и А. Ф. Хрущова.

Артемий Петрович Волынский родился в 1689 году. Потомственный дворянин, он начал службу государству еще при Петре I. Одно время был дипломатом в Константинополе, губернатором в Астрахани и Казани, а с 1738 года – кабинет-министром Анны Иоанновны. Волынский выступил с проектом «О поправлении государственных дел», но был обвинен в государственной измене и после жестоких пыток обезглавлен на эшафоте Сытного рынка.

Казнь Волынского потрясла Петербург. Это потрясение оставило глубокий след в фольклоре. И когда распространился слух о том, что в Иркутском остроге отсиживает срок за «чародейство» некий Волынский (на самом деле однофамилец «жертвы Бирона»), появилась легенда о специально изготовленной кукле.

Казни на Сытном рынке продолжались весь XVIII век, а в XIX веке они стали символическими: перед толпой народа над обвиняемыми преломлялись шпаги, зачитывались приговоры и т. д. Затем эти варварские церемонии перенесли на Семеновский плац.

А Сытный рынок, время от времени благоустраиваясь, продолжал существовать. В 1910 году известный петербургский архитектор М. С. Лялевич выстроил на рынке торговый корпус, который исправно служит и в настоящее время.

Историческая память петербуржцев начинается не с 1703 года, потому что строила и заселяла Петербург вся страна.

Согнанные практически из всех губерний тогдашней России, «работные люди» приносили с собой и бережно сохраняли местные обычаи и привычки, песни и говоры, имена и названия. Они хранили легенды, подсознательно стараясь сберечь в них собственную историю и укрепить родовые корни.

Одна из таких легенд связывает название петербургской Коломны с городом на Оке в шести километрах от устья Москвы-реки, упоминаемым в русских летописях с 1177 года и входившим в состав Московского государства с 1307 года. Видно, помнили этот город бывшие коломенские мужики, если даже в начале XX века, в 1908 году, когда с левого берега Фонтанки на территорию Коломны перенесли мраморную верстовую пирамиду, потомки тех самых мужиков не преминули назвать ее «коломенской верстой».

Во все времена и во всех странах столицы манили к себе молодых людей. Одни приезжали с честолюбивыми намерениями добиться славы, карьеры, богатства. Другие – просто поправить свои денежные дела. Но столица не ко всем оказывалась благосклонной. И тогда одни опускались на дно и пополняли армию деклассированных элементов. Другие плыли по течению, не думая уже о богатстве и заботясь только о куске хлеба. Они становились лакеями, разнорабочими, грузчиками, землекопами. Но были и те, кто, столкнувшись с жестокой нуждой, не имея ни постоянной работы, ни крыши над головой, однажды произносили: «Сыт по горло» – и возвращались в свои деревни. Это, правда, не останавливало новых искателей счастья, и поэтому тех, кто «напитирился», становилось все больше и больше.