Генеральный штаб вот уже почти два столетия является неотъемлемой составляющей любой серьезной армии. В России начала ХX века он комплектовался исключительно выпускниками Николаевской академии Генерального штаба, пополнявшими особую замкнутую элитную корпорацию – корпус офицеров Генерального штаба, которые, наряду с выпускниками других военных академий, были наиболее образованной частью русского офицерского корпуса. В военное время они занимались разработкой операций, управлением войсками и обеспечением их взаимодействия на театре военных действий, вопросами мобилизации и организации войск, разведкой и контрразведкой, снабжением и т. д.

В поздней Российской империи, где грамотной была примерно четверть жителей, а высшим образованием обладали лишь до 136 тысяч человек (на 1913–1914 годы), или 0,08% населения, генштабисты ценились особо. Окончание академии открывало широкие карьерные возможности перед обычными армейскими офицерами, не имевшими знатного происхождения и сильных покровителей. Это были готовые кандидаты на высшие командные и штабные должности. Накануне Первой мировой войны корпус офицеров Генштаба составлял около 2% русского офицерства, но среди обладателей высших чинов и должностей процент генштабистов был совершенно иным. Выпускниками академии были 56,8% генералов, а по должностному положению – 78,4% командиров корпусов, 65,7% начальников пехотных дивизий, 82,3% начальников кавалерийских дивизий. И в этом нет ничего удивительного. Служба по Генеральному штабу давала ощутимые карьерные преимущества. Генштабист получал чин капитана на десятом–двенадцатом году службы, тогда как офицер армейской пехоты – на двенадцатом–восемнадцатом. В подполковники генштабист мог выйти на тринадцатом году службы, а пехотный офицер – на двадцатом. Полковником генштабист становился через 18–20 лет, тогда как большинство армейцев вообще не достигало этого чина. Блестящие карьерные перспективы привлекали честолюбивых офицеров, учеба в академии давала основательную подготовку и значительно расширяла кругозор, а последующая служба по линии Генерального штаба подкрепляла полученные знания практическим опытом.

Элиту в войсках закономерно не любили. Армейским офицерам претило ее высокомерие и оторванность от строевой службы, они считали генштабистов выскочками и карьеристами, презрительно называли «моментами». Это прозвище принято объяснять частым употреблением генштабистами таких фраз, как «момент для атаки», «поймать момент» и т. п. Однако нельзя исключать и игры слов, характеризующей быстрое продвижение офицеров Генштаба по службе.

Была зависть, но было и восхищение.

Советский генерал А. И. Черепанов вспоминал:

Отчасти это было справедливо. Как организовать бой, спланировать операцию, рассчитать все необходимое для перевозки из точки А в точку Б армейского корпуса, сколько потребуется снарядов для прорыва фронта, что написать в приказе, каковы группировка и намерения противника – все это входило в компетенцию генштабистов, «друидов с белыми аксельбантами», как их однажды назвал Маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников, выпускник академии 1910 года. Непосвященным могло казаться, что в грамотных руках этих офицеров действительно творилась магия – красивые стрелки на картах превращались в перемещавшиеся на огромных пространствах армии и фронты. Без таких специалистов с их «магией» невозможно было создать ни одну правильно организованную армию эпохи Первой мировой и Гражданской войн.

Генштабистов ценили и старались привлекать на службу и красные, и белые, и руководители национальных государств, возникших на руинах старой России. Генштабисты сыграли важнейшую роль в создании и укреплении противоборствовавших вооруженных сил, причем около трети из них успели послужить в нескольких враждующих армиях.

Важно подчеркнуть, что принадлежность к корпусу офицеров Генерального штаба формировала кастовость, корпоративное чувство генштабистов, которые поддерживали друг друга в разных жизненных и служебных ситуациях. Эта взаимовыручка сохранялась и в советских условиях. На страницах книги читатель встретит немало ее проявлений.

Итак, окончание академии в старой России практически гарантировало быструю военную карьеру, но поступить в нее и успешно окончить было крайне сложно.

Накануне Первой мировой войны численность слушателей академии составляла 314 офицеров, а на геодезическом отделении обучались не более 7 человек. Поступление проходило в два этапа: сначала письменные экзамены при штабах военных округов (тактика, политическая история, география, русский язык, верховая езда), а затем устные вступительные испытания непосредственно при академии в Санкт-Петербурге (строевые уставы, артиллерия, фортификация, математика (арифметика, начальная алгебра, геометрия, прямолинейная тригонометрия), военная администрация, политическая история, география, топографическое черчение, русский и иностранный языки). Отсев был очень жестким. На подготовку и сдачу вступительных экзаменов у офицеров уходил год напряженного труда. Менее трудны были экзамены для тех, кто ранее овладел военно-техническими специальностями, – артиллеристов, инженеров – либо обучался в гражданских учебных заведениях технического профиля (например, будущий вождь Белого движения на Юге России генерал П. Н. Врангель окончил до академии Горный институт).

Основной курс обучения в академии был разделен на два годичных класса (младший и старший) и состоял из теоретических и практических занятий. Главными предметами являлись тактика, стратегия, военная администрация, военная история, военная статистика, геодезия; вспомогательными – русский язык, сведения по части артиллерийской и инженерной, политическая история, иностранные языки. Что касается иностранных языков, то изучение как минимум одного из них являлось обязательным, два других можно было изучать по желанию. Преподаватели обладали достаточной квалификацией, некоторые совмещали преподавание со службой в Главном управлении Генерального штаба (ГУГШ). В летний период после младшего класса проходили верховые глазомерные съемки в окрестностях Петербурга, дававшие слушателям некоторый отдых на природе. После старшего класса летом проводились полевые поездки в окрестностях столицы, в ходе которых приходилось решать те или иные задачи.

Оценки за сдачу предметов выставлялись по двенадцатибалльной шкале: отлично – 12 баллов, весьма хорошо – 10–11 баллов, хорошо – 8–9 баллов, удовлетворительно – 6–7 баллов, посредственно – 4–5 баллов, слабо – 1–3 балла. Для перехода в старший класс необходимо было получить в среднем не менее 9 баллов, но по отдельному предмету – не менее 7. В геодезическом отделении требования были те же, что и в общем, однако по специальным предметам нужно было иметь не менее 8 баллов. Те же критерии использовались при оценке учебы в старшем классе, также в расчет принималась успеваемость по тем предметам младшего класса, которых в старшем классе уже не было. Офицеры, получившие по окончании старшего класса в среднем не менее 10 баллов и не имевшие неудовлетворительных оценок, считались окончившими курс по первому разряду и зачислялись на дополнительный курс. Те, кто получил менее 10 баллов, считались окончившими академию по второму разряду и отчислялись в свои части.

С 1869 года для совершенствования практических навыков будущих генштабистов был учрежден дополнительный курс, первоначально длившийся полгода. В 1909 году его продолжительность была увеличена до девяти месяцев. До 1897 года к Генеральному штабу причисляли всех офицеров, окончивших дополнительный курс, и лишь позднее стали отбирать лучших. На дополнительном курсе слушатели самостоятельно разрабатывали три темы: по военной истории, по военному искусству и по стратегии. По итогам нужно было сделать краткий доклад перед специальной комиссией, после которого выставлялись итоговые баллы как за письменную тему, так и за устный доклад. Между слушателями академии существовала острая конкуренция, связанная с рейтинговой системой оценок. Нередко отсев происходил из‑за случайного стечения обстоятельств, например по болезни.

Слушатели, получившие за дополнительный курс в среднем 10 баллов и не менее 7 баллов по каждому предмету, считались окончившими академию по первому разряду, получали право ношения серебряного академического нагрудного знака и право на четырехмесячный отпуск. Выпускники распределялись по военным округам для прохождения штабного ценза, причем первые десять офицеров в выпуске имели право назначения на вакансии в Петербургском военном округе. За каждый год обучения требовалось прослужить полтора года в военном ведомстве. Исходя из наличия вакансий, окончившие академию по первому разряду причислялись к Генеральному штабу и позднее (после испытаний в штабах военных округов, а также цензового командования ротой, эскадроном или сотней), по мере открытия вакансий, переводились в него. Получившие в среднем менее 10 баллов, но не менее 7 по каждому предмету, считались окончившими по второму разряду. Прочие отчислялись из академии.

Выпускники, имевшие самые высокие баллы в выпуске, награждались медалями: золотой (при наличии полного числа баллов (12) по всем предметам); большой серебряной (при наличии полных баллов по всем предметам, кроме политической истории, военно-морского дела, иностранных языков, а по этим предметам – не менее 11), малой серебряной (при наличии не менее 11 баллов по всем предметам, кроме политической истории, военно-морского дела, иностранных языков, а по этим предметам – не менее 10); имена лучших офицеров выпуска заносились на почетные доски. Золотую медаль за всю историю академии получили лишь двое – будущие генералы М. И. Драгомиров и М. Р. Шидловский. Будущие генералы – участники Гражданской войны Л. Г. Корнилов, А. Ф. Редигер, А. М. и В. М. Драгомировы, В. Ф. и Е. Ф. Новицкие были награждены малой серебряной медалью.

За успехи в учебе выдавались денежные премии: с капитала, собранного в память генерал-лейтенанта А. Н. Леонтьева, – офицеру дополнительного курса, наилучшим образом исполнившему стратегическую задачу (третью письменную тему); с капитала имени генерал-лейтенанта Г. А. Леера, пожалованного в ознаменование 35-летия его профессорской деятельности великим князем Николаем Константиновичем, – в пособие одному из первых учеников академии на поездку за границу для усовершенствования научного образования, а если в поездке надобности не встречалось, то за лучшее сочинение по военным наукам; с капитала имени генерал-адъютанта Н. Н. Обручева – офицеру дополнительного курса, оказавшемуся вторым по достоинству выполнения стратегической задачи; с капитала имени генерал-майора А. А. Зейфарта – офицеру дополнительного курса за лучшие по верности и выразительности съемки и кроки, исполненные в старшем классе.

Курс обучения в академии, в особенности до Русско-японской войны, характеризовался теоретизмом и оторванностью от практической службы. Учебная программа превышала нормальные возможности восприятия такого объема информации. Широко практиковалось зазубривание огромного массива ненужных данных. Например, получили известность и высмеивались слушателями так называемые «рыбьи слова» – формулировки, которые нужно было воспроизвести слово в слово на экзамене.

После неудачной Русско-японской войны генштабисты оказались среди главных сторонников преобразования армии. Позорное поражение на Дальнем Востоке побудило ряд педагогов искать новые формы обучения, корректировать учебные курсы, приблизить их к нуждам армии и задачам, которые предстоит решать выпускникам в мирное и военное время. Однако нововведения приживались медленно. Решительный пересмотр учебных курсов произошел лишь в 1910 году.

Основным идеологом-реформатором выступил молодой преподаватель академии профессор полковник Н. Н. Головин, получивший поддержку начальника академии генерала Д. Г. Щербачева и великого князя Николая Николаевича (младшего). Ранее Головин побывал во Франции, откуда возвратился с идеей перенесения опыта французской Высшей военной школы на русскую почву. Головин стал горячим сторонником прикладного метода обучения, в котором основной упор делался на решение тактических и стратегических задач на картах. Слушатели делились на две группы, между которыми происходила военная игра. Отрабатывались задачи по наступлению, обороне, преследованию, отступлению. Проверялась организация службы разведки, связи, снабжения. Слушатели брали на себя роль командира, начальника штаба, начальников оперативного, разведывательного, общего отделений, начальника снабжений. Как правило, задачи отрабатывались на примере сражений Русско-японской войны. «Начальник штаба» составлял докладную записку, в которой предлагалось решение по операции. «Начальник отряда» принимал решение. «Начальник оперативного отделения» составлял боевой приказ. Прочие «начальники» составляли документацию и отдавали распоряжения по организации разведки, связи, снабжения. В ходе игры давались дополнительные вводные. Так отрабатывалось реальное взаимодействие штабного коллектива в боевой обстановке. После окончания игры проводился разбор.

Головин стал лидером неформального кружка борцов с традиционализмом и обскурантизмом. В его состав накануне Первой мировой войны входили молодые профессора и преподаватели академии: сам Головин, а также А. К. Келчевский, А. А. Незнамов, Н. Л. Юнаков, В. А. Черемисов, А. А. Балтийский, Б. В. Геруа, А. Ф. Матковский, П. И. Изместьев, В. З. Савельев, А. И. Андогский. Специальная дисциплина под названием «Служба Генерального штаба» начала преподаваться в академии лишь в 1911/12 учебном году. Целью этого курса было приближение академической программы к практике службы генштабистов, но особого эффекта нововведение в остававшиеся два предвоенных года не произвело.

Группа Головина столкнулась с противодействием со стороны старых профессоров академии и их сторонников, причем противники Головина в итоге взяли верх. В частности, интригами против группы Головина прославился будущий видный военный специалист РККА М. Д. Бонч-Бруевич, связанный с военным министром В. А. Сухомлиновым. Бонч-Бруевич распускал слухи о том, что участники кружка плетут заговор, и даже назвал их «младотурками» (по наименованию группы турецких офицеров, организовавшей в 1908 году вооруженный переворот в Османской империи). И хотя ни о каком заговоре на самом деле речи не шло, накануне Первой мировой войны участников кружка уволили из академии, был снят с должности и генерал Щербачев. Между тем политической составляющей в деятельности кружка не было, а сторонники Головина прекрасно проявили себя на фронтах Первой мировой войны.

Профессорско-преподавательский состав на протяжении десятилетий почти не менялся. Это был особый мир, запоминавшийся слушателям на всю жизнь. Одним из старейших профессоров был Борис Михайлович Колюбакин, читавший курсы тактики и истории военного искусства. Как вспоминал генерал П. Н. Шатилов (выпуск 1908 года), Колюбакин

Генерал Б. В. Геруа (выпуск 1904 года) характеризовал Колюбакина следующим образом:

По свидетельству полковника Д. Н. Тихобразова (выпуск 1913 года),

Колюбакин был видным военным историком, членом Русского военно-исторического общества и одним из инициаторов создания художником-баталистом Ф. А. Рубо знаменитой панорамы «Бородино», а также официальным консультантом Рубо в период работы над панорамой. При этом слушатели не считали его выдающимся педагогом. Б. А. Энгельгардт (выпуск 1903 года) отмечал: «К сожалению, Колюбакин не был талантливым лектором, способным захватить всю аудиторию и держать ее в напряженном внимании».

Другим живым свидетелем истории академии был профессор Григорий Григорьевич Христиани. По характеристике генерала В. Н. Касаткина (выпуск 1911 года), «швед по происхожд[ению], человек четкий и аккуратный». Это был худощавый человек с небольшой седой бородкой и усами. По свидетельству Маршала Советского Союза Б. М. Шапошникова (выпуск 1910 года), «хотя и скучный был предмет военная статистика, но Христиани читал его с полным знанием дела и очень доходчиво». Генерал П. С. Махров (выпуск 1907 года) вспоминал о Христиани:

По мнению Д. Н. Тихобразова, Христиани «имел репутацию очень требовательного человека и объемом своего курса военной статистики и своей строгостью нагонял на многих коллег немалый страх». Колюбакин и Христиани будут сопровождать нас на протяжении всей книги, так что к ним мы еще не раз вернемся.

Выдающимся военным топографом и астрономом, обладавшим международной известностью, был профессор В. В. Витковский. Он столь глубоко увлекался наукой, что даже собственный дом назвал «виллой Геодезия», а рядом разбил аллею, ориентированную вдоль Пулковского меридиана. Заслуги Витковского признавались и в советское время, тем более что он в 1918 году не покинул Петроград и, в отличие от коллег по академии, остался в Советской России. Скончался он в 1924 году. В 1920‑е – начале 1930‑х годов в Ленинграде при Доме инженеров действовал топографо-геодезический кружок по увековечению памяти Витковского, который позднее был объявлен контрреволюционным. Именем генерала ныне названа улица в Санкт-Петербурге. Витковский отличался снисходительностью к слушателям и не ставил низких баллов, поскольку, по непроверенным сведениям, один из офицеров, получивших у него низкий балл, застрелился.

Настоящим патриархом академии был заслуженный преподаватель съемки и черчения генерал А. А. Зейфарт, преподававший эти дисциплины ни много ни мало с 1857 года. «Великий инквизитор „штрихоблудия“» – так его метко охарактеризовал Б. В. Геруа за мелочное внимание к штриховке карт. Ко времени увольнения Зейфарта со службы по болезни в 1917 году через него прошло около 60 академических выпусков. Генерал бодрился и даже гордился тем, что, несмотря на преклонный возраст, не пропускал ни одного часа занятий.

Несомненно талантливыми и относительно молодыми профессорами предвоенной академии были В. Г. Болдырев, Б. В. Геруа, М. А. Иностранцев и А. К. Келчевский.

Вполне искреннее свидетельство о характере своей службы в академии привел в показаниях по делу «Весна» бывший преподаватель верховой езды В. Ф. Менжинский:

Думается, такие взгляды были распространены среди преподавателей.

18 июля 1914 года приказом по академии занятия были прекращены ввиду общей мобилизации, а на следующий день Российская империя вступила в ставшую для нее роковой Первую мировую войну.

Несмотря на то что слушатели отучились год или два, их отчислили в свои части нести строевую службу на передовой. На фронт отправились и преподаватели. В дальнейшем прекращение учебного процесса в академии было признано серьезной ошибкой.

Один из слушателей, впоследствии полковник П. К. Ясевич вспоминал:

Некоторые из назначенных на фронт преподавателей не имели боевого опыта и заметно волновались. Профессор М. А. Иностранцев зафиксировал эти свои переживания:

Управление зданиями, имуществом и сокращенным личным составом академии было возложено на старшего из оставшихся генералов. 14 августа 1914 года временно исполняющим должность начальника академии был назначен 79-летний генерал-лейтенант А. А. Зейфарт, прослуживший в академии 57 лет. Однако ввиду болезни Зейфарта академию вместо него с того же числа временно возглавлял следующий по старшинству генерал-лейтенант В. В. Витковский (официально в должности он считался с 22 февраля 1915 года). Для потребностей эвакуационного госпиталя имени наследника цесаревича Алексея Николаевича академия освобождала правую половину своего здания на Суворовском проспекте, залы конференции (коллегиального руководящего органа академии из администрации и преподавателей) и аудитории младшего класса.

По воспоминаниям профессора Витковского,

Унылую повседневность полузакрытого учебного заведения несколько разнообразили поступавшие в библиотеку описания боевых действий, наставления, карты и схемы. Иногда отмечались торжественные события. Так, 6 мая 1915 года на благодарственном молебствии в Суворовской церкви по случаю дня рождения императора весь административный состав академии присутствовал в форме военного времени при орденах. Но в обычной жизни старых профессоров мало что изменилось: например, Б. М. Колюбакин, как в мирное время, отпуск провел в Крыму.

27 сентября 1915 года Витковского сменил генерал-лейтенант Г. Г. Христиани. Подводя итог своей деятельности в 1914–1915 годах, Витковский отмечал:

Из такого рода бытовых мелочей и складывалась академическая жизнь в первые годы войны.

К октябрю 1917 года в русской армии насчитывалось от 307 до 320 тысяч офицеров, среди которых до 260 тысяч составляли офицеры военного времени (из них многие впервые взяли в руки оружие в годы Первой мировой войны). Схожий процесс, обусловленный ростом численности воюющей армии, наблюдался в военной элите страны – среди офицеров, прошедших подготовку в Императорской Николаевской военной академии и служивших по Генштабу.

Накануне войны руководство русской армии не предполагало, что в военное время может возникнуть дефицит кадров Генерального штаба. Существовал резерв подготовленных офицеров, в который входили преподаватели военных училищ и академии, служащие центральных учреждений, а также выпускной курс академии. Тем не менее нехватка генштабистов стала заметной уже в 1914 году. В докладе по штабу Верховного главнокомандующего 16 декабря 1914 года генерал-квартирмейстер Ставки генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов писал:

Поначалу проблему пытались решить бюрократически – посредством изменения правил прохождения службы. Начались массовые причисления к Генштабу и переводы в него ранее обучавшихся. В 1915 году были досрочно переведены в Генеральный штаб ранее причисленные к Генштабу офицеры выпусков 1912–1914 годов, причислены и переведены в Генеральный штаб обер-офицеры, окончившие академию по второму разряду в 1912–1914 годах, причислены к Генеральному штабу офицеры, переведенные на дополнительный курс академии в 1914 году (то есть окончившие два класса; они считались выпуском 1915 года). Обязательную для штаб-офицеров Генштаба двухгодичную практику командования полком сократили до годичной. В мае 1915 года офицерам, выдержавшим предварительные экзамены в академию в мирное время, разрешили переходить на штабную службу без специальной подготовки. Несмотря на эти меры, нехватка кадров по-прежнему ощущалась.

Начальник штаба 10‑й армии генерал-майор И. И. Попов писал исполняющему должность генерал-квартирмейстера Ставки генерал-майору М. С. Пустовойтенко 13 февраля 1916 года:

В мае 1916 года около 50% должностей старших адъютантов дивизионных штабов замещали обычные строевые офицеры (известны случаи назначения на эти должности офицеров, вообще не имевших отношения к службе в армии до войны), начальниками штабов дивизий становились капитаны, хотя и с академическим образованием, но не пробывшие в обер-офицерских чинах достаточно времени. Постепенно генштабистов не оставалось и на обер-офицерских должностях в корпусном звене.

С фронтов в Ставку поступали тревожные телеграммы. Например, начальник штаба Западного фронта генерал-лейтенант М. Ф. Квецинский телеграфировал генерал-квартирмейстеру Ставки 24 декабря 1916 года:

При этом в декабре 1916 года было принято решение о формировании 57 новых дивизий, для которых, соответственно, требовались квалифицированные штабные работники.

К началу 1917 года армия нуждалась уже в 1329 офицерах Генерального штаба, а реально генштабистов и офицеров, причисленных к штабам, насчитывалось только 765 человек. Некомплект составлял 564 офицера, или 42,4%. В результате к началу июля 1917 года офицеры, окончившие академию до 1912 года, занимали уже старшие должности в штабах фронтов и армий, а на должностях начальников штабов дивизий оказывались окончившие академию в 1914 году. Требовалось возобновить подготовку кадров в академии, причем как можно скорее.

Понимание необходимости отказаться от условностей и обеспечить экстренный выпуск сотен генштабистов по сокращенной программе пришло к военному руководству империи не сразу. В докладе по штабу Верховного главнокомандующего от 16 апреля 1916 года отмечалось, что офицерами Генерального штаба замещены только 50% положенных должностей, еще 30% замещали причисленные к Генштабу и 20% составляли офицеры без подготовки, лишь выдержавшие экзамены для поступления в академию. Служба по Генштабу в ходе войны в сочетании с ускоренной теоретической подготовкой могли дать хороший результат. В докладе отмечалось, что для открытия академии не требовалось ослаблять действующую армию, поскольку в Петрограде оставались профессора В. В. Витковский, Б. М. Колюбакин, Н. П. Михневич, А. З. Мышлаевский, Г. Г. Христиани. Однако считалось, что академию непременно должен возглавить генерал – участник войны. Предлагалось открыть академические курсы военного времени, которые могли лишь дать право их выпускникам в будущем поступить в академию без экзаменов. Позднее, однако, от этих принципов пришлось отказаться.

Готовить кадры предполагалось либо в самой академии в Петрограде, либо в особых школах на театре военных действий, чтобы не отвлекать генштабистов-фронтовиков (этот вариант предлагал генерал Н. Н. Головин).

Весной 1916 года Ставка запустила механизм подготовки к открытию академии. Материалы доклада Ставки 18 апреля были доложены начальником штаба Верховного главнокомандующего генерал-адъютантом М. В. Алексеевым военному министру, генералу от инфантерии Д. С. Шуваеву, который его одобрил. Начальнику Генерального штаба генералу от инфантерии М. А. Беляеву было поручено представить соображения по проекту. Разработка положения по распоряжению ГУГШ была возложена на исполняющего должность начальника академии генерал-майора В. Н. Петерса (с осени 1916 года он стал Камневым, таким образом переведя прежнюю фамилию с латыни). Петерс-Камнев вступил в должность начальника академии 4 августа 1916 года на основании Высочайшего приказа от 20 июля, сменив генерала Христиани.

8 июля 1916 года Петерс представил первоначальный проект академических курсов военного времени, который, после одобрения военным министром, 12 июля был доложен генералу М. В. Алексееву.

Согласно учебному плану, три лекции читались с 9 до 12 часов, после часового перерыва, с 13 до 15, читались еще две лекции, а с 15 до 18 проводились практические занятия.

По одному из первоначальных проектов на курсы вызывались все слушатели младшего класса 1913/14 года обучения (таковых к июню 1916 года оставалось не более 79 человек), кроме того, в течение трех предвоенных лет младший класс прошли, а затем были отчислены из старшего 9 офицеров; также вызывались 30 (затем 50) офицеров из числа выдержавших предварительные письменные экзамены при военных округах в 1914 году (из 826 сдававших экзамены их выдержали 420 человек[2]). По 30 офицеров ожидались с фронтов Европейской России и 20 – от Кавказской армии. Всего принимали не более 110 офицеров. Каждый класс должен был длиться пять месяцев, затем в течение двух месяцев предполагалась практика. Открытие академических курсов военного времени готовилось в спешке и было намечено на 1 августа 1916 года. Для слушателей предполагалось устроить общежитие на 100 человек, желающим им воспользоваться требовалось взять походные кровати. Первый выпуск предполагался 1 января 1917 года; к 1 августа 1918 года намечалось выпустить 400 офицеров, которые после войны должны были сдать темы дополнительного курса.

Будущий слушатель академии штабс-капитан В. М. Цейтлин записал в дневнике 15 июля 1916 года: «Из числа выдержавших предварительный экзамен в академию требуют 50 человек от нашего фронта достойнейших, вот тут и разберись, кто же должен аттестацию и где будет выбор и отбор».

23 июля 1916 года в Петроград начали съезжаться слушатели, однако генерал Алексеев счел, что открытие курсов в августе ничего не даст штабной службе в сравнении с ноябрем и отнимет у фронта около 170 работников. 28 июля, за четыре дня до открытия, он распорядился перенести его на 1 ноября. Прибывшие в Петроград слушатели были вынуждены вернуться в свои части, причем многие в результате перестановок не попали в академию осенью и смогли поступить лишь на курсы 2‑й очереди в 1917 году.

К сентябрю 1916 года на 110 вакансий 1‑й очереди и столько же 2‑й очереди уже имелось 460 кандидатов, выдержавших перед войной экзамен в академию. Назначения выдавали фронтовые штабы. Академические истории некоторых офицеров, стремившихся на курсы и вынужденных преодолевать бюрократические препоны, удивительны. К примеру, штабс-капитан артиллерист И. А. Чернявский в 1910–1912 годах обучался в академии, однако по болезни был оставлен на второй год в старшем классе и вторично его прослушал в 1912/13 учебном году, затем был отчислен как не выдержавший экзамен по иностранной статистике, но с правом поступления в старший класс. Весной 1914 года Чернявский держал переводные экзамены в старший класс, причем ему были зачтены прежние баллы за полевые поездки. Попытку восстановиться прервала Первая мировая война. Чернявский участвовал в боевых действиях, был награжден несколькими орденами. Лишь в 1917 году ему довелось попасть в старший класс ускоренных курсов академии (не без сложностей, так как к тому времени он служил на преподавательской должности, а на курсы набирали офицеров с фронта), после чего Чернявский наконец был причислен к Генштабу и переведен в него. Академический путь растянулся у офицера на долгих семь лет.

30 сентября Алексеев вернулся к вопросу о программе курсов и сообщил военному министру о необходимости переработать проект. По его мнению, для младших должностей Генштаба «не требуется той широкой образовательной программы, которую наметил проект Военного министерства». При этом Алексеев был вполне согласен с идеей «скорее пополнить действующую армию офицерами, ознакомленными со службой Генерального штаба и подготовленными только к занятию младших должностей по Генеральному штабу».

К письму Алексеева прилагался проект, составленный 26 августа 1916 года бывшим начальником академии генерал-адъютантом Д. Г. Щербачевым, участвовавшим в пересоставлении учебных программ академии в 1910–1911 годах. Проект Щербачева поддержали ранее преподававшие в академии генералы Н. Н. Головин, А. К. Келчевский, А. А. Незнамов и В. А. Черемисов. Также прилагалась сводка дополнений и изменений, подготовленная штабами фронтов и Кавказской армии. Щербачев считал, что проект курсов получился неудачным в силу своей двойственности. С одной стороны, годичного курса было недостаточно для общего развития слушателей, с другой – он был избыточен для экстренной подготовки офицеров на младшие должности Генштаба. Тем более что их к тому времени часто занимали строевые офицеры без специальной подготовки. Для сравнения: во Франции аналогичные курсы по подготовке офицеров на младшие должности Генштаба длились всего четыре недели.

Проект курсов предусматривал обучение офицеров, прошедших младший класс академии либо выдержавших предварительные экзамены 1914 года или вступительный экзамен 1913 года, но не попавших в академию по конкурсу. Однако эти офицеры почти все уже служили в штабах, и их возвращение в армию после курсов не ликвидировало некомплект, а, наоборот, усугубляло его на время учебы. Лишь к 1 января 1918 года можно было рассчитывать на некоторое уменьшение некомплекта, поскольку тогда курсы должны были окончить офицеры, поступившие из строя. Однако к тому времени могла завершиться война.

Щербачев считал необходимым включить в программу обучения лишь безусловно необходимые предметы для службы в штабе корпуса. Он выступал за четырехмесячную подготовку без разделения на старший и младший классы. По проекту Щербачева учебный план должен был включать 348 часов занятий в течение трех месяцев, четвертый месяц учебы посвящался поездкам на фронты для ознакомления с работой офицеров Генерального штаба и осмотра позиций. Экзаменов предлагалось не проводить, а знания оценивать по итогам практических занятий.

В результате обсуждения были установлены новые сроки работы курсов. Для подготовительных курсов 1‑й очереди – два с половиной месяца, с 1 ноября 1916 года по 15 января 1917 года, для подготовительных курсов 2‑й очереди и дальнейших – трехмесячный срок, для старшего класса – пять месяцев; позднее была установлена продолжительность в семь месяцев (пять месяцев – теоретическая подготовка и два месяца – полевые практические занятия и экзамены). 18 февраля 1917 года особым повелением курс старшего класса 1‑й очереди был сокращен с семи до пяти месяцев.

27 октября 1916 года Военный совет утвердил «Положение об ускоренной подготовке офицеров в Николаевской военной академии в течение настоящей войны», высочайше утвержденное 30 октября и объявленное в приказе по военному ведомству.

Намечалось открытие 2,5‑месячных подготовительных курсов 1‑й очереди, 3‑месячных подготовительных курсов 2‑й очереди и, если понадобится, 3‑й очереди, а также старшего класса каждой из очередей. Целью подготовительных курсов была обозначена ускоренная подготовка строевых обер-офицеров к выполнению обязанностей офицеров Генерального штаба на младших должностях в полевых штабах действующих армий. Успешно окончившими подготовительный курс считались офицеры со средней отметкой 8 (и не менее 6 по каждому предмету). Предполагалось проведение выпускных экзаменов. Вольнослушатели не допускались (позднее, однако, это положение было изменено). В программу курсов включались

По окончании подготовительных курсов 1‑й очереди офицеры отправлялись в армию на замену уезжавших в академию на подготовительные курсы 2‑й очереди и в старший класс 1‑й очереди.

В старшем классе 1‑й очереди должно было завершаться обучение офицеров, прошедших в мирное время подготовку в младшем классе академии, а в старшем классе 2‑й и 3‑й очередей – тех, кто прошел через подготовительные курсы в военное время. Окончание курсов давало право на академический знак, причисление к Генштабу, а затем и перевод в него.

На подготовительные курсы 1‑й очереди распоряжением Ставки предполагалось командировать 220 офицеров из строевых частей действующей армии по выбору и под ответственность начальников дивизий: по два офицера от каждого армейского корпуса и по пять – от каждого гвардейского и кавалерийского. На курсы 2‑й очереди, открывавшиеся с 1 февраля 1917 года, намечалось командировать 125 желающих из числа привлеченных к исполнению вакантных должностей Генштаба в полевых штабах действующей армии, выдержавших в мирное время предварительные испытания в 1914 году или конкурсные экзамены в 1911–1913 годах. Основной задачей курсов было влить в полевые штабы выпускников старшего класса к 1 июля 1917 года, когда намечался период активных операций.

На развитие академии в 1916–1922 годах оказала большое влияние деятельность двух ее начальников, о которых необходимо рассказать подробно. Исполняющим должность начальника академии в 1916 году стал генерал-майор Владимир Николаевич Петерс (Камнев; 11 августа 1864 – 8 января 1938), выпускник академии 1894 года. Петерс позднее стал тестем создателя легендарной «Катюши» выдающегося военного инженера Г. Э. Лангемака, замужем за которым была дочь генерала Елена.

По слухам, назначение Петерса на должность начальника академии состоялось по протекции близкого ко двору авантюриста, князя М. М. Андронникова – человека из круга Г. Е. Распутина. По свидетельству генерала П. С. Махрова, Петерс-Камнев «известен был как хороший преподаватель тактики, отличный строевой офицер-администратор», который «отличался спокойным характером, работоспособность[ю], выдержкой, трудолюбием и справедливостью». Профессор М. А. Иностранцев вспоминал о своей поездке с Петерсом-Камневым в Ставку в конце 1916 года: «По существу, он был не дурной, не глупый и доброжелательный человек, но несколько легкомысленный и… весьма мало осведомленный об академической работе и целях».

Но, став начальником академии, Петерс-Камнев оказался не на своем месте. Ранее он занимал пост начальника Елисаветградского кавалерийского училища и теперь методы училища пытался перенести на академическую почву. По характеристике профессора М. А. Иностранцева,

Иностранцев вспоминал о попытке Петерса в целях улучшения качества лекций заставлять обучающихся повторить ранее сказанное лектором, что было оскорбительно для слушателей – заслуженных офицеров с боевым опытом.

Лихорадочно принявшийся за работу Петерс разработал первоначальный проект организации ускоренных курсов. Он набирал себе в академию деятельных помощников, в том числе добился возвращения преподававшего перед войной А. И. Андогского.

Исполняющий должность правителя дел полковник Александр Иванович Андогский (25 июля 1876 – 25 февраля 1931) оказался вторым по значимости лицом в академии и сразу приобрел большое влияние. Эта фигура стала ключевой в истории академии последнего периода ее существования.

Андогский происходил из потомственных дворян Новгородской губернии, родился в семье действительного статского советника, был высокообразованным человеком, обладавшим широким кругозором и гибкостью мышления. До академии Андогский окончил гимназию, юридический факультет Петербургского университета и сдал экзамен на офицерский чин при Павловском военном училище. Свою военную службу он начал в рядах лейб-гвардии Московского полка. Академию окончил в 1905 году первым в выпуске и был удостоен премии генерала А. Н. Леонтьева на военно-научную командировку за границу и премии генерала Г. А. Леера за лучшую третью (стратегическую) тему.

Андогский был не только гвардейским офицером и штатным преподавателем академии перед войной, он был близок к дому Романовых, поскольку преподавал военные науки князьям императорской крови Олегу и Игорю Константиновичам. Наряду с этим он был связан и с оппозицией правящей династии, в частности, состоял в переписке, а возможно, даже дружил с одним из лидеров оппозиции А. И. Гучковым.

Перу Андогского принадлежали несколько научных трудов: «Военно-географическое исследование Афганистана как района наступательных операций русской армии» (СПб., 1908) и «Служба связи в бою пехотного полка» (СПб., 1908; 1909; 1911). Последняя работа с 1909 года входила в программу академии в качестве учебного пособия.

С начала Первой мировой войны Андогский занимал пост старшего адъютанта оперативного отделения штаба 2‑й армии, участвовал в Восточно-Прусской операции. Злые языки возлагали на Андогского ответственность за разгром армии из‑за его доклада начальнику штаба армии с критикой плана операции. Участники событий отмечали, что командующий армией генерал А. В. Самсонов находился под влиянием Андогского и других офицеров Генштаба, настаивавших на решительном наступлении, что в итоге привело к окружению и разгрому.

Косвенное подтверждение этому содержит исследование генерала А. А. Зальфа, который резко критически отзывался о штабных работниках 2‑й армии. По его утверждению, старшие адъютанты штаба армии (подполковник Андогский, полковники С. Е. Вялов и Д. К. Лебедев)

Как бы то ни было, этот эпизод не повлиял на карьеру Андогского, который стал начальником штаба 3‑й гвардейской пехотной дивизии, а позднее командовал 151‑м пехотным Пятигорским полком.

Еще до войны Андогский начал готовить диссертацию на тему «Встречный бой» (утверждена 26 марта 1913 года). Однако защита была отложена, и несколько дополненный труд, с учетом опыта войны, он защитил только в 1917 году (диссертация была опубликована в Петрограде в мае 1918 года). В академии Андогский читал лекции по службе Генштаба и руководил практическими занятиями по инженерному делу, работая, по оценке начальника академии, с выдающимся успехом. Одновременно с академией Андогский преподавал во Владимирском военном училище, вел курсы тактики, топографии, службы Генштаба.

Как говорилось в аттестации от 9 мая 1916 года, выданной начальником 3‑й гвардейской пехотной дивизии,

По характеристике близко знавшего Андогского, хотя и конфликтовавшего с ним профессора М. А. Иностранцева, «это был человек умный, хитрый и очень ловкий, обладавший громадным честолюбием и очень большой семьей, ибо женился на разведенной, имевшей уже несколько детей, и прижил с нею еще детей».

По характеристике учившегося с Андогским в академии генерала П. С. Махрова,

Генерал Б. В. Геруа оставил такой отзыв:

Пожалуй, такая оценка наиболее точна.

Недоброжелатель Андогского генерал Н. Г. Володченко впоследствии писал:

Впрочем, думается, корыстолюбие Андогского в этой предвзятой оценке явно преувеличено. Вместе с тем дипломатические способности и оппортунизм Андогского не раз спасали академию и принесли ей неоценимую пользу.

Петерс-Камнев не обладал необходимой компетенцией, и бразды правления постепенно сосредоточились в руках Андогского. Последний быстро завоевал популярность у слушателей и оказался компромиссной фигурой для различных групп профессорско-преподавательского состава. С одной стороны, он ранее преподавал в академии и был достаточно современным, чтобы разделять взгляды кружка Н. Н. Головина. С другой – был приемлем и для старых профессоров, поскольку, в отличие от Головина, не вел с ними активной борьбы. Кроме того, Андогский еще с Русско-японской войны был связан с А. И. Гучковым, ставшим в 1917 году военным министром Временного правительства, а позднее сумел войти в доверие к его преемнику, министру-председателю А. Ф. Керенскому. В итоге в 1917 году именно Андогский стал предпочтительной кандидатурой в начальники академии как в самой академии, так и в правительстве.

Итак, с конца 1916 года академия начала подготовку кадров Генерального штаба на ускоренных курсах военного времени. В 1916–1919 годах функционировали четыре очереди ускоренных курсов, в каждой из которых, за исключением последней, 4‑й, было организовано по два класса – подготовительный и старший. Формой одежды слушателей курсов или, как их называли, курсовиков был походный мундир при старшем ордене и высокие сапоги.

Распоряжением Ставки на курсы был командирован 241 строевой офицер. При выборе кандидатов предпочтение отдавалось георгиевским кавалерам и раненым. Квоты были следующими: по 5 офицеров от каждого гвардейского и кавалерийского корпуса, по 2 – от армейского корпуса, по 10 – от фронта, по 6 – от Кавказской армии из строевых частей, не входивших в состав корпусов. Успешно окончили курсы 237 человек. Среди выпускников был и флигель-адъютант, полковник лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка (произведен в два чина за время обучения) 29-летний князь императорской крови Гавриил Константинович (3 июля 1887 – 28 февраля 1955). Он блестяще проявил себя на фронте и 22 октября 1914 года был награжден Георгиевским оружием. После того как в сентябре 1914 года на фронте от ран скончался брат Гавриила Константиновича князь Олег Константинович, представители дома Романовых были отозваны с передовой. Гавриил Константинович страдал от вынужденного бездействия и был рад возможности расширить свои военные знания, поступив на курсы.

Первые 40 слушателей могли бесплатно разместиться в двух свободных залах академии, 160 последующих должны были селиться по двое в реквизируемых номерах петроградских гостиниц за плату, еще 20 проживали в Петрограде и до войны. Денщиков размещали в зданиях академии. Для обеспечения жильем преподавателей срочно освобождались казенные квартиры, заселенные семьями бывших преподавателей и служащих. Учебников на всех не хватало, их выдавали по одному на троих.

Появление в академии настоящих боевых офицеров повлияло на качество подготовки слушателей, приближение ее к практике. В ноябре–декабре на курсах читались лекции, проводились практические занятия. Со 2 по 20 января прошли репетиции (зачеты). Лекции по службе Генерального штаба по опыту текущей войны читал А. И. Андогский. Профессор М. А. Иностранцев отмечал: «Хотя работа была и очень большая и спешная, в то же время и чрезвычайно интересная».

По свидетельству слушателя Ю. А. Слезкина,

Князь Гавриил Константинович вспоминал:

Гавриил Константинович сохранил теплые воспоминания и о преподавателях:

Гавриил Константинович свидетельствовал: «С большим удовольствием продолжал свои занятия в академии и вспоминаю это время как одно из счастливейших в моей жизни. Я надеялся быть зачисленным в списки Генерального штаба, где бы здоровье позволило мне служить».

Об экзаменах он вспоминал:

Выпускники подготовительных курсов 1‑й очереди получили право быть призванными без экзамена в старший класс 3‑й очереди, если война затянется, или поступить, если этого не произойдет, в младший класс академии без экзамена в течение двух лет со времени возобновления занятий.

После экзаменов, 22 января 1917 года, состоялся прощальный товарищеский завтрак, выпускники получили свидетельства об окончании курсов, а на следующий день представились императору в Царском Селе.

Из 237 выпускников двое продолжили обучение, а 235 отбыли в действующую армию для занятия младших должностей Генштаба в качестве замены офицеров, которых направили в академию во 2‑ю очередь к 1 февраля 1917 года. 235 отправившихся на фронт получили следующие назначения: 71 – на Юго-Западный фронт, 34 – на Северный фронт, 46 – на Западный фронт, 50 – на Румынский фронт, 29 – в Кавказскую армию, 3 – в штаб командующего Балтийским флотом, 2 – в штаб командующего Черноморским флотом. Выпускники становились исполняющими должность старших адъютантов штабов дивизий или корпусов либо обер-офицерами для поручений при штабах корпусов.

Выпускники тепло отзывались об академии. Отправившиеся в Кавказскую армию 7 февраля 1917 года телеграфировали правителю дел академии Андогскому: «Разъезжаясь на фронт и помня Ваши заветы единения и дружбы, кавказцы поднимают бокал за Ваше здоровье как высокого вдохновителя этой идеи и в Вашем лице шлют свой привет родной академии во главе с ее начальником. Кавказцы». Командующий 14‑й ротой 160‑го пехотного Абхазского полка И. П. Каплун писал 14 февраля 1917 года генералу Петерсу-Камневу:

1 февраля 1917 года открывались подготовительные курсы 2‑й очереди и старший класс 1‑й очереди. Обучаться в последнем остались два офицера из выпускников подготовительных курсов 1‑й очереди, в том числе и Гавриил Константинович.

К 1 февраля в академию прибыли 86 офицеров в старший класс 1‑й очереди (как правило, по распоряжениям Ставки) и 253 – на трехмесячные подготовительные курсы 2‑й очереди (набор был увеличен с разрешения императора). В основном это были строевые офицеры, имевшие отношение к академии еще в мирное время. В старший класс 1‑й очереди зачисляли прошедших младший класс до войны (большинство имели двухлетний стаж службы на должностях Генштаба в военное время), а на подготовительные курсы 2‑й очереди принимали тех, кто до войны выдержал конкурсные 1911–1913 годов либо предварительные 1914 года экзамены. В годы войны вследствие нехватки офицеров Генштаба их привлекали к исполнению обер-офицерских должностей Генштаба.

Среди обучавшихся на подготовительных курсах 2‑й очереди, как и в старшем классе 1‑й очереди, встречались отдельные высокопоставленные слушатели. Например, флигель-адъютант персидского шаха, подполковник Персидской казачьей бригады, персидский принц Аман-Улла Мирза-Каджар – впоследствии председатель Общества ирано-советской дружбы.

По окончании курсов офицеры были обязаны нести службу в полевых штабах на должностях Генштаба. Однако при этом выпускники подготовительных курсов 2‑й очереди получали право в течение двух лет после заключения мира поступить без экзамена в младший класс академии.

В феврале 1917 года в столице перестали ходить трамваи, а дворники прекратили уборку снега на улицах. Профессору М. А. Иностранцеву приходилось добираться до академии 7 километров пешком с Васильевского острова, что занимало около двух часов в одну сторону. Чтобы успеть к 9 утра на лекцию, он выходил в 7 и шел почти в полной темноте.

Город наводнили толпы солдат, творивших насилие. Показаться на улице офицеру стало небезопасно. В феврале – начале марта 1917 года пропал без вести слушатель старшего класса штабс-капитан 1‑го лейб-гренадерского Екатеринославского полка С. И. Матвеев-Рогов. Пропавшего искали целый месяц, но так и не нашли. Его однокашник Я. Я. Смирнов утверждал, что Матвеева-Рогова арестовали революционные матросы, что с ним произошло после, осталось неизвестным. Скорее всего Матвеева-Рогова убили.

Преподаватели академии из соображений безопасности временами ночевали в ней либо на квартирах у коллег, проживавших поблизости. Так, 27 февраля 1917 года, когда Петроград был охвачен революционными беспорядками, профессор Иностранцев заночевал на квартире своего сослуживца полковника Д. К. Лебедева, а на следующий день при попытке вернуться домой попал под пулеметный обстрел. Чтобы не подвергать преподавателей и слушателей напрасному риску, с 27 февраля по 12 марта занятия были прерваны. Позднее пропущенный период добавили к учебному курсу, который завершился не 1-го, а 15 мая.

Небезопасно стало офицерам даже у себя на квартирах. Многие преподаватели и слушатели пострадали вследствие беспорядков и обысков, в ходе которых у них изымалось оружие. В апреле 1917 года в академию поступили соответствующие рапорты. Так, штабс-капитан П. А. Мей сообщил, что толпа отняла у него револьвер, а у капитана Л. Г. Колмакова два револьвера были похищены из квартиры. Оружие и снаряжение пропало у С. А. Меженинова, были отобраны револьверы у слушателей Л. С. Безладнова, А. С. Беличенко, Э. И. Кесслера. У штабс-капитана С. Н. Голубева отобрали бинокль, пистолет и шашку, у подполковника В. Е. Соллогуба явившиеся на квартиру солдаты отобрали шашку, снаряжение (поясной и плечевые ремни, кобуру и бинокль), браунинг, у капитана Ф. Н. Гришина толпа солдат похитила 28 февраля шашку и два револьвера, у капитана А. А. Брошейта в тот же день неизвестные на квартире в его отсутствие захватили револьвер, патроны и кобуру с ремнем, а также бинокль, у подполковника А. В. Бернова отняли парабеллум.

Начальник академии растерялся. Дело было не только в обстановке, сложившейся в Петрограде, но также в том, что в среде курсовиков, представителей более демократической группы офицерства в сравнении с офицерами Генерального штаба довоенных выпусков, были заметны революционные симпатии. Некоторые активно поддержали февральские события. Семь слушателей курсов 27 февраля 1917 года отправились в расположенный в непосредственной близости от академии Таврический дворец, где изъявили желание работать вместе с представителями Государственной думы и поступили в распоряжение полковника Б. А. Энгельгардта (выпускника академии 1903 года), вошедшего в состав Временного комитета Государственной думы. Курсовик И. А. Антипин стал ведать столом учета воинских частей, перешедших на сторону думы. Участвовали в этой работе также курсовики В. И. Боголепов и И. А. Войтына, причем последний даже занимался организацией обороны Варшавского вокзала на случай прибытия правительственных войск под командованием генерала Н. И. Иванова. О настроениях слушателей свидетельствовал курсовик И. Д. Чинтулов в показаниях по делу «Весна» в начале 1930‑х годов:

Революционная смута сочеталась со смутой в головах. Преподаватель подполковник А. Ф. Гущин, по воспоминаниям его товарища по учебе в довоенной академии генерала П. Н. Врангеля, в один из первых послереволюционных дней пришел на лекцию с красным бантом и заявил с кафедры: «Маска снята, перед вами офицер-республиканец». Причем накануне, в разгар борьбы за власть на улицах Петрограда, он заявлял в аудитории нечто прямо противоположное: «Дать бы мне десяток надежных броневых автомобилей, и я разогнал бы всю эту сволочь». Позднее Гущин стал председателем исполнительного комитета Совета офицерских депутатов города Петрограда, его окрестностей, Балтийского флота и Отдельного корпуса пограничной стражи. В ноябре 1917 года он отправился из академии в отпуск на юг, примкнул к белым, а после Гражданской войны объявился в Китае, где действовал уже в качестве советского разведчика.

Штабс-капитан Т. Д. Кругликов 20 марта 1917 года подал прошение об отчислении от академии со следующим обоснованием: «Как очевидец и участник великих событий, происшедших в Петрограде с 27 февраля по сей день, могу принести существенную пользу на фронте своим живым словом к войскам». В 1938 году этого очевидца и участника революции расстреляли.

Академия, как и вся армия, приняла революцию. Администрация постаралась продемонстрировать лояльность новым властям. Пригодилось знакомство правителя дел А. И. Андогского с А. И. Гучковым, ставшим военным министром Временного правительства. Преподавателей академии начали привлекать к работе по реформированию армии. Что касается политических взглядов преподавателей и лично Андогского, то, по свидетельству профессора Иностранцева, тот считал необходимым для страны введение диктатуры генерала Л. Г. Корнилова.

Как вспоминал слушатель Я. Я. Смирнов, «нас, слушателей, около 300 кадровых офицеров, как будто замуровали в стенах академии, отделили от окружающего, бушующего мира и заставляли по-старинному изучать важные и нужные дисциплины без всякого учета того, что должна принести революция».

18 марта конференция академии обсудила возможность дополнительного сокращения теоретического курса. Старший класс 1‑й очереди был сокращен с семи месяцев до пяти, причем к 1 июля должны были завершиться как сами занятия, так и экзамены. Фактический же срок обучения сократился еще больше. Правда, сокращать было что – курсы унаследовали от довоенной академии некоторую оторванность от реальной жизни (к примеру, в старшем классе на экзаменах по статистике встречался вопрос о внешней торговле Австро-Венгрии, совершенно неактуальный в военное время).

В академию постепенно стали возвращаться покинувшие ее в 1914 году преподаватели. В результате занятия по тактике вели офицеры с боевым опытом текущей войны. Весной 1917 года ряды преподавателей пополнили офицеры, составившие цвет профессорско-преподавательского состава академии: генерал-майор П. Ф. Рябиков, полковник А. П. Слижиков, подполковники И. И. Смелов, А. Д. Сыромятников и другие. Некоторые совмещали преподавание с занятием ответственных военно-административных постов в Петрограде.

Весной 1917 года академию затронула охватившая всю русскую армию разрушительная лихорадка создания разного рода комитетов. На основании «Положения о ротных, полковых и армейских комитетах и дисциплинарных судах» в академии были образованы полуэскадронный комитет, комитет писарской команды, комитет нештатной рабочей команды и академический комитет (на правах полкового).

В академическом комитете числились 8 человек – по 2 от полуэскадрона, писарской и рабочей команд, а также от общества офицеров. Председателем академического комитета стал прикомандированный к типографии академии ратник Н. А. Гущин (в конце Гражданской войны он, будучи бухгалтером академической типографии, возглавит оппозицию академическому начальству).

Практиковалось направление делегатов в различные советы и комитеты. Так, в мае делегатом курсов на Всероссийский съезд офицерских депутатов армии и флота был избран штабс-капитан К. С. Хитрово, в августе Н. А. Гущин был делегирован от командного комитета в Совет рабочих и солдатских депутатов.

Позднее появились комитеты слушателей: комитет офицеров старшего класса 2‑й очереди (председатель – штабс-капитан А. Л. Симонов) и комитет офицеров подготовительных курсов 3‑й очереди (председатель – подполковник И. М. Витоль).

С 26 апреля по 22 мая 1917 года прошли экзамены, а 23 мая состоялся выпуск 233 офицеров подготовительных курсов 2‑й очереди, которые затем были откомандированы в свои части и штабы. Перед тем как разъехаться по стране, для дальнейшего взаимодействия слушатели создали свой исполнительный комитет во главе с лидером выпуска штабс-капитаном А. Л. Симоновым.

Экзамены старшего класса 1‑й очереди проходили с 5 мая по 7 июня 1917 года, 13 июня состоялся выпуск (84 офицера). Выпускники были причислены к Генеральному штабу 28 июня 1917 года (как выпуск 1916 года) и переведены в него 14 сентября 1917 года.

По завершении учебного процесса, 10 июня, состоялся выпускной банкет в честь Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутов, а также других организаций (Союза казачьих войск, Всероссийского крестьянского съезда) и конференции академии. Профессор М. А. Иностранцев предполагал, что идея проведения банкета была связана с требованием министра-председателя Временного правительства А. Ф. Керенского, чтобы академия «выявила свое политическое лицо». Сам Керенский прибыть не смог. Вместо него на банкете присутствовал начальник Генерального штаба генерал Ю. Д. Романовский, в мероприятии участвовали многие представители петроградской политической сцены: министр почт и телеграфов меньшевик И. Г. Церетели, председатель Временного комитета Государственной думы М. В. Родзянко, председатель Крестьянского съезда правый эсер Н. Д. Авксентьев, идеолог анархизма, «дедушка русской революции» П. А. Кропоткин, один из лидеров Союза казачьих войск войсковой старшина А. И. Дутов. Конференция академии присутствовала в полном составе, включая генералов П. А. Гейсмана, Б. М. Колюбакина и Н. П. Михневича.

Иностранцев впоследствии писал:

Развал армии у государственно мыслящих людей восторга не вызывал. 12 июля курсовик штабс-капитан А. Л. Симонов из штаба 120‑й пехотной дивизии направил министру-председателю Временного правительства резкую телеграмму:

И хотя это был демарш одного человека, сказанное в телеграмме вполне отражало изменившиеся с Февраля настроения курсовиков.

Весной–летом 1917 года произошла беспрецедентная по характеру смена руководства академии. Начальник академии генерал В. Н. Камнев (Петерс), связанный, по слухам, с распутинским окружением, оказался скомпрометирован. По свидетельству профессора М. А. Иностранцева, в бытность начальником Елисаветградского кавалерийского училища Петерс-Камнев имел любовную связь с супругой училищного офицера, который стал его шантажировать и, пользуясь безнаказанностью, осуществлять хозяйственные махинации. Позднее Петерс был вынужден взять этого штаб-офицера с собой в академию и назначить заведующим хозяйством. Правда, там, ввиду кратковременности пребывания Камнева на новом месте, серьезных злоупотреблений не случилось. Проверка по спискам офицеров косвенно подтвердила свидетельство Иностранцева: заведующим хозяйством академии при Петерсе-Камневе стал бывший командир эскадрона Елисаветградского кавалерийского училища полковник В. А. Берников.

Летом 1917 года один из писарей академии написал на Камнева донос, обвинив в хозяйственных злоупотреблениях и излишне дорогом ремонте казенной квартиры. Следственная комиссия нашла лишь незначительные хозяйственные упущения в связи с неточным выполнением параграфов сметы и приобретением не положенного по штату автомобиля. В докладе начальника Генерального штаба военному министру по результатам расследования хозяйственной деятельности академии отмечались «неправильности в хозяйстве и в отчетности по нему», в результате чего заведующий хозяйством полковник В. А. Берников был отчислен от должности, бухгалтер надворный советник И. А. Смирнов три недели провел на гауптвахте, а временно исполняющий должность заведующего хозяйством статский советник Ф. А. Мартынов получил выговор.

После прошедшей ревизии встал вопрос о назначении нового начальника академии. Если ранее на эту должность назначали, то при Временном правительстве был использован популярный в то время принцип выборности. Как отмечал Иностранцев,

Выборы были необычным нововведением, а их результат оказался совершенно непредсказуемым и повлиял на последующую историю академии и корпуса офицеров Генерального штаба. Неизбежная при введении выборного начала политизация Генштаба порождала конфликты, корпорация утрачивала свою сплоченность. Итоги выборов оказали влияние и на дальнейшие взаимоотношения между соперниками.

Предвыборная кампания породила нешуточные страсти. Офицерам, традиционно пребывавшим вне политики, происходившее казалось невиданным прежде развлечением. Развернулась ожесточенная борьба и беззастенчивая агитация, публиковались призывы голосовать за того или иного кандидата, протесты и т. п. Если бы речь шла только о замещении конкретной должности, история выборов не была бы столь значимой. Но на повестке дня стал вопрос о будущем Генерального штаба, о дальнейших путях его модернизации. Вокруг этого и развернулась основная борьба. Голосование должно было определить, кто из генштабистов наиболее авторитетен, кто является потенциальным лидером корпуса офицеров Генерального штаба и выразителем интересов большинства.

Идея выборов принадлежала А. И. Гучкову, который занимал должность военного министра с 3 марта по 5 мая 1917 года. Предполагалось, что баллотироваться на пост будут лица «из числа генералов и полковников Генштаба, как профессоров, так и не профессоров, пользующихся в военном мире известностью, имеющих высокий моральный и военно-научный авторитет и непременно получивших боевой опыт в текущую войну в строю по командованию или полком, или дивизиею». Выборщиками считались все офицеры Генерального штаба и даже те выпускники академии, которые временно перешли в строй (проходили командный ценз в полках и бригадах). Выборы осуществлялись по знаменитой «четыреххвостке»: были всеобщими, равными, тайными и прямыми. Начальника академии планировалось избрать простым большинством голосов, однако правила были изменены. Новый военный министр А. Ф. Керенский решил сам назначить начальника академии, выбрав подходящую кандидатуру из десяти лидеров голосования, а позднее – из четырех человек. Это решение вызвало всеобщее недовольство.

С критикой выборов выступил в печати один из возможных претендентов на пост начальника академии генерал-лейтенант В. Ф. Новицкий, который считал, что без предвыборной агитации голоса офицеров могут разделиться между множеством кандидатов, каждый из которых наберет всего несколько голосов, а победитель будет из‑за этого нелегитимным и неавторитетным. Новицкий выступил против решения министра, ссылаясь на нарушение демократии. Статью Новицкий закончил отказом от участия в выборах (тем не менее его кандидатура несколько голосов на выборах получила).

Генерал-майор Николай Николаевич Головин, занимавший ответственную должность начальника штаба Румынского фронта, один из наиболее авторитетных военных ученых того времени, был наиболее вероятным кандидатом на пост начальника академии. Его труды были широко известны в среде генштабистов, а многие офицеры являлись его учениками. Головин олицетворял оппозицию старым генштабистам, будучи реформатором учебного курса, сторонником прикладного метода обучения и лидером кружка борцов с обскурантизмом в старой академии. Неудивительно, что 27 мая 1917 года кандидатуру Головина предложил выдвинуть его старый соратник, видный военный ученый генерал-майор А. А. Незнамов. Представители военной науки попытались взять вопрос о выборах под свой контроль, но не учли того, что Керенский обратил проблему в политическую плоскость.

Еще до официального начала избирательной кампании Головину пришлось столкнуться с мощным противодействием со стороны преподавателей и слушателей, считавших вопрос о выборе начальника внутренним делом академии. Со времен его лидерства в кружке «младотурок» в бытность профессором академии у Головина оставалось немало врагов. При этом служащие академии имели больше рычагов воздействия на Керенского, чем далекий от столичной подковерной борьбы Головин, находившийся на Румынском фронте. Тем более что те же самые лица в дальнейшем должны были вести подсчет голосов.

Старый профессорско-преподавательский состав академии во главе с генерал-лейтенантом Б. М. Колюбакиным развернул мощную агитацию за назначение кандидата из своей среды – полковника А. И. Андогского. Колюбакин организовал сбор подписей в его поддержку и типографским способом (вероятно, в типографии академии, работавшей, таким образом, на одного из кандидатов) издал несколько коллективных воззваний. В одном из них отмечалось, что

Достоинства кандидата как талантливого военного ученого и педагога, опытного боевого офицера, скромного человека и т. д. расписывались на протяжении нескольких страниц. Сообщалось о единогласной поддержке Андогского офицерами старшего класса академии, а также о поддержке его кандидатуры слушателями подготовительных курсов (в отличие от старшего класса они не имели права голоса). Далее разъяснялся порядок голосования и следовали подписи почетных членов, профессоров и преподавателей академии.

Надо ли говорить, что Андогский вовсе не обладал таким авторитетом, который ему приписывали лоббировавшие его кандидатуру. Массовую поддержку ему обеспечивала опора на многочисленных курсовиков, размывавших кастовость старого Генерального штаба, хотя слушатели курсов еще не являлись полноценными генштабистами.

За пределами академии кандидатура Андогского у многих вызывала удивление, так как он не был ни генералом, ни профессором (стал экстраординарным профессором 15 сентября 1917 года) и был относительно молод (ему было всего 40 лет). Сослуживцы вполне обоснованно считали Андогского, отличавшегося невероятной политической гибкостью, молодым оппортунистом.

Не зная о намерениях Андогского, Головин поначалу писал тому дружеские письма и просил агитировать за свою кандидатуру. Можно представить удивление Головина, когда вскоре выяснилось, что Андогский ему не только не друг и не единомышленник, но и наиболее опасный соперник.

Академическое начальство прилагало немалые усилия, агитируя за Андогского. Помимо листовок применялся индивидуальный подход. В дневнике бывшего начальника академии генерала от инфантерии В. Г. Глазова отмечалось, что в июне–июле 1917 года профессор Б. М. Колюбакин обратился к нему и затем не менее трех раз напомнил проголосовать за Андогского – писал, звонил и даже лично приезжал.

Большую помощь Андогскому оказывал слушатель курсов штабс-капитан А. Л. Симонов, позднее сыгравший определенную роль в истории академии как один из лидеров антибольшевистски настроенных курсовиков. Симонов тиражировал и рассылал письма в поддержку Андогского.

Колюбакин отправил листовку даже сопернику Андогского Головину, который испещрил ее ехидными замечаниями. Головин считал, что ретрограды из академии предприняли попытку продвинуть в руководство своего кандидата, прикрываясь заимствованными у самого Головина идеями. Назначение опального профессора было бы для стариков худшим вариантом, и они делали ставку на более покладистого Андогского.

Ознакомившись с письмом курсовиков, агитировавших за Андогского, генштабисты из штаба 10‑й армии выступили против участия в голосовании курсовиков как мало служивших по Генеральному штабу и малокомпетентных. В Генеральном штабе наметился разлад.

29 мая с конфиденциальным письмом к Головину обратился сам Андогский, рассказав о мотивах своего выдвижения: если Головин победит, но не будет утвержден военным министром, «академическое дело попадет в совершенно непривычные руки и опять будет искать новых путей для своего развития и обоснования». Это было справедливо. Чтобы подсластить пилюлю, Андогский добавил: «Я никогда не отрекусь, что в академическом деле я твой ученик и вполне разделяю проводимые нами всеми взгляды на постановку высшего военного образования». Андогский пытался убедить соперника, что выдвигает свою кандидатуру после долгих сомнений, руководствуясь лучшими побуждениями и всего-навсего подстраховывая основного претендента – Головина. Однако Головин, будучи умным человеком, не мог не почувствовать лицемерия в этих излияниях.

Кандидатура Головина нашла множество сторонников на фронте. Ее активно поддержали сослуживцы – работники штаба Румынского фронта проголосовали единогласно. Коллективное письмо в поддержку Головина составили офицеры Генерального штаба 12‑й армии, а председатель исполнительного комитета Генштаба 12‑й армии генерал-майор П. И. Изместьев даже вступил в открытую борьбу с оппонентами Головина, разослав агитационную телеграмму по армии с протестом против воззвания академии и поддержкой Головина; Изместьев готовил коллективные обращения по фронтам. Головин был осведомлен об агитации за себя и, очевидно, не возражал. Изместьев также выпустил отпечатанную типографским способом листовку «Головин – начальник академии», в которой были выдвинуты прямые обвинения в адрес соперников Головина – представителей старой школы. Штаб Юго-Западного фронта 11 июня высказался за Головина. Сторонники Головина присылали ему письма со словами поддержки. 23 июня 1917 года датирована телеграмма о коллективном решении генштабистов 3‑й армии голосовать за Головина. Коллективное постановление за Головина выпустили и генштабисты штаба 4‑й армии. Подобные коллективные решения должны были служить средством убеждения тех, кто еще колебался.

8 июня штаб Особой армии продемонстрировал успешное владение избирательными технологиями. Телеграмма от штаба рекламировала Головина как «горячего проповедника единства русской военной доктрины, борца с[о] схоластикой, личным усмотрением и дисциплинарным режимом». Затем авторы документа перешли к лозунгам: «Поручим начавшему довершить дело оздоровления нашей высшей школы. Имя Николая Головина объединит большинство. Офицеры Генерального штаба – выбирайте Николая Головина».

Генштабисты 7‑й армии, начальником штаба которой ранее был Головин, 8 июня высказались за него и попросили «солидарной поддержки» его кандидатуры. В штабе образовалась инициативная группа, агитировавшая за Головина. От ее имени по штабам фронтов, армий, корпусов и дивизий рассылалась телеграмма с призывом «голосовать за профессора Николая Николаевича Головина, известного всем офицерам Генштаба своей живой работой в военном деле». Известно не менее четырех циркулярных телеграмм из этого штаба в поддержку Головина. В обращениях, которые рассылал штаб, акцентировалось внимание на том, что метод Головина использовался во французской и немецкой армиях, что Головин является тем звеном, которое может связать академию с «наиболее яркими выразителями прикладного метода в военной литературе последних лет» генералами В. А. Черемисовым, А. А. Незнамовым, А. К. Келчевским, Б. В. Геруа, военным инженером, полковником В. Н. Полянским, полковником В. Ф. Киреем и др. Причем выдвигалось предположение, что указанные лица с приходом в руководство Головина составят новый штат академии. Это был прямой вызов прежнему профессорско-преподавательскому составу, который с приходом Головина должен был потерять свои места.

В других армиях и на других фронтах мнения разделились. Звучали имена генералов М. В. Алексеева, В. Ф. Новицкого… Порядок голосования был следующим. Выборщики подавали голос с указанием чина и фамилии одного кандидата в запечатанном конверте. Пакеты от офицеров с фронтов должны были доставляться правителю дел академии к 15 июля. К этому же числу требовалось прислать пакеты от офицеров Ставки и центральных учреждений. При этом правителем дел было лицо заинтересованное – сам А. И. Андогский. После 15 июля голоса не принимались. 18 июля конференция академии избрала счетную комиссию из трех старейших профессоров для вскрытия конвертов совместно с тремя представителями от Военного министерства, Ставки и ГУГШ. Задачей комиссии было определить четырех лидеров голосования.

По армиям голосование прошло не совсем так, как следовало из предвыборных резолюций. Так, в Особой армии, высказавшейся до выборов за Головина, голоса разделились, причем победил генерал М. В. Алексеев, набравший 21 голос, на втором месте был Головин (13 голосов) и на третьем – Андогский (9 голосов).

Общие итоги выборов оказались следующими: Головин получил 410 голосов, Андогский – 373, Алексеев – 76, А. М. Драгомиров – 36, В. А. Черемисов – 20, Н. Л. Юнаков – 17, В. Ф. Новицкий – 16, А. А. Незнамов – 5, А. К. Келчевский – 3. Всего проголосовали 956 генштабистов. Среди набравших наибольшее число голосов были в основном выходцы из кружка «младотурок». Солидный отрыв Головина и Андогского от остальных свидетельствует о значительном влиянии предвыборной агитации. Фигура Головина как реформатора и новатора была популярной, а менее популярный Андогский получил голоса курсовиков и преподавателей академии, равно как и протестный электорат оппонентов Головина. Фактически военному министру по итогам голосования был представлен рейтинг популярности представителей Генерального штаба, ознакомившись с которым он принял собственное решение.

И хотя в результате голосования победил Н. Н. Головин, начальником академии по личному решению военного министра А. Ф. Керенского стал не он, а его соперник Андогский. По свидетельству профессора М. А. Иностранцева, Андогский сумел втереться в доверие к Керенскому, что, возможно, стало одной из причин его успеха. И хотя решение о назначении Андогского было принято, по окончании войны предполагались перевыборы.

Камнев покинул свой пост. С началом Гражданской войны он добровольно пошел на службу в Красную армию и продолжил заниматься там военно-педагогической деятельностью, но в 1938 году его расстреляли.

Однако вернемся в летние месяцы 1917 года. Сторонники Андогского ликовали. Победа их кандидата была пафосно объявлена началом новой эры в истории русской военной школы. Приказ о назначении состоялся 7 августа. В своей работе новый начальник академии опирался на группу преподавателей и актив слушателей ускоренных курсов. Постепенно наметились и те лица учебно-административного состава, с которыми он сошелся ближе других и которые его активнее поддерживали. Прежде всего это были А. П. Слижиков, И. И. Смелов и А. Д. Сыромятников. Не случайно именно Слижиков при новом начальнике стал правителем дел академии.

Уже 31 августа Андогский защитил диссертацию на звание экстраординарного профессора по теме «Встречный бой». Критически настроенный в отношении Андогского профессор М. А. Иностранцев признавал в воспоминаниях, что диссертация Андогского «представляла собой прекрасную работу, весьма полно и всесторонне освещавшую этот, до тех пор совершенно не разработанный и, если так можно выразиться, модный вопрос тактики до 1914 года».

16 августа Головин был произведен в генерал-лейтенанты. Производство, видимо, должно было компенсировать обиду, которую нанес ему Керенский, утвердивший по итогам выборов менее достойного претендента. Головин не смирился с принятым решением и попытался его оспорить, обращался в Ставку Верховного главнокомандующего за разъяснением и получил лицемерный ответ, что назначение не состоялось по причине необходимости сохранить Головина для фронта.

Выборы проходили на фоне постепенной политизации корпуса офицеров Генерального штаба, которая особенно ярко проявилась позднее в делении на красных и белых. Акции, подобные выборам, существенно расширяли границы допустимого поведения генштабистов в революционный период. Полковник Андогский был куда менее известен, чем Головин. Однако он сумел заручиться поддержкой многочисленных выпускников ускоренных курсов, что обеспечило ему большое количество голосов (бывшие курсовики дали Андогскому больше голосов, чем всего набрал третий претендент, генерал М. В. Алексеев – один из самых известных военачальников русской армии той эпохи). Тем более что Андогский находился в Петрограде и имел больше возможностей для интриг в Военном министерстве, чем остававшийся на фронте Головин. Каждая сторона задействовала административный ресурс. Для Андогского таким ресурсом стало воздействие на курсовиков, а также полиграфические возможности академии, типография которой, по всей видимости, печатала листовки в его поддержку.

Выбор, перед которым оказался Керенский, был непростым. Разрыв между Головиным и Андогским был не столь существенным, как их отрыв от остальных. Назначать Головина Керенский явно не хотел, причем едва ли по той причине, о которой впоследствии сообщили Головину официально. По всей видимости, в текущей политической ситуации, когда в столице было неспокойно и существовала угроза правого военного переворота, вылившаяся вскоре в вооруженное выступление генерала Л. Г. Корнилова, Военная академия и ее слушатели тоже могли сыграть свою роль, и более лояльным Керенскому представлялся Андогский, чем кандидат с далекого Румынского фронта Головин.

Академию возглавил не генерал и даже не профессор, что вызвало особое недоумение. И все же назначение Андогского начальником академии оказалось для нее благотворным. Профессор академии генерал-майор М. А. Иностранцев писал:

Того же мнения был и служивший в академии Б. П. Богословский. Уже став генерал-майором в белой Сибири, в разговоре с французским генералом М. Жаненом «он восхищался ловкостью и осторожностью директора (правильно – начальника. – А. Г.) Андогского, который сумел, поступившись некоторыми мелочами, спасти академию, своих учеников и всевозможные исторические сокровища, хранящиеся в ее архивах».

Андогский был достаточно умен, хитер и изворотлив, чтобы в интересах академии находить общий язык и с большевиками, и с властями «розового» Поволжья, и с властителями белой Сибири. Под его руководством академия благополучно пережила лихолетье Гражданской войны, и наш дальнейший рассказ посвящен тому, как именно это удалось.

Выборы всколыхнули тихую жизнь академии. Тем более что с 13 июня по 15 октября 1917 года учебный процесс в ней не осуществлялся. На намеченные к открытию осенью 1917 года подготовительные курсы 3‑й очереди командировались по 2 кандидата от каждого армейского, гвардейского и конного корпуса, 10 – от Польского корпуса, по 20 – от фронтовых штабов (по 4 от фронта из частей, не входящих в состав корпусов), 20 от авиационных частей по выбору начальника Полевого управления авиации и воздухоплавания и шесть от Ставки. Первоначально собирались зачислить 210 офицеров. Сверх того начальник академии имел право принимать соответствовавших требованиям офицеров из внутренних округов, а также из Петроградского военного округа. Допускался прием вольнослушателей. Принимались кадровые офицеры (окончившие военные училища не позднее 12 июля или 1 октября 1914 года), выдержавшие предварительные или конкурсные экзамены в академию в 1910–1914 годах, но почему-либо не прошедшие подготовительные курсы 1‑й и 2‑й очереди, обладавшие боевым опытом Первой мировой продолжительностью не менее полугода (для ускоренных выпусков 1914 года из училищ – не менее двух лет). При наличии в корпусе более двух кандидатов предпочтение отдавалось в следующем порядке: кавалерам ордена Святого Георгия 4‑й степени, Георгиевского оружия, Георгиевского креста, раненым, контуженым, отравленным газами, имевшим высшее общее образование.

Квоты периодически менялись. Более приближенным к фактическому набору стало распределение, согласно которому на курсы намеревались поступить 37 кандидатов от Северного фронта, 38 кандидатов от Западного фронта, 58 кандидатов от Юго-Западного фронта, 52 кандидата от Румынского фронта, 22 кандидата от Кавказского фронта, 21 кандидат от авиационных частей и по одному кандидату от штаба Верховного главнокомандующего, по распоряжению Верховного главнокомандующего и от Петроградского военного округа на вакансию начальника академии (всего 231 офицер). Слушатели должны были явиться в академию к 10 октября 1917 года и имели право взять с собой пеших вестовых, однако их размещение и питание было делом самих офицеров.

Намечалось открытие и старшего класса 2‑й очереди, санкционированное Ставкой. Курсовики в количестве 80 человек должны были проходить обучение с 1 октября 1917 года по 1 мая 1918 года. Слушателей принимали при условии, что прежде они окончили подготовительные курсы 1‑й и 2‑й очереди и выдержали в мирное время предварительный или конкурсный экзамен в академию. Позднее окончивших подготовительные курсы 1‑й очереди принимать запретили.

Для кандидатов на подготовительные курсы 3‑й очереди были установлены следующие требования: наличие рекомендации прямого начальства до командира корпуса включительно, прохождение полного курса военного училища мирного времени (не позднее выпуска 12 июля 1914 года), для окончивших ускоренные курсы училищ – не позднее выпуска 1 октября 1914 года, участие в боевых действиях под огнем противника и в составе строевой части (для кадровых офицеров – не менее полугода, для офицеров 1‑го ускоренного выпуска из военных училищ – не менее двух лет), засвидетельствованное командирами частей с приложением боевых аттестаций, и полное физическое здоровье. Рекомендовались к зачислению выдержавшие предварительные или конкурсные экзамены в академию в 1910–1914 годах, но не прошедшие подготовительных курсов 1‑й и 2‑й очередей. Всего принимали 210 человек: по 2 офицера от каждого армейского, гвардейского и конного корпуса и по 4 офицера от каждого фронта (из частей, не входящих в состав корпусов). В начале октября Ставка запретила принимать на подготовительные курсы штаб-офицеров. Открытие подготовительных курсов 3‑й очереди перенесли на 15 октября 1917 года, а в войска офицеры должны были вернуться не позднее 1 апреля 1918 года. Если претендентов оказывалось больше, чем запланировано, приоритет отдавался кавалерам ордена Святого Георгия 4‑й степени, кавалерам Георгиевского оружия, раненым, контуженым, отравленным газами (при условии восстановившегося здоровья), имевшим высшее образование.

Повороты судьбы бывают причудливы. 5 октября 1917 года Андогский получил заявление от старшего адъютанта общего отделения отдела генерал-квартирмейстера штаба 12‑й армии подполковника В. П. Сальского с просьбой устроить его в академию курсовым штаб-офицером или штатным преподавателем. Получив отказ, Сальский стал одним из наиболее последовательных сторонников украинской национальной идеи среди бывших офицеров-генштабистов русской армии; в августе 1919 года он участвовал в наступлении украинской армии на занятый красными Киев; осенью 1919 года командовал действующей армией УНР, затем стал украинским военным министром; умер в 1940 году в Варшаве. Как бы ни оценивались последующие его действия, попытка трудоустроиться в академию накануне Гражданской войны в случае успеха с большой долей вероятности привела бы к тому, что Сальский стал бы не петлюровским, а колчаковским генералом.

Или другой случай. 4 декабря 1917 года начальник штаба 5‑й кавалерийской дивизии бывший генерал-майор М. М. Махов ходатайствовал о прикомандировании к академии для написания научного труда по истории кампании 1805 года в Австрии. Махову было отказано, в результате он остался в Советской России и осенью 1919 года был расстрелян по делу антибольшевистской подпольной организации «Национальный центр».

Эти эпизоды наглядно демонстрируют роль случая в том, в каком лагере оказывались генштабисты в Гражданскую войну.

Осенью 1917 года в академию стали прибывать слушатели. Курсовик В. М. Цейтлин записал в дневнике 14 октября: «Был сегодня в академии, видел много народу. Кажется, будет у нас довольно интересно, новые профессора, новые кафедры, вот лишь бы заниматься дали спокойно». Но о спокойствии в Петрограде октября 1917‑го можно было только мечтать.

Как отмечал профессор Б. В. Геруа,

Нечто похожее ощущал и В. М. Цейтлин, записавший в дневнике незадолго до большевистского переворота: «Апатия положительно ко всему, ничего не хочется делать, ни во что не веришь…»

Профессор М. А. Иностранцев вспоминал:

О повседневности академии осени 1917 года писал в дневнике и В. М. Цейтлин. 16 октября он отмечал: «Страшная дороговизна, а у нас в академии до сих пор не наладились обеды, приходится ездить в собрание армии и флота, причем устаешь от этого мотания дьявольски». Впрочем, вскоре слушателей стали обеспечивать питанием. 18 октября Цейтлин записал: «В академии наладилось продовольствие, и теперь стало легче жить, во всяком случае, обед обеспечен. Прислуга женская, и как это хорошо».

Революционное время диктовало и новые требования приема на курсы. Начальник Генерального штаба генерал-майор Ю. Д. Романовский сообщал новому начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу от инфантерии М. В. Алексееву 1 сентября 1917 года:

К 25 сентября кандидаты должны были прибыть в академию.

Попытались воспользоваться открытием в Петрограде ускоренных курсов академии и вытребовать отдельные квоты на обучение своих офицеров и украинские политики. Предполагалось, что офицеры-украинцы, окончившие курсы, будут служить в национальных формированиях. 5 октября 1917 года в Ставку была направлена следующая телеграфная переписка из академии:

Генерал В. В. Марушевский тогда исполнял должность начальника Генерального штаба. Того же мнения придерживались начальник штаба Верховного главнокомандующего Н. Н. Духонин и генерал-квартирмейстер М. К. Дитерихс, наложивший на телеграмму резолюцию: «Наштаверх и я совершенно согласны с вашим мнением, а потому командирования не будет». 7 октября окончательно решено было не выделять специальных квот для украинских офицеров.

Обращения украинских и польских представителей касались и набора в старший класс 2‑й очереди. Командир Польского стрелкового корпуса генерал-лейтенант И. Р. Довбор-Мусницкий 3 октября 1917 года распорядился о командировании в академию шести польских офицеров. Некоторых польских офицеров по ходатайствам командования польских войск в России могли зачислять на так называемую «польскую вакансию» сверх штата. Это позволяло попасть в академию даже тем, кто при общем конкурсном отборе шансов не имел. Командир 34‑го армейского корпуса генерал-лейтенант П. П. Скоропадский 1 октября ходатайствовал о командировании на курсы штабс-ротмистра В. В. Кочубея.

В числе польских офицеров в старшем классе 2‑й очереди обучался и обер-офицер для поручений штаба Польского стрелкового корпуса штабс-капитан Ромуальд Воликовский, впоследствии бригадный генерал Войска польского. Эта фигура заслуживает более подробного рассказа. Воликовский был георгиевским кавалером, имел и другие награды. Весной 1918‑го Воликовский на короткое время оказался в рядах зарождавшейся Красной армии, в штабе военного руководителя Петроградского района и Северного участка завесы. Летом 1918 года с другими польскими офицерами он был направлен польским мобилизационным отделом в Москве в Сибирь, чтобы возглавить военно-административную работу среди польских военнослужащих и формирование 5‑й польской стрелковой дивизии для восстановления Восточного фронта против немцев. Так он оказался на Востоке России, где стал начальником штаба польских войск в Восточной России и начальником штаба 5‑й польской дивизии. Вернувшись в Польшу, подполковник Воликовский участвовал в Советско-польской войне в качестве начальника штаба 5‑й польской армии генерала В. Сикорского, впоследствии польского верховного вождя и премьер-министра польского эмигрантского правительства. Это сотрудничество сыграло свою роль в последующей карьере Воликовского.

Летом 1921 года Воликовский стал первым польским военным атташе в Москве, но его службу прервал шпионский скандал: Воликовский тайно занимался сбором разведданных, завербовал курсовика-колчаковца, бывшего подполковника С. С. Дзюбенко и организовал на Петровке книжный магазин «Военно-техническое образование», служивший явкой для польской агентуры. Дзюбенко арестовали и расстреляли.

Через двадцать лет, в августе 1941 года, бригадный генерал Воликовский вновь был назначен польским военным атташе в Москве (на этот раз от польского правительства в изгнании), позднее он возглавил польскую военную миссию в СССР, где вел розыск депортированных в 1939 году поляков и пытался мобилизовать их на польскую военную службу. В сентябре 1942 года был выслан из СССР по обвинению в шпионаже и уехал на Ближний Восток. После Второй мировой войны, демобилизовавшись, уехал в Канаду, где провел остаток жизни. Несмотря на выпавшие на его долю испытания, Воликовский умер на 101‑м году жизни, в феврале 1992 года, пережив почти всех остальных курсовиков.

Неумолимо приближался исторический день 25 октября 1917 года. Накануне в Петрограде были разведены мосты, не ходили трамваи, в казармах шли митинги и производилась выдача боеприпасов. Было понятно, что силовой захват власти большевиками начнется в ближайшие часы. 24 октября слушатель Цейтлин записал:

На встречах курсовики совещались по поводу дальнейших перспектив:

День большевистского переворота, среда, 25 октября 1917 года, в истории самой академии ничем особенным не запомнился. Шла рутинная работа. Дежурным офицером был назначен полковник Р. К. Дрейлинг. По расписанию в старшем классе шли следующие занятия: 9:00–9:40 – служба Генерального штаба (Г. Г. Гиссер); 9:50–10:30 – военная психология (Р. К. Дрейлинг); 11:00–13:00 – практические занятия по тактике № 2; 13:20–14:00 – общая тактика (А. И. Андогский). За пределами академии все было иначе.

По описанию профессора М. А. Иностранцева, в тот день

Одно из самых подробных описаний 25 октября сохранил дневник слушателя академии В. М. Цейтлина, оказавшегося в самой гуще событий исторического дня. В 17 часов Цейтлин записал:

В 2 часа ночи с 25 на 26 октября в дневнике появилось новое подробное описание. Ввиду исключительной значимости этого свидетельства приведем его целиком:

26 октября Цейтлин отметил:

Смена власти не сразу отразилась на академии, занятия в которой шли своим чередом. После большевистского переворота академия автоматически оказалась военно-учебным заведением Советской России, хотя ни слушатели, ни профессорско-преподавательский состав не разделяли новой идеологии.

Профессор Б. В. Геруа свидетельствовал, что «большевики в начале своей разрушительной деятельности как-то забыли об академии, и в ней по инерции еще мерцала прежняя жизнь». «Академия как бы законсервировалась в своем помещении на Суворовском и по инерции жила и работала, не вызывая к себе ни особого интереса, ни внимания», – вспоминал преподававший в академии П. Ф. Рябиков. Им вторил М. А. Иностранцев:

А. И. Андогский собрал слушателей и потребовал соблюдать осторожность в разговорах, чтобы не давать повода для преследований со стороны новой власти. Слушатель ускоренных курсов 3‑й очереди Н. Н. Ивановский вспоминал:

Не всем нравилась такая линия поведения академического начальства. В. М. Цейтлин писал в дневнике 24 ноября: «Академия занимается своим будничным серым делом, делая вид, что мы только учимся, а до остального нам дела нет, а, в сущности говоря, просто трусость и равнодушие, которое сейчас овладело всеми».

Между тем в стране разгоралась Гражданская война, не чувствовать приближения которой военные профессионалы не могли. Цейтлин зафиксировал в дневнике 21 ноября:

В соответствии с веяниями времени в академию был назначен политический комиссар. Им оказался бывший сельский учитель, прапорщик военного времени, поклонник науки, спокойно воспринимавший бывших офицеров, обращавшийся к профессорам со словами «господин генерал» и, более того, сам интересовавшийся военным делом и с этой целью даже посещавший лекции. Ходили слухи, что он являлся родственником кого-то из народных комиссаров и попал в академию по протекции. Возможно, речь шла о С. Ф. Баскове. Судя по документам, в академии были и другие комиссары. Однако незначительность роли комиссара академии в конце 1917 – начале 1918 года очевидна из простого факта отсутствия его подписи на свидетельствах об окончании курсов 2‑й очереди, выданных слушателям в марте 1918 года и по-прежнему заверявшихся только начальником академии и правителем дел.

Академия продолжала работать в прежнем режиме. 15 ноября правителем дел стал подполковник И. И. Смелов, единогласно избранный на эту должность конференцией. 26 ноября 1917 года, в день святого Георгия, торжественно отмечался праздник Генерального штаба. Накануне прошла всенощная, после нее панихида по усопшим начальствовавшим, учившим, учившимся и служившим в академии. В воскресенье, 26 ноября, состоялись Божественная литургия и молебен.

Между тем одно за другим выходили распоряжения новых властей, фактически направленные против офицерства. В ноябре 1917 года было запрещено хранение и ношение оружия. Виновные подлежали революционному суду, что ударяло прежде всего по офицерам.

19 ноября слушатель В. М. Цейтлин отметил в дневнике:

16 декабря 1917 года Совет народных комиссаров (СНК) принял декрет «Об уравнении всех военнослужащих в правах», которым отменялось ношение погон и упразднялись воинские чины. Этот декрет оказался морально тяжелым для офицерства, поскольку погоны всегда были символом офицерской чести и принадлежности к корпорации. До революции их срезали только с провинившихся. Тем оскорбительнее была эта мера, ударявшая по мировоззрению и системе ценностей.

Курсовик И. Г. Баковец показывал по делу «Весна» 20 октября 1930 года:

По всей видимости, Баковец в своих воспоминаниях об академии соединил несколько разновременных событий, поскольку снятие погон должно было происходить в декабре 1917 года, германское наступление относилось к февралю 1918 года, а Троцкий мог заняться академией не ранее весны 1918 года.

Слушатель В. М. Цейтлин записал в дневнике 2 декабря 1917 года:

Запись на следующий день развивала этот сюжет:

Преподававший в академии В. Н. Касаткин вспоминал:

По свидетельству Касаткина, как оскорбление воспринималось и обращение к офицерам «фабричным словом „товарищ“» взамен прежнего титулования. Касаткин отмечал, что позднее в Белой армии «получил обратно свои погоны и возможность своей борьбой с красным врагом загладить свое темное прошлое». У белых Касаткину вернулось и прежнее титулование, сумел он восстановить и Георгиевское оружие. Профессор М. А. Иностранцев считал упразднение погон «актом чисто внешнего свойства», однако, как и другие, воспринимал эту меру как преднамеренное унижение и оскорбление офицерства новой властью. В знак протеста преподаватели переоделись в гражданскую одежду, чтобы, таким образом, не носить форму без погон. Профессор геодезии генерал В. В. Витковский продолжал носить погоны и в 1918 году, причем протестовал своеобразно – весной, обливаясь потом, ходил в шинели, чтобы на улице не видели погон на кителе (на шинели погоны не полагались). Такой демарш вызывал серьезную озабоченность Андогского, старавшегося сделать так, чтобы академия не привлекала внимания властей, тем более как оппозиционное учреждение.

Революционные катаклизмы все сильнее влияли на слушателей и преподавателей. Тяжелые последствия для академии имело пребывание в ней в конце 1917 года отряда в 600 кронштадтских матросов, оставившего после себя опустошение. По свидетельству Андогского, это была «форменная банда грубых, грязных, полупьяных и распущенных людей, которые и на комиссара академии не обращали ровно никакого внимания, и располагались не там, где он им указывал, а где им было угодно, причем повсюду курили, плевали и засыпали пол семечками». Еще более разрушительные последствия оказало прибытие отряда из 400 гельсингфорсских матросов, по сравнению с которыми кронштадтцы показались академическому начальству «кроткими и безобидными овечками». Новый отряд повел себя в академии «как азиаты в завоеванной стране».

Не обошли академию стороной и процессы национализации армии, создания национальных частей и национальных государств. В конце 1917 года в украинский генеральный военный секретариат поступила телеграмма от слушателей: «Офицеры-украинцы, слушатели старшего и младшего курса академии Генерального штаба, в количестве 20 человек, готовы и счастливы будут отдать и приложить все свои силы и знания Украине. Председатель капитан Якименко». Появились желающие поступить в польские войска, например, подполковник В. Э. Томме изъявил такое желание в начале ноября 1917 года. В 1918 году на Кавказский фронт отправились слушатели-кавказцы.

То, что академия оказалась большевизирована и начала готовить кадры для РККА как одна из структур новой армии, стало понятным позднее. При этом в большинстве своем ни слушатели, ни профессорско-преподавательский состав не разделяли новой идеологии. Несмотря на это вопиющее противоречие, новой власти в обстановке конца 1917 – начала 1918 года не оставалось ничего другого, как позволить академическому руководству сосредоточить в своих руках всю подготовку кадров Генштаба Советской России. Такое положение вещей существовало с конца 1917 по весну 1918 года.

В период с октября 1917 по март 1918 года в академии велись занятия со старшим классом 2‑й очереди и подготовительным курсом 3‑й очереди. По свидетельству преподавателя В. Н. Касаткина, в этот период «никого из профессоров не было, а потому производились практические занятия на планах и картах по методу Н. Н. Головина и так „валяли дурака“ до мая 1918 г.». Впрочем, документы свидетельствуют, что профессора в академии тогда были.

В старшем классе 2‑й очереди шла подготовка по следующим курсам: стратегия (М. А. Иностранцев), военная статистика России (А. И. Медведев), история военного искусства (Б. М. Колюбакин), общая тактика (А. И. Андогский, Б. П. Богословский), военно-инженерное искусство (Н. И. Коханов), военно-морское дело (капитан 1‑го ранга Б. И. Доливо-Добровольский), служба Генерального штаба (Г. Г. Гиссер, В. Н. Касаткин, П. Ф. Рябиков), очерк событий текущей войны на иностранных театрах (Г. И. Клерже), военная психология (Р. К. Дрейлинг), военная статистика иностранных государств (Г. Г. Христиани), практические занятия по картографии, общий разбор отчетной задачи по тактике (Б. В. Геруа, А. Ф. Матковский), история военного искусства в России (А. К. Байов), служба железных дорог в военном отношении (Л. И. Савченко-Маценко). Геодезистам также преподавали астрономию (В. В. Витковский) и вопросы математики (Д. Д. Сергиевский). Занятия проходили с 9 до 13, иногда до 15 часов. Обычно после двух сорокаминутных занятий устраивали десяти- или двадцатиминутный перерыв.

На 1 января 1918 года в академии обучались 160 офицеров в старшем классе 2‑й очереди, 8 офицеров в старшем классе геодезического отделения, 226 офицеров на подготовительных курсах 3‑й очереди и 1 – в младшем классе геодезического отделения (всего 395 офицеров). Подготовительные курсы 3‑й очереди окончили 143 офицера.

Занятия шли усиленным порядком, причем велась подготовка даже геодезистов, слушавших лекции профессора В. В. Витковского по астрономии и занимавшихся математикой с профессором Д. Д. Сергиевским. Некоторых слушателей в феврале 1918 года прикомандировывали к Николаевской главной астрономической обсерватории в Пулково.

Отдельные слушатели и преподаватели к началу 1918 года уже состояли в антибольшевистских подпольных организациях. Так, слушатель капитан Р. Д. Мергин вступил в военную организацию «Национального центра» (по некоторым предположениям, речь шла в действительности о «Правом центре») в Петрограде еще в ноябре 1917 года и занял пост начальника контрразведывательного отделения организации, а 1 апреля 1918 года выехал на Кавказ со специальными поручениями руководства организации (тайная миссия совпала с его официальным распределением на Кавказский фронт). Впоследствии Мергин стал одним из руководящих работников белой контрразведки на Юге России. С петроградским антибольшевистским подпольем были связаны и некоторые другие слушатели. Штаб организации возглавлял служивший в академии бывший полковник Б. П. Поляков, который из‑за подпольной работы даже не стал эвакуироваться с академией из Петрограда в Екатеринбург. 22 июня 1918 года он был арестован без предъявления обвинения и находился в заключении до 1 февраля 1919 года, затем смог вернуться на службу в РККА, но весной 1919 года перешел на сторону белых.

Курсовик И. Д. Чинтулов в показаниях по делу «Весна» в 1931 году отмечал:

Известно, что формировавший на Дону Добровольческую армию генерал М. В. Алексеев отправлял послания своим знакомым в Советскую Россию. Нельзя исключать того, что такие призывы отправлялись целым штабам и учреждениям. Поскольку авторитет генерала был достаточно высок, к его предложению вполне могли прислушаться.

Отношение слушателей, сохранивших верность красным, к происходившим событиям можно проследить по их показаниям на допросах по делу «Весна» начала 1930‑х годов. Правда, подследственные не были вполне свободны в изложении своей прежней жизни и пытались демонстрировать лояльность советской власти. Так, бывший курсовик В. И. Боголепов сообщил в показаниях в 1931 году: «Там же, в академии, застала меня и Октябрьская революция, принятая слушателями академии на состоявшихся по этому случаю собраниях, когда решено было верно служить этой революции». Подтверждение содержит автобиография бывшего курсовика С. Н. Голубева, который вспоминал, что «при помощи единомышленников – слушателей старшего класса академии удалось провести на общем собрании переход на сторону советской власти, после чего учеба в академии продолжалась усиленным темпом».

Бывший курсовик И. Д. Чинтулов показал:

Курсовик Н. Н. Розанов, если верить его показаниям, и вовсе проявил себя как активный участник революционных событий (возможно, слегка преувеличив свою былую революционность): «Лично я принял активное участие в Октябрьской революции, явившись накануне в штаб рабочей гвардии в Балабинскую гостиницу на площади Восстания (до 1918 года площадь именовалась Знаменской. – А. Г.). Вообще я был в душе революционером, и меня всегда стесняла старая роль закоснелого и невежественного офицерства».

26 января 1918 года конференция академии и Андогский утвердили положение о комитетах, согласно которому в академии могли существовать курсовые комитеты слушателей и соединенный комитет всех слушателей академии, обладавшие правами самостоятельного сношения с различными учреждениями. Вне компетенции комитетов оставлялись вопросы политические и научные, за которые отвечала конференция. Собираться комитеты могли как самостоятельно, так и по просьбе начальника академии. В случае несогласия начальника академии с постановлением курсового комитета вопрос выносился на рассмотрение соединенного комитета; если начальник академии был не согласен и с решением соединенного комитета, рассмотрение административно-учебных вопросов переносилось в конференцию, а хозяйственно-бытовых – в хозяйственный комитет академии. В этом случае в конференцию и комитет следовало пригласить представителя соединенного комитета слушателей с правом совещательного голоса. Курсовые комитеты избирались ежегодно в начале учебного года и несли ответственность перед общим собранием курса. Соединенный комитет включал 12 человек, председательствовал в нем председатель комитета старшего курса или тот, кто его заменял. В целом положение учитывало интересы как слушателей, так и академического начальства, поскольку сохраняло административные полномочия за конференцией академии.

Хозяйственный комитет слушателей 2‑й очереди в духе времени потребовал уничтожения в академии завтраков, удаления женской прислуги и оставления лишь 5–6 судомоек, а также введения дежурства по кухне самих столующихся. Таким образом, советизация академии набирала обороты.

Постепенно преподавателей академии начали привлекать к работе в различных советских организациях и штабах создававшейся РККА. Штаб-офицер, заведующий обучающимися бывший полковник Б. П. Богословский в начале марта 1918 года участвовал в работе комиссии по разгрузке Петрограда, заседавшей в Мариинском дворце. Кроме того, он занимался организацией штаба Петроградского военного округа. Профессор Б. В. Геруа служил начальником штаба Северного участка и Петроградского района. Профессор М. А. Иностранцев вспоминал:

Пожалуй, самым неоднозначным событием для академии в начале 1918 года стало привлечение большевиками представителей профессорско-преподавательского состава в качестве военных консультантов на мирных переговорах в Брест-Литовске. В первом раунде переговоров в 1917 году, по свидетельству одного из военных экспертов, именно военные сыграли заметную роль, так как штатская делегация приехала неподготовленной. Присутствовали на переговорах и некоторые курсовики (например, И. А. Морозевич). Однако в среде офицерства сепаратные переговоры с противником считались позорными и предательскими. Участие в них позднее ставили в вину академическому начальству его оппоненты в белой Сибири.

Начальник академии А. И. Андогский отправился в Брест-Литовск по приказанию начальника Генерального штаба вместе с советской делегацией (А. А. Иоффе, Л. М. Карахан, Г. И. Петровский, Г. Я. Сокольников) в ночь на 25 февраля 1918 года. По собственным показаниям Андогского на следствии у белых, около 18:30 24 февраля во время обеда его вызвал начальник Генерального штаба Н. М. Потапов, потребовавший срочно прибыть в дом военного министра на Мойку, 67 и высказаться относительно германского ультиматума. Потапов утверждал, что работа потребует лишь полчаса времени. За Андогским прислали автомобиль с двумя вооруженными матросами. В доме военного министра состоялось совещание военных специалистов с участием бывших генералов С. Г. Лукирского и Н. М. Потапова. Андогский, если верить его показаниям, только там узнал о командировке и был вынужден согласиться под угрозой неприятностей для академии и лично для себя. Представители академии подтверждали показания Андогского, а профессор Б. М. Колюбакин даже отметил, что видел в этом определенное самопожертвование со стороны начальника академии.

Однако из воспоминаний генерала Э. А. Верцинского известно, что Андогский также участвовал в совещании, организованном большевистскими военными руководителями Н. И. Подвойским, Н. В. Крыленко и Э. М. Склянским в здании Военного министерства 20 февраля 1918 года, в которое была приглашена большая группа военспецов. Судя по стенограмме, начальник академии предпочитал отмалчиваться. Кроме того, из воспоминаний профессора М. А. Иностранцева следует, что на самом деле о предстоящей поездке в Брест-Литовск было известно заранее, и Андогский обсуждал это с коллегами. Иностранцев и Г. Г. Христиани от поездки в Брест-Литовск отказались, причем первый заявил, что участие в переговорах рассматривает как позор. На период командировки Андогского замещал заслуженный ординарный профессор В. В. Витковский.

Андогский был не единственным военным консультантом, вызовы в разное время получали и другие. Непосредственно на подписание договора поехали также бывший генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов, бывший капитан В. А. Липский, бывший контр-адмирал В. М. Альтфатер. Позднее Андогский утверждал, что в Брест-Литовске вместе с Даниловым, помощником которого он являлся, подписал протест против заключения Брестского мира. По имеющимся данным, инициатором подачи записки большевистскому представителю Г. Я. Сокольникову с аргументами против заключения мира был именно Данилов. Отношение слушателей и преподавателей академии к поездке Андогского на переговоры было критическим. «Бедняга Андогский – влип в грязную историю», – записал в дневнике 2 марта 1918 года слушатель В. М. Цейтлин.

Генерал А. С. Лукомский уже в эмиграции в 1924 году писал о возможности использования Андогского в случае возобновления борьбы с большевиками:

Как бы то ни было, участие в мирных переговорах в Брест-Литовске в качестве военного консультанта по приказу начальника Генерального штаба трудно поставить Андогскому в вину. Военные специалисты вошли в состав делегации с целью согласования специальных военных вопросов, возможного сдерживания аппетитов Германии и защиты интересов страны безотносительно правящего режима.

Насколько можно судить, поездка экспертов в Брест-Литовск и их действия там удостоились положительной оценки большевистского руководства. Вскоре военные эксперты получили новое ответственное поручение. Андогскому, В. М. Альтфатеру и Ю. Н. Данилову постановлением СНК от 9 марта 1918 года была поручена разработка плана создания военного центра для реорганизации армии и формирования вооруженной силы на началах социалистической милиции и всеобщего вооружения рабочих и крестьян. В документе было указано, что дело поручается «опытным и знающим военным специалистам, изъявившим готовность работать с Советской властью». Так что в целом академия сотрудничала с новой властью, хотя и без энтузиазма.

В связи с угрозой Петрограду, создавшейся в результате германского наступления в феврале 1918 года, слушателей академии привлекли к мероприятиям по обороне «колыбели революции». Комитет революционной обороны Петрограда в лице В. Володарского (М. М. Гольдштейна) и М. С. Урицкого выпустил обращение «Ко всем кадровым офицерам», в котором офицерам, включая слушателей и преподавателей академии, предписывалось явиться в Мариинский дворец.

10 марта 1918 года занятия в академии были прерваны до экзаменов, поскольку начальник академии получил распоряжение военного руководителя Высшего военного совета М. Д. Бонч-Бруевича о закрытии академии и отправке слушателей в штабы военных советов Петроградского и Московского районов. Фактически, не успев окончить старший класс курсов 2‑й очереди, слушатели направлялись на срочную работу в различные штабы формировавшейся Красной армии в связи с угрозой германского наступления под Петроградом.

12 марта слушатели получили свидетельства об окончании полного курса академии с правом на академический знак и причисление к Генштабу. Приказом по Генеральному штабу 23 марта 165 выпускников курсов 2‑й очереди были причислены к Генеральному штабу (как выпуск 1917 года), а приказом по Всероссийскому главному штабу 27 июня 1918 года 133 ранее причисленных выпускника были переведены в Генштаб.

Однако еще 26 февраля по наряду начальника штаба Ставки Бонч-Бруевича в войска были направлены курсовики как младшего, так и старшего класса. В начале марта из старшего класса забрали 18 слушателей на Кавказский фронт, 12 – на укомплектование полевых штабов, 3 – в распоряжение начальника артиллерии Петроградского района и 6 – в распоряжение начальника инженеров того же района.

Группа слушателей в начале марта 1918 года была экстренно командирована в распоряжение начальника штаба Кавказского фронта. В середине марта слушатели также отправлялись в штаб Кавказского фронта и штаб партизанских отрядов. Направленные на Кавказ по распоряжению ГУГШ с подачи советского военного руководства, в дальнейшем они пополнили ряды национальных армий, а некоторые в рядах этих армий или в рядах белых позднее боролись с большевиками.

Антибольшевистски настроенный курсовик М. А. Фостиков так вспоминал об отъезде на Кавказ:

Далее Фостиков с приключениями добрался до Ставрополя, а впоследствии примкнул к белым.

Первоначально (в конце февраля – начале марта 1918 года) слушателей и выпускников распределили по штабам вокруг Петрограда, затем они были отозваны, и с середины марта произошло перераспределение. Слушатели младшего класса, перешедшие в старший класс, в середине марта возвратились в академию и должны были эвакуироваться вместе с ней (кроме убывших на Кавказ), а выпускники оказались сосредоточены в штабе Северного участка и Петроградского района и в штабе Военного совета Московского района, откуда их распределяли по различным штабам формировавшихся войск завесы (отрядов для обороны установленной по Брестскому миру демаркационной линии с целью воспрепятствовать продвижению германских войск вглубь страны) и военным учреждениям.

20 марта В. М. Цейтлин записал в дневнике свои впечатления от штаба военного руководителя Московского района, в который был распределен:

По состоянию на 28 марта 1918 года позиция Андогского относительно дальнейшего была следующей: прием на подготовительные курсы в академию, эвакуированную в Екатеринбург, был прекращен, намечалась лишь дальнейшая подготовка тех, кто уже прошел обучение на подготовительных курсах трех очередей. Сбор старшего класса в Екатеринбурге намечался на 10 мая.

5 апреля 1918 года конференция академии постановила завершить теоретическую подготовку слушателей, прошедших подготовительные курсы 3‑й очереди и переведенных в старший класс. В мае были запланированы экзамены, причем баллы за них должны были учитываться при переходе в дополнительный класс, который предполагалось со временем открыть. С 1 июня намечались полевые занятия – учебные съемки и два тактических занятия. С 15 августа по 1 сентября должны были читаться теоретические курсы и вестись практические занятия.

Из 229 слушателей, готовых служить в РККА, налицо имелись 114. Как свидетельствовал профессор М. А. Иностранцев, слушатели по собственной воле не были готовы отправляться в красные штабы, в частности в штаб Северного участка и Петроградского района, и даже тянули жребий.

Новая власть постепенно ужесточала свое отношение к бывшим офицерам. Некоторые слушатели стали жертвами репрессий. Так, 12 марта 1918 года слушателей А. И. Макуловича и И. Н. Полозова из академии направили в ВЧК для приема на поруки арестованных в ночь на 11 марта слушателей А. Ф. Васильева, А. А. Войдакова и А. И. Побыванца. 11 марта в ВЧК с той же целью ездили преподаватель В. Н. Касаткин и председатель комитета слушателей 2‑й очереди А. Л. Симонов. Позднее арестованных освободили. Арест офицера в старой России был экстраординарным событием, поэтому подобные меры властей отчетливо демонстрировали слушателям и преподавателям их положение в новых условиях. Один из слушателей писал в начале апреля 1918 года, что от сложившейся обстановки «мозги уже плавятся».

Март 1918 года стал временем подведения итогов учебы. Ввиду хронического непосещения занятий некоторые слушатели были отчислены, причем решение об этом принимал комитет слушателей. Причиной отчисления могли быть и проступки. Например, слушатель М. П. Фесик был отчислен без права обратного поступления как отказавшийся от назначенной командировки и самовольно уехавший на родину, воспользовавшись документами, выданными ему для другой цели. 188 слушателей были переведены в старший класс без экзамена. Шестеро не прибыли на обучение, не менее 43 человек были отчислены.

Задержки в прибытии слушателей в академию в условиях разгоравшейся Гражданской войны были связаны порой с драматическими обстоятельствами. Показателен рапорт слушателя младшего класса 3‑й очереди А. М. Калаушина начальнику академии от 28 марта 1918 года:

Андогский наложил на рапорт резолюцию: выдать слушателю денег для отправки в академию, эвакуировавшуюся в Екатеринбург. Калаушин успешно продолжил обучение на курсах, затем служил в антибольшевистских формированиях Востока России вплоть до 1920 года. Умер он в эмиграции в 1941 году.

Судьбу академии в Гражданскую войну во многом предопределили выбор и действия ее начальника. По свидетельству встречавшегося с ним полковника Б. А. Энгельгардта,

Мемуарист сделал вполне логичный вывод, однако речь шла не о личных колебаниях Андогского, а о балансировании между противоположными политическими силами ради спасения академии и тех, кто был с ней связан.

Выпускники ускоренных курсов академии военного времени – курсовики – различались по полученной подготовке (к примеру, в старший класс курсов 1‑й очереди зачислялись офицеры, окончившие полноценный младший класс академии мирного времени), уступали выпускникам довоенной академии, однако вполне могли нести обязанности младших офицеров Генерального штаба.

В 1916–1919 годах функционировали четыре очереди ускоренных курсов, в каждой из которых, за исключением последней, 4‑й, было организовано по два класса – младший (подготовительный) и старший (летом 1918 года был организован и ускоренный курс, не получивший номера). Их целью была подготовка кадров для замещения младших штабных должностей.

Старые генштабисты часто относились к курсовикам отрицательно, не считали их получившими достаточную подготовку, называли «недоучками» и даже «недоносками» (поскольку курс обучения был рассчитан на восемь месяцев). Курсовик В. М. Цейтлин летом 1917 года отмечал, что начальник штаба корпуса, в котором он оказался, на выпускников подготовительных курсов 2‑й очереди «смотрит как на приготовишек». Будущий вождь Белого движения на Юге России генерал С. Л. Марков был убежден, что «создавать офицеров Генерального штаба из курсовиков нельзя, это не школа прапорщиков». Об этом он телеграфировал 19 августа 1917 года начальникам фронтовых штабов. Военспец, бывший генерал Д. И. Андриевский, служивший в штабе Северного участка и Петроградского района, заявил в марте 1918 года своему товарищу, что в штабе служат «недоноски». Андриевский не обратил внимания на то, что сказал это в присутствии курсовиков, которые слышали оскорбление. Подобное пренебрежительное отношение сохранялось и в белых армиях. Но было ли оно справедливым?

Критерии отбора на курсы были строгими, хотя различались от курса к курсу. По рекомендации вышестоящего начальства зачислялись исключительно кадровые строевые офицеры со стажем службы не менее двух лет, обладавшие боевым опытом. Предпочтение отдавалось тем, кто сдавал перед войной экзамены в академию, но не прошел по конкурсу 1913 года или сдал письменные испытания при окружных штабах в 1914 году, георгиевским кавалерам, раненым, контуженым, отравленным газами при условии восстановившегося здоровья. Позднее от поступающих стали требовать наличие штабного опыта. Сохранились статистические данные о 240 выпускниках подготовительных курсов 1‑й очереди. Среди них 8,32% представляли гвардию, 41,67% – пехоту, 22,9% – конницу, 14,16% – артиллерию, 12,95% – технические и прочие войска. Орденом святого Георгия и Георгиевским оружием был награжден 61 офицер, или 25,42% поступивших, что свидетельствует о замечательных боевых качествах слушателей.

Профессор Б. В. Геруа вспоминал:

Подготовка на курсах отличалась интенсивностью и включала лекции по стратегии, общей тактике, тактике родов войск, военной администрации, военной статистике России и иностранных государств, истории военного искусства, военной психологии, службе Генерального штаба, военно-морскому делу, событиям Первой мировой войны, артиллерии, инженерному искусству, теории съемки, военной топографической разведке. Практические занятия проводились по тактике, военной администрации, картографии, теории съемки, инженерному искусству и службе Генерального штаба. Учебная нагрузка, например, на подготовительном курсе 2‑й очереди примерно за три месяца составляла 271 час лекций и 107 часов практических занятий, а в старшем классе 1‑й очереди – 269 часов лекций и 96 часов практических занятий. Были исключены дисциплины, не имевшие практической необходимости (верховая езда, опыт которой офицеры приобрели на фронте, черчение), но добавились предметы, учитывавшие опыт Первой мировой войны (авиация, газовые средства борьбы, маскировка, связь, разведка и контрразведка, история мировой войны). Нагрузка была не ниже, чем в академии мирного времени. Выпускник ускоренных курсов 2‑й очереди С. Н. Голубев впоследствии вспоминал, что «в академии приходилось работать очень много, ибо тот курс, который в мирной обстановке проходился в течение года, нами был пройден в 5–6 месяцев».

Вот как писали о себе сами курсовики 2‑й очереди:

Всего за 1917–1919 годы через курсы прошли около тысячи офицеров. В показаниях по делу «Весна» бывший курсовик Н. Н. Розанов 15 декабря 1930 года сообщал о мотивах поступления в академию: «Поступая в Военную академию в 1916 году, я хотел сделать карьеру, достигнув хотя бы чина полковника в старой армии. Связей у меня не было, и я прокладывал себе путь к этой карьере исключительно упорным трудом».

К августу 1917 года на должностях Генерального штаба в действующей армии значились уже 407 курсовиков 1‑й и 2‑й очередей (222 и 185 офицеров соответственно), что составляло треть всех должностей. Эти офицеры в массовом порядке замещали обер-офицерские должности Генерального штаба (к 30 ноября 1917 года 320 выпускников курсов замещали более 90% таких должностей). Однако проблема дефицита кадров сохранялась и к концу 1917 года. В конце октября 1917 года выпускников курсов 1‑й очереди из‑за нехватки генштабистов назначали уже и на штаб-офицерские должности. К 25 декабря 1917 года на Западном фронте по Генштабу служил 181 офицер, в том числе 71 генштабист, 27 курсовиков и 83 прочих (очевидно, строевые офицеры). За вычетом прочих курсовики составляли около четверти выпускников академии на этом фронте, поэтому были открыты курсы 3‑й очереди.

На плечи курсовиков легла трудная работа. Один из них писал в 1917 году председателю комитета слушателей:

Квалификация выпускников ускоренных курсов оставалась предметом постоянных острых споров. Одни считали их малограмотными недоучками, другие акцентировали внимание на боевых заслугах и практическом опыте. Думается, правы были и те и другие. По мнению преподававшего в академии генерала П. Ф. Рябикова, слушатели не только не отличались от довоенных, но даже выигрывали – благодаря боевому опыту. С Рябиковым был солидарен генерал П. С. Махров, по оценке которого «на войне эти офицеры Генерального штаба оказались на высоте своего служебного положения». Иначе считал начальник Генерального штаба генерал П. И. Аверьянов:

Сам начальник академии А. И. Андогский, отдавая должное боевому опыту курсовиков, все же считал, что академия по сокращенной программе готовила недоучек. Так или иначе, но поблажек для курсовиков старались не допускать. Предшественник Андогского генерал В. Н. Петерс (Камнев) отмечал:

Уже в Гражданскую войну некоторые курсовики смогли выстроить блестящую боевую карьеру: в РККА командовали армиями, у белых стали начальниками штабов бригад и дивизий, дослужились до полковничьих и генеральских чинов, хотя еще за два-три года до того носили погоны младших офицеров.

Слушатель ускоренных курсов, впоследствии талантливый военный ученый Е. Э. Месснер отмечал позднее, что

Можно только согласиться с этой оценкой.

Младший класс курсов 1‑й очереди и старший класс 3‑й очереди окончил А. Я. Крузе (1891–1967). В Гражданскую войну в колчаковских войсках он дослужился до генеральского чина, отмечен боевыми наградами, попал в плен и служил в РККА. В 1941 году окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. С февраля 1943 года исполнял должность начальника штаба Сталинградской группы войск. Командовал 93‑й стрелковой дивизией, освободившей Миргород. С ноября 1944 года – 24‑м гвардейским стрелковым корпусом, участвовавшим в освобождении Братиславы. Был награжден целым рядом советских орденов. В 1949 году Крузе, спустя 30 лет после производства в генерал-майоры у Колчака, получил звание генерал-лейтенанта Советской армии. В феврале 1958 года вышел в отставку, умер в Ленинграде.

Наиболее благоприятные условия для карьеры курсовиков сложились в Красной армии. Курсовики дали РККА ряд командармов периода Гражданской войны. Так, М. И. Алафузо временно командовал 3‑й армией, М. И. Василенко – 11‑й, 9‑й Кубанской и 14‑й армиями, А. И. Геккер в начале 1918 года был избран командующим 8‑й армией, а в РККА командовал 13‑й и 11‑й армиями, С. А. Меженинов – 3‑й, 12‑й и 15‑й армиями, М. В. Молкочанов – Красной армией Армении и 14‑й армией, А. И. Кук – 16‑й армией. Г. И. Теодори стал одним из основоположников советской военной разведки и контрразведки. Выпускники и слушатели курсов составили целую плеяду советских генералов Великой Отечественной войны (Г. А. Армадеров, Г. С. Дьяков, А. В. Кирпичников, В. Е. Климовских, Б. Н. Кондратьев, Б. И. Кузнецов, А. Д. Лютов, В. И. Максимов, Е. В. Сысоев, В. С. Тамручи, Е. А. Шиловский, А. Я. Яновский).

Ярко проявили себя курсовики в белых и национальных армиях, хотя у белых их положение было неустойчивым. Видным военным деятелем, окончившим младший класс 1‑й очереди, стал Владислав Андерс (также окончил Высшую военную школу во Франции) – впоследствии генерал, командующий польскими войсками в годы Второй мировой войны. Окончили курсы будущие польские генералы Р. И. Воликовский и В. Э. Томме. А. К. Шнеур в Гражданскую войну стал начальником Генерального штаба Республики Армения. Видным деятелем Белого движения стал курсовик М. А. Фостиков, возглавивший в 1920 году повстанческую «Армию возрождения России» (около 10 тысяч кубанских казаков, не сумевших эвакуироваться в Крым) на Северном Кавказе. Полковник Э. Я. Рютель возглавил Эстонскую военную школу. К числу выдающихся курсовиков относятся сразу два крупных военных мыслителя русского зарубежья: теоретик службы Генштаба полковник А. А. Зайцов (окончил старший класс 1‑й очереди) и теоретик актуальной по сей день «мятежевойны» полковник Е. Э. Месснер (окончил младший класс 1‑й очереди).

О сложном положении курсовиков у белых читаем в письме курсовика А. К. Македонского генералу М. А. Иностранцеву от 4 декабря 1921 года:

Однако и на Востоке России курсовикам служилось немногим лучше. Там не было переизбытка офицеров Генштаба, как на Юге, но к курсовикам также относились бюрократически строго. В докладе о положении курсовиков 3‑й очереди, подготовленном колчаковским капитаном А. И. Соколовым в 1919 году, отмечалось, что

Отношение самих курсовиков к старшему поколению генштабистов тоже не отличалось особой сердечностью. Формировалось оно порой еще в годы Первой мировой войны, до поступления офицеров в академию. Будущий слушатель В. М. Цейтлин записал в дневнике 29 августа 1916 года:

13 октября 1917 года о Главном штабе Цейтлин отозвался как об авгиевых конюшнях, в которых «давно пора произвести фундаментальную чистку». Очевидно, к такому потрясению устоев и стремилась поступавшая на курсы молодежь с боевым опытом.

Один из курсовиков писал начальнику академии в 1918 году:

В итоге борьба за свои права стала лейтмотивом службы курсовиков. Особенно активными оказались в этом отношении выпускники курсов 2‑й очереди.

Курсовики уступали по полученной подготовке выпускникам академии довоенного времени, однако вполне могли нести обязанности младших офицеров Генерального штаба, которых остро не хватало воюющей армии. Это были заслуженные боевые офицеры, нередко имевшие георгиевские награды и ранения, обладавшие опытом штабной службы в военное время. В одном из писем начальнику академии в 1918 году говорилось, что в сравнении с курсовиками «едва ли кто из офицеров патентованного Генерального штаба в эту войну прошел такую боевую школу». Всего за период 1917–1919 годов через курсы прошли не менее 977 офицеров. Сотни курсовиков значительно снизили дефицит кадров Генерального штаба и радикальным образом изменили его облик. И это были отнюдь не «недоноски».

В большевистском руководстве не было единства взглядов по вопросу о судьбе старой академии. Поэтому, после того как академия в марте 1918 года выпустила слушателей старшего класса 2‑й очереди и подготовительных курсов 3‑й очереди, обсуждался вопрос о ее закрытии. 9 марта 1918 года из Главного управления военно-учебных заведений (ГУВУЗа) был разослан циркуляр о том, что все военно-учебные заведения поступают в ведение главного комиссара всех военно-учебных заведений, а академии подлежат реформированию в заведения гражданского типа. Однако военный руководитель Высшего военного совета бывший генерал М. Д. Бонч-Бруевич, ранее служивший в академии и близкий большевистскому руководству (его родной брат Владимир был управляющим делами СНК и ближайшим помощником председателя СНК В. И. Ленина), сумел предотвратить разгром. 10 марта он направил Ленину доклад, в котором писал:

В тот же день Ленин направил предписание главному комиссару военно-учебных заведений:

Опираясь на поддержку большевистского вождя, Бонч-Бруевич 11 марта телеграфировал в ГУВУЗ: «Такая несвоевременная реформа противоречит указаниям, полученным Высшим военным советом от правительства народных комиссаров, которое указало необходимость формирования новой армии…» Предлагалось в двухнедельный срок представить соображения по перспективам развития академии. Работу по реорганизации возглавили председатель Всероссийской коллегии по формированию Красной армии Н. И. Подвойский и его помощник, начальник штаба коллегии, бывший подпоручик Ф. П. Никонов.

М. Д. Бонч-Бруевич телеграфно разъяснял Подвойскому значимость академии:

В итоге академия новыми властями была сохранена.

Конференция академии, напуганная близостью в Петрограде к большевистским органам власти, обсуждала вопрос о возможности эвакуации в тыл. Немецкое наступление и угроза захвата столицы были удобным предлогом для реализации этого замысла. Поскольку руководство академии хотело обеспечить персонал продуктами (а также покинуть бурливший Петроград и попасть к белым), зондировался вопрос о переезде на Дон или Кубань, известные как центры Белого движения. С этой целью в Кубанскую область и Ставропольскую губернию от конференции был в ноябре 1917 года направлен полковник Р. К. Дрейлинг, связавшийся с генералом М. В. Алексеевым, атаманами А. М. Калединым и А. П. Филимоновым, а в Донскую область – полковник В. Н. Поляков. Однако эти районы, ставшие контрреволюционными очагами, вызывали подозрения у большевиков, поэтому возникло предложение эвакуироваться в Сибирь, где было относительно спокойно и также имелось продовольствие. К тому же ни Дрейлинг, ни Поляков в академию не вернулись, оставшись в антибольшевистском лагере. Правда, Дрейлинг якобы прислал предложение всем следовать на юг, после чего в академии прошло тайное совещание относительно дальнейших действий.

Если верить пересказанной Иностранцевым со слов Андогского беседе последнего с наркомом по военным делам Л. Д. Троцким, идею эвакуации в Екатеринбург как крупный культурный центр предложил сам нарком. Начальник академии в составленной им впоследствии для оправдания предпринятых действий брошюре отмечал:

В марте 1918 года в Екатеринбург отправились квартирьеры от академии.

Сама идея эвакуации из Петрограда впервые возникла еще летом 1917 года, задолго до Гражданской войны: 27 августа Андогский выступил за эвакуацию куда-либо совместно с артиллерийской и инженерной академиями, что позволило бы обмениваться преподавательским составом, учитывавшим в преподавании опыт современной войны. Пунктом возможной эвакуации Андогский считал Пермь, университетский город, выгодный в продовольственном и квартирном отношении. 28 августа 1917 года Андогский составил рапорт на имя начальника Генерального штаба о затруднительности нахождения академии в Петрограде в связи с близостью фронта, а также обострением политической борьбы.

В сентябре–октябре 1917 года шла подготовка плана эвакуации, но упаковочный материал до октября получен не был. Кроме того, в октябре из Казанского военного округа пришел ответ, что в Перми нет соответствующих помещений. Затем возобновился учебный процесс на курсах в Петрограде, сменилась власть, и к вопросу об эвакуации вернулись только в начале 1918 года.

Распоряжение об эвакуации академии в глубокий тыл относилось к концу февраля 1918 года – периоду, когда германцы наступали на столицу Советской России. В начале марта предлагалось расквартировать академию в районе Пермь – Екатеринбург – Челябинск – Уфа с центром в Екатеринбурге. Допускалось даже, что в силу обстоятельств академия может рассеяться по стране, но Екатеринбург должен стать центром, куда следовало направлять корреспонденцию и откуда получать указания.

4 марта 1918 года Петроградский совет депутатов выдал удостоверение о том, что здание академии на Суворовском проспекте подлежит реквизиции С. Д. Масловским (Мстиславским), занимавшим тогда пост начальника главного штаба партизанских войск. Правда, в тот же день реквизиция была отменена. Примечательно, что Масловский был сыном профессора академии, генерала Д. Ф. Масловского и много лет проработал в академии библиотекарем. При этом тайно состоял в партии эсеров и прятал в библиотеке академии революционные документы, позднее примкнул к левым эсерам и даже вошел в ЦК этой партии. После восстания левых эсеров в июле 1918 года он порвал с ними и примкнул к украинским эсерам-боротьбистам. Впоследствии стал известным советским писателем, автором многократно переиздававшегося романа «Грач, птица весенняя» о революционере Н. Э. Баумане.

Наконец, в марте 1918 года началась эвакуация академии в Екатеринбург. Выпускник курсов В. М. Цейтлин записал в дневнике 10 марта: «До сих пор, в сущности говоря, полный хаос. Никто и ровно ничего не знает. Обстановка меняется ежеминутно. Андогский ездит по сферам, но добиться какого-либо толка очень трудно. Главное, нет никакой возможности эвакуироваться, что хуже всего».

О цели эвакуации Андогский говорил профессору Б. В. Геруа: «Спасаю академию и офицеров». 12 марта начальник академии получил ордер военного руководителя Петроградского района А. В. Шварца, в котором всем местным советам и комитетам предлагалось оказывать содействие эвакуации академии и снабжению ее состава продовольствием.

Эвакуация столь крупного учреждения была явлением беспрецедентным. Только архив, канцелярия и библиотека академии весили 2050 пудов. Прочие грузы составляли 3700 пудов, включая автомобиль, 6 лошадей и саней. На эвакуацию к 28 апреля 1918 года Военным советом и ГУГШ было выделено 40 тысяч рублей. С академией эвакуировались 43 слушателя вместе с семьями, что составило 107 человек. Как вспоминал профессор Б. В. Геруа, «надо отдать должное тогдашней академии: несмотря на стремительный вокруг большевизм „товарищей“ – рабочих, она уложилась в дальнюю дорогу не спеша, основательно и даже нарядно. Подумать только, что нужно было поднять всю огромную библиотеку академии!»

Эвакуация оказалась делом небыстрым. Было сформировано четыре эшелона. Первый, с библиотекой и типографией, отправился из Петрограда 17 марта и прибыл в Екатеринбург 25 марта. Второй выехал 20 марта и прибыл 1 апреля. Третий прибыл 12 апреля (по другим свидетельствам, только 21 мая), четвертый – 1 июня. Отдельные служащие продолжали прибывать вплоть до августа 1918 года, но часть преподавателей осталась в Петрограде.

В Екатеринбурге академия разместилась в Епархиальном женском училище (ныне Уральский государственный горный университет, Университетский переулок, 9). По свидетельству П. Ф. Рябикова, здание было большим и удобным, находилось на окраине неподалеку от женского монастыря. Это было «длинное, под углом на два квартала, двухэтажное кирпичное здание… Все двери выходят в широкий, длинный коридор на всю длину здания. Окна коридора смотрят на неогороженный двор-пустырь. Окон в коридоре немного, потому в нем и мрак». Как отмечал М. А. Иностранцев,

В училище открылась столовая офицерского собрания для слушателей и персонала. Некоторые семьи готовили еду на примусах прямо в классах.

Комиссар академии В. П. Матвеев позднее в приключенческой повести «Золотой поезд» в художественной форме описал свое прибытие в академию:

В основе этого описания были подлинные впечатления Матвеева.

Учебный процесс в академии предполагалось возобновить 1 апреля 1918 года, но дата постоянно сдвигалась (сначала ее перенесли на 1 мая, затем на 1 июня). В конце марта сбор слушателей намечался на середину апреля, а по постановлению конференции от 5 апреля было предписано всем прибыть в Екатеринбург к 27 мая.

Продовольственная ситуация здесь была намного лучше, чем в Петрограде, где население жило буквально впроголодь. Можно было свободно покупать белый хлеб и молоко. Слушатель К. В. Семчевский вспоминал:

Положение курсовиков по прибытии в Екатеринбург характеризует обращение слушателей старшего курса в курсовой комитет от 2 апреля 1918 года. В этом документе выражалось желание хранить традиции русского офицерства и поддерживать прежнюю дисциплину. Осуждалась распущенность части слушателей, которые могли позволить себе гулять под руку с торговкой на вокзале, произносить резкие слова, ходить в неопрятной одежде, бросать окурки, не снимать фуражку в помещении Епархиального училища и прочие «товарищеские тенденции». Высказывалась мысль о том, что старшекурсники должны быть примером для ожидавшихся в академии слушателей младшего курса.

По итогам этого письма 5 апреля 1918 года комитет слушателей старшего класса постановил ходатайствовать перед начальником академии об учреждении товарищеского суда. Был образован суд чести представителей курса под председательством старосты курса бывшего подполковника Н. Г. Сабельникова, причем этот суд, несмотря на революционные времена, продемонстрировал свою эффективность. Судя по всему, актив слушателей стремился сохранить себя как офицеров в новых условиях. В обстановке анархии 1918 года, когда репрессии против офицеров в Советской России стали обыденностью, а РККА еще не приобрела регулярный вид, этот путь неизбежно вел слушателей в противоположный лагерь.

Исполняющий обязанности начальника академии профессор А. И. Медведев, человек с нетипичным для генштабистов революционным прошлым (в молодости жил на нелегальном положении, подвергался арестам, бежал из ссылки), 6 апреля 1918 года в ответ на требование Уральского областного совета подготовил докладную записку, в которой указал, что помимо учебной работы академия готова помочь организации РККА на Урале чтением лекций, организацией штабов и руководством их работой, при этом просил ограничить продолжительность командировок слушателей из Екатеринбурга недельным сроком.

Несмотря на готовность академического руководства к сотрудничеству, прибытие в Екатеринбург академии с множеством кадровых офицеров испугало уральских большевиков. Тем более что в академии обсуждалась идея открытия дополнительного курса (а следовательно, перспектива сбора выпускников курсов прежних очередей), что так и не было реализовано. В случае воплощения этой идеи в жизнь в Екатеринбурге сконцентрировалась бы более серьезная сила из нескольких сотен боевых кадровых офицеров, в большинстве своем настроенных против красных.

23 апреля Уральским областным военным комиссариатом по шести адресам (Л. Д. Троцкому, К. А. Механошину, Н. И. Подвойскому, Э. М. Склянскому, М. С. Кедрову и председателю ВЦИК Я. М. Свердлову) была разослана тревожная телеграмма:

На следующий день была отправлена телеграмма с предложением реорганизовать академию и поменять правила приема. Как показали последующие события, екатеринбургские большевики забили тревогу не напрасно. Однако, несмотря на этот сигнал, академия продолжала пользоваться доверием и покровительством Троцкого.

Приезжавший в тот период из Екатеринбурга в Петроград бывший полковник А. П. Слижиков подтверждал, что местные власти приняли академию и ее служащих за пособников лидера южноуральской контрреволюции атамана А. И. Дутова, стремившихся ударить по красным с тыла. Позднее местное руководство стало относиться к академии более спокойно. В остальном Слижиков рекламировал екатеринбургскую жизнь: «Продуктов сколько угодно. Хлеб только белый. Жизнь дешевая. Климат отличный». В бытовом плане, как он считал, академии было предоставлено отличное помещение, где могли разместиться до 500 человек, а семейные получали отдельные квартиры.

В апреле 1918 года в Екатеринбурге, по всей видимости, местными большевистскими властями были выработаны новые принципы набора в академию, согласно которым на курсы принимались военнослужащие (как бывшие офицеры, так и солдаты) при наличии аттестации организации, стоявшей на платформе советской власти, и обладавшие стажем службы в действующей армии не менее трех месяцев и общими знаниями в объеме 4-классного городского (высшего начального) училища, знанием русского языка по новой орфографии, географии с произошедшими за время войны изменениями, геометрии, начал алгебры и тригонометрии, русской истории и истории общественного движения с 1905 года, а также знанием военных уставов в рамках общего курса учебных команд мирного времени. Младший курс продолжался 4 месяца, старший, считавшийся необязательным, – 2 месяца. Введение подобных правил резко снижало образовательный уровень слушателей академии, которые теперь могли не иметь за своими плечами даже военного училища. В дальнейшем эти принципы также поменялись.

В большевистском руководстве возникла идея подготовки внутри старой Военной академии политически лояльных специалистов посредством нового набора на младший курс. 16 апреля правитель дел Смелов сообщил Андогскому, что по постановлению СНК 1 мая должны открыться курсы продолжительностью 4–5 месяцев на 50–100 слушателей.

Председатель Высшей военной инспекции Н. И. Подвойский вспоминал, что

Согласно приказу Наркомата по военным делам № 316 от 3 мая 1918 года за подписями Л. Д. Троцкого, К. А. Механошина и Э. М. Склянского, «для теоретической военно-научной подготовки кадра лиц из среды Красной армии, намеченных на должности инструкторов и для работ в штабах вновь создаваемой армии, с 15/2 мая с. г. открываются ускоренные курсы Военной академии Генерального штаба сроком на 1 год». В этой части приказ выполнен не был, занятия в срок не начались.

Распоряжения о командировании слушателей должны были исходить непосредственно от СНК. Отбор кандидатов поручался испытательной комиссии в Москве, которая выявляла обладающих достаточной боевой подготовкой и кругозором. 14 мая в помещении бывшего Алексеевского военного училища в Лефортово должны были состояться испытание и проверка документов об образовании для желающих поступить на ускоренные курсы.

21 мая в «Известиях Народного комиссариата по военным делам» было опубликовано объявление Главного комиссариата военно-учебных заведений, датированное 18 мая и подписанное главным комиссаром И. Л. Дзевалтовским, о наборе на ускоренные курсы академии. В объявлении отмечалось, что для зачисления «необходимо предъявление документов, подтверждающих не только стояние на платформе советской власти, но и проявление этого стояния, т[о] е[сть] активное участие в политической или боевой жизни Красной армии». К объявлению прилагался анкетный лист из 16 пунктов, который желающие могли заполнить. За сообщение ложных сведений полагалась ответственность. Желающие должны были прибыть в Москву на испытание 14 мая (то есть еще до публикации объявления).

На курс записались 179 человек (прибыли 113–115). Частично соблюдался принцип лояльности большевикам, благодаря чему в академию через главного комиссара военно-учебных заведений попали до 70 слушателей, в том числе латышские стрелки и поляки. Многие из них пользовались репутацией надежных и опытных ротных и батальонных командиров. Кроме того, есть данные о направлении слушателей губернскими исполкомами советов.

Приемная комиссия самой академии не стремилась принимать большевизированных слушателей, поскольку руководствовалась прежде всего образовательным цензом. 12 июня прием был завершен. Требования к поступающим были существенно занижены в сравнении с прежними наборами, что привело к зачислению откровенно слабых слушателей. Как следствие, обсуждалась возможность подготовки их не краткосрочно, а в течение трех лет. При этом академическое руководство смогло добиться направления в академию в качестве слушателей бывших офицеров. Слушатели должны были иметь образование не ниже 4–5 классов гимназии, окончить курс, хотя бы ускоренный, военного училища или школы прапорщиков (ранее офицеров военного времени в академию не принимали), иметь боевой опыт, представить рекомендацию какой-либо политической организации, выдержать экзамен – дать описание боя, в котором участвовал поступающий. Предпочтение отдавалось тем, кто служил в войсках непрерывно и проявил себя «после Октябрьского переворота». В академии их ждали к 15 июня.

Отдельные представители этого набора поражали преподавателей своим обликом. Так, один из кандидатов в генштабисты, которому было более 40 лет, пришел в академию босиком, нес сапоги на палке за спиной, а в другой руке держал узелок с пожитками. Огромная рыжая борода слушателя была заплетена в косички, две из которых были завязаны на затылке.

В старший класс зачислялись «слушатели академии, прошедшие во время войны подготовительные курсы 3‑й очереди, а равно все, окончившие подготовительные курсы 1‑й и 2‑й очереди и еще не призванные в старший класс академии», они должны были прибыть в Екатеринбург к 1 июня и приступить к занятиям.

Академия в соответствии с приказом № 316 должна была состоять из ускоренных одногодичных курсов и старшего класса, что составляло бы переходную ступень к полноценному трехгодичному курсу.

Нагрузка на Андогского, как физическая, так и моральная, в тот период была крайне высока. Профессора и преподаватели все время пребывания академии в Советской России проявляли недальновидность, инфантилизм и наивный максимализм по отношению к новой власти. Это особенно наглядно прослеживается по воспоминаниям профессора М. А. Иностранцева. Практически каждая инициатива властей в отношении академии (будь то отмена погон, просьба выступить консультантами на переговорах в Брест-Литовске, вызов на совещание с комиссарами по военно-педагогическим вопросам) встречалась профессорами и преподавателями в штыки. Во главу угла ставились нежелание служить новой власти и саботаж ее распоряжений, демонстративный антибольшевизм при отсутствии реальной антибольшевистской деятельности.

Фактически Андогскому в одиночку приходилось спасать академию от возможных неприятностей и часто лично выполнять поступавшие распоряжения. Другие преподаватели, не задумываясь о последствиях, либо под различными предлогами, либо напрямую уклонялись от помощи начальнику академии, находившемуся в крайне тяжелой ситуации.

Характерен отказ Иностранцева сопровождать Андогского в его поездке в Москву по вызову Троцкого и произошедший между двумя бывшими генералами диалог. Андогский, озвучив свою просьбу, сказал:

Впечатление Иностранцева от этих слов вполне показательно:

По предположению Иностранцева, он был нужен хитрому Андогскому, чтобы позднее свалить на него вину за сотрудничество с большевиками. Фактически Иностранцев и другие профессора заняли иждивенческую по отношению к Андогскому позицию – тот может выпутываться и разбираться как хочет, поддерживать связь с властями и спасать академию, а на остальных пусть не рассчитывает – они не хотят запачкаться контактами с большевиками. В случае чего обвинения в «большевизме» ложились на одного лишь начальника академии.

Иностранцев, упиваясь завуалированным оскорблением «замаравшегося» в сотрудничестве с Троцким Андогского, дал, по его мнению, «дипломатичный» ответ:

Ответ Иностранцева расстроил и задел Андогского.

Итак, Андогский, по мнению Иностранцева, являлся беспринципным приспособленцем. Преподаватели же, по сути бросившие начальника академии в трудную минуту, но пользовавшиеся всеми благами его организаторской работы (что создало академии условия для благополучного существования при большевиках), видимо, считали себя образцом антибольшевистской твердости и принципиальности.

Более взвешенной выглядит оценка действий Андогского слушателем курсов Н. Н. Ивановским, который спустя много лет после событий, в 1963 году, отмечал: «Я не хочу винить и критиковать Андогского – его идея, по-видимому, была любой ценой сохранить академию, а что касается принципов и идей, то так или иначе они приложатся».

30 апреля Андогский, находившийся тогда в Москве, отправился в Петроград во исполнение нового предписания начальника Генштаба «для выполнения спешной эвакуации оставшейся там части вверенной мне академии». В середине мая его вновь вызвали в Москву на совещание о штатах Генерального штаба, лицах с законченным академическим образованием и о дополнительном классе.

Привлечение в Красную армию бывших офицеров, именовавшихся теперь военными специалистами, или военспецами, наталкивалось на ожесточенное сопротивление революционеров. Одним из инициаторов широкого использования «бывших» являлся народный комиссар по военным делам Л. Д. Троцкий. Он же покровительствовал академии и изначально выступил за правильную постановку обучения в ней. Однако нашлись приверженцы и противоположных взглядов. В газете «Известия» видный большевик Е. Ярославский публиковал с продолжением программную статью «Как воссоздать армию», в которой, по-дилетантски рассуждая о командном составе, затронул вопрос подготовки кадров Генерального штаба. Ярославского пугало то, что кадровые офицеры-генштабисты заполоняли верхушку РККА, и он призывал привлекать к службе Генштаба строевую молодежь.

Тем не менее восстановление прежней системы высших военно-учебных заведений шло интенсивно. 14 мая 1918 года военный руководитель Высшего военного совета М. Д. Бонч-Бруевич писал председателю СНК В. И. Ленину о необходимости открыть в кратчайший срок все специальные военные академии. Летом 1918 года было намечено увеличить численность слушателей академии до 450 человек, а административно-преподавательского состава – до 65 человек.

22 мая 1918 года конференцией была избрана комиссия для пересмотра программы занятий в соответствии с новыми условиями жизни и устройства армии. Помимо военных дисциплин, в программу старшего класса предполагалось включить общеобразовательные, социальные и философские курсы. Подготовка велась по следующим предметам: стратегия (М. А. Иностранцев, А. Д. Сыромятников), военная философия (М. А. Иностранцев, А. Д. Сыромятников), тактика всех родов войск и общая тактика (Б. П. Богословский), военная психология (Р. К. Дрейлинг, А. П. Слижиков), история военного искусства, история великой всемирной войны 1914–1918 годов до и после революции (как два курса), служба Генерального штаба (А. И. Андогский, В. Н. Касаткин, П. Ф. Рябиков, Г. В. Солдатов), техника железнодорожного дела, военная география (И. И. Смелов, Г. Г. Христиани, раздел военной статистики вел А. И. Медведев), военная администрация (В. И. Сурин, Д. В. Филатьев), военно-морское дело (А. И. Медведев), низшая геодезия (военная топография), военно-инженерное дело (Н. И. Коханов), инженерная оборона государства, укрепленные позиции, полевая фортификация, сведения по технике артиллерийской части, сведения по технике воздухоплавания и авиации, государственное право, основы советской Конституции, международное право и вопросы современной международной политики, основы внешней политики (должен был читать видный советский ученый-международник М. П. Павлович), политическая экономия и вопросы мирового хозяйства, история цивилизации народов, социология, логика и методы научного исследования, иностранные языки (немецкий, японский, китайский, турецкий, шведский, румынский, английский и французский). Обязательным было изучение двух языков, в том числе немецкого как основного.

Практические занятия намечались по стратегии и тактике (задачи и тактические поездки и выходы), по военной администрации, военной статистике, службе Генштаба, инженерному делу, артиллерии, авиации, морскому делу, картографии, верховой езде (для слабо обученных). Слушатели самостоятельно разрабатывали научные вопросы – темы по военной истории, военному искусству и стратегии (операции) и должны были защищать темы перед особыми кафедрами. Кроме того, делались доклады и сообщения.

В 1918 году заслуженным профессором И. А. Ивановским была составлена записка о необходимости добавления в круг предметов преподавания юриспруденции. Был составлен и проект программы курса по международному праву.

Программа ускоренных годичных курсов включала основы современной стратегии (М. А. Иностранцев), тактику пехоты (А. Т. Антонович, Б. В. Геруа), конницы (А. Ф. Матковский), артиллерии (В. Л. Томашевский), технических войск (Г. В. Леонов), воздушных средств (И. И. Сторожев), общую тактику (соединение всех родов войск – А. И. Андогский, Б. П. Богословский, И. И. Смелов, А. Д. Сыромятников), военную психологию (Р. К. Дрейлинг, А. П. Слижиков), историю великой всемирной войны 1914–1918 годов (А. П. Слижиков), службу Генерального штаба (А. И. Андогский, В. Н. Касаткин, П. Ф. Рябиков, Г. В. Солдатов), обзор пограничных театров России (А. И. Медведев, Г. Г. Христиани), организацию и тактику снабжений и транспорт (В. И. Сурин, Д. В. Филатьев), теорию съемки (Г. Т. Киященко, Д. Д. Сергиевский), военно-инженерное дело (Н. И. Коханов), сведения по технике артиллерийской части (В. Л. Томашевский), сведения по технике воздухоплавания и авиации (Л. П. Дюсиметьер, И. И. Сторожев), государствоведение, курс политической экономии и вопросов мирового хозяйства. Практические занятия по тактике (пехоты – А. Т. Антонович, М. А. Иностранцев, П. Ф. Рябиков; конницы – Г. В. Леонов, А. Ф. Матковский, И. И. Сторожев; артиллерии – Б. П. Богословский, Н. Я. Капустин, В. Л. Томашевский), военной администрации; службе Генштаба, инженерному делу, артиллерии, авиации, съемкам, верховой езде (для слабо обученных). Предполагалось, что академия вскоре вернется к традиционному трехгодичному курсу.

За пределами академии учебный план «в соответствии с новыми условиями жизни и устройства армии» пересматривался смешанной комиссией из трех представителей наркомата: начальника Латышской стрелковой дивизии И. И. Вацетиса, представителей Всероссийского главного штаба А. С. Белого и Ю. С. Лазаревича; трех представителей преподавательского состава академии, комиссара и начальника академии, а также правителя дел И. И. Смелова с правом совещательного голоса. К членам комиссии присоединился представитель ГУВУЗа Н. С. Беляев.

Комиссия пришла к выводу, что

Комиссия отмечала, что Первая мировая война дала колоссальный новый опыт, который необходимо учитывать при подготовке специалистов-практиков. Планировалось изучать стратегию, тактику, военную администрацию, военную географию, военную топографию, военную историю мировой войны, инженерное дело, службу Генштаба, военную психологию. Поскольку офицерство считалось узко образованным, в курс обучения вводились и общественные науки: государствоведение, социология, политэкономия, логика и метод научного исследования, военная философия, сравнительная история цивилизации России, Германии, Франции, Англии, Америки и Японии. Решено было активизировать изучение иностранных языков. Кроме того, слушатели должны были, как и до войны, разрабатывать самостоятельные темы. Вопросы всеобщей военной истории переносились в дополнительный класс. Впрочем, подобная программа в условиях Гражданской войны отличалась утопичностью и реализована не была.

Самое деятельное участие в организации подготовки слушателей принимал А. И. Андогский. Предназначение академии он видел в том, чтобы «подготовлять не только деятелей Генерального штаба, но и военно-научно образованных лиц командного состава, способных руководить боевыми действиями крупных войсковых соединений».

Управление внутренней жизнью академии осуществлял комитет из трех представителей преподавательского состава, трех представителей старшего курса, трех – младшего, комиссара и начальника академии, а также правителя дел с правом совещательного голоса. Учебными вопросами ведала конференция.

По данным на май 1918 года, комиссаром академии значился С. Ф. Басков, остававшийся при здании уже эвакуированной в Екатеринбург академии в Петрограде. Именно его хотел видеть комиссаром и в Екатеринбурге Андогский, но получил отказ Троцкого. Уральским областным военным комиссариатом был назначен новый комиссар, которым стал совсем еще молодой человек, 21-летний В. П. Матвеев. Преподаватели позднее отмечали, что новый комиссар мало интересовался академией и вскоре уехал.

Отчислялись с курса без права вновь быть принятыми на него не исполняющие правила внутреннего порядка, замеченные «в неодобрительном для гражданина и воина поведении», неисправно посещающие занятия или небрежно выполняющие их. Отчисление проводили комитет или конференция академии.

Перемены в Красной армии влияли и на академию. 5 мая 1918 года был издан приказ по академии о ликвидации комитетов (за исключением хозяйственного). Специальная комиссия должна была разработать вопрос о новых формах представительства слушателей. 22 мая 1918 года для управления внутренней жизнью конференция избрала комитет представителей профессорско-преподавательского состава. Слушателям было предложено избрать по три представителя от каждого курса в комитет и столько же в конференцию. В комитет – с правом решающего голоса, в конференцию – с правом совещательного голоса. На общем собрании слушателей старшего курса всех очередей 22 июня были избраны представители в конференцию академии. Управляющим органом со своим президиумом являлось общее собрание слушателей 3‑й очереди.

Руководил академией в тот период Андогский, правителем дел был И. И. Смелов, преподавали ординарные профессора: А. К. Байов, В. В. Витковский, Б. В. Геруа, А. Г. Елчанинов, М. А. Иностранцев, Б. М. Колюбакин, А. Ф. Матковский, А. И. Медведев, В. Ф. Новицкий, Д. Д. Сергиевский, Д. В. Филатьев, Г. Г. Христиани; экстраординарные профессора: А. И. Андогский, Г. Г. Гиссер, Н. И. Коханов; штатные преподаватели: А. Т. Антонович, К. П. Артемьев, Б. П. Богословский, Н. Я. Капустин, В. Н. Касаткин, Г. Т. Киященко, Г. В. Леонов, В. И. Оберюхтин, П. Г. Осипов, П. Ф. Рябиков, А. П. Слижиков, И. И. Смелов, Г. В. Солдатов, И. И. Сторожев, В. И. Сурин, А. А. Сурнин, А. Д. Сыромятников, В. Л. Томашевский. Костяк профессорско-преподавательского состава прошел в Гражданскую войну с академией весь путь от Петрограда до Владивостока.

Некоторые антибольшевистски настроенные офицеры стремились укрыться в академии от службы в РККА. Так, А. Т. Антонович вспоминал:

Андогский заверил Антоновича, что академия аполитична и что это единственный путь ее сохранить. С 17 июля 1918 года Антонович стал заведующим слушателями.

Профессор М. А. Иностранцев вспоминал о положении и настроениях преподавателей:

22 мая после двух месяцев отлучки Андогский вернулся в Екатеринбург. Белому следствию его отсутствие позднее объясняли хлопотами по укладке оставшегося имущества и выделению под него эшелонов. На самом же деле он занимался подготовкой открытия академии в тесном сотрудничестве с Троцким. Уже 27 мая Андогский вместе с правителем дел И. И. Смеловым опять отправился в Москву для испытания лиц, командируемых в младший класс. Временно исполняющим должность начальника академии остался профессор Г. Г. Христиани, временно исполняющим должность правителя дел – заведующий слушателями Г. В. Леонов.

В июне 1918 года были составлены новые штаты. Начальник академии непосредственно подчинялся народному комиссару по военным делам. Ординарных профессоров предусматривалось 15, экстраординарных – 5 (12 по военному искусству, 1 по военно-инженерному искусству, 2 по военной статистике, 2 по военной администрации, 3 по астрономии и геодезии). В документах июня 1918 года академия именовалась уже просто академией Генерального штаба. 14 июня был издан приказ Наркомата по военным делам о переименовании ее в Военную академию РККА.

Вокруг поступления на курсы, как и до Гражданской войны, наблюдался ажиотаж. Возможно, кто-то пытался таким путем уклониться от попадания на фронт или отдалить момент выбора. К 1 июля 1918 года на ускоренный курс прибыл только 81 человек (начиная с 1 июля с опозданием прибыли еще 33, а всего ожидались 190), в старшем классе налицо имелись 204 слушателя. 4 июля Андогский телеграфировал в ГУВУЗ: «В срок начаты занятия быть не могли ввиду прибытия 60 из 190 слушателей. Оттягивать долее нельзя, начинаю 8 июля наличными слушателями».

Занятия в старшем классе 3‑й очереди начались в июне–июле 1918 года. Академия задерживала у себя более двухсот квалифицированных военспецов из кадровых офицеров. Лекции читались с 1 по 18 июля. Началась учеба и на младшем ускоренном курсе, на который к августу были зачислены 113–115 слушателей.

Профессура имела основания опасаться преданных красным слушателей младшего ускоренного курса, лишь частично состоявшего из бывших офицеров и включавшего целый ряд членов партии большевиков. По воспоминаниям генерал-майора П. Ф. Рябикова, «сравнительно небольшое их число имело вид типических большевиков, увешанных оружием, большинство же были настоящие офицеры, которые, поймав кого-либо из нас в коридоре наедине, тихо докладывали, что они не большевики, а настоящие дисциплинированные офицеры…» Слушатели заполняли анкеты, где уже присутствовали пункты о партийности, принадлежности к активным членам партии, вопрос о том, в чем это выражалось и «в чем выражается Ваше активное содействие советской власти со дня революции (подробно)».

Некоторые новые слушатели успели принять участие в Гражданской войне на стороне красных (что осложняло в будущем их переход к белым), но считать весь курс большевизированным было бы неверно. К примеру, среди слушателей оказался герой Первой мировой войны, участник конных атак, кавалер ордена Святого Георгия 4‑й степени, бывший сотник 3‑го Оренбургского казачьего полка П. Н. Крылов, прибывший в академию после пребывания в лазарете по ранению. Крылов вошел в подпольную антибольшевистскую организацию слушателей и при эвакуации академии остался в Екатеринбурге; уже в августе 1918 года он служил у белых.

Слушатель К. В. Семчевский вспоминал об этом периоде: «По окончании младшего класса академии мы продолжали проходить курс старшего класса в несколько сокращенном и измененном виде: только чисто военные дисциплины. В июле (скорее всего, в июне. – А. Г.) 1918 были экзамены. Я оказался вторым по успехам. После экзамена занятия по особому плану продолжались».

Типичный пример обучения курсовика 3‑й очереди представляет биография капитана Д. П. Артынова. Осенью 1917 года он был командирован на курсы 3‑й очереди, отучился в младшем классе и получил право поступить в старший без экзаменов. Эвакуировался в Екатеринбург, затем с апреля 1918 года считался учащимся старшего класса. Занятия в апреле–мае проходили в форме съемок, в мае–июне Артынов выдержал экзамены за младший класс, далее продолжил прохождение старшего класса, эвакуировался в Казань, а оттуда попал в Самару и для прохождения практического курса 10 августа 1918 года был назначен в распоряжение главного начальника снабжений Народной армии Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (Комуча).

Летом 1918 года Урал из глубокого тыла в одночасье превратился в прифронтовой район разворачивавшейся в стране Гражданской войны. Когда в июле 1918 года Екатеринбург оказался под угрозой захвата чехословаками и белыми, встал вопрос о судьбе академии.

29 мая 1918 года в Екатеринбурге было введено военное положение и комендантский час – жителям после 23 часов запрещалось появляться на улицах. Уральская облЧК ввиду военного положения вынесла обязательное постановление о сдаче или регистрации оружия в пятидневный срок. За неисполнение полагалась серьезная ответственность вплоть до расстрела. Потребовали сдать револьверы и от слушателей академии, правда, некоторые это распоряжение на свой страх и риск не выполнили.

По свидетельству профессора М. А. Иностранцева, за академией и частью ее состава в Екатеринбурге было установлено наружное наблюдение, а обслуживающий персонал был замечен в подслушивании заседаний конференции. Как писал Иностранцев, «все это создавало чрезвычайно напряженное, подавленное настроение и сознание гнета, как будто бы мы жили под стеклянным колпаком».

Что касается младшего ускоренного курса, то, по мнению П. Ф. Рябикова, с новым набором характер дружной офицерской семьи академией был утрачен: «Пришлось уже все время в разговорах быть осторожным, тем более что уже стали указывать на „подозрительных“, чувствовалось, что за нами начался уже незаметный сыск». Случались и откровенные провокации. Например, кем-то были подброшены винтовки и револьверы, которые правитель дел, бывший подполковник И. И. Смелов поспешил сдать в Совет депутатов. Посредниками между большевиками и академией выступали преподаватели: бывший полковник А. П. Слижиков и бывший подполковник А. Д. Сыромятников.

Начальник академии А. И. Андогский имел возможность близко изучить советское военно-политическое руководство. Как умный человек, он отдавал должное способностям большевистского наркома по военным делам Л. Д. Троцкого. Как свидетельствовал профессор Иностранцев, изложивший в своих мемуарах беседу с Андогским, Троцкий, по мнению начальника академии,

Андогский прекрасно понимал, что и академия со своими дореволюционными порядками, и он лично буквально ходили по лезвию ножа. Помимо комиссарского контроля, возможно, велось негласное наблюдение и в среде слушателей. Как предполагали некоторые преподаватели, осведомителями могли быть слушатели младшего ускоренного курса. Встречающиеся иногда утверждения о том, что в академию слушателем был зачислен чекист Г. П. Никулин, с 4 июля 1918 года бывший помощником коменданта Дома особого назначения, где содержалась императорская семья, не соответствуют действительности. В списке слушателей академии Никулин не значился. Не упоминал ни о чем подобном и он сам в устных воспоминаниях в связи с расстрелом Романовых. Кроме того, учеба началась только в июле 1918 года, и Никулин никак не мог совмещать с ней (если бы это было на самом деле) службу в Доме особого назначения.

Перед прибытием слушателей младшего ускоренного курса Андогский собрал старший класс и предупредил, что следует быть осторожными с новым набором. Тем не менее осторожность соблюдали не все. Отдельные профессора, например Г. Г. Христиани, порой позволяли себе беспечные высказывания против большевиков, что могло иметь пагубные последствия. Обсуждая вопрос о провокациях, Андогский полагал, что «мы увернемся от всех этих козней».

По свидетельству Иностранцева, Андогский на всякий случай в ящиках с книгами академической библиотеки привез из Петрограда в Екатеринбург оружие и два разобранных пулемета, чем можно было вооружить взвод слушателей в 25–30 человек. Откуда было взято оружие, неизвестно. Возможно, его привезли с собой в академию офицеры-слушатели. Ящики были помечены особым знаком, известным начальнику академии и правителю дел И. И. Смелову. Несмотря на большой риск, предпринимались попытки завязать контакты с антибольшевистским лагерем. Еще в конце июня 1918 года во французскую военную миссию к генералу Ж.‑Ф. Лаверню и полковнику Э. Корбелю был командирован служивший в академии бывший подполковник А. Д. Сыромятников с запиской М. А. Иностранцева о воссоздании фронта против немцев и устной информацией о готовности академии бороться за союзное дело.

Кроме того, Андогский предпринимал меры для установления связи с чехословаками, для чего тайно в Златоуст и Челябинск были направлены трое слушателей-добровольцев. По свидетельству того же Иностранцева, со слов жены Андогского, начальник академии действительно поддерживал контакт с антибольшевистским лагерем. Как вспоминал Иностранцев, «я не мог не подивиться беззастенчивости и дерзости этого человека (Андогского. – А. Г.), ухитрявшегося в одно и то же время ездить в Москву на совещание с Троцким и готовить противобольшевистское выступление с оружием в руках». Такова была стратегия Андогского, который поставил своей целью сохранение академии, обеспечение безопасности сотрудников и их семей.

Слушатели ускоренного курса стали массово прибывать в академию в 20‑х числах июня 1918 года. Бывший слушатель ускоренных курсов 3‑й очереди полковник Н. Н. Ивановский вспоминал о екатеринбургском периоде жизни академии в своем письме генералу П. П. Петрову в 1963 году: «Академическая жизнь на новом месте шла тем же порядком, что и в Петербурге (Петрограде. – А. Г.). Андогский лавировал, держа академию вне политики, но, как он ни старался держать нас под стеклянным колпаком, жизнь брала свое».

На курсах 3‑й очереди училось немало иностранцев – польских и чехословацких офицеров. Биографии некоторых примечательны. Слушатель курсов Евгений Кронковский, штабс-капитан 2‑го Польского стрелкового полка, позднее перешел в штаб Чехословацкого корпуса. В рядах антибольшевистских сил на Востоке России он прослужил до 1920 года, дослужившись до генеральского чина. На тех же курсах обучался чехословацкий офицер штабс-капитан (позднее – капитан) Генрих Бируля. В 1918–1919 годах он находился в антибольшевистских формированиях на Востоке России, а затем уехал в Чехословакию, где дослужился до бригадного генерала.

В июле в академии со слушателями старшего класса велись практические занятия по тактике, военной администрации и военной статистике. На ускоренном курсе также прошли практические занятия по тактике, Б. П. Богословский провел пять поверочных испытаний по общей тактике, Н. И. Коханов – пять практических занятий по военно-инженерному искусству, четыре занятия по картографии провели Г. Т. Киященко и Г. В. Солдатов. Лекций было прочитано намного меньше. П. Ф. Рябиков вспоминал, что «лекций для нового „красного“ набора почти читать не пришлось, так как скоро назрели новые события, всколыхнувшие всю жизнь Екатеринбурга».

Как свидетельствовал Иностранцев, по мере приближения антибольшевистских сил к Екатеринбургу «нервность советских властей усиливалась, а Андогский становился все озабоченнее и мрачнее».

В июне–июле слушателей начали направлять в штабы РККА: с 7 по 24 июня в распоряжение Уральского областного военного комиссариата направлены 4 слушателя, 28 июня туда же командированы еще 3 слушателя, в распоряжение штаба Уральского военного округа с 17 по 26 июня – 4 слушателя, на 4 июля в командировке в распоряжении штаба Северо-Урало-Сибирского фронта находились 8 слушателей, в распоряжение главнокомандующего Восточным фронтом затем командировались 9 слушателей, на 13 июля в распоряжении командующего Северо-Урало-Сибирским фронтом и самого фронта числились 9 слушателей, позднее в качестве командированных в распоряжение штаба фронта в документах академии были указаны 10 слушателей.

Инициативу в этом вопросе проявил главнокомандующий Восточным фронтом, будущий изменник М. А. Муравьев, который 22 июня 1918 года сообщил командующему Северо-Урало-Сибирским фронтом Р. И. Берзину по прямому проводу: «Советовал бы Вам взять из Военной академии для работ в штабе несколько офицеров Генштаба». В итоге Муравьев затребовал себе 11 слушателей, а Берзин – 12. Представители академии в свое оправдание перед белым следствием позднее заявляли, что командировки слушателей в советские штабы были непродолжительными и малополезными для большевиков. М. И. Алафузо, оставшийся у красных, говорил, что начальник академии якобы советовал слушателям старшего класса приобрести стаж работы в крупных штабах, неважно, красных или белых.

Согласно приказу народного комиссара по военным делам от 16 июля 1918 года, Андогский должен был откомандировать 80 слушателей академии в распоряжение командующего Восточным фронтом И. И. Вацетиса для особых поручений. Р. И. Берзин вспоминал об организации Северо-Урало-Сибирского фронта и его штаба:

В июле академию стал курировать председатель Уральского областного совета А. Г. Белобородов. Он сообщил Андогскому о необходимости приготовиться к эвакуации академии. Андогский отвечал, что для подготовки к переезду нужно не менее недели и до трех эшелонов. Белобородов же заявил, что речь идет в первую очередь об эвакуации личного состава, а не имущества, и предупредил об ответственности за уклонение вплоть до расстрела. Тем не менее Андогский (несмотря на эти указания и протест профессора А. Ф. Матковского) решил эвакуироваться с частью учебных пособий, чтобы на новом месте возобновить учебный процесс.

По другим данным, комиссары С. А. Анучин и Ф. И. Голощекин 16 июля сообщали в оперативный отдел Наркомата по военным делам, что оставлять в Екатеринбурге академию нельзя, поскольку иначе «в руки чехов попадет вполне организованная единица контрреволюции в лице академии, к чему мы имеем неопровержимые данные, и эти академики в стане наших врагов будут нам очень опасны». Комиссары просили указать пункт эвакуации. Андогский 19 июля телеграфировал Троцкому, что эвакуация нарушает учебный процесс, тем более только закончилась предыдущая эвакуация, а личный состав еще не имеет приличных квартир. Вывоз библиотеки требовал около месяца. Требовались и немалые средства. Кроме того, Андогский предлагал распустить слушателей, а постоянному составу академии остаться в Екатеринбурге «как не принимающему участия в происходящей борьбе».

К 17 июля слушатели были готовы к эвакуации, о чем уведомили штаб фронта в Казани. В преддверии отъезда им выдали удостоверения на получение денатурированного спирта, в которых отмечалось, что данный слушатель «действительно нуждается в приобретении для пищи и для домашнего потребления денатурированного спирта», выдавали удостоверения также на кожевенный товар для сапог и фураж для лошадей. Кроме того, слушатели получили отпускные билеты на две недели или на месяц либо до начала учебы. Для вывоза личного состава и части имущества требовалось 20 классных (то есть пассажирских) вагонов, 25 крытых товарных вагонов и 2 платформы.

По мере приближения фронта к городу нарастала нервозность в академии, росло напряжение комиссаров. Против эвакуации и чрезмерной угодливости перед большевиками на одном из заседаний конференции (по некоторым данным, 18 июля) резко выступил профессор, бывший генерал-майор А. Ф. Матковский, который вообще нередко выступал против решений Андогского. Позднее, в своем заявлении от 3 сентября 1918 года в конференцию академии, он отметил, что

Однако, опасаясь репрессий, приказ об эвакуации конференция приняла к исполнению. Обсуждение продолжалось несколько дней. Матковский отмечал: «Мне представлялось, что желание всех было не эвакуироваться, а спастись от эвакуации, выиграв время». Главной задачей, которую понимали большинство членов конференции, было не навлечь на академию репрессий или хотя бы подозрений необдуманными действиями, хотя существовали и сторонники идеи разбежаться и действовать на свой страх и риск.

Матковский считал, что новая эвакуация окончательно связала бы академию с красными. Логика рассуждений его была следующей:

В итоге Матковский остался и, по некоторым данным, был вынужден несколько дней, до занятия белыми Екатеринбурга, скрываться в окрестных лесах. Поведение Матковского не на шутку встревожило академическое начальство. Генерал П. Ф. Рябиков вспоминал, что, разумеется, остались бы с удовольствием все, но это подвело бы академию под репрессии.

Андогский поставил вопрос о том, что будет делать каждый при категорическом приказе об эвакуации. Г. Г. Христиани отказался ехать и заявил, что подаст в отставку. Аналогичное заявление сделал Матковский. Профессор, бывший генерал-лейтенант А. И. Медведев тоже говорил об отставке, но при необходимости готов был ехать, хотя грозился сбежать на ближайшей станции. Матковский прямо писал: «Почти все надеялись, что Екатеринбург падет раньше эвакуации». Звучали различные предложения, в том числе говорили о необходимости разойтись, так как в составе единого учреждения большевикам проще контролировать академию и проводить репрессии.

19 июля в Екатеринбург прибыл видный большевистский деятель И. Т. Смилга, занявший пост члена РВС Северо-Урало-Сибирского фронта. Смилга телеграфировал Троцкому: «Я думаю эвакуировать академию, как подвижное полевое учебное заведение. Полагаю Казань. Жду приказаний, сам решить не берусь». В тот же день Троцкий ответил с копией Андогскому и в РВС Восточного фронта в Казань:

Итак, Троцкий допускал возможность измены, что соответствовало настроениям профессорско-преподавательского состава и части слушателей. Телеграмма Троцкого была вывешена на дверях Епархиального училища. Постановления конференции об эвакуации не было, а было, по свидетельству Матковского, лишь подчинение приказу сверху.

По требованию командующего Северо-Урало-Сибирским фронтом, академию приказано было до вторника, 23 июля включительно, вывезти в Пермь. Эвакуации подлежали все слушатели, весь профессорско-преподавательский и административный состав, часть вольнонаемных служащих (холостых), разрешалось эвакуировать семьи, но полноценных условий для их жизни гарантировать никто не мог; предписывалось вывезти и часть склада учебных пособий. Оставлялись, ввиду невозможности вывоза, библиотека, типография, классный и часть хозяйственного инвентаря. Для охраны оставляемого имущества было предписано создать комиссию из трех человек, по выбору конференции. Перед отъездом эвакуируемые получали полуторамесячное пособие и месячное содержание, как и при эвакуации штаба округа.

20 июля главнокомандующий Восточным фронтом И. И. Вацетис приказал: «Академию Генштаба эвакуировать [в] Казань». Город считался безопасным, не случайно там хранился и золотой запас страны. В тот же день Вацетис приказал преподавателю академии Б. П. Богословскому в течение 24 часов вступить в командование только что созданной из частей Северо-Урало-Сибирского фронта 3‑й армией. Однако, едва вступив в должность, Богословский бежал к противнику.

В июле–августе 1918 года в Поволжье и на Урале обстановка складывалась не в пользу красных. Выступление Чехословацкого корпуса, казаков, офицеров и добровольцев против большевиков привело к падению советской власти в Сибири, на Южном и Среднем Урале, в Среднем Поволжье. Антибольшевистское движение разрасталось.

Комиссар Ф. П. Никонов вспоминал:

Радужной, с точки зрения психологии старого кадрового офицерства, перспективой было возможное восстановление Восточного фронта против немцев и их союзников-большевиков, чтобы в результате победы над внешним врагом прийти к успокоению внутри страны. Администрация, преподаватели и значительная часть слушателей академии являлись носителями такой психологии и отнюдь не связывали свое будущее с Советской Россией, но стремились перейти в противоположный лагерь. Однако сделать это вместе с семьями, в составе большого громоздкого учреждения, с огромным академическим имуществом было практически невозможно. Профессор Иностранцев отмечал: «Комплектовать нашими учениками Красную армию мы совершенно не собирались и, в этом отношении, установили совершенно определенное решение». Андогский впоследствии, стремясь оправдаться за сотрудничество с большевиками, писал о задачах академии в июле 1918 года: «Цель наша – передача академии на сторону сибирских войск». Разумеется, непосредственно в июле 1918 года его позиция была не столь определенной. Бывший слушатель ускоренных курсов 3‑й очереди полковник Н. Н. Ивановский писал генерал-майору П. П. Петрову уже в эмиграции в 1963 году: «С первого момента нам было объявлено, что академия вне политики, и на этой линии ген[ерал] Андогский держался до Казани в 1918 году. Начались занятия – нас ничего не касалось вне академической жизни».

Полковник Р. К. Бангерский, встречавшийся в красном Екатеринбурге в июне 1918 года со слушателями-латышами, вспоминал:

Брехман (Брехманис) бежал из города вместе с Бангерским еще в конце июня 1918 года, однако был захвачен красноармейцами, привезен в Екатеринбург и расстрелян, видимо, 27 июня в составе группы из 62 камышловских заложников. По свидетельству Бангерского, «Андогский был очень возмущен тем, что Брехманис бежал и скомпрометировал всю академию. Андогский не заступился за него». Эти действия начальника академии вполне укладывались в его осторожную тактику и схожи с позицией в связи с делом профессора Матковского.

Пребывание академии в Екатеринбурге одновременно с нахождением там в заключении семьи бывшего императора Николая II и других Романовых вызывало пристальное внимание монархически настроенных слушателей. Были даже встречи с отдельными представителями Романовых.

Бывший камер-паж императора, слушатель К. В. Семчевский вспоминал:

Слушатели из гвардейских офицеров разрабатывали проекты спасения узников. Существовала так называемая «пятерка помощи» из пяти слушателей во главе с бывшим капитаном лейб-гвардии 2‑й артиллерийской бригады Д. А. Малиновским, занимавшаяся подготовкой освобождения арестованных. В Екатеринбург Малиновский был направлен из Петрограда бывшим генерал-майором Б. В. Шульгиным – членом подпольной антибольшевистской офицерской организации. В состав пятерки входили несколько бывших гвардейских офицеров – слушателей курсов 3‑й очереди, находившихся к концу 1917 года в капитанских чинах: лейб-гренадер Г. В. Ярцев, гвардейский артиллерист Л. К. Гершельман, а также императорские стрелки Н. Н. Ахвердов и барон Н. А. Деллингсгаузен 2‑й (в прошлом – камер-паж императора Николая II).

Мать Ахвердова познакомилась с доктором В. Н. Деревенко, лечившим бывшего цесаревича. Затем Деллингсгаузену удалось получить от Деревенко устное описание помещений дома инженера Н. Н. Ипатьева, где содержалась семья Романовых. Попытка наладить связь с монастырем, откуда поступало молоко для Романовых, результата не принесла. Пятерка получала отрывочные сведения о происходящем внутри дома, разрабатывала планы нападения на дом или занятия его в случае освобождения города антибольшевистскими силами. Малиновский отправлял сведения условными телеграммами в Петроград на имя капитана Фехнера и есаула Рябова, однако ни ответов, ни средств не приходило. В итоге офицеры сосредоточились на том, что передавали сахар от своих порций Ахвердовой для Деревенко, а также передали кулич, который испекла прислуга Малиновского. Говорили, что все это дошло до узников.

При этом члены пятерки чувствовали, что сами находятся под наблюдением. О планах пятерки знали некоторые другие слушатели, прежде всего бывшие гвардейцы – бывшие капитаны В. К. фон Баумгартен (в прошлом – гвардейский стрелок), А. А. Дурасов (бывший гвардейский гренадер), Н. А. Мягков (бывший офицер лейб-гвардии Волынского полка), К. В. Семчевский (бывший гвардейский артиллерист, в прошлом камер-паж императора, как и Деллингсгаузен), бывшие ротмистр Н. В. Бартенев (впоследствии – зять начальника академии Андогского) и штабс-капитан Е. М. Дубинин.

По некоторым данным, Малиновский сумел сагитировать еще несколько десятков слушателей, что, однако, вызывает сомнения. Исходя из возможного соотношения сил, подобные попытки были обречены на провал и даже выгодны большевикам, поскольку давали обоснование для казни Романовых при попытке освобождения белыми. Члены группы Малиновского присоединились к другой подпольной организации академии – группе К. Ю. Румши – и ушли из города. О гибели Романовых они узнали только по возвращении в Екатеринбург вместе с белыми. Уже в конце июля, после перехода Екатеринбурга под контроль антибольшевистских сил, члены группы и ряд их единомышленников подключились к расследованию гибели семьи Романовых и ездили под руководством Малиновского осматривать предполагаемые места уничтожения тел (из слушателей участвовали Н. В. Бартенев, И. А. Бафталовский, М. А. Демишхан, Н. Н. Ивановский, Д. А. Малиновский, К. Н. Матвеенко, Р. М. Политковский, К. Ю. Румша, К. Л. Соболев, Е. Н. Сумароков (выходец из одной с Малиновским бригады), Г. В. Ярцев). По позднейшему свидетельству И. А. Бафталовского (возможно, неточному), из слушателей участвовали: Н. В. Бартенев, И. А. Бафталовский, Л. К. Гершельман, М. Б. Дмитриев, А. А. Дурасов, Н. Н. Ивановский, С. И. Ильин, Д. А. Малиновский, Р. М. Политковский, Е. Н. Сумароков, Г. В. Ярцев.

Некоторые даже спускались в колодцы шахт, но останков не нашли. В 1924 году И. А. Бафталовский оставил подробное описание этой работы, в котором, правда, утверждал, что царская семья выжила. Таким же было убеждение Малиновского.

Однако вернемся в середину июля 1918 года. Категорическим противником каких-либо действий по спасению Романовых был Андогский, как всегда беспокоившийся за безопасность академии. Тем более что в районе дома Ипатьева, находившегося сравнительно недалеко от академии (с учетом расположения улиц примерно на расстоянии трех верст), были значительно усилены меры безопасности, а член Екатеринбургского комитета РСДРП(б) Ф. И. Голощекин даже заявлял о возможности самочинной ликвидации академии местными силами, однако его, видимо, сдерживали указания Троцкого. В Екатеринбурге имелся гарнизон в несколько тысяч бойцов, которому практически безоружная академия противостоять не могла. Наконец, ни академия, ни жители города не были осведомлены о том, что большевики планируют убийство семьи бывшего императора.

Тем не менее отсутствие каких-либо действий по спасению бывшего императора и его семьи терзало сотрудников академии и многие годы спустя. 27 апреля 1960 года, через 42 года после событий, бывший преподаватель В. Н. Касаткин записал в своем «Духовном дневнике»:

Однако 2 мая 1960 года в дневнике Касаткина, продолжавшего размышлять на ту же тему, появилась следующая характерная для психологии русского офицерства запись:

О взглядах слушателей свидетельствует наличие в академии организованных подпольных ячеек антибольшевистских организаций. Полковник К. В. Семчевский вспоминал, что в июле 1918 года

Екатеринбургское белое подполье было тесным образом связано с академией. Прежде всего, в академии сложилась группа слушателей во главе с бывшим капитаном, храбрым офицером польского происхождения, несколько раз бежавшим из плена, К. Ю. Румшей, готовившаяся оказать помощь наступавшим чехословакам.

По свидетельству П. Ф. Рябикова, «полковник Румша, кавалер ордена Св. Георгия 4[-й] степени, был человеком исключительной храбрости, решительности, воли и энергии». Это был действительно героический офицер, хотя и не лишенный тщеславия. Казимир Юрьевич Румша родился 7 августа 1886 года в Прибалтике. Окончил гимназию, Виленское военное училище, Варшавскую фехтовальную школу, главную гимнастическо-фехтовальную школу (остался при ней инструктором) и курсы 3‑й очереди при Военной академии. Служба Румши в основном проходила в рядах 23‑го пехотного Низовского полка. Офицер был ранен у деревни Мушакен 12 августа 1914 года и попал в плен в Восточной Пруссии. В 1915 году, благодаря занятиям спортом, сумел бежать из плена в Швейцарию, откуда перебрался во Францию, где служил при русской военной миссии, а в декабре 1915 года вернулся в Россию и продолжил службу в родном полку, которым даже некоторое время командовал. К началу Гражданской войны имел чин капитана, после перехода к белым дослужился до подполковника и полковника. Командовал полком. Румшу высоко ценили наиболее компетентные военачальники белого Восточного фронта. Доблестным офицером называл Румшу генерал К. В. Сахаров. Его решимость в бою и прекрасные командные качества отмечали польские очевидцы событий. Судя по всему, Румша был настроен резко антибольшевистски и стремился активно участвовать в борьбе с красными. С января 1919 по январь 1920 года он командовал 5‑й Польской стрелковой дивизией. Польские войска, действовавшие в колчаковском тылу, оставили по себе недобрую память жестокими методами наведения порядка. Большая часть дивизии сдалась красным у станции Клюквенная в январе 1920 года, однако сам Румша через Иркутск и Харбин эвакуировался в Польшу, куда прибыл в июне 1920 года. Там он продолжил службу в польской армии. Участвовал в Советско-польской войне, командуя сибирской бригадой из остатков своей дивизии и добровольцев. Затем окончил в Варшаве курс высшего командования (1921). За легкомысленное обращение с казенными деньгами был переведен в резерв. В годы Второй мировой войны перебрался во Францию, затем в Великобританию. Командовал бригадой, был заместителем коменданта офицерского лагеря, служил в Центре обучения войск и состоял в резерве Генштаба. В 1964 году в эмиграции был произведен в чин бригадного генерала. Награжден французским орденом Почетного легиона, польским орденом «Виртути милитари» и многими другими наградами. Умер 28 января 1970 года в Лондоне; похоронен на кладбище Хайгейт, где покоится и Карл Маркс.

К. В. Семчевский вспоминал:

Организация Румши состояла, по разным данным, из «троек» или из «пятерок», старшие которых (связные) держали связь с самим Румшей. Соблюдалась строгая конспирация. Обсуждение возможных действий привело подпольщиков к выводу о невозможности открытого выступления силами группы офицеров. Последствия такого мятежа были бы гибельны и для академии, и для семьи Романовых. Поэтому решено было соединиться с белыми.

Помимо группы Румши в городе существовала активно работавшая Военная организация с коллегиальным управлением. Одним из ее руководителей был слушатель академии начальник разведывательного отдела штаба Северо-Урало-Сибирского фронта, бывший штабс-капитан А. А. Буров, другими руководителями являлись бывший поручик П. Н. Зубов и бывший подпоручик В. М. Зотов, не имевшие отношения к академии. Буров был, по характеристике К. В. Семчевского, «талантливый и честолюбивый офицер… По городу он ездил в пролетке, в черной кожаной куртке, обвешанный пулеметными лентами. Справа и слева на подножках стояло по красноармейцу – охрана от возможных покушений со стороны врагов советской власти». Буров, по свидетельству одного из работников штаба, «вызывал начальников контрразведок дивизий „за получением инструкций“, получил от них подробную информацию и 25 июля вслед за Богословским переметнулся к белым».

Впоследствии Буров дал важнейшие показания о подпольной работе академии. В декабре 1918 года он телеграфировал в Ставку для передачи полковнику А. Д. Сыромятникову:

Против большевиков работал и бывший полковник Н. В. Шереховский, служивший в областном военном комиссариате. Возможно, он имел связи со слушателями академии, поскольку сам также был ее выпускником, а в конце июля, возглавив гарнизон города (полковник А. Н. Лабунцов, в будущем видный ученый-минеролог, первооткрыватель урановой руды в СССР, стал его помощником, а Румша – начальником штаба), вместе с частью слушателей занимался расследованием обстоятельств гибели семьи Романовых. Кроме того, 31 июля Шереховский направил курьера поручика А. А. Роджера через линию фронта для связи с академией в Пермь.

Организация Румши была тесно связана с организацией Бурова. Члены последней действовали под прикрытием должностей в советских военных учреждениях. Выпускник ускоренных курсов, соратник Андогского и один из лидеров выпуска курсов 2‑й очереди академии бывший капитан А. Л. Симонов, состоявший в организации, был начальником штаба Северо-Урало-Сибирского фронта красных (фронтом руководила военная коллегия в составе командующего бывшего поручика, старого большевика Р. И. Берзина, военного комиссара Уральского военного округа бывшего подпоручика, большевика С. А. Анучина и лояльного большевикам военного руководителя округа, бывшего генерал-лейтенанта Д. Н. Надежного).

Берзин, не подозревая Симонова в подрывной работе, дал впоследствии высокую оценку исходившим от него документам, хотя и не считал, что генштабист может понимать политическую обстановку. Кроме того, Берзин ошибочно полагал, что Симонов был убит чехословаками в Екатеринбурге. Другой мемуарист, советский генерал Г. П. Софронов, был сдержаннее: «Начальник штаба Симонов, военспец, ничем себя не проявлял, работал, что называется, из-под палки… с самого начала оставался для нас загадкой». По свидетельству Софронова, в период боев за Екатеринбург Симонов перед своим переходом на сторону противника отдал вредительский приказ, повлекший тяжелые последствия для фронта.

Симонов мог обеспечивать Андогского всей полнотой информации о планах советского командования. Организация ставила своей задачей освобождение города от красных при подходе чехословаков. Через Симонова организация получила из штаба фронта ордер на три пулемета Льюиса (по другим данным – 2), 300 винтовок (по другим данным – 40), 60 тысяч патронов и 150 ручных гранат на вооружение рабочей дружины Надеждинского завода. Офицеры-подпольщики под видом возчиков и сопровождающих от завода получили это оружие. Часть оружия была спрятана в лесу у села Уктус и использовалась для вооружения группы Румши. Другая часть хранилась в склепах Михайловского кладбища на окраине Екатеринбурга.

Рядовой член подпольной организации слушатель Н. Н. Ивановский впоследствии вспоминал:

Сам капитан Симонов в рапорте 1‑му генерал-квартирмейстеру Ставки адмирала А. В. Колчака от 25 ноября 1918 года писал, что

При эвакуации военных учреждений Симонов не явился на посадку в эшелон.

Скрывавшийся в окрестностях Екатеринбурга финансист В. П. Аничков вспоминал:

Первоначально выступление было назначено в ночь на 24 июля, но сорвалось и состоялось лишь следующей ночью. Руководил восстанием оперативный штаб во главе с А. А. Буровым и бывшим подпоручиком В. М. Зотовым. В ночь на 25 июля подпольщики выпустили заключенных из тюрьмы и заняли ряд советских учреждений. Буров участвовал в бою за станцию Екатеринбург-2. Слушатели академии участвовали в выступлении и в окрестностях города. Например, бывший штабс-капитан В. Г. Иванов организовал комендатуру на Верх-Исетском заводе. 25 июля Екатеринбург был занят антибольшевистскими силами.

Отряд из 37 слушателей академии под командованием К. Ю. Румши, вооружившись, 21 июля ушел из Екатеринбурга в западном направлении, в сторону реки Чусовой на соединение с чехословаками, подходившими к городу (по некоторым данным, слушатели предлагали участвовать в этом и начальнику академии, но тот отказался). В составе отряда было несколько слушателей младшего курса, который преподаватели считали большевизированным. Сам Андогский впоследствии приписал отправку отряда Румши себе и вспоминал, что слушатели академии помогли чехословакам при взятии Екатеринбурга. По свидетельству П. Ф. Рябикова, Андогский был в курсе замыслов Румши, но инициатива все же принадлежала слушателям. Думается, это утверждение ближе к действительности.

Семчевский отмечал, что для маскировки уходившие с Румшей получили от штаба подлинные предписания в различные штабы на фронте. Таким образом, у них было законное основание не эвакуироваться с академией из Екатеринбурга. Как командированным им даже выданы были из казначейства прогонные деньги. Из города каждая «пятерка» выходила особым маршрутом, назначенным руководителем организации. Встреча была намечена в лесу к западу от Екатеринбурга, где было спрятано оружие. К условленному месту не вышла только одна из «пятерок».

Н. Н. Ивановский писал П. П. Петрову в эмиграции:

Датировки в этом свидетельстве противоречивы. Утверждается, что отряд Румши вышел из Екатеринбурга после объявления посадки в вагоны (то есть 23 июля) и едва ли не накануне падения города (то есть 24 июля), что противоречит другим свидетельствам. Тем более что 24 июля в районе Северского завода (ныне – город Полевской) произошло соединение отряда Румши с чехословаками, а Екатеринбург пал на следующий день.

Семчевскому было выдано удостоверение следующего содержания:

К. В. Семчевский писал в эмиграции своему другу В. С. Хитрово:

Отряд Румши, соединившись с белыми и чехословаками, участвовал во взятии Екатеринбурга, после чего был расформирован. Тогда в городе обнаружилось, как вспоминал Семчевский, «небольшое число бывших слушателей академии, сумевших избегнуть эвакуации. Некоторые ушли в леса, другие укрылись где-то в городе. Появилась и наша „пятерка“, которая не дошла до сборного пункта. Как мы и думали, они наткнулись на красный дозор, открывший по ним огонь. Считая, что нас предали, они скрывались в лесу все эти дни». В дальнейшем подпольщики успешно служили на штабных и командных должностях в белых формированиях Востока России.

Впрочем, по мнению Семчевского, к членам отряда в белой Сибири отнеслись недоброжелательно. Сам он оказался к началу 1919 года во Владивостоке. Семчевский вспоминал:

Слушатели, откомандированные в советские штабы, переходили к белым в индивидуальном порядке, хотя это и было сопряжено с риском для жизни.

Все же академическое начальство решило подчиниться приказу Троцкого, хотя и постаралось в полной мере воспользоваться разрешением оставить часть состава академии в Екатеринбурге. В городе оставляли почти все имущество. Однако воспрещалось оставлять лиц с боевым опытом. Накануне отъезда обсуждался вопрос о том, кого можно не брать в Казань. В связи с преклонным возрастом в Екатеринбурге оставались старейшие профессора А. И. Медведев и Г. Г. Христиани (страдавший рядом заболеваний). Последний, кроме того, был назначен председателем комиссии по охране академического имущества. Несмотря на возражения Андогского, конференция в порядке исключения постановила часть сотрудников оставить – по семейным обстоятельствам. Все они вошли в комиссию Христиани. На комиссию также было возложено отстаивание интересов академии и заботы об оставленных семьях. На содержание последних профессору Христиани были выделены средства.

Генерал Христиани сообщал начальнику штаба гарнизона Екатеринбурга 30 июля 1918 года, что остались 5 офицеров Генштаба по назначению конференции, в том числе 2 генерал-лейтенанта преклонного возраста, 3 штаб-офицера, из которых один был ранен и непригоден к строевой службе, второй был болен, а третий остался по семейным обстоятельствам. Оставались до семидесяти семейств преподавателей (в том числе семья начальника академии Андогского) и слушателей, всего до 300 человек, размещенных относительно удовлетворительно.

По вопросу об оставлении профессора Матковского девять членов конференции проголосовали за и девять против, в результате он подал в отставку, решив остаться в городе. Андогский якобы сказал ему, что если бы сам был просто профессором, то поступил бы так же. Однако для страховки он приказал оставшемуся Христиани после отъезда академии провести медицинское освидетельствование Матковского (по данным на август 1918 года, тот страдал неврастенией в тяжелой форме), чтобы имелся документ о том, что тот остался не самовольно. В случае перерыва связи Андогский поручил Христиани уволить Матковского своей властью. Тем не менее из воспоминаний Иностранцева следует, что Матковский остался самовольно, чем подверг академию опасности. Впоследствии конференция осудила его поступок и исключила Матковского из своего состава.

Под предлогом охраны имущества академии, по возрасту, по болезни в Екатеринбурге остались и другие сотрудники, а также семьи преподавателей. Оставался и ряд слушателей, в том числе направленных в различные советские учреждения. Слушатель штабс-капитан А. Ф. Мауринг впоследствии написал в рапорте правителю дел академии, что решил не эвакуироваться, и тогда же ходатайствовал о медицинском освидетельствовании исключительно по обстоятельствам политического момента. Жены некоторых слушателей были беременны и должны были вскоре рожать. Их мужья тоже ходатайствовали о том, чтобы не переезжать.

Слушатель К. А. Звиргзд, направленный в один из советских штабов, но в итоге попавший к белым, отмечал в анкете Московского политического Красного Креста 17 февраля 1921 года:

Опасаясь репрессий, оставшиеся в городе разошлись по квартирам знакомых, в здании академии ночевала только семья Матковского. Как уже отмечалось, преподаватель академии бывший полковник Б. П. Богословский, назначенный незадолго до падения Екатеринбурга на ответственный пост командующего 3‑й советской армией, будучи принципиальным противником большевиков, под видом отъезда на охоту бежал к белым. Инсценировка с охотой была согласована с Андогским, чтобы не скомпрометировать академию. Впрочем, по свидетельству Рябикова, Богословский все же принял должность и бежал уже после того, как отдал ряд вредительских приказов, а также захватив оперативные документы, которые достались белым.

Участник Гражданской войны на Урале Г. П. Софронов, впоследствии генерал-лейтенант Советской армии, вспоминал о Богословском:

Командующий фронтом Вацетис позднее вспоминал: «Исчезновение командарма, выбранного из высококвалифицированных военспецов, произвело нехорошее впечатление, как на местах, так и в центре. После такого неблагоприятного события вновь выдвинуть кандидатуру военспеца я не считал возможным».

Генштабиста Богословского сменил балтийский матрос Л. Я. Угрюмов.

Распоряжение Троцкого о финансовом обеспечении эвакуации академии было выполнено. Слушателем, бывшим подъесаулом П. А. Федоровым из штаба Северо-Урало-Сибирского фронта на эвакуацию в Казань были получены 250 тысяч рублей. Эвакуировавшиеся рассчитывали на то, что либо Екатеринбург будет освобожден до их отъезда, либо по пути они будут захвачены чехословаками. Понимая всю сложность ситуации, Андогский потребовал от всего состава конференции исполнить приказ и прибыть на вокзал во избежание репрессий против академии. Хитро улыбаясь, Андогский сообщил членам конференции: «Надо думать, что уедем мы недалеко, но выехать должны мы обязательно все». Как показали события, уехавшие в Казань расстались с оставшимися в Екатеринбурге всего на три недели.

Из представителей учебно-административного состава уезжали 17 человек, включая пятерых с семьями, – всего эвакуировались 25 человек. Из слушателей старшего курса уезжали 33 человека, включая 18 с семьями, всего 58 человек. Из слушателей ускоренного курса ехали 93 человека, из них с семьями 10, всего 110 человек. Кроме того, ехали 18 служителей академии. На эвакуацию было выделено 4 классных (то есть пассажирских) вагона, 20 приспособленных людских (то есть отапливаемых товарных, или теплушек), 15 крытых, 2 платформы, правда, затем квоты сократили, были выделены только 2 классных вагона, 10 приспособленных людских, 13 крытых и платформа. По впечатлению одного из польских офицеров, персонал академии погрузили в вагоны «как телят».

Андогский постарался успокоить Троцкого и телеграфировал ему 22 июля: «Распоряжением главкома Вацетиса и Военно-революционного совета и ближайшим указанием шта[ба] фронта Уральского личный состав и часть учебного имущества академии отправляются Казань вторник 23 июля маршрут[ом] через Пермь».

23 июля слушателям академии выдали командировочные удостоверения для следования на станцию Екатеринбург-1 и погрузки в эшелон. Персонал академии под наблюдением батальона латышских стрелков погрузился в эшелон на станции Екатеринбург, однако отправка не состоялась: не было паровоза, а пути были заняты воинскими эшелонами. По свидетельству Рябикова, затягивание отправления накануне вступления в город чехословаков было преднамеренным, благодаря распоряжениям бывшего полковника И. Е. Стогова, отвечавшего за передвижение войск. Впоследствии он стал начальником военных сообщений 3‑й армии и был арестован в связи с делом об эвакуации красными Перми.

У Андогского откуда-то появилась информация о том, что белые направили сотню казаков к станции Кутиха (Крутиха) на перехват академического эшелона, однако никакого перехвата не произошло – казаки на несколько часов опоздали. Таким образом, Андогский, видимо, через подпольщиков в академии имел связи с белыми. Лишь 24 июля в 4 часа утра эшелон академии выехал в Казань в составе 16 лиц учебно-административного состава, 92 слушателей старшего курса 3‑й очереди и 73 слушателей младшего ускоренного курса.

Андогский оттягивал отъезд, возможно ожидая восстания белых подпольщиков в городе, намеченного на 24 июля. Однако первая попытка восстания провалилась, так как рабочие отказались в нем участвовать, а красноармейцы захватили склад оружия подпольщиков на Михайловском кладбище (4 пулемета, винтовки и ящики с патронами). В этой версии есть нестыковка по времени: академия покинула город, по нескольким свидетельствам, на рассвете 24 ноября, а о провале восстания стало известно лишь днем.

Ехали в грязных и неприспособленных товарных вагонах, не имевших даже нар для спанья, в некоторых валялись солома и навоз, света не было, жгли стеариновые свечи. Через четыре часа после отхода эшелона в окрестностях города началась артиллерийская стрельба, а 25 июля город был занят группой войск полковника С. Н. Войцеховского.

Интересно наблюдение слушателя академии Семчевского, который вспоминал, что те, кто стремился к активной борьбе с большевиками и состоял в подпольной антибольшевистской организации при академии,

Впоследствии, когда в начале 1920 года ряд колчаковских генштабистов оказались в плену у красных, некоторые, опасаясь репрессий за дезертирство из Красной армии, пытались выдать свой переход к противникам большевиков за вынужденное попадание в плен.

Эшелон ехал в Пермь не напрямую. Движение осуществлялось по дороге на Алапаевск, где произошла неприятная встреча с эшелонами большевистского руководства и анархистов, следовавшими из Екатеринбурга. Чтобы избежать возможной расправы, Андогский отдал приказание не привлекать внимания. Слушатели младшего ускоренного курса, которых так боялось академическое начальство, заботились о профессорах и преподавателях и даже добывали им пищу на станциях. Рябиков вспоминал:

По свидетельству комиссара Ф. П. Никонова, «академия сначала была послана в Пермь и ввиду недостатка составов, по просьбе начальника академии, ей были предоставлены баржи по направлению к Казани, чтобы эвакуировать ее в распоряжение Вацетиса для направления академии или в Нижний [Новгород], или же в Москву». 26 июля И. И. Вацетис телеграфно просил члена коллегии Наркомата по военным делам К. А. Механошина ускорить эвакуацию академии в Казань, «где весь личный состав академии будет мною распределен для работы на фронте».

27 июля эшелон прибыл в Пермь, где академия перегрузилась на пароход «Феодор» товарищества «Братья Ф. и Г. Каменские и Н. Мешков» для следования в Казань по Каме и Волге. По описанию профессора Иностранцева, пароход был достаточно большим, «с правого борта у парохода была пришвартована баржа, предназначенная для академических верховых лошадей и служителей при них, так что пароход имел вид, обычной теперь, мотоциклетки с люлькой». Пароход сохранял остатки былого убранства, а обслуживающий персонал поспешил обеспечить бывших офицеров всем, что они пожелают. Иностранцев даже отметил, что пароход «был как бы оторвавшеюся частицей прежней, дореволюционной России, каким-то чудом остававшеюся среди большевиков».

К этому времени Екатеринбург был оставлен красными, которые знали об измене штабных работников во главе с Симоновым и с подозрением смотрели на прибывшую в Пермь группу. По свидетельству одного из советских военных работников, представители академии «не пользовались у нас доверием, хотя военные специалисты были нужны дозарезу. Настораживали истории с Богословским, Симоновым и Буровым».

В этот же день военный руководитель Высшего военного совета М. Д. Бонч-Бруевич передал Вацетису на время старший курс академии для использования в штабах. 28 июля пароход академии отправился в Казань. Тогда же было получено важное для эвакуированных известие о падении Екатеринбурга.

В период плавания по Каме, по свидетельству Иностранцева, у него и других членов конференции возникла мысль перейти на сторону антибольшевистских сил прямо на пароходе, для чего требовалось при выходе из Камы в Волгу повернуть не к Казани, а к Симбирску. Среди контраргументов было возможное отрицательное отношение к этому слушателей младшего ускоренного курса, а также угроза Волжской военной флотилии красных. Капитан парохода отнесся к идее сочувственно. Однако замысел воплощен не был, так как устье Камы контролировалось кораблями советской флотилии. К месту назначения академия прибыла 1 августа, причем в Казани оказалось больше эвакуированных (за счет возвратившихся из отпусков) – 17 лиц учебно-административного состава, 92 слушателя старшего курса, 75 слушателей ускоренного курса и 14 вольнонаемных служащих академии. Иностранцев отмечал, что «город находился далеко, и его не было видно, а набережная с пристанями имела обычный вид порта, да еще порта большевизированного. На ней находились всевозможные, неприветливые склады, шмыгали грузчики и ломовые, среди которых было видно много татарских лиц, была грязная мостовая и бродили какие-то представители пролетариата и вооруженные матросы».

Судьба в те дни играла с людьми в жестокие игры. Многое зависело от стечения обстоятельств. Один из флотских офицеров писал о революционной эпохе: «В нормальное время не играет никакой роли, в какую сторону вы пойдете, выйдя из дома. Во времена крупных событий это может иметь решающее значение. Вся ваша дальнейшая жизнь может измениться в зависимости от того, кого вы встретили, пойдя направо, а не налево».

Так было и в Екатеринбурге. Те слушатели, которые оказались в командировках при советских штабах (например, в Перми или других пунктах), находились в отпусках или под арестом, в основном остались в Советской России, что в сложившихся обстоятельствах предопределяло всю их дальнейшую жизнь. Например, герой Первой мировой войны, бывший ротмистр П. Н. Грекулов 16 июля был уволен в отпуск в Новгородскую губернию по домашним обстоятельствам и в результате остался у красных, как и бывший подполковник Н. А. Мулько, который находился в штабе Северо-Урало-Сибирского фронта и тоже остался в Советской России.

Но, пожалуй, особенно яркой и драматичной была история бывшего полковника лейб-гвардии Волынского полка, кавалера Георгиевского оружия Александра Густавовича Слефогта 1‑го (1888–1950). Этот офицер, лишившийся на войне ноги, решил 2 мая 1918 года в Екатеринбурге поздравить с Пасхой бывшую императрицу, ухаживавшую за ним в 1915–1916 годах в царскосельском госпитале в качестве сестры милосердия. Для этого он явился за пропуском в Уральскую облЧК. Ему не только было отказано в просьбе, но и сам он был арестован. Затем его, видимо, на некоторое время освободили, но в конце мая вновь арестовали.

По свидетельству слушателя Н. Н. Ивановского,

30 мая Слефогт писал в рапорте временно исполняющему должность правителя дел академии:

29 июня датирован рапорт Слефогта с ходатайством об освобождении его из-под ареста для поездки в Петроград в целях починки протеза.

Сохранилось и еще одно свидетельство:

Академическое начальство из предосторожности самоустранилось от помощи слушателю, а возможно, и не могло ему ничем помочь. В результате, когда вся академия перешла к противникам большевиков, разделив затем участь белых армий, Слефогт, несмотря на явные монархические симпатии и антибольшевистские взгляды, остался в Красной армии, где и прослужил всю Гражданскую войну вплоть до 1921 года. В 1920‑е годы он жил в Ленинграде, был арестован, позднее жил в Твери, Тамбове, Мичуринске и Коломне. Стал доцентом и заведующим кафедрой Коломенского учительского института. Умер в Коломне в 1950 году.

Другой пример: уральский казак, выпускник курсов 2‑й очереди С. К. Сидоровнин, занимавшийся геодезией, в июле 1918 года подлежал откомандированию в Петроград в распоряжение профессоров В. В. Витковского и Д. Д. Сергиевского для слушания лекций. Скорее всего, он стремился примкнуть к уральцам. В итоге же остался в РККА и лишь в 1919 году сумел осуществить свой замысел, перейдя к уральским казакам на Восточном фронте. Его судьба после Гражданской войны остается неизвестной.

Оставшиеся в Екатеринбурге сотрудники академии приветствовали падение большевиков. Полковник А. Т. Антонович записал в дневнике о занятии Екатеринбурга белыми в июле 1918 года:

4 августа по приказанию командующего Сибирской армией профессор Г. Г. Христиани временно возглавил академию в Екатеринбурге.

Христиани еще 2 августа (возможно, вопрос прорабатывался и раньше) поручалась подготовка эвакуации академии в Сибирь. Оставшиеся в Екатеринбурге представители конференции решили не допустить этого. В Омск отправился полковник Б. П. Богословский. Христиани телеграфировал в Омск:

Однако в итоге в штаб Сибирской армии в Омск затребовали на службу и самого Богословского, и еще нескольких генштабистов из академии. Богословский был назначен начальником штаба Средне-Сибирского корпуса, позднее стал начальником штаба Екатеринбургской группы войск и начальником штаба Сибирской армии. Приказом Сибирской армии 11 августа 1918 года академия впредь до создания всероссийского Военного министерства была включена в состав Сибирской армии с непосредственным подчинением командующему генералу А. Н. Гришину-Алмазову.

С первых дней после взятия Екатеринбурга антибольшевистскими силами оставшиеся в городе курсовики заняли почти все ответственные должности в местном гарнизоне. Белое командование сразу восприняло их как ценную группу офицеров, представителям которой можно было доверить ответственные поручения. 8 августа в штаб Уральского корпуса в Челябинске были срочно затребованы 10 слушателей, 11 августа штаб Сибирской армии запросил 11 слушателей, 25 августа двух слушателей затребовал штаб Чехословацкого корпуса. Курсовик капитан К. М. Войткевич согласно распоряжению начальника гарнизона Екатеринбурга от 2 августа 1918 года и по поручению союзных миссий был даже командирован в Вологду и Архангельск, откуда затем вернулся назад с шифрованными документами французов и англичан.

Правда, иногда встречалась иная реакция. Так, начальник штаба 6‑й Уральской горных стрелков дивизии полковник В. Д. Космин 30 августа категорично заявил: «К красноармейской академии особой склонности не имею». В некоторых штабах попросту не знали, как использовать курсовиков. Штаб-офицер для поручений при штабе чехословацких войск капитан Г. Ю. Бируля вспоминал, что «в течение 2х дней в штабе не знали, что со мной делать и какую дать мне работу». На курсовиков смотрели с недоверием, не читали при них некоторые телеграммы и лишь в конце второй недели службы стали доверять больше. По свидетельству Бирули, «теперь мы уже в курсе всех дел и нас почти почитают за своих».

По прибытии в Казань Андогский отправился на встречу с командующим советским Восточным фронтом бывшим полковником И. И. Вацетисом – также выпускником академии. Вацетис рассчитывал использовать слушателей на месте, однако по распоряжению Троцкого академия должна была эвакуироваться дальше в Муром, поэтому предписано было оставаться на пароходе. Новая эвакуация означала для академистов расставание со всякими надеждами перейти к противнику и воссоединиться со своими семьями. Профессор Иностранцев прямо заявил, что в Муром не поедет.

Андогский по-прежнему всего опасался, тем более что в Казани находился известный чекист М. Я. Лацис, руководивший ЧК Чехословацкого фронта и отличавшийся беспощадностью. Среди противников нового режима получила распространение поговорка: «Лучше к Дзержинскому в Москву, чем к Лацису в Казань». В итоге было решено, как и в Екатеринбурге, попытаться оттянуть эвакуацию в надежде на освобождение от красных. Сделать это (под предлогом нехватки времени в связи с загруженностью оперативной работой) пробовали уже не от имени академии, а от штаба Вацетиса, где служили многие слушатели. Чтобы обезопасить академию от революционных матросов, по распоряжению Вацетиса на ночь пароход бросил якорь на середине Волги. Иностранцев отметил: «В лице командующего большевистским фронтом мы приобрели нашего хранителя, не будь которого мы, возможно, и закончили бы на казанской пристани не только свое путешествие, но и вообще свой жизненный путь».

В конце концов удалось добиться разрешения на выгрузку академии. Имущество было размещено в здании Коммерческого училища на улице Карла Маркса, бывшей Грузинской (сейчас в этом здании находится Казанский государственный аграрный университет). Члены конференции разместились в гостинице «Волга» на Большой Лядской улице (ныне – улица Максима Горького, 8/9) неподалеку от здания ЧК (ныне – улица Гоголя, 4), возможно, неслучайно.

Переезд персонала академии с обозом в центр города был необычным зрелищем:

Коммерческое училище, отведенное академии, по воспоминаниям Иностранцева, «находилось весьма недалеко от гостиницы… Т. к. академия была теперь „налегке“, то помещения училища были, конечно, для вмещения академического имущества вполне достаточными, а сами по себе были чисты и содержались в порядке». Служащие должны были посменно ночевать в здании училища для охраны имущества. Андогский признал, что учебный процесс в Казани возобновить не удастся, но организовал помещение для заседаний конференции и для общего сбора.

В Казани 1 августа к академии присоединились вернувшийся из отпуска бывший полковник А. П. Слижиков, бывший подполковник В. И. Оберюхтин, назначенный заведующим обучающимися, а также профессор, бывший генерал-лейтенант Б. М. Колюбакин, прибывший из Петрограда, где он пристраивал свои коллекции картин, гравюр и автографов.

Прибытие академии было как нельзя кстати для красных, испытывавших под Казанью острую нехватку генштабистов. Штаб советского Восточного фронта был завален работой, для выполнения которой трех имевшихся специалистов было недостаточно. Состояние других штабов также оставляло желать много лучшего. Штаб 5‑й армии до конца августа фактически еще не был сформирован. Бывший полковник Н. В. Соллогуб в августе 1918 года отмечал:

Командующий советским Восточным фронтом И. И. Вацетис вспоминал, что «командный состав, как для Казанской дивизии, так и для рабочих дружин, мы полагали найти среди слушателей Военной академии». На следующий день часть слушателей получила предписания отправиться в советские штабы.

4 августа Вацетис встретился с преподавателями и слушателями. По описанию Иностранцева, командующий поздоровался с членами конференции и уехал. Рябиков отметил, что «представление состоялось и прошло очень быстро, так как каждый называл лишь свою фамилию, а Вацетис, имевший довольно смущенный вид, почти ничего не говорил. Он даже сказал, что напрасно все беспокоились, так как он не имел [в виду] этого „представления“, а только хотел посетить академию».

В носящих печать самоцензуры неопубликованных советских мемуарах Вацетиса его встреча с персоналом академии изложена иначе. Перед ним предстали порядка 50 слушателей, тогда как остальные находились в кратковременных отпусках или были откомандированы в 3‑ю армию. Выступив перед слушателями, Вацетис попросил выйти вперед тех, кто согласен участвовать в защите Казани в рядах 5‑й армии. Вышло не более 5–6 человек. Вацетис писал:

По мнению Вацетиса, такая академия не была нужна Красной армии. Он даже отметил впоследствии, что «старая академия продолжала существовать (в РККА. – А. Г.) как слепая кишка в организме, пока не случился с ней тот аппендицит, который потребовал ее удаления».

Однако факты свидетельствуют о том, что взаимоотношения Вацетиса и академии тогда были иными. В частности, в тот же день группа слушателей была направлена в распоряжение Вацетиса, правда, через несколько дней все они перешли в антибольшевистский лагерь.

Иностранцев отмечал, что «по сравнению с Екатеринбургом Казань представляла собою кипящий революционный котел, в котором рекомендовалось не задерживаться». В городе проводились облавы, в связи с чем Андогский рекомендовал всем разъехаться по частным квартирам, что и было сделано. Группа профессоров и преподавателей разместилась в особняке казанского профессора А. Н. Казем-Бека, служившем для академии сборным пунктом и местом заседаний конференции (ныне, по-видимому, это дом 40а на улице Карла Маркса, на углу с Пушкинской улицей; здесь в шахматном клубе неоднократно бывал В. И. Ленин зимой 1888/89 года, о чем свидетельствует памятная доска). П. Ф. Рябиков нашел частную квартиру, удобную на случай бегства, так как дом находился недалеко от кладбища, где можно было укрыться в открытых склепах. Иностранцев, поселившийся на Пушкинской улице, планировал при необходимости прятаться в садах, спускавшихся к реке Казанке, а далее переправиться на другой берег, находившийся за городской чертой.

Оперативная информация профессорско-преподавательскому составу поступала от слушателей, работавших в штабе фронта, причем сам Андогский там бывал неоднократно. Как отмечал один из участников событий с советской стороны,

Рябиков вспоминал, что «все пребывание в Казани имело целью возможно менее себя выявить и о себе напоминать и выжидать событий, которые должны были разыграться». Члены конференции даже не ходили в академию и лишь иногда встречались в городе.

В начале августа 1918 года развернулась ожесточенная борьба за Казань, которая 7 августа была занята частями Народной армии созданного летом 1918 года в Самаре Комитета членов Учредительного собрания (Комуча). Эвакуации академии не было, поскольку якобы Вацетис убедил Троцкого в том, что положение города достаточно прочное. Возможно, на противника работал кто-то из бывших слушателей академии в штабе.

По свидетельству бежавших от белых осенью 1918 года слушателей младшего ускоренного курса большевика А. А. Полякова и беспартийного В. М. Григоровича, падение Казани оказалось для них полной неожиданностью, так как ни комиссар академии, ни курсовые старосты их ни о чем не информировали. «Нервность слушателей, находящихся в стенах академии, ввиду полной неопределенности положения достигла крайнего напряжения, собирались разрозненными кучками, выжидая распоряжений руководителей». В то же время старший класс 3‑й очереди, по тому же свидетельству, держался обособленно. Это и неудивительно, если учесть, что младший курс был большевизирован и перспектива попадания в плен этим слушателям не сулила ничего хорошего. Часть слушателей младшего курса в итоге ушла к красным. Сделано это было как по идейным причинам, так и в силу обстоятельств (многие находились в это время в отпусках и командировках). Но не менее 76 слушателей попали в антибольшевистский лагерь и поступили в Народную армию и другие формирования.

В день падения города матросы провели у Андогского обыск. Впоследствии выяснилось, что чекисты располагали списком членов конференции с указанием их адресов.

Рябиков отмечал, что в связи с боями за Казань

Одним из итогов взятия Казани стало то, что красные лишились старой академии, в результате чего им пришлось в экстренном порядке с нуля создавать новую, что удалось осуществить к декабрю 1918 года.

Бои за Казань стали важным уроком для зарождавшейся Красной армии. Среди прочего стало ясно, что не все слушатели академии поддерживали белых. Некоторая часть, не только в силу обстоятельств, но и по идейным причинам, пошла за большевиками. Не случайно находившийся под Казанью Троцкий 11 августа 1918 года издал в своем поезде приказ:

С этим был согласен и Вацетис, по свидетельству которого «молодые генштаба, приданные штабу, исполняли свой долг честно и самоотверженно».

Андогский и Иностранцев отмечали, что занявшие Казань подполковник В. О. Каппель и капитан А. П. Степанов оба учились в академии. Правда, Степанов проучился на ускоренных курсах лишь около полутора месяцев, но всячески подчеркивал свою принадлежность к генштабистам (хотя по дореволюционным правилам он к ним не относился).

Подробное свидетельство о захвате академии в Казани оставил близкий друг и соратник известного политического деятеля того времени, руководителя «Союза защиты Родины и свободы» Б. В. Савинкова по подпольной борьбе прапорщик Флегонт Клепиков (позднее – адъютант недоброжелателя Андогского генерала В. В. Рычкова, одного из организаторов кампании против академии в конце 1918 года). Клепиков участвовал в уличных боях при штурме Казани с полуэскадроном корнета Б. К. Фортунатова из отряда Каппеля, чехословаками капитана А. П. Степанова, сербами майора М. Благотича и группой савинковцев под началом поручика Балуева. 6 августа штаб отряда располагался на Рыбнорядной улице, куда в этот день прибыл еще один из савинковцев генерал-лейтенант Ф. П. Панов. С целью захвата штаба советского Восточного фронта, находившегося во флигеле гостиницы П. В. Щетинкина, небольшой отряд был выдвинут на Большую Проломную улицу. После захвата штаба Клепиков с двумя офицерами стал прочесывать город, стремясь занять академию.

Поскольку Клепиков был командирован Савинковым в Казань еще в июле, после провала антибольшевистских восстаний в Ярославле и Рыбинске, он имел возможность ежедневно бывать в гостинице «Волга» с разведывательными целями и даже обедал там в ресторане. Он постоянно видел там начальника академии Андогского, профессора Иностранцева и других. По мнению Клепикова, «вся академия Генерального штаба с профессорами и 300 обучавшимися старыми кадровыми офицерами прежней армии осталась на службе у большевиков добровольно с первого же дня большевистского переворота, которые создавали Красную армию и вели операции против белых войск и обслуживали советскую власть». Понятно, что белый подпольщик, люто ненавидевший большевиков, не собирался вникать в обстоятельства и причины пребывания академии у красных.

Клепиков писал:

Освободившиеся женщины бросились в штаб командующего Северной группой войск капитана А. П. Степанова и потребовали освобождения своих мужей. Вскоре Клепиков получил записку от командующего с требованием немедленного освобождения арестованных. Клепиков вспоминал:

Клепиков утверждал позднее:

Думается, Клепиков несколько преувеличил собственную решимость, так как, если верить первоначальному его свидетельству, он прекрасно знал, как выглядит Андогский, и был вполне осведомлен о том, что тот участвовал в брест-литовских переговорах. Достойно ли вел себя фанатичный Клепиков, угрожая револьвером безоружным и доброжелательно настроенным слушателям и немолодым преподавателям, предоставим судить читателям. Андогский и другие представители академии впоследствии факт ареста в гостинице отрицали.

Непосредственно в день взятия Казани, 7 августа 1918 года, подполковник В. О. Каппель выдал Андогскому удостоверение личности, в котором рукой Андогского было написано: «Предъявитель сего есть действительно начальник академии Генерального штаба, профессор Александр Иванович , что подписью и приложением печати удостоверяется». Каппель был указан в документе как командующий войсками Народной армии. Вероятно, выдача такого удостоверения требовалась для того, чтобы обезопасить начальника академии от тех, кто наподобие Клепикова мог вознамериться его расстрелять. В тот же день капитан Степанов затребовал себе семь слушателей старшего курса.

Выпускник ускоренных курсов капитан И. В. Зуев утверждал:

Как бы то ни было, утверждение о тайном содействии Вацетиса проверить невозможно.

Потеряв свою военную академию, большевики отнюдь не опустили руки. Со свойственной им кипучей энергией они взялись за воссоздание этого военно-учебного заведения, причем ставилась задача сделать его большевистским – абсолютно лояльным, готовившим кадры красных генштабистов, в преданности которых не было бы никаких сомнений. Несмотря на разруху, эта сложная задача была решена в рекордно короткие сроки. 7 октября 1918 года был издан приказ о предстоящем открытии в Москве академии Генерального штаба РККА во главе с бывшим генерал-майором А. К. Климовичем – выпускником Николаевской академии 1904 года. В сжатые сроки решились вопросы с размещением академии в здании бывшего Охотничьего клуба графа А. А. Шереметева на Воздвиженке, обеспечением ее топливом на зиму, открыта учебная часть, библиотека, приглашены лекторы по политическим вопросам, набран блестящий преподавательский состав, прежде всего из военспецов.

24 ноября начались занятия. Слушатель первого набора, впоследствии Маршал Советского Союза К. А. Мерецков вспоминал:

Среди последних был и легендарный В. И. Чапаев, вскоре, правда, вынужденный бросить учебу. В апреле 1919 года академия осуществила досрочный выпуск слушателей основного курса, направленных на фронты (осенью они продолжили обучение). Многие слушатели, среди которых заметную роль играли идейные коммунисты, отличились на фронтах Гражданской войны – 33% слушателей-фронтовиков были награждены орденами Красного Знамени, а некоторые погибли. Уже в период Гражданской войны красная академия стала крупным военно-научным центром Советской России.

Однако вернемся к старой академии, обе части которой оказались в антибольшевистском лагере. Если казанская часть была захвачена Народной армией, то екатеринбургская – Сибирской армией. Эти армии были различны по своей политической ориентации и подчинялись разным правительствам – социалистическому Комитету членов Всероссийского Учредительного собрания и более правому по своей ориентации Временному Сибирскому правительству. Тем не менее факт перехода обеих частей академии на сторону антибольшевистских сил подтверждает добровольность случившегося. О симпатиях представителей академии свидетельствуют попытки установления связи с белыми и отдельные антибольшевистские высказывания, провоз в составе академического имущества оружия, наличие подпольной антибольшевистской организации слушателей, ушедшей к чехословакам до падения красного Екатеринбурга, активное участие слушателей на руководящих постах в белом подполье в Екатеринбурге и их роль в свержении власти большевиков. Добавим, что к белым в 1918–1919 годах в индивидуальном порядке перешли некоторые профессора и преподаватели, оставшиеся в Советской России, – А. К. Байов, Б. В. Геруа, В. Н. Поляков, И. С. Свищев. Вместе с тем переход академии к противникам большевиков произошел при столь сложной обстановке, что, в зависимости от политической конъюнктуры, перешедшие с одинаковым успехом могли говорить как о том, что попали в другой лагерь добровольно, так и о том, что были захвачены в плен, не имея возможности его избежать.

В Народную армию, по имеющимся документам, были привлечены 79 (поименно установлены 80 – один находился в отпуске) слушателей старшего класса. 90 слушателей известны среди привлеченных в Сибирскую армию. Всего в антибольшевистских формированиях на Востоке России оказались не менее 170 слушателей старшего класса 3‑й очереди. В РККА из слушателей старшего класса остались к осени 1918 года не менее 28 человек, причем среди оставшихся по причине болезней, отпусков, командировок или арестов были противники большевиков и даже белый подпольщик К. Н. Староскольский, позднее все же перешедший к белым. Не менее четырех слушателей уже в 1918 году попали в национальные армии (в том числе уехав в отпуска). Два слушателя погибли на Урале летом 1918 года. Местопребывание еще семи летом–осенью 1918 года неизвестно. Исходя из этих данных, 80,6% слушателей перешли к противникам большевиков на Востоке России и лишь 13,3% остались в РККА.

На сторону Народной армии перешли практически все прибывшие в Казань слушатели младшего ускоренного курса – 73 человека из 75. Некоторые считались военнопленными и позднее смогли перебежать к красным. Кроме этой группы, несколько слушателей ускоренного курса, состоявших в подпольной организации К. Ю. Румши, остались в Екатеринбурге и в итоге поступили в Сибирскую армию. Всего на сторону антибольшевистских сил перешли 80 слушателей младшего ускоренного курса, 12 остались в РККА, 16 находились в отпусках, данными еще о 7 мы не располагаем. Следовательно, 69,6% слушателей младшего курса попали в антибольшевистский лагерь и только 10,4% остались в РККА. Процент перешедших к противникам большевиков ниже, чем в старшем классе, но тем не менее крайне высок.

Перешедшие в августе 1918 года настаивали на продолжении обучения в академии. Вопросов у слушателей было много, что они сами зафиксировали на совещаниях: «1) Будут ли слушатели арестованы? 2) Как будут власти считать слушателей – гражданами или военнослужащими? 3) Каково будет отношение властей к академии: как вообще к учебному заведению или [как к] военно-учебному?» К помощнику управляющего военным ведомством Комуча В. И. Лебедеву была направлена делегация из двух подполковников, которые должны были способствовать избавлению от тюрьмы и расстрела оставшихся слушателей-большевиков.

По некоторым данным, Андогский добился от Лебедева признания академии новыми хозяевами Казани «государственным экстерриториальным учебным заведением». Также были получены заверения в том, что репрессий не будет, однако всех слушателей младшего курса по политическим мотивам отчислили из академии и по приказанию управляющего военным ведомством Комуча от 7 августа 1918 года откомандировали в части Народной армии.

Занявшие Казань силы Народной армии раздали персоналу академии оружие (каждый получил трехлинейную винтовку со штыком, две патронные сумки, шашку солдатского образца и наган). По устному приказу В. И. Лебедева вечером 8 августа академии надлежало погрузиться на пароход для отправления в Самару в распоряжение Комуча. Лошадей перевозили на барже, которая не была пришвартована к борту, а соединялась с пароходом буксирным тросом. На всякий случай пароход был вооружен двумя пулеметами (на носу и на корме), а личный состав академии Андогский разделил на два взвода со старшими во главе, причем намечено было нести шестичасовые дежурства и находиться в постоянной боеготовности. Слушатели младшего ускоренного курса утверждали, что вооружены были только старшеклассники.

9 августа академия на пароходе «Амур» прибыла в Симбирск и в тот же день отправилась далее в Самару, куда прибыла на следующий день. Всем было предписано оставаться на борту до распоряжения управляющего военным ведомством Комуча полковника Н. А. Галкина. Андогский переход от красных к эсерам прокомментировал следующим образом: «Думаю, что это все же лучше. По крайней мере, жизни нашей не будет грозить ежеминутной опасности, и мы будем сыты». Тогда же была отправлена успокоительная телеграмма в Екатеринбург, прояснившая оставшимся там судьбу казанской части академии.

Постановлением Комуча академия получила наименование «Всероссийской академии Генерального штаба», что было объявлено в приказе 15 августа 1918 года. Накануне, на заседании Комуча, помимо переименования академии было вынесено постановление «принять меры к тому, чтобы личный состав академии и имущество ее были задержаны на территории Комитета членов Учредительного собрания». Академическое начальство встречалось с руководителями военного ведомства Комуча и представителями чешского командования. Быть может, под давлением чехословацкого командования, с которым контактировал Андогский, Комуч не стал задерживать академию у себя, расставшись с ней довольно быстро и без сожаления.

С 7 августа 1918 года офицеры вернули себе прежние, упраздненные большевиками чины – всем надлежало «именоваться теми чинами и званиями, кои они имели до большевистского переворота».

В Самаре состоялось заседание конференции, на котором обсуждались текущие события. Среди прочего, был затронут вопрос о поведении ординарного профессора А. Ф. Матковского, который не выполнил постановления конференции о выезде из Екатеринбурга и подверг академию опасности. Матковскому было предложено оставить академию, он был исключен из состава конференции, а впоследствии отчислен и с должности профессора.

Большинство членов конференции не стремились сотрудничать с Комучем, предпочитая вернуться в Екатеринбург. Из Екатеринбурга планировали ехать в Омск, но никакой определенности не было даже у вездесущего Андогского. В знак благодарности за спасение от красных часть дефицитных офицеров Генштаба необходимо было оставить Комучу. Решили оставить в Самаре семь младших членов конференции – генерал-майора В. И. Сурина, полковников В. Н. Касаткина, Г. В. Леонова, А. П. Слижикова, полковника Н. И. Коханова, подполковников А. Д. Сыромятникова и В. И. Оберюхтина. Сурин и Коханов отправились за семьями в Екатеринбург. 14 августа Слижиков, Леонов, Касаткин, Оберюхтин и Сыромятников поступили в распоряжение управляющего военным ведомством Комуча, а с 16 августа получили ответственные назначения: Слижиков – начальником Генерального штаба, Сурин – главным начальником снабжений, Леонов – начальником отдела формирований ГУГШ, Сыромятников – начальником оперативного отдела, Касаткин – помощником начальника главного управления военных сообщений, Оберюхтин – исполняющим должность начальника канцелярии военного ведомства. В Самаре предполагалось оставить и около трети слушателей. Но так как последние оставаться не хотели, вопрос решили жеребьевкой.

Управляющий военным ведомством Комуча Н. А. Галкин впоследствии вспоминал:

По словам Галкина, в устав под влиянием представителей академии внесли изменение в отношении наименования «господин» вместо прежнего «гражданин». «Может быть это и не имеет особого значения, но в тот период имело значение, потому что „гражданин полковник“ или „гражданин капитан“ звучит совершенно иначе, чем „господин полковник“». Андогский при захвате академии в Казани, как вспоминал Галкин,

По свидетельству Галкина, появление в Самаре кадровых офицеров из академии привело к изменению военной политики Комуча:

Еще 11 августа Андогский телеграфировал в Екатеринбург о прибытии в Самару и о том, что у «казанской» части академии все благополучно. По получении известий о переходе академии на сторону антибольшевистских сил Христиани направил радостную телеграмму командующему Сибирской армией: «С особым удовольствием доношу Вашему превосходительству, что эшелон академии в полном составе был задержан Казани при взятии города, настоящее время доставлен водою Самару для дальнейшего следования железной дороге Екатеринбург».

12 августа коменданту Екатеринбурга курсовику Н. Г. Сабельникову Андогский телеграфировал: «Благодарю за приветствие, рад, что удалось сохранить в рядах старшего курса 160 человек. Сейчас два-три месяца все идем работу созидания армии. Прошу срочно телеграфировать через штарм Самаре судьбу академии и семей. Ответа от Христиани нет. Наш отъезд задерживается еще на три дня». В тот же день Андогский телеграфировал в Екатеринбург заведующему хозяйством академии Наумову: «Прошу телеграфировать Самару штаб судьбу академии, семей, где они. Наш выезд задержится еще на три дня».

В дальнейшем переписка руководителей двух частей академии, Андогского и Христиани, наладилась и осуществлялась через штаб Чехословацкого корпуса в Челябинске.

13 августа от Сабельникова была направлена телеграмма Андогскому о том, что в Екатеринбурге побывал военный министр Временного Сибирского правительства генерал А. Н. Гришин-Алмазов и что академию планируют эвакуировать в Сибирь (в Омск или Томск). В тот же день Христиани сообщил, что академия направится, скорее всего, в Томск. Андогскому Временным Сибирским правительством предписывалось ехать со всем составом в Екатеринбург.

Конфликта интересов между самарским и омским правительствами не произошло, так как командующий Народной армией счел положение на Волге неустойчивым и санкционировал отправку Андогского с академией в Екатеринбург еще 12 августа. Как уже отмечалось, свою роль в этом, вероятно, сыграли чехословаки. То, что академия не отправила в строй несколько сотен слушателей и не сформировала собственную дивизию «с исключительным командным составом», впоследствии некоторые недоброжелатели ставили Андогскому в вину. Впрочем, едва ли подобный упрек состоятелен, а требование такого использования высококвалифицированных специалистов разумно.

Между тем активное использование казанской части слушателей старшего класса началось сразу после перехода академии. Эта группа слушателей воспринималась как практически готовые младшие офицеры Генштаба. Часть из них была оставлена в Казани для помощи Каппелю и Степанову, другие получили назначения на фронты и в органы военного управления. 44 слушателя отправились в Самару.

Положение курсовиков, оставленных в Поволжье, к началу осени 1918 года известно из письма подполковника В. И. Оберюхтина Андогскому от 10 сентября 1918 года:

Автор письма сетовал на то, что «кучка офицерства с мелкой интеллигенцией дерется на фронте, гибнет, истекает кровью, нищенствует, а за их спинами – шкурничество, спекуляция, животный страх и алчность».

Более точное свидетельство о курсовиках, оставшихся в Казани, было направлено Андогскому полковником В. Н. Касаткиным 31 августа 1918 года:

Все слушатели младшего ускоренного курса получили предписание 17 августа явиться в отдел формирований штаба Народной армии. Там им выдавались назначения в строевые части, тогда как старший класс был направлен на штабную работу. По свидетельству слушателей младшего курса, восемь человек из их числа были все же арестованы как сочувствующие советской власти и отправлены на гауптвахту, вещи у них изъяли. Сами арестованные считали причиной репрессий донос своих товарищей. По некоторым данным, арест продолжался до 4 сентября, после чего арестантов в товарных вагонах отправили в Уфу, причем по дороге трое слушателей (в том числе два большевика) выпрыгнули из поезда и бежали, в конце концов пробравшись к красным. Оставшиеся на службе в Народной армии на сентябрь 1918 года считались находившимися в командировках от академии.

Остальной состав академии отправился из Самары по железной дороге через Челябинск в Екатеринбург. После воссоединения двух частей академии в Екатеринбурге предполагалось разместить академию либо в Омске – столице белой Сибири, либо в Томске – главном учебном и научном центре Сибири. 15 августа в Томск по распоряжению генерала Г. Г. Христиани были направлены квартирьеры академии.

17 августа состоялась встреча Андогского с генерал-майором В. Н. Шокоровым, командовавшим отдельным Чехословацким стрелковым корпусом и являвшимся главкомом российских и союзных войск. Андогский получил приказ эвакуировать академию в Омск или Томск, где как можно скорее приступить к подготовке офицеров Генштаба.

На вокзале Екатеринбурга произошла трогательная встреча расставшихся сотрудников академии и членов их семей, а в церкви Епархиального училища отслужили благодарственный молебен по случаю избавления академии от большевиков.

Правда, не все отнеслись к вернувшимся из Казани доброжелательно. Резко антибольшевистски настроенные участники отряда Румши воспринимали их иначе, о чем вспоминал К. В. Семчевский: «Мы, пробившиеся из Екатеринбурга, считали уехавших в Казань „предателями“ белого дела и это не скрывали».

Екатеринбургская часть академии за прошедшее время не бездействовала. Профессор А. И. Медведев вошел в комиссию по расследованию гибели императорской семьи. В следственных действиях участвовали и некоторые слушатели. В начале августа из Екатеринбурга в войска были направлены полковники Антонович и Киященко, подполковник Осипов. Но после падения красного Екатеринбурга оставшиеся в городе представители академии не могли проявить себя слишком активными контрреволюционерами, чтобы не подвести тех, кто оставался в красной Казани. Об этом прямо написал в своем дневнике преподаватель А. Т. Антонович.

В Екатеринбурге было принято окончательное решение по делу профессора Матковского, которого считали поставившим академию в опасное положение, грозившее разгромом. Последний же обвинял академию в прислуживании большевикам. Матковский был исключен из академической конференции. Вскоре управляющим Военным министерством Временного Сибирского правительства генерал-майором А. Н. Гришиным-Алмазовым было принято решение о направлении академии в Томск, где академия смогла развернуть подготовку кадров Генштаба для антибольшевистских формирований. Начался новый этап ее истории.

Несмотря на приверженность значительной части состава академии антибольшевистским взглядам, перейти на сторону противника в составе целого учреждения было очень сложно. По воле случая это удалось осуществить. Было бы неверно утверждать, что переход академии на сторону антибольшевистских сил был полностью спланирован изначально, однако и полной случайностью его не назовешь. Сотрудники академии к этому стремились, делали для этого все возможное, но важнейшую роль сыграли стечение обстоятельств, неразбериха, царившая на Урале и в Поволжье. Одним из значимых стимулов перехода являлось то, что с падением красного Екатеринбурга в антибольшевистском лагере оказались родные и близкие сотрудников академии. Академическое руководство ставило во главу угла сбережение персонала академии и ее имущества, проявляло большую осторожность, выжидало, пытаясь демонстрировать большевикам свою лояльность, избежать подозрений и репрессий. Все это делает вопрос о характере перехода академии от красных к белым крайне запутанным.

В начале августа 1918 года прифронтовой Екатеринбург не рассматривался как место, где можно было бы оставить академию. После воссоединения с казанской частью академия отправилась в Томск – крупный университетский центр Сибири, носивший неофициальное наименование сибирских Афин. 16 августа началась погрузка для новой эвакуации, и с 22 августа по 13 сентября в четырех эшелонах академия переехала из Екатеринбурга в Томск. К этому времени в ней оставалось уже немного преподавателей, поскольку основная масса была задействована в штабах и строю. По свидетельству генерал-майора П. Ф. Рябикова, «новое переселение теперь уже академии с фундаментальной библиотекой производилось весело, бодро, так как избавившиеся от большевицкого кошмара, – мы все стремились скорее приступить к работе, столь теперь нужной и имевшей такой ясный, определенный и идейный смысл». Были и тревожные моменты. В академии боялись, как бы 200 слушателей на участке железной дороги между станциями Егоршино и Монетная под Екатеринбургом не попали в плен к красным. Однако все обошлось.

Слушатели прерванного старшего класса ускоренных курсов 3‑й очереди рассчитывали на завершение обучения. Однако, поскольку к осени 1918 года они уже оказались распределены по различным штабам, продолжить учебу было невозможно. Необходимо было заново собирать как преподавателей, так и слушателей. В академию посыпались запросы, но и сами преподаватели и даже руководство академии не могли ответить, когда продолжатся занятия.

В Томске академия расположилась в Доме науки (ныне в здании на Соляной площади, 4 расположен Театр куклы и актера «Скоморох» имени Р. Виндермана). Это здание было предоставлено академии П. И. Макушиным – видным томским меценатом и просветителем, инициатором его постройки в 1912 году. Иностранцев вспоминал:

В здании имелось восемь аудиторий на 960 человек, помещения для библиотеки, кабинеты для преподавателей и лекторов, столовая, комнаты для служащих.

Томский период оказался, пожалуй, самым политизированным в истории академии. Андогский в сентябре уже налаживал контакты в руководящих кругах Омска. 5 сентября он уехал в Омск (его заменял Колюбакин), а 21 сентября вернулся. В тот же день он провел заседание конференции в некогда лучшей томской гостинице «Европа», теперь пребывавшей в ужасающем виде (именно там разместились служащие академии). Андогский рассказал о задачах академии – учебных, научных, консультативных, а также корпоративных – по объединению офицеров Генерального штаба. Учебная задача академии была одна: ускоренная подготовка кадров для младших должностей Генштаба. Выполнять ее следовало, несмотря на ослабление преподавательского состава. Научной задачей Андогский видел продвижение военной науки по пути прогресса, а консультативной должна была стать «посильная помощь в разработке оперативных вопросов».

Академия готовилась к возобновлению занятий на курсах 3‑й очереди, не завершенных из‑за драматических событий лета 1918 года. Решались различные организационные вопросы. Были утверждены новые штаты. Академия теперь включала административную, учебную и санитарную части.

В октябре–ноябре 1918 года на заседаниях конференции шли выработка и согласование учебных планов будущих курсов, а также распределение предметов между преподавателями. Из нововведений на курсах планировали начать преподавание международного и государственного права. Социологию вводить опасались, поскольку офицеры могли ею увлечься, а наличие подобного курса могло быть превратно понято в белом лагере. В программу обучения решили включить следующие предметы: тактика – общая (полковник И. И. Смелов, подполковник А. Д. Сыромятников), пехоты (полковник А. П. Слижиков), артиллерии (генерал В. Л. Томашевский), конницы (полковники Г. В. Леонов и И. И. Сторожев), технических войск (Г. В. Леонов), воздухоплавания (И. И. Сторожев); история военного искусства общая (генералы М. А. Иностранцев, Б. М. Колюбакин, подполковник П. Г. Осипов); служба Генерального штаба (генералы А. И. Андогский, П. Ф. Рябиков, полковник В. Н. Касаткин (отдел связи), подполковник Г. В. Солдатов (разведка местности)); мировая война в отдельных операциях (М. А. Иностранцев (причины войны), Б. М. Колюбакин, А. И. Андогский, полковники Б. П. Богословский, И. И. Смелов); сведения по инженерному искусству (полковник Н. И. Коханов); военная администрация (генерал В. И. Сурин); сведения по артиллерийской части (генерал В. Л. Томашевский); военная статистика России (генерал А. И. Медведев); военная статистика иностранных государств (генерал Г. Г. Христиани); теория съемки (полковник Г. Т. Киященко); военно-топографическая разведка (Г. В. Солдатов); практические занятия по тактике (руководители: генералы М. А. Иностранцев, П. Ф. Рябиков, В. Л. Томашевский, полковники А. Т. Антонович, Г. Т. Киященко, И. И. Смелов, подполковники П. Г. Осипов, Г. В. Солдатов).

25 октября 1918 года было принято решение вызвать в старший класс оставшихся слушателей 1‑й и 2‑й очередей. Приоритет отдавался тем, кто до войны держал экзамены в округах или конкурсные. Вторым важным признаком намечали боевую службу и старшинство баллов. Ранения и георгиевские награды теперь критерием не являлись. Вторую смену старшего класса намечали открыть 1 мая 1919 года, также фигурировал иной срок обучения – с 1 июня по 1 ноября. 30 октября 1918 года все окончившие подготовительные курсы 1‑й, 2‑й и 3‑й очередей были переведены в старший класс академии. С 1 декабря предполагалось вызвать преподавателей и слушателей старшего класса.

Подготовка к открытию курсов в целом завершилась к концу ноября 1918 года. Академия могла принять половину всех офицеров старшего курса и 150 слушателей в младший класс. Но к этому времени все слушатели старшего курса уже были задействованы в штабах, и учеба в нем возобновлена не была.

Политические амбиции начальника академии Андогского были велики, а свои люди в лице преподавателей и слушателей, разбросанные по различным штабам, имелись у него буквально во всех значимых военных структурах антибольшевистского лагеря на Востоке России. По существу, это была разветвленная агентурная сеть. Поскольку слушатели не завершили обучение на курсах, они по-прежнему зависели от академического начальства. Благодаря этому начальник академии был неплохо информирован о событиях и использовал соратников в своих интересах. Сотрудники имели от Андогского инструкции по лоббированию назначений представителей академии на ответственные посты как в Поволжье, так и в объединенном командовании Поволжья и Сибири.

Андогский и его окружение стремились если не официально, то кулуарно сосредоточить в своих руках рычаги управления военной машиной антибольшевистских сил Востока России. Возможно, это бы им удалось, если бы не сильная оппозиция в лице генштабистов Сибирской армии, с которой академия столкнулась осенью 1918 года. В Самаре среди генштабистов ходили слухи, что после объединения антибольшевистских сил Востока России именно Андогский будет кандидатом на пост военного министра единого всероссийского правительства.

Борьба военно-политических группировок была неотъемлемой частью истории антибольшевистского лагеря на Востоке России. Неоднородность военного руководства антибольшевистским движением порождала конфликты и столкновения интересов разных групп офицерства. Одна часть военной элиты антибольшевистских сил Востока России летом–осенью 1918 года служила в Сибирской армии, другая – в Народной армии Комуча. Противоречия усугублялись разницей во взглядах на широкий спектр вопросов, включая отношение к чехословакам, социалистам-революционерам, перебежчикам от красных и даже к персональным назначениям во главе войск, вызывавшим личные обиды и соперничество. Представители академии во главе с Андогским составляли самостоятельную и сплоченную офицерскую группировку.

По итогам сентябрьского Государственного совещания в Уфе возникло Временное Всероссийское правительство (Директория), объединились и вооруженные силы Народной и Сибирской армий. Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России (реально – антибольшевистскими силами на Востоке России) стал генерал-лейтенант В. Г. Болдырев. Он был профессором академии, прекрасно знал и понимал значение этого высшего военно-учебного заведения, был знаком с профессорско-преподавательским составом академии и решил на него опереться в своей кадровой политике. Тем более что опасался назначений из враждовавших друг с другом Народной и Сибирской армий. Требовалась нейтральная группа генштабистов, какой и являлись представители академии. Неудивительно, что в конце сентября они стали получать приглашения на службу в Ставку.

Курсовик К. В. Семчевский вспоминал:

О масштабном привлечении личного состава академии к формированию Ставки в Уфе вспоминал и полковник К. Я. Гоппер. По его свидетельству, Ставка,

Ответил на вопросы Гоппера относительно кадровой политики сам В. Г. Болдырев, который писал:

Капитан И. С. Ильин записал в дневнике 17 октября 1918 года, что в Ставке «все места постепенно занимаются офицерами академии, которые назначаются на должности Ген[ерального] штаба и офицерами Ген[ерального] штаба, бывшими при академии».

К октябрю 1918 года представители академии заняли руководящие посты в Ставке. Временно исполняющим должность помощника начальника штаба Верховного главнокомандующего стал полковник А. П. Слижиков. Временно исполняющим должность 1‑го генерал-квартирмейстера – полковник А. Д. Сыромятников, временно исполняющим должность 2-го – полковник Г. В. Леонов. Такая ситуация не устраивала командование Сибирской армии, поскольку сибирские генералы сами претендовали на лидерство и признание своего стажа борьбы с большевиками. Сильное возмущение ветеранов антибольшевистского движения вызвало то, что ключевые должности в Ставке получили недавние военспецы РККА.

Приказом Верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России от 20 октября академия была подчинена начальнику штаба Верховного главнокомандующего. Впрочем, генерал Болдырев к «академистам» отнесся сухо и, казалось, был чем-то обижен. Возможно, на его отношение повлиял недовольный академическим начальством генерал А. Ф. Матковский – однокашник Болдырева по академии.

26 октября Андогского вызвал в Ставку временно исполняющий должность начальника штаба Верховного главнокомандующего А. П. Слижиков якобы для разрешения академических вопросов. 30 октября Андогский выехал в Омск, где ожидались серьезные перемены.

Против выдвиженцев из академии повел борьбу штаб Сибирской армии во главе с генерал-майором П. А. Беловым (Г. А. Виттекопфом). Генерал В. Г. Болдырев вспоминал:

Белов в качестве мелкой интриги против Андогского якобы от имени командующего армией выселил начальника академии из предоставленного ему в Омске вагона.

Академия не оставалась в долгу. Слушатели обвиняли Белова в инициировании кампании против академии. Октябрем 1918 года датирован совершенно секретный доклад слушателя академии штабс-капитана А. А. Бурова помощнику начальника штаба Верховного главнокомандующего, содержавший неприкрытый навет на Белова. Акцентировалось внимание на немецких корнях Белова, настоящая фамилия которого Виттекопф. Утверждалось, что Белов навещал собрания неких немцев, был организатором офицеров-монархистов, инспирировал агитацию против Верховного главнокомандующего, по слухам, устраивал отравления оппонентов при помощи пилюль, был самозванцем, якобы присвоившим себе чин полковника, большевистским агентом, а также руководителем некоего готовящегося восстания. Сочетание всей этой нелепицы в одном документе автора, видимо, не волновало.

В докладе и приложениях к нему имелось множество отсылок к свидетельствам других курсовиков (капитанов И. А. Бафталовского, Е. И. Гриневского и К. В. Семчевского), прочих офицеров и даже влиятельного министра финансов омского правительства И. А. Михайлова. Речь шла о сговоре с целью дискредитировать Белова и добиться его удаления с руководящих постов. Андогский едва ли не в ультимативной форме доложил Болдыреву требование военных кругов – не пропускать Белова наверх. 11 ноября недавно назначенный на этот пост военный и морской министр Директории вице-адмирал А. В. Колчак сообщал генералу Болдыреву, что убедился в антигосударственной деятельности генерала Белова и считал необходимым его отстранение. Того же мнения придерживался и популярный командующий Екатеринбургской группой войск генерал Р. Гайда. В итоге 13 ноября Белов был снят с должности и отчислен в резерв чинов при штабе Верховного главнокомандующего, якобы «вследствие поданного рапорта», а 14 ноября Колчак подписал телеграмму с требованием арестовать Белова при сопротивлении и в случае интриг. Способствовавшие отстранению Белова курсовики штабс-капитан А. А. Буров, капитаны И. А. Бафталовский и Е. И. Гриневский затем участвовали в подготовке омского переворота 18 ноября 1918 года, в результате которого была свергнута Директория и установлена диктатура А. В. Колчака. Отстранение Белова стало поражением главнокомандующего Болдырева, оно ослабило его власть на фоне нараставшей активности оппонентов в военном ведомстве. Травле представителей академии подвергся и другой оппонент академического начальства – генерал Матковский.

В Ставке не прекращались дрязги. В те же дни, 24 ноября 1918 года, подполковник А. Я. Нарышкин поднял в Ставке чувствительный для академии вопрос об очищении корпуса офицеров Генерального штаба от ранее служивших у красных. Нарышкина возмущало присутствие в Ставке офицера, «переведенного в Генеральный штаб Троцким». Нарышкин считал, что нужно учредить суд чести из офицеров Генштаба, через который провести каждого служившего в РККА. Однако такая практика применения не получила.

На должность начальника штаба при Болдыреве пытались назначить А. П. Слижикова, однако этот пост занял старый сослуживец Андогского генерал-лейтенант С. Н. Розанов, который дал добро на возобновление учебного процесса в академии, правда, поинтересовавшись, «нельзя ли открыть академию на старых основаниях, чтобы не было „недоносков“» (то есть, как мы помним, курсовиков). Андогский на это ответил, что подобный взгляд ошибочен, а курсовики обладают большим практическим опытом.

По свидетельству участника событий, в Омске

Омская обстановка осени 1918 года отличалась своеобразием. Осведомленный очевидец вспоминал:

Одним из организаторов омского переворота 18 ноября 1918 года был известный своими интригами политический манипулятор 28-летний министр финансов омского правительства И. А. Михайлов, покровительствовавший академии. Несмотря на молодость (он, возможно, был самым молодым министром финансов в истории нашей страны), он считался «серым кардиналом» омского правительства и заметно демонизировался современниками. Его отец, член «Земли и воли» А. Ф. Михайлов, участвовал в убийстве шефа жандармов генерала Н. В. Мезенцова в 1878 году. Михайлов-младший окончил гимназию и юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Был ненадолго арестован в 1914 году по политическим мотивам. В 1917 году стал активным деятелем сибирского областничества. В 1918 году участвовал в антибольшевистском движении в Сибири. За причастность к политическим убийствам недоброжелатели прозвали его «Ванька-Каин». Влиятельность этого человека, сохранившего министерский портфель в трех разных правительствах на Востоке России на протяжении 1918–1919 годов, трудно переоценить. Как отмечал осведомленный свидетель тех событий, будущий министр иностранных дел колчаковского правительства И. И. Сукин, «Михайлов сам погрузился в атмосферу военных интриг и незаметно для себя попал в круг тех личных, карьерных и тщеславных стремлений, которыми была окрашена почти вся среда Генерального штаба в Омске». В документах конференции академии есть прямые указания на то, что Михайлова академическое начальство считало своим доброжелателем и обращалось к нему за содействием осенью 1918 года.

28 октября находившийся тогда в Омске капитан И. С. Ильин записал в дневнике: «Уже начались кругом интриги, интриги Генерального штаба. Михайлов группируется с Андогским и шпиком Буровым; Слижиков, Сыромятников тоже с ними; – Болдырев, Розанов, если его можно считать, – другая группировка, примыкающая к Директории». Все большую популярность в офицерском корпусе обретала идея надпартийной военной диктатуры. Кандидат в диктаторы тоже наметился – назначенный 4 ноября на пост военного и морского министра вице-адмирал А. В. Колчак.

Служившие в Ставке представители академии, как и державшийся в тени Андогский, играли важную роль в перевороте, хотя это и было некрасиво по отношению к пригласившему «академистов» в Ставку генералу Болдыреву. Временно исполняющий должность 1‑го генерал-квартирмейстера подполковник А. Д. Сыромятников заранее знал о подготовке переворота и активно в нем участвовал, организуя военную составляющую акции и обеспечивая нейтралитет союзников. Об этом же свидетельствовал и главный комендант Ставки полковник К. Я. Гоппер, который отметил, что утром 19 ноября в Ставке оказался не только Сыромятников, но и помощник начальника штаба Верховного главнокомандующего полковник Слижиков, который должен был находиться в отпуске после поездки на фронт. Гоппер сделал из увиденного выводы:

Сыромятников заявил Гопперу, что в городе и в войсках все в порядке и ни о чем не стоит беспокоиться. Главнокомандующий В. Г. Болдырев также возлагал ответственность за произошедшее на Андогского и работников академии, что видно из его дневника за 18 ноября: «Активная часть омского гарнизона, тесно связанная с Михайловым, конечно, была подготовлена. Академики, руководимые Андогским, подготовили почву в самой Ставке…»

Сохранились и другие свидетельства участия Андогского и Сыромятникова в подготовке переворота. Они взяли на себя функции планирования и координации действий заговорщиков, участвовали в разработке программных документов новой власти. Кроме того, были задействованы надежные слушатели академии (полковник Н. Г. Сабельников, капитаны И. А. Бафталовский, А. А. Буров, А. К. Гайко, Е. И. Гриневский, А. Л. Симонов, Г. В. Щепин), парализовавшие работу основных штабов в момент переворота.

Согласно мемуарам капитана И. А. Бафталовского, заговор против правительства Директории начал формироваться в омском салоне супруги генерала А. Н. Гришина-Алмазова, где собирались правые, включая министра финансов И. А. Михайлова и начальника академии генерала Андогского. Постепенно выработался план переворота:

Заговорщиков объединяло неприятие правительства Директории. Капитан И. А. Бафталовский вспоминал: «Естественно, что одна только политическая физиономия „этих господ“ говорила сама за себя и предуказывала на характер и образ их деяний, в которых интересы „своей“ партии (эсеров. – А. Г.) будут доминировать над интересами и благом Родины». Генерала В. Г. Болдырева в их кругу считали «розовым», генерала П. П. Иванова-Ринова – интриганом, командира II Степного Сибирского корпуса генерала А. Ф. Матковского – «политически скользким», а его начальника штаба полковника Л. Д. Василенко – сторонником социалистов. Быть может, присутствовало и стремление выслужиться перед белыми из‑за прежней службы у большевиков.

После совещаний «переворотной группы» выбор пал на временно командующего 1‑й Сибирской казачьей дивизией полковника В. И. Волкова и командира партизанского отряда войскового старшину И. Н. Красильникова, которые должны были «нанести удар Директории» и подавить сопротивление. Командир английского батальона в Омске полковник Дж. Уорд согласился оказать силовую поддержку перевороту.

А. Д. Сыромятников в письме И. А. Михайлову от 14 апреля 1919 года упомянул известных ему офицеров из числа слушателей академии, вовлеченных в подготовку переворота:

Письмо Сыромятникова рисует широкую картину вовлечения курсовиков и преподавателей академии в подготовку колчаковского переворота. Нити организации, очевидно, тянулись к Андогскому, которому только и могло принадлежать принципиальное решение участвовать силами слушателей и преподавателей в подготовке прихода к власти Колчака. В случае провала заговора академию и ее сотрудников ожидали бы тяжелые последствия. Прежние противоречия внутри академии играли свою роль и в этих событиях. Так, генерал А. Ф. Матковский, с которым академия находилась в конфронтации, расценивался «переворотчиками» как недоговороспособный и вероятный противник.

И. А. Бафталовский позднее вспоминал:

К середине ноября 1918 года приготовления были завершены. К тому же генерал Болдырев уехал на фронт под Уфу. О своем участии в перевороте историку С. П. Мельгунову рассказывал в эмиграции Г. В. Щепин. В пересказе Мельгунова история Щепина выглядит следующим образом. Близкий к Андогскому курсовик находился в непосредственном подчинении Сыромятникова. Без ведома генерала С. Н. Розанова Щепин 17 ноября занял должность командира особого офицерского отряда, а оставил этот пост 19 ноября. Якобы в поезде Колчака у заговорщиков также находился свой человек. Дальнейшее изложение Щепина о том, что этот человек должен был изменить маршрут поезда, ехавшего в Оренбург (с которым на самом деле белая Сибирь после падения Самары не имела прямого железнодорожного сообщения), и доставить Колчака в Омск, представляется неправдоподобным. Однако этот рассказ перекликается с изложением Сыромятникова, по свидетельству которого свой человек был помещен Щепиным не в поезд Колчака, а в поезд Болдырева. Тогда все становится на свои места. Себе же Щепин приписал нейтрализацию генерала Розанова в Ставке и общее руководство событиями, причем, по этой версии, одному из активных участников переворота, полковнику Д. А. Лебедеву, заговорщики якобы не доверяли. Недостоверность свидетельства Щепина выявил еще Мельгунов, отметивший, что тот, очевидно, не был посвящен в детали.

Колчак вернулся в Омск с фронта накануне решающих событий. По свидетельству И. А. Бафталовского, с вечера 17 ноября началось усиленное патрулирование города казаками. С 23 часов все проезжающие автомобили арестовывались и сидевшие в них препровождались в Ставку для выяснения личности. Телефонная связь Ставки с частями гарнизона была прервана. По версии Бафталовского, в 0:30 квартиры членов Директории были оцеплены частями войсковых старшин Красильникова и А. В. Катанаева. По другим свидетельствам, это произошло несколько позже. Через 10 минут членов Директории арестовали.

По свидетельству знакомого, встретившего Андогского утром в день переворота, «как всегда сдержанный и спокойный, он поздоровался и сказал: „Ну, поздравляю! Директория закончила свое существование, с[оциалисты-]р[еволюционеры] арестованы. Сейчас должен собраться Совет министров и решить вопрос о верховной власти, надо думать, предложат Колчаку“». Наряду с В. Н. Пепеляевым и Д. А. Лебедевым Андогский участвовал в составлении обращения Колчака «К населению России», подготовленного в ночь на 19 ноября. Колчак на допросе в 1920 году упомянул Андогского среди офицеров, посещавших его перед переворотом по вопросу о принятии им верховной власти.

Приход к власти на Востоке России Верховного правителя и Верховного главнокомандующего адмирала А. В. Колчака сопровождался кадровыми перестановками в высшем военном руководстве антибольшевистских сил.

В день переворота Колчак попросил генерала Розанова, как сотрудника Болдырева, не принимать некоторое время участия в работе Ставки. Исполнять обязанности начальника штаба и осуществлять доклады временно должен был А. Д. Сыромятников. На постоянной основе на должность начальника штаба Ставки претендовал его патрон – генерал Андогский. 20 ноября 1918 года Андогский приказом по штабу Верховного главнокомандующего был «прикомандирован к названному штабу для обсуждения вопросов, связанных с открытием академии».

Генерал Андогский был одним из наиболее вероятных претендентов на высшие военные посты в белой Сибири. Однако вместо высокой должности оказался под следствием. Как это могло случиться?

Вечером 19 ноября 1918 года, на следующий день после омского переворота и своего прихода к власти, Колчак вызвал к себе Андогского и предложил ему пост начальника штаба Ставки. Выбор в пользу Андогского, вероятно, был бы более удачным, чем последовавшее вскоре назначение печально известного полковника (с января 1919 года – генерал-майора) Дмитрия Антоновича Лебедева, которого и современники, и исследователи не без оснований обвиняют в некомпетентности и на которого возлагают ответственность за провал весеннего наступления колчаковских армий в 1919 году.

Андогский был критически настроен к прежней Ставке генерала Болдырева. Он, в частности, заявлял в октябре 1918 года: «Неустойчивость во взглядах, случайность работ – вот характер деловой части Ставки. Черты эти проглядывают во всем». По всей видимости, у генерала было собственное видение необходимых военных преобразований, которые он мог претворить в жизнь в случае назначения.

Однако Колчак как новичок на военно-политическом олимпе Востока России не взял на себя ответственность за единоличное и непопулярное решение, связанное с назначением на ключевую должность офицера, сотрудничавшего с большевиками. И хотя доказательств того, что Андогский активно работал на большевиков, а не руководствовался благой целью сохранить академию от развала и уничтожения, у его недоброжелателей не было, самим фактом своей службы у красных генерал был безнадежно скомпрометирован в глазах командного состава антибольшевистских сил.

Позицию Колчака характеризует его телеграмма от 2 декабря 1918 года, разосланная в 29 адресов:

Запрос, конечно, не стал тайной для Андогского. В тот же день эту ситуацию обсуждали служивший в Ставке, а прежде преподававший в академии полковник А. Д. Сыромятников и капитан А. А. Буров – в недавнем прошлом курсовик и начальник штаба тайной военной организации Уральского района. Каждый из них был связан с Андогским и имел возможность передать сведения ему.

При выборе кандидатуры начальника штаба неблаговидную роль сыграл полковник Д. А. Лебедев. Колчак, власть которого еще не успела укрепиться, и многие другие представители белого командования боялись конфликта с фронтовыми командирами, в том числе по вопросу высоких назначений. Эти опасения свидетельствуют о слабой дисциплине войск, в которых были возможны подобные эксцессы. Для сравнения: в РККА эти пережитки революционной поры были ликвидированы достаточно быстро. Колчак же был вынужден пойти на беспрецедентный шаг. Вместо единоличного решения он в традициях 1917 года организовал опрос представителей командного состава по поводу возможного назначения Андогского. И в результате этого опроса пост достался Лебедеву.

На заседании конференции академии 15 января 1919 года Андогский подробно рассказал об этом прискорбном эпизоде:

Логика решения Колчака представляется порочной: для укрепления своего положения он назначает неподготовленного начальника штаба, тогда как назначение более компетентного якобы может ослабить его власть.

Опрос мнений начальников по поводу Андогского дает впечатляющий срез взглядов высшего командного состава белого Восточного фронта, позволяющий судить об уровне мышления основных его представителей. Опрос проходил в ноябре–декабре 1918 года, в том числе и после формального назначения Лебедева на должность.

Из 26 полученных отзывов 10 оказались безусловно против Андогского (генералы М. К. Дитерихс, А. И. Дутов, Ф. П. Панов, Н. Т. Сукин, М. В. Ханжин и др.), четверо воздержались (генералы Р. Гайда, И. И. Козлов, Н. А. Степанов, полковник А. С. Бакич) и 12 отзывов было в поддержку Андогского (генералы С. Н. Войцеховский, В. В. Голицын, А. М. Ионов, В. О. Каппель, полковники Б. П. Богословский, С. А. Щепихин и др.). Таким образом, большинство высказались за назначение Андогского, правда, перевес его сторонников был очень незначительным.

Как правило, участники опроса просто излагали свое мнение. Дальше других пошел оренбургский войсковой атаман А. И. Дутов, предложивший назначить на пост начальника штаба полковника Д. А. Лебедева. Дутов тогда являлся одним из наиболее крупных и авторитетных военно-политических деятелей Востока России. В числе первых он выразил свою полную поддержку Колчаку, и на его авторитет Колчак мог опираться. Разумеется, мнение Дутова в той ситуации имело значительный вес и могло быть решающим. Если именно это мнение предопределило итоговое решение Колчака, можно с уверенностью утверждать, что атаман Дутов оказал белым медвежью услугу. Впрочем, по мнению Андогского, Дутова подговорил на этот шаг сам Лебедев.

Свидетельство генерала С. А. Щепихина, в то время – полковника, начальника штаба Самарской группы войск, рисует еще более удручающую картину. По мнению Щепихина, именно Лебедев поднял перед Колчаком вопрос о службе Андогского у большевиков и о том, поддержит ли такого кандидата армия. В результате и возникла идея опроса. Андогский считал, что инициатором опроса, кроме Лебедева, был и бывший профессор академии А. Ф. Матковский. Щепихин прямо писал, что Лебедеву пост начальника штаба Ставки достался в непростой подковерной борьбе с соперниками, коих, с учетом сравнительной молодости Лебедева, было немало. Андогский, по оценке Щепихина, тоже не был чужд интриг, для чего использовал выпускников академии, служивших практически во всех крупных штабах.

Щепихин отмечал:

Недоброжелатель Андогского генерал Н. Г. Володченко также признавал, что «офицеры ускоренных выпусков за время бытности своей на курсах, переездов по России с Андогским, службы в красных и белых частях… сблизились между собой и с Андогским, на которого равнялись все время». Действительно, недоучившиеся слушатели курсов 3‑й очереди (а также и преподаватели), распределенные по многочисленным белым штабам и управлениям, оказались мощным оружием в руках Андогского. Слушатели зависели от начальника академии, поскольку надеялись на успешное завершение обучения в старшем классе, следовательно, готовы были подчиняться Андогскому и действовать в его интересах. О том, что слушатели и преподаватели информировали Андогского обо всем происходящем, свидетельствуют отдельные письма прежних сослуживцев, сохранившиеся в личном архиве Андогского. Это была своего рода агентурная сеть.

Если верить Щепихину, подлинным инициатором опроса по поводу Андогского был его прямой конкурент Лебедев. Примечательно, что опроса по сомнительной кандидатуре самого Лебедева проведено не было. Лебедев занимался формированием выгодного для себя общественного мнения среди опрашиваемых, и предложение его кандидатуры, сделанное атаманом Дутовым, представляется не случайным.

Оппоненты Андогского были представлены в основном людьми ограниченными. Не исключено, что кто-то из них, выдвигая обвинения, занимался сведением личных счетов. Некоторые не знали генерала лично, но были против нахождения на руководящем посту человека, служившего у красных. В поддержку Андогского, наоборот, высказались более передовые по своим взглядам офицеры, понимавшие сущность Гражданской войны, а также практически единогласно – сослуживцы и подчиненные Андогского по академии. Поражение этой группы, имевшей небольшой численный перевес, было закономерным, поскольку развитие белого Восточного фронта во многом определяли люди совсем иного склада, что отчасти и привело к финальному разгрому колчаковских армий.

В какой-то мере можно согласиться с высказыванием генерала Д. В. Филатьева, который отмечал, что в кадровых решениях Колчак мог обратиться к академии, так как

Разумеется, важен был не опыт командования полком, а опыт руководящей работы на штабных должностях в высших штабах, которым обладали представители академии.

Одним из итогов опроса высшего командного состава стало расследование деятельности Андогского, которое рекомендовали провести некоторые участники опроса для всестороннего выяснения обстоятельств его службы у красных. Тем временем пост начальника штаба Верховного главнокомандующего достался Лебедеву, что, как уже отмечалось, имело печальные последствия для Белого движения на Востоке России. Вскоре из Ставки в академию были откомандированы двое других заговорщиков – полковники Слижиков и Сыромятников, а 3 января 1919 года академия была подчинена военному министру через его помощника по организационно-инспекторской части и начальника Главного штаба генерала В. И. Марковского.

История с назначением начальника штаба Верховного главнокомандующего отчетливо показала ряд серьезнейших пороков военной машины антибольшевистского лагеря на Востоке России. Прежде всего – неспособность или нежелание адмирала Колчака принимать в этот период ответственные решения единолично, без оглядки на мнение старших офицеров, а также сильную подверженность Верховного правителя и Верховного главнокомандующего внешнему влиянию. Еще одним явным пороком были интриганство и наличие враждующих группировок в военной элите белой Сибири, причем, как выясняется, военные группировки тесно взаимодействовали с политическими. В истории с опросом старших начальников отчетливо проглядывали неуверенность офицеров в благонадежности своих войск, а также узость мировоззрения значительной части военной элиты, для которой важнее была формальная «чистота риз» в виде непричастности к большевистской власти кандидата на высокий пост, чем его профессиональные качества.

30 ноября полковник А. Т. Антонович сообщил Андогскому, что в Томске начали распространяться слухи о причастности академии к большевистской власти и о стремлении представителей академии занять высокие должности в белой Сибири, чтобы содействовать красным. Одним из распространителей слухов был екатеринбургский архиерей, приехавший в Томск и рассказывавший о пребывании академии в Екатеринбурге. Сохранилась оценка подобных слухов самим Андогским в разговоре с Антоновичем: «Томские слухи являются лишь частью большой травли, которая организована всюду определенной группой лиц, дабы дискредитировать академию». По всей видимости, речь шла о боровшейся за власть группировке, лидером которой был Лебедев.

Над академией и Андогским сгущались тучи, однако стороннему наблюдателю могло показаться, что ничего особенного не происходит. В конце 1918 года Колчаку представлялась депутация конференции академии. Возглавил депутацию профессор М. А. Иностранцев. В журнале регистрации лиц, бывших на приеме у Верховного правителя, зафиксировано посещение Колчака представителями конференции академии во главе с Иностранцевым 5 февраля 1919 года. Хотя, возможно, это было другое посещение.

Колчак выразил полное одобрение деятельности академии и заявил, что некоторое недоверие относилось не к конференции вообще, а было связано с деятельностью лишь одного члена конференции и интригами в связи с возможностью его назначения на высокий пост. Очевидно, речь шла об Андогском. Депутация ушла от Колчака с приятными впечатлениями.

9 декабря 1918 года, в день святого Георгия, который был одновременно праздником георгиевских кавалеров и Генерального штаба, в академии состоялся традиционный молебен. В тот же день от Верховного правителя и Верховного главнокомандующего адмирала А. В. Колчака была получена поздравительная телеграмма: «Поздравляю академию праздником, верю, что в нынешнее трудное время испытаний она создаст поколение честных и самоотверженных офицеров Генерального штаба, столь необходимых возрождающейся армии».

На банкете по случаю праздника Генерального штаба и академии присутствовали адмирал А. В. Колчак, временно исполняющий должность начальника штаба полковник Д. А. Лебедев, генерал-лейтенанты Л. С. Барановский, С. А. Зубов, С. Н. Розанов, генерал-майоры П. А. Белов, В. Е. Мясников и др. Гостей принимали начальник академии, члены конференции и слушатели. Андогский произнес перед Колчаком заискивающую речь и поднял бокал за здоровье Верховного главнокомандующего. Колчак поднял ответный бокал за здоровье корпуса офицеров Генерального штаба,

Колчак приветствовал Андогского и провозгласил «ура» Генеральному штабу. После отъезда Колчака банкет продолжился. Андогский вновь выступил с тостом за генерала А. И. Деникина и его армию. Отметил он и роль академии, давшей 4/5 генштабистов колчаковского фронта.

Банкет, очевидно, использовался для укрепления позиций профессорско-преподавательского состава академии в Сибири. Полковник В. Н. Касаткин, например, заявил, что

Восторг по поводу Андогского нарастал. Пафосную речь произнес представитель слушателей капитан А. Л. Симонов:

Была сделана попытка выдать желаемое за действительное – изобразить переход академии к белым в Екатеринбурге как заранее спланированное еще в начале 1918 года действие. Можно признать, что руководство академии действительно стремилось в антибольшевистский лагерь, однако спланировать такой переход заблаговременно было невозможно.

Генерал Зубов от лица старых выпускников академии отметил, что даже знаменитый предшественник Андогского на посту начальника академии генерал М. И. Драгомиров не пользовался такой любвью учеников. Генерал Барановский продолжил эту мысль льстивыми заверениями о том, что Драгомиров не был «так человечен и морально велик», как Андогский. По мнению Барановского, именно ум и энергия Андогского привели академию на Восток России. Генерал Мясников высказался за необходимость сближения генштабистов и строевого офицерства, за что он, по его словам, выступал еще в 1917 году. Банкет перерос в чествование Андогского, который был растроган до слез.

Не всем понравился столь явный смотр сил сторонников академии на фоне разгоравшейся борьбы офицерских группировок. Полковник К. Я. Гоппер отмечал:

В сибирских газетах развернулась кампания против академии, инициированная теми лицами, которые были раздражены высоким положением еще недавно работавшего с Троцким академического начальства. Увидела свет целая серия статей с упреками и обвинениями. До сих пор считалось, что это была борьба принципиальных противников большевиков с тем, чтобы на руководящие посты не попали лица, «замаравшиеся» службой красным. Однако на самом деле шла борьба за власть в высшем военном руководстве белой Сибири.

Эта кампания пришлась как нельзя кстати Д. А. Лебедеву. Возможно, дискредитация академии была вызвана стремлением Лебедева устранить своего соперника Андогского. Центром борьбы против академии члены конференции считали Тюмень, делались предположения, что, возможно, все статьи написаны одним лицом. Однако критические заметки выходили даже за рубежом. К примеру, в одной из шанхайских газет вышла статья, в которой академию резко осуждали за неоказание помощи царской семье в Екатеринбурге.

Организатором этой кампании был сторонник конституционной монархии, белый подпольщик, участник создания «Союза защиты Родины и свободы» Б. В. Савинкова генерал-лейтенант В. В. Рычков. Рычков прежде руководил гарнизоном Казани, где была захвачена академия, командовал Казанским армейским корпусом, а к концу 1918 года занял второстепенный административный пост главного начальника Тюменского военного округа на театре военных действий. Неудивительно, что материалы против академии печатались именно в Тюмени.

Участвовал в травле и другой участник казанских событий и известный савинковец Флегонт Клепиков, в прошлом – адъютант Савинкова, теперь ставший адъютантом Рычкова. Еще одним участником был подполковник К. Г. Язвин – гвардейский офицер и выпускник академии 1912 года. В декабре 1918 года он служил старшим адъютантом строевого отделения штаба Тюменского военного округа на театре военных действий, которым руководил Рычков.

Статьи имели характерные названия: «Как они оправдываются?», «Что это такое?» (В. В. Рычков); «Красная паутина», «Красноармейцы» (Ф. Ф. Клепиков); «Герои и предатели Родины» (К. Г. Язвин); «Красное офицерство» (Белоруссов). Печатались они в основном в газетах «Отечественные ведомости» (Екатеринбург), «Свободное слово» (Тюмень), «Наша заря» (Омск). Кампания достигла цели: Андогский был дискредитирован и более не рассматривался в качестве кандидата на высокие посты.

В конце декабря 1918 года были опубликованы уже известные читателю воспоминания Ф. Ф. Клепикова о боях за Казань, где академии и ее руководству давалась крайне нелицеприятная характеристика. Затем увидела свет статья «Красное офицерство». Ее автором был некто Белоруссов. Под этим литературным псевдонимом скрывался А. С. Белевский (1859–1919) – в прошлом правый народник, ссыльный, эмигрировавший в Турцию и Францию. В эмиграции он сошелся с Б. В. Савинковым. В годы Первой мировой войны Белевский перешел на правые позиции. По заданию московского отделения подпольной антибольшевистской организации «Национальный центр» уехал на Восток России. Кроме того, он состоял в «Совете общественных деятелей» и в «Правом центре». Белевский-Белоруссов основал в Екатеринбурге газету «Отечественные ведомости» и стал ее редактором. В этой газете и появилась статья. Белоруссов также был тесно связан с видным сибирским политическим деятелем (участником омского переворота, директором департамента милиции, а затем товарищем министра внутренних дел) В. Н. Пепеляевым и савинковцами. Бывшие члены «Союза защиты Родины и свободы» неизменно получали трибуну на страницах его газеты.

В статье Белоруссова отмечалось, что автор не стремится предавать позору имена лиц, скомпрометированных службой большевикам. Тем не менее тема службы офицеров красным заслуживает внимания. Не называя своего информатора, которым, очевидно, был Ф. Ф. Клепиков, Белорусов описал арест академии в Казани. Авторский пафос был недвусмысленным:

В заключение автор требовал создания суда чести для люстрации, то есть недопущения до занятия каких-либо заметных должностей всех тех, кто был «причастен к большевизму».

Статья произвела тяжелое впечатление на многих офицеров, которые сочли ее оскорбительной. Белоруссов был вынужден оправдываться, ссылаясь на то, что не первым выступил в печати на острую тему и призывал не замалчивать злободневный вопрос.

Действительно, в это же время в тюменской газете «Свободное слово» с продолжением печаталась большая статья Ф. Ф. Клепикова «Воспоминания о событиях при взятии г. Казани чехословаками». В последующих номерах Клепиков также не упускал случая высказаться по поводу «большевизированных генштабистов», которые «и теперь пытаются налететь на готовый медок, переходя из одного лагеря в лагерь противоположный, враждебный. Впрочем, в русской истории это не первый случай: мы помним тушинских воров». Клепиков предлагал вместо суда чести сформировать из служивших большевикам офицеров воинскую часть и отправить ее на передовую, чтобы те искупили свою вину кровью.

Академия была вынуждена оправдываться. Андогский встретился с адмиралом А. В. Колчаком для обсуждения ситуации, в январе 1919 года была выпущена брошюра начальника академии о деятельности академии в 1917–1918 годах, а в газетах тот же текст (иногда с несущественными вариациями) широко публиковался в виде статей.

Противники академии не успокоились. Генерал В. В. Рычков в оскорбительных выражениях упрекал академию в том, что она не бежала к белым походным порядком в конце 1917 года, называл Андогского и конференцию академии предателями и грозил смертной казнью, так что руководство академии даже вознамерилось засудить Рычкова.

В журнале заседаний конференции от 15 января 1919 года отмечалось:

Это описание свидетельствует об интриге Д. А. Лебедева, стремившегося любым способом избавиться от своего соперника Андогского. 8 января 1919 года начальник академии получил странное (если учесть скорое открытие академии) предписание военного министра об отправке в Китай:

Колчаковское командование не нашло ничего лучше, как попытаться избавиться от неудобного Андогского, отправив его в почетную ссылку. По первоначальному замыслу он должен был отправиться на Дальний Восток, однако никуда не поехал. Неисполнение приказа было использовано для его отстранения от руководства академией. 26 января 1919 года приказом Колчака Андогский был отчислен от должности начальника академии и по сути отправлен в ссылку в Иркутск – в резерв чинов при штабе Иркутского военного округа. Исполняющим должность начальника академии стал заслуженный ординарный профессор генерал-лейтенант Б. М. Колюбакин.

После получения сведений об отстранении Андогского представители конференции подняли вопрос о серьезном расследовании, чтобы устранить домыслы и клевету. 21 января 1919 года конференция обсуждала вопрос защиты чести и достоинства Андогского и И. И. Смелова от нападок за причастность к большевизму. Члены конференции хотели добиться цензурного запрета на печатание клеветы («инсинуационных статей») на академию, а также реабилитации академии особым правительственным актом. Намечалась широкая рассылка брошюры Андогского об академии всем заинтересованным лицам, прежде всего членам конференции и слушателям. Брошюра должна была обеспечить сторонников академии информацией, которая помогла бы им отвечать на нападки.

Конференция сочла, что выпады против академии связаны с деятельностью ее представителей в Ставке. Поскольку Андогский был вынужден оставить академию, конференция приняла следующую резолюцию:

Тем временем Андогский затянул свой отъезд в Иркутск до начала марта сначала под предлогом сдачи дел преемнику, а затем – ссылаясь на отсутствие мест в поездах. Генерал А. П. Будберг откровенно писал 16 июня 1919 года:

Иронизировавший над своим положением Андогский по приезде в Иркутск явился к начальнику Иркутского военного района полковнику Е. Г. Сычеву (младше по чину), вытянулся по уставу и отрапортовал: «Под надзор прибыл». Сычев освободил его от унизительной ежедневной явки на перерегистрацию, а уже в конце апреля с разрешения командующего войсками Иркутского военного округа Андогский вернулся для проживания в Томск.

Полковник Г. И. Клерже вспоминал о положении академии в Сибири:

23 января 1919 года Колчак через военного министра поручил организовать расследование деятельности академии. Эта ответственная работа была доверена исполняющему должность председателя соединенного присутствия главного военного и морского судов военному юристу генерал-майору М. К. Менде, который выехал в Томск и приступил к следственным действиям.

Основное внимание следственная комиссия уделяла действиям начальника академии, что отразилось и в перечне вопросов, которые должны были прокомментировать члены конференции (сохранился список, направленный П. Ф. Рябикову):

1. С какого года служите штаб-офицером в академии?

2. Выборы А. И. Андогского в начальники академии.

3. Давались ли расписки в лояльности большевикам?

4. Эвакуация в Петроград (видимо, из Петрограда).

5. Поездка Андогского в Брест-Литовск.

6. Прибытие академии в Екатеринбург.

7. Командировки офицеров в красные штабы.

8. Назначение генерала Б. П. Богословского командующим армией.

9. Слушатели академии.

10. Эвакуация академии в Казань и события в Казани.

11. Следование академии в Самару.

12. Всероссийская академия.

13. Оценка действий генерала Андогского.

Преподаватели поддержали своего начальника. В частности, П. Ф. Рябиков прямо указал в своих ответах:

25 января 1919 года Андогский в рапорте военному министру, касаясь предполагаемого расследования, писал, что оно должно проводиться при наличии серьезных обвинений и фактов, однако новых данных о деятельности академии не было, тогда как оскорбительные для достоинства академии статьи в печати продолжали выходить. Далее генерал отмечал:

Следственное дело только по Андогскому заняло 165 листов. К сожалению, оно, по всей видимости, утрачено. Помимо поведения Андогского расследовалась и работа академии при большевиках. Были выдвинуты обвинения по одиннадцати пунктам, однако итоги работы Менде, подведенные весной 1919 года, оказались благоприятными для академии. Выводы в докладе Менде по результатам расследования были следующими:

Доклад Колчак запер в сейф и не принял по нему решения, причем судьба этого документа была неизвестна уже в 1919 году. Имена обвинителей Андогского и академии так и остались нераскрытыми.

После комиссии Менде расследованием деятельности Андогского занималась еще одна комиссия во главе с престарелым генерал-лейтенантом Г. Е. Катанаевым. С 15 мая 1919 года Катанаев возглавил Центральную следственную комиссию при военном министре для расследования деятельности лиц, «прикосновенных к советской власти и иным мятежным и противогосударственным организациям». В рамках работы комиссии он расследовал дело о причастности Андогского и подведомственных ему чинов академии к «противогосударственным (большевистским) организациям». Зачем понадобилось повторное расследование после работы генерала Менде, сказать сложно. Однако министр иностранных дел 17 апреля 1919 года получил от посла в Париже В. А. Маклакова секретную телеграмму. В ней для передачи военному министру сообщались мнения авторитетных генералов Д. Г. Щербачева и Н. Н. Головина: «О деятельности академии нам неизвестно. Считаем, что расследование необходимо». Возможно, врагам академии требовалось затянуть пребывание Андогского не у дел (хотя он вернулся к активной работе уже в разгар второго следствия).

Сохранился экземпляр опросника, рассылавшегося слушателям академии председателем Центральной следственной комиссии при военном министре в июне 1919 года:

Показателен уровень большей части обвинений. Андогского обвиняли в дружбе с А. Ф. Керенским, приведшей к захвату власти над Военной академией летом 1917 года; в подписании Брестского мира; в верной службе и сочувствии большевикам, а также в выдаче письменных обязательств служить им; в переименовании академии в академию РККА; в командировании слушателей на советские фронты; в неисполнении повеления Колчака и приказания военного министра отправиться за границу и во вредном воздействии на Ставку.

Казалось бы, омские генштабисты должны были понимать всю нелепость большей части претензий. Решение Керенского было именно его решением (сам Андогский утверждал, что никогда лично с Керенским не встречался, не говоря уже о том, чтобы заводить с ним дружеские отношения), подписок большевикам работники академии не давали, академия не могла саму себя переименовать, а командировки слушателей на фронты не были инициативой самих слушателей. Абстрактное «вредное воздействие» и вовсе не могло считаться юридическим термином. Однако рационализм отступал перед политической необходимостью.

Катанаев провел честное расследование. В рамках этой работы он встречался со своим предшественником генералом Менде и уточнял интересовавшие его вопросы. Как и Менде, он провел опросы представителей академии, причем старался добросовестно выявлять случаи, когда те лгали. 20 сентября 1919 года по итогам расследования Катанаев представил объемный доклад, составленный еще к 30 июля. Как и доклад Менде, новый документ был благоприятен для академии. В нем справедливо отмечалось, что Военная академия оказалась единственным военно-учебным заведением такого уровня, сумевшим покинуть пределы Советской России. По мнению генерала, целый ряд пунктов обвинения в адрес Андогского был совершенно безоснователен и представлял собой попытку его компрометации в глазах общества и правительства, а вместе с ним и корпуса офицеров Генерального штаба.

Лишь 18 июня 1919 года, когда белые армии Востока России уже отступали, Андогский был частично реабилитирован и приказом Колчака назначен на ответственный пост 1‑го генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем. К тому времени в Иркутск был переведен недоброжелатель академии генерал В. И. Марковский, оставивший 23 мая посты помощника военного министра по организационно-инспекторской части и начальника Главного штаба. По некоторым данным, Лебедев, аккумулировавший тогда в своих руках посты начальника штаба Ставки и военного министра, переложил на него ответственность за преследования академии и задержку производства профессоров и преподавателей в следующие чины.

Задним числом Колчак 16 июня издал приказ

Таким образом, генерал был восстановлен в должности начальника академии. Профессор Колюбакин считался временно исполняющим должность начальника академии. По мнению председателя Совета министров П. В. Вологодского, своей реабилитацией Андогский был обязан министру финансов И. А. Михайлову.

12 августа 1919 года после смещения генерала Д. А. Лебедева с постов начальника штаба Ставки и военного министра Андогский стал исполняющим должность 1‑го помощника начальника штаба Ставки. Однако только 20 октября 1919 года приказом Верховного правителя и Верховного главнокомандующего расследование по делу Андогского и академии было окончательно прекращено за отсутствием данных о виновности:

Таким образом, Колчак распорядился запретить обсуждение обстоятельств этого дела в периодической печати. Впрочем, сибирской общественности было уже не до того: в те дни участь колчаковского фронта была предрешена, и на первый план выходили более насущные вопросы.

Вопрос о необходимости подготовки кадров Генштаба в условиях Гражданской войны воспринимался военным руководством белой Сибири неоднозначно. Военный министр генерал Н. А. Степанов считал, что армии нужны строевые, а не штабные офицеры, а академию следует закрыть за ненадобностью. К этому добавлялись явно вредившие делу упреки в адрес академии за ее пребывание на советской территории и работу по подготовке генштабистов для РККА. Тем не менее победил рациональный взгляд на необходимость подготовки генштабистов ввиду предполагавшейся активизации операций на фронте весной–летом 1919 года.

В январе 1919 года открылся младший класс ускоренных курсов 4‑й очереди. Решение о его открытии было принято Колчаком еще в конце ноября 1918 года, позднее оно получило документальное оформление. Приказ Верховного правителя и Верховного главнокомандующего от 25 декабря 1918 года предписывал: «Для ускоренной подготовки офицеров к исполнению младших должностей Генерального штаба в полевых штабах действующих армий, – открыть с 20 января 1919 года в г. Томске младший класс Всероссийской академии Генерального штаба, наименовав его ускоренным младшим классом 4‑й очереди». Не все штабы были своевременно уведомлены об открытии курсов, что приводило к задержкам в командировании офицеров и их опозданиям. Например, из‑за того, что штаб 4‑й Оренбургской казачьей дивизии поздно получил информацию об открытии курсов, а железная дорога была перегружена, офицер дивизии подъесаул А. Белов прибыл в академию только 6 февраля 1919 года после 19 суток пути, когда учеба была уже в разгаре. И это был не единичный случай.

На курсы командировались по желанию кадровые офицеры или офицеры военного времени, окончившие училища не позднее 1915 года, имевшие полное общее высшее или среднее образование, получившие боевой опыт в Первую мировую или Гражданскую войну, удостоенные боевых наград, имеющие отличия и физически годные к полевой службе.

Запросы о сроках открытия обучения и условиях приема присылали в академию постоянно начиная с августа 1918 года. До конца года поступило не менее 49 подобных обращений, в том числе от высокопоставленных лиц. Между тем никакой ясности не было. Связано это с отсутствием как указаний от главного командования (в конце сентября добро было получено, но затем из‑за событий на фронте стало не до академии, а в ноябре на первый план вышла внутриполитическая борьба в Омске), так и с правилами приема.

Кандидаты в слушатели массово присылали рапорты и ходатайства, обосновывающие, что именно они наиболее достойны попасть на курсы. Порой эти истории отличались драматизмом. Например, командующий 1‑й батареей 3‑й стрелковой артиллерийской бригады штабс-капитан И. А. Белоусов писал в рапорте на имя Андогского 21 сентября 1918 года, что выдержал предварительные письменные экзамены в академию в 1914 году, но с началом войны попал на фронт, затем был вызван на курсы, но принят на курсы 1‑й очереди не был, так как не попал в списки, затем не попал на курсы 2‑й и 3‑й очереди. Белоусов просил зачислить его на курсы 4‑й очереди «ввиду того, что я являюсь одним из немногих офицеров, которые не воспользовались своим правом на поступление на академические курсы воен[ного] времени, и желая осуществить свое давнишнее желание учиться в академии». В конце концов офицера зачислили.

При избытке желающих предпочтение следовало отдавать офицерам, окончившим училища в мирное время, а из них – выдержавшим предварительные испытания или конкурсные экзамены в академию, кавалерам ордена Святого Георгия и Георгиевского оружия, кавалерам Георгиевского креста, раненым, контуженым, отравленным газами, но при условии их полной физической годности к службе Генерального штаба в поле. Списки необходимо было направлять в Ставку на имя 1‑го генерал-квартирмейстера не позднее 5 января 1919 года по телеграфу. Слушатели должны были явиться в Томск не позднее 15 января.

С учетом неразберихи в колчаковском тылу злоупотребления с командированием в академию не заставили себя ждать. Превышались выделенные квоты (со стороны Ставки и начальника академии), появились самовольно командированные, получил распространение и протекционизм. Так, начальник штаба Ставки генерал-майор Д. А. Лебедев добился направления на курсы сразу двух своих адъютантов. Значительная часть направлявшихся на учебу, по мнению помощника начальника Главного штаба полковника Г. И. Клерже, не удовлетворяли требованиям службы Генштаба как по служебному, так и по образовательному стажу, а некоторые и вовсе обладали сомнительной репутацией, «несовместимой со званием офицера Генштаба».

Многие желающие так и не попали в академию. По подсчетам белого командования, среди зачисленных чуть менее 80% составляли пехотные и кавалерийские офицеры, 9% – артиллеристы, 0,5% – инженеры, 11% – прочие. 22 выпускника курсов являлись казаками.

Исполняющий должность начальника академии генерал-лейтенант Колюбакин отмечал в рапорте начальнику Главного штаба генерал-майору В. И. Марковскому 13 марта 1919 года:

Офицеры, прибывавшие в академию для поступления в ускоренный младший класс 4‑й очереди, подавали два рапорта на имя правителя дел. Один – о прибытии с приложением предписания, удостоверения о боевом опыте, послужного списка или краткой записки о службе и аттестации и другой – с приложением аттестатов об удовлетворении всеми положенными видами довольствия. Всем прибывшим было предписано явиться в академию к 10 часам утра 19 января в походной форме для предварительного представления курсовым штаб-офицерам. Тем временем в академии решались организационные вопросы и шло спешное пополнение постоянного состава преподавателей и служащих.

К 21 января 1919 года прибыли 98 слушателей. Офицеры продолжали прибывать на курсы и позднее, вплоть до конца марта. Многие слушатели продолжительное время болели, что в случае с краткосрочными курсами лишало их обучение всякого смысла. Порочную практику удалось пресечь лишь 28 марта 1919 года, когда конференция издала постановление об отчислении слушателей, прибывших после 25 февраля как не прослушавших даже половины курса. То же касалось и тех, кто не посещал более половины лекций и практических занятий. Как поздно прибывшие были отчислены семь слушателей. Отчисленные считались приоритетными кандидатами на поступление при открытии академии в будущем.

20 января 1919 года перед началом занятий в Доме науки был отслужен молебен, для чего приглашали пользовавшийся известностью хор певчих. Затем состоялось построение, присутствовали члены конференции со старейшим профессором Б. М. Колюбакиным. А. И. Андогский выступил с речью, в которой рассказал о перипетиях академии с 1917 года.

По изначальной программе намечалось 76 учебных дней. Учебные часы распределялись следующим образом: 65 часов практических занятий по тактике (начинались с третьей учебной недели), 16 часов практических занятий по топографическому черчению, 24 часа лекций по началам стратегии (М. А. Иностранцев), 118 часов лекций по тактике (48 часов – общая тактика (А. И. Андогский, И. И. Смелов, А. Д. Сыромятников, Г. В. Солдатов), 22 часа – тактика пехоты (А. П. Слижиков), 12 часов – тактика конницы, 16 часов – тактика артиллерии (А. Д. Сыромятников) и по 10 часов – тактика технических войск (Г. В. Леонов) и тактика воздушных средств (И. И. Сторожев)), 44 часа лекций по истории военного искусства (тактика в примерах древних и новых народов – 36 часов, Б. М. Колюбакин, М. А. Иностранцев, П. Г. Осипов; Фридрих Великий и Наполеон (Прейсиш-Эйлау и Бородино) – 8 часов (Б. М. Колюбакин)), 56 часов лекций по службе Генерального штаба (оперативный отдел (управление войсками) – 16 часов (А. И. Андогский), разведывательный отдел – 24 часа (П. Ф. Рябиков), отдел службы связи – 16 часов (В. Н. Касаткин)), 30 часов лекций по истории мировой войны (Б. М. Колюбакин, М. А. Иностранцев, А. П. Слижиков), 24 часа лекций по военно-инженерному искусству (Н. И. Коханов), 24 часа лекций по военной статистике России (А. И. Медведев), 24 часа лекций по курсу «Главные вопросы международной политики и мирового хозяйства» (Г. Г. Христиани), 16 часов лекций по теории съемки (Г. Т. Киященко), 12 часов лекций по железнодорожному делу (для ведения занятий приглашался инженер путей сообщения).

Служба Генерального штаба на подготовительных курсах преподавалась в рамках дивизии, в старшем классе должна была преподаваться в рамках корпуса. Обстоятельства военного времени значительно модернизировали учебный процесс. Если в начале ХX века едва учитывался опыт Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, то теперь слушателей готовили с учетом новейшего опыта Первой мировой. В частности, П. Ф. Рябиков давал им соответствующие тактические задачи.

Авторские курсы были достаточно интересны, хотя и не всегда отличались приближенностью к нуждам колчаковского фронта. Так, курс Г. Г. Христиани о международных отношениях затрагивал политическое устройство государств, их территорию, границы, население, промышленность, внешнюю торговлю, финансы, пути сообщения, колонии. В разделе мировой политики рассматривались такие вопросы, как значение датских и черноморских проливов, Багдадская железная дорога, Трансперсидский путь, Трансафриканские пути, борьба интересов на Дальнем Востоке, Панамский вопрос. Христиани также готовил военные обзоры пограничных театров военных действий – Галиции, Северо-Восточной Румынии, армянского театра Азиатской Турции. По отзывам слушателей, прекрасные курсы по тактике прочитали преподаватели Слижиков и Сыромятников.

В феврале 1919 года полковник А. Т. Антонович в интервью о жизни академии сообщил:

Таким образом, обучение предполагалось вести до середины лета, однако позднее продолжительность занятий значительно сократилась.

Как вспоминал П. Ф. Рябиков, «занятия в Томске все время протекали весьма систематично и с большим напряжением и преподавательского и слушательского состава». Профессор М. А. Иностранцев отмечал:

Учебный процесс предполагалось вести до 1 июня 1919 года (экзамены должны были начаться 1 мая), предоставив выпускникам право поступления в старший класс. В перспективе предполагалось открытие старшего класса и дополнительного курса с последующим переводом выпускников в Генеральный штаб. Однако события скорректировали эти планы.

12 марта Колчак через военного министра поинтересовался, когда намечен выпуск, поскольку фронту нужны были генштабисты для новых формирований в разгар весеннего наступления. Вопрос Колчака был озвучен в беседе по прямому проводу военного министра и полковника А. Т. Антоновича. Степанов, несмотря на возражения, потребовал завершения курса в кратчайшие сроки, к 15 апреля, а также поставил вопрос об отправке членов конференции на летний период на фронт. Антонович ссылался на загруженность членов конференции, которые составляли учебник тактики, разрабатывали темы для отдела печати, собирали и печатали афоризмы военных классиков в ожидании разрешения Главного штаба печатать устав, учебник топографии и руководство по разведке для штабов дивизий.

Исполняющий должность начальника академии Колюбакин 13 марта 1919 года сообщал в рапорте на имя начальника Главного штаба:

Помимо того, в академии составлялся учебник тактики и намеревались составить учебник съемки, а также боевые наставления, но подготовить учебник артиллерии из‑за отъезда в армию единственного преподавателя-артиллериста генерала Томашевского не представлялось возможным.

В связи с угрозой срыва обучения решили созвать заседание конференции, Б. М. Колюбакин даже планировал ехать в Омск с докладом и программами курса, чтобы доказать необходимость более продолжительного обучения.

Тем не менее 19 марта Колчак распорядился в связи с потребностями фронта завершить обучение к 15 апреля и произвести испытания (то есть экзамены) с тем, чтобы к 1 мая «офицеры-слушатели могли бы быть привлечены [к] службе [в] штабах новых формирований и на других должностях Генштаба». Запросы о том, когда будут готовы специалисты, поступали и с фронта (например, из Отдельной Оренбургской армии).

Исполняющий должность начальника академии генерал Б. М. Колюбакин писал 26 марта 1919 года военному министру Н. А. Степанову:

Колюбакин отмечал:

В том же письме относительно выпускников говорилось:

В разгар занятий приказом по военному ведомству от 30 марта 1919 года академию вновь переименовали – теперь она называлась Военной академией. Впрочем, в отдельных документах она и позднее, уже во владивостокский период, продолжала именоваться Всероссийской.

Бытовые условия жизни слушателей не отличались комфортом. Корреспондент сообщал:

Цены на жилье в Томске были высокими: в самых захудалых меблированных комнатах – 12–15 рублей в сутки, в приличных гостиницах – до 40 рублей в сутки. Между тем к 3 марта обучающихся числилось уже 165 человек, и всех их необходимо было обеспечить жильем.

Академия представляла собой небольшую боевую единицу. Из вооружения в ней имелись 140 винтовок. Однако оружие потребовалось лишь однажды – когда в городе ожидались беспорядки. Тогда слушатели организовали ежедневно дежурную часть, которая получала винтовки и патроны.

В целом же учебный процесс и жизнь академии в тыловом Томске протекали размеренно и благополучно. П. Ф. Рябиков об этом периоде своей жизни и деятельности записал: «Спокойная, чисто научная работа в академии». Главнокомандующий союзными войсками на Востоке России французский генерал М. Жанен, сам бывший слушатель академии в 1910–1911 годах, высокомерно вспоминал о посещении Томска в первой половине апреля 1919 года:

Думается, такая оценка не вполне справедлива.

Преподаватели академии помимо занятий вели активную общественную и научную деятельность. Профессор М. А. Иностранцев проводил практические занятия по тактике пехоты, службе Генерального штаба и военной статистике, обрабатывал курс стратегии (читал его в 1916–1918 годах), готовил обозрение Первой мировой войны, вошел по настоянию оргбюро Общества помощи армии в его состав, кандидатура Иностранцева рассматривалась на пост председателя общества. Рябиков и Христиани в марте 1919 года были избраны конференцией в состав Томского губернского комитета помощи армии. Преподавателей привлекали к проведению занятий на «повторительных курсах» младших офицеров в Томске, пытались привлечь к чтению лекций в военно-автомобильной школе.

Еще в феврале 1919 года военный министр генерал Н. А. Степанов обратился в академию с просьбой помочь газете «Русская армия», издававшейся при Главном штабе, подбором и составлением статей по военно-бытовым вопросам, вопросам воспитания и боевой подготовки для популяризации военных знаний, а также просил прислать ряд актуальных афоризмов крупных военных деятелей для заголовков. Степанов через Иностранцева передал руководству академии перечень тем для публикации в газете. Темы предлагались следующие: что такое большевизм, что такое атаманщина, недочеты русской культуры, богатства России, союзники России, толпа и ее свойства, что такое свобода и к чему она обязывает, Великая война и Россия и т. п. Конференция единогласно постановила помочь, хотя свободного времени у преподавателей почти не оставалось.

Колюбакин подбирал афоризмы А. В. Суворова и Петра Великого, готовил материал о значении кадров в армии. Полковник Г. Т. Киященко, со своей стороны, тоже предложил ряд афоризмов: «Вечный мир – на кладбище»; «Офицера может сменить только смерть» (из речи генерала Деникина); афоризмы из М. И. Драгомирова: «Скромность – служебная обязанность»; «Самолюбием владеть, а не ему подчиняться»; «В военном деле: в кабинете – спор, в поле – никогда»; «Нет гибельнее страха, как страх ответственности». Г. Г. Христиани перерабатывал свой курс «государствоведения» и обещал дать в газету статьи о генерал-фельдмаршале Д. А. Милютине (1816–1912), военном министре (1861–1881) при Александре II, основном разработчике и проводнике военной реформы 1860‑х годов. В статьях должны были содержаться краткая биография, изложение существа его военной реформы, материал о Милютине в домашней обстановке, о наследии генерала, а также ряд статей по вопросам мирового хозяйства. В итоге Христиани прислал материалы по славянскому вопросу и национальной проблеме в Передней Азии. П. Ф. Рябиков, занявший пост 2‑го генерал-квартирмейстера, рассчитывал издать статьи Христиани отдельной книгой. Профессор дал газете «Русская армия» право на бесплатное издание при условии предоставления автору 250 экземпляров.

Иностранцев для газетной публикации предложил свои лекции по истории Первой мировой войны. Что касается других тем, то он считал себя недостаточно подготовленным, «т. к. в качестве публициста да еще по политическим темам никогда не выступал, не имею ни способностей, ни влечения, а являюсь работником чистой военной науки». Кроме того, генерал в это время работал над книгой «Германский империализм и пангерманизм как основные причины Великой Всемирной войны 1914–1918». Лекция на эту тему печаталась с продолжением в номерах «Русской армии». Также приходилось принимать устные экзамены по службе Генерального штаба, общей тактике, письменный экзамен по тактике. Выступил Иностранцев и в качестве оппонента на прошедшей 6 мая 1919 года защите диссертации своего однокашника по академии и коллеги генерала П. Ф. Рябикова «Разведывательная служба в мирное и военное время» на звание экстраординарного профессора академии. Было у него и множество других текущих дел: например, сбор в мае 1919 года по просьбе Главного штаба материалов о трофеях и заслугах русской армии в Первую мировую войну для выпуска брошюры в целях демонстрации союзникам громадной роли, сыгранной Россией в войне. Полковник П. Г. Осипов на основе статутов ордена Почетного легиона и Святого Георгия разработал проект статута ордена Возрождения России. И. И. Смелов перерабатывал отдел «Охранения» Полевого устава. Преподаватели привлекались к рецензированию различных указаний и наставлений.

С 29 марта на курсах были организованы экзамены (начали с классной задачи по тактике, окончание экзаменов намечалось на 26 апреля); учебный процесс завершился в начале мая 1919 года. Примерно за три месяца была подготовлена большая группа младших офицеров Генштаба для колчаковских войск. Впрочем, старые генштабисты иронически прозвали томские курсы академии «детским садом».

3 мая 1919 года адмирал А. В. Колчак телеграфно поздравил выпускников: «Прошу передать офицерам, окончившим курс, мою благодарность и приветствие. Уверен, что армия в лице их приобретет самоотверженных работников, а начальники – надежных помощников. Адмирал Колчак». После этого учебный процесс в старой академии больше не велся, а преподавателей стали переводить в штабы.

Всего выпущены были 154 (по другим данным, 152) офицера, получившие распределение в штабы колчаковских вооруженных сил (распределены после выпуска оказались почему-то только 152): прежде всего в распоряжение начальников штабов Сибирской и Западной армий, а также генерал-квартирмейстера Ставки. Отчислены были 22 слушателя, в том числе ряд иностранцев. Причинами отчисления являлись позднее прибытие на курсы, пропуски занятий и неуспеваемость.

Судьбы представителей этого выпуска складывались порой драматично. Среди выпускников, например, был штабс-ротмистр Лев Канабеев. Полковник И. И. Смелов аттестовал его так: «серьезный, интересующийся военным делом, но работает медленно; рассеян». За год Канабеев дослужился до полковника. Был начальником Осведомительного бюро Ставки Колчака. Зимой 1920-го, спасаясь от красных, снял погоны и шел пешком по тайге вдоль полотна железной дороги. Дважды оказывался в красном плену, но выручали фальшивые документы и неразбериха той поры. Затем обосновался в Харбине, служил на КВЖД. В период японской оккупации оказался на службе в японской военной миссии, за что в 1945 году был арестован и вывезен в СССР. Получил десять лет лагерей, умер в ГУЛАГе в конце 1948 года. Дочь офицера Наталья, родившаяся в 1923 году в Харбине, ныне живет в канадском городе Эдмонтон. Она стала одной из первых читательниц этой книги.

Петр Луцков дослужился у белых до полковника (по некоторым данным, даже до генерал-майора), затем перешел на сторону Народно-революционной армии Дальневосточной республики (НРА ДВР). В конце 1920 года был членом комиссии ДВР по размещению каппелевцев в Приморье, а уже в апреле следующего года вел с каппелевцами переговоры об их переходе на службу в НРА ДВР. Состоял для особых поручений при главкоме НРА ДВР В. К. Блюхере. Позднее был проректором и деканом военного факультета Уральского политехнического института. Умер в СССР в 1930 году.

Командир 7‑й Уральской артиллерийской батареи штабс-капитан Михаил Смирнов характеризовался в академии так: «Серьезен, самолюбив, несколько односторонен; работает усердно». Смирнов дослужился у белых до полковника. Интересно, что он оказался долгожителем и, по-видимому, последним ушедшим из жизни выпускником академии – умер в Сан-Франциско 23 августа 1996 года в возрасте 102 лет.

Считалось желательным распределять выпускников в те армии, из которых их присылали. В этом проявились несовершенство колчаковской военно-административной системы, остававшейся децентрализованной. Впоследствии не менее 45 офицеров, обучавшихся на курсах 4‑й очереди (включая отчисленных) в белой Сибири, оказались на службе в РККА.

В ноябре 1919 года приказом главнокомандующего Восточным фронтом выпускников всех четырех очередей курсов, прослуживших в штабах дивизий не менее 4 месяцев, в штабах корпусов и групп 6 месяцев, в штабах армий и на инструкторских курсах 9 месяцев, причислили к Генеральному штабу.

С мая по октябрь 1919 года жизнь академии замерла, учебный процесс завершился. Часть профессорско-преподавательского состава получила назначения в органы военного управления белой Сибири. Указом адмирала А. В. Колчака от 23 мая 1919 года академия была подчинена помощнику начальника штаба Верховного главнокомандующего и управляющему Военным министерством генерал-лейтенанту А. П. Будбергу. Штаты в июне 1919 года были сокращены. Отныне академия занималась лишь хранением имущества, библиотеки и архивов, осуществляла издание уставов и наставлений, ведала обеспечением этими изданиями войск и готовила справки для белого командования. Никто не предполагал, что с завершением курсов 4‑й очереди учебный процесс в академии больше не возобновится.

Как уже известно читателю, на ускоренных курсах академии проходили обучение иностранные союзники белых. Прежде всего, это были зарубежные славяне: поляки, чехи, сербы. При выделении квот на зачисление в академию представителям польских формирований было выделено 10 мест, среди дополнительных вакансий 10 выделялись для чехословаков и 2 для румын.

Среди обучавшихся были офицеры-югославяне: 1‑го Югославянского полка прапорщик Кирил Бремец и офицеры-аспиранты того же полка Драгутин Бркич, Мартин Май, Карл Пильны (инженер); польские офицеры: капитан Эмилий (Эмиль Анатолий) Вернер (1889–1920), подпоручик (позднее – поручик) Людвиг Жильский, хорунжий Мечислав Карчевский (отчислен по невыдержанию экзамена), капитан Вячеслав Котвич-Добржанский, майор Юлиан Куликовский (1893–?), поручик Владимир Лозинский, капитан (позднее – майор) Иосиф Мосцицкий (отчислен по болезни), 1‑го Польского стрелкового полка подпоручик (позднее – поручик) Тадеуш Новинский (1895–?) (отчислен по невыдержанию экзаменов), поручик (позднее – капитан) Владислав Чума (1893–1968) – родной брат командующего польскими войсками в Сибири подполковника Валериана Чумы; чехословацкие офицеры: старший офицер 1‑го Чехословацкого полка поручик Франтишек Грабчик (1894–1967), капитан Камм, капитан 2‑го Чехословацкого стрелкового полка Бонифаций Каня (1893–1941) (отчислен как поздно прибывший), капитан Франтишек Кашпарек (1895–1963), капитан 3‑го Чехословацкого стрелкового полка Клуст, начальник оперативного отделения штаба Чехословацкого корпуса майор Георгий Косина, 1‑й Чехословацкой стрелковой дивизии майор Ондрей Ян Моравец (1887 – не ранее 1939), адъютант корпусного инженера Чехословацких войск капитан Мирослав Новак (отчислен как поздно прибывший), временно исполняющий должность начальника мобилизационного отделения штаба Сибирской армии капитан Шоурек (Шоурэк). Румынские офицеры были представлены майором Рачинским (отчислен).

Были выпущены 17 иностранцев – 7 чехословацких, 6 польских и 4 югославянских офицера. Шесть иностранцев оказались отчислены, включая единственного румынского офицера. Процент отчисленных иностранцев был в два с лишним раза выше, чем аналогичный показатель у слушателей из русских войск.

Поражение белых было сопряжено для офицеров иностранного происхождения с угрозой попадания в плен. Иностранцы имели возможность избежать преследований и уехать на родину. В частности, красными в январе 1920 года на станции Тайга был взят в плен слушатель ускоренных курсов академии в Томске поручик 1‑го Югославянского полка Мартин Май, служивший у белых в штабе Сибирской армии. Офицер болел тифом. Выдержав непродолжительное тюремное заключение и лишившись всех документов, он в 1921 году уехал на родину. Попал в плен и польский офицер Т. Ф. Новинский, арестованный в период с февраля по май 1921 года Красноярской губЧК.

Некоторые выпускники курсов из числа западных и южных славян сделали успешную карьеру в национальных армиях, где дослужились до высоких постов. Показателен путь дивизионного генерала чехословацкой армии Ф. Грабчика (1894–1967). В Гражданскую войну он занимал посты начальника Курганского отряда, начальника оперативного отделения штаба 2‑й чехословацкой дивизии и заместителя начальника штаба Чехословацких войск в России. По возвращении на родину Грабчик продолжил служить в армии. Окончил высшую военную школу во Франции, занимал должности командира полка, начальника военной школы, командира бригады, дивизии, корпуса, руководил чехословацкой военной миссией во Франции. В 1940 году вышел в отставку. В период нацистской оккупации работал администратором клиники, одновременно участвуя в антифашистском подполье. На июль 1945 года Грабчик руководил чехословацкой военной миссией при контрольном совете союзных наций в Берлине. Позднее стал исполняющим обязанности директора военно-исторического института в Праге. В послевоенные годы находился под наблюдением службы безопасности Чехословакии.

Набор иностранцев на курсы в 1919 году был скорее дипломатическим шагом колчаковского командования по отношению к своим союзникам, но, судя по статистике отчислений, поблажек для иностранцев не допускалось. После учебы иностранные офицеры, в отличие от распределявшихся по штабам слушателей из русских войск, возвращались в свои части, поэтому особой пользы белый Восточный фронт от них не получил. Как бы то ни было, подготовка на курсах стала для части иностранных слушателей ступенькой в военной карьере и в расширении военных знаний. Кто-то продолжил военное образование и в дальнейшем. Неудивительно, что даже из столь малочисленной группы несколько офицеров впоследствии сделали впечатляющие военные карьеры в своих национальных армиях. В частности, бывшие слушатели сибирских курсов Ф. Грабчик, Б. Каня, Ф. Кашпарек, О. Моравец стали генералами чехословацкой армии.

На протяжении всей первой половины 1919 года не прекращались попытки сторонников Андогского добиться реабилитации его и других представителей академии в «омских сферах». Были задействованы все рычаги и связи. Способствовали этому и военно-политические события. Неудачи на фронте и провал весеннего наступления привели к росту недовольства генералом Д. А. Лебедевым и его ставленниками, что повлекло постепенную утрату ими влияния. Начались серьезные кадровые перестановки в руководстве колчаковской военной машины, что примерно совпало с выпуском курсов в мае 1919 года, когда для другой работы высвободились представители академии.

После выпуска был осуществлен массовый перевод профессорско-преподавательского состава академии на высшие военно-административные посты. Вернувшиеся в руководство военными структурами академисты занимали высшие военные посты вплоть до ноября 1919 года, когда колчаковские войска, по сути, уже развалились. Впрочем, Лебедев удержался на посту начальника штаба Ставки вплоть до августа 1919 года, а также занимал пост военного министра.

5 мая 1919 года генерал-майор П. Ф. Рябиков был командирован в распоряжение начальника Главного штаба. 28 мая он занял пост 2‑го генерал-квартирмейстера Ставки (разведка и контрразведка, агентура, печать), что соответствовало его специализации по разведке и контрразведке; полковник А. Т. Антонович был назначен исполняющим должность дежурного генерала Ставки, а с 28 мая занял пост 3‑го генерал-квартирмейстера (мобилизация, уставы, организационные вопросы, ремонт конницы, санитарно-эвакуационные мероприятия, комплектование, производства, награды, переводы, назначения); 1‑м генерал-квартирмейстером с того же числа стал генерал-майор Г. В. Леонов. Полковник Г. Т. Киященко 19 мая был назначен исполняющим должность главного полевого интенданта при Верховном главнокомандующем (позднее он занял пост начальника военных сообщений Дальневосточного района), командированный в распоряжение генерал-квартирмейстера Ставки полковник П. Г. Осипов – исполняющим должность начальника организационного отдела управления дежурного генерала при Верховном главнокомандующем.

Профессор М. А. Иностранцев 31 мая 1919 года отправился в Омск, в распоряжение военного министра, а 14 июня был назначен генералом для поручений при Колчаке с оставлением в должности ординарного профессора академии. Сам Иностранцев вспоминал:

28 мая на совещании у Колчака министры И. А. Михайлов и И. И. Сукин предложили заменить Лебедева Андогским, на что Колчак ответил, что офицерство настроено против Андогского из‑за его участия в брест-литовских переговорах. Колчак считал, что перед назначением на высокий пост Андогский должен попробовать свои силы в роли командира какой-либо части, чтобы поправить репутацию боевыми успехами. Лишь в июне лоббисты добились частичной реабилитации Андогского и его возвращения к активной деятельности.

11 июня по вызову начальника штаба Верховного главнокомандующего Андогский отправился в Омск. Опальный генерал был восстановлен в должности. Как уже отмечалось, задним числом его стали считать не отчисленным с поста начальника академии, а лишь командированным в распоряжение командующего войсками Иркутского военного округа. 18 июня приказом Колчака он был назначен 1‑м генерал-квартирмейстером Ставки с оставлением в должности начальника академии и ординарного профессора, а 22 июня приехал в Томск и приступил к руководству академией. Прежний 1‑й генерал-квартирмейстер, также преподаватель академии генерал-майор Г. В. Леонов занял пост для поручений при начальнике штаба Ставки. В связи с болезнью профессора Колюбакина академию временно возглавлял профессор Христиани.

Итак, кадры академии летом 1919 года заняли основные руководящие посты в колчаковском военно-административном аппарате: 1‑м генерал-квартирмейстером Ставки стал Андогский, 2‑м – Рябиков, 3‑м – Антонович (исполняющий должность). Впрочем, к тому времени белые армии Востока России уже находились в почти безостановочном отступлении в Приуралье и на Урале, и каких-либо кардинальных перемен на фронте не произошло. С 12 августа Андогский стал 1‑м помощником начальника штаба Верховного главнокомандующего.

В академии остались лишь профессора, стремившиеся к спокойной жизни в стенах родного военно-учебного заведения. Показательно, что в апреле 1919 года, когда началась лихорадка назначений и выбора вакансий, Г. Г. Христиани писал в рапорте начальнику академии:

Осенью 1919 года представители академии продолжали занимать руководящие посты в иерархии белых сил Востока России. Андогский – первого помощника начальника штаба Верховного главнокомандующего с назначением в распоряжение начальника штаба Ставки, профессор Медведев – начальника снабжений 3‑й армии, профессор Иностранцев – генерала для поручений при Верховном главнокомандующем, профессор Рябиков – начальника штаба Верховного главнокомандующего, профессор Коханов – начальника Главного инженерного управления, В. И. Оберюхтин – начальника штаба 3‑й армии, В. Н. Касаткин – генерал-квартирмейстера штаба Омского военного округа, Г. В. Леонов – начальника штаба Степной группы, Б. П. Богословский – помощника военного министра, И. И. Сторожев – главного полевого интенданта.

Под ударами противника летом–осенью 1919 года белые откатывались вглубь Сибири. Интересно, что наступавшими красными войсками командовали выпускники академии: советским Восточным фронтом – бывший генерал В. А. Ольдерогге, 3‑й армией – бывший капитан С. А. Меженинов и бывший штабс-капитан М. И. Алафузо. В отличие от выпускника 1901 года Ольдерогге двое последних прошли обучение уже на академических курсах в Первую мировую, так что преподаватели, обосновавшиеся в Томске, вполне могли их помнить. Все эти военачальники были расстреляны в СССР в 1930‑е годы.

В связи с неудачами на фронте, чтобы избежать нового захвата большевиками, в октябре–ноябре 1919 года академия эвакуировалась из Томска во Владивосток, где и находилась вплоть до конца Гражданской войны. По некоторым данным, в необходимости эвакуации академии во Владивосток адмирала А. В. Колчака смог убедить генерал Андогский. Расположить академию предполагали в освободившихся помещениях Инструкторской школы А. Нокса на Русском острове, где намечалось возобновление обучения.

С 1 октября пост временно исполняющего должность начальника академии перешел от профессора Г. Г. Христиани к профессору Б. М. Колюбакину. В тот же день стало известно о предстоящей эвакуации. Остававшиеся при академии профессора генерал-лейтенанты Колюбакин и Христиани высказались против эвакуации через всю Сибирь в холодное время года, о чем написали начальнику штаба Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу, ссылаясь на то, что для открытия академии после эвакуации потребуется не менее пяти месяцев. Вновь попасть к красным Андогскому, очевидно, не хотелось, поэтому от него пришел ответ, что эвакуация академии – это государственное мероприятие. 7 октября был издан приказ Колчака эвакуировать академию во Владивосток с расквартированием в зданиях инженерного ведомства, а при недостатке их – на обывательских квартирах.

В тот же день было опубликовано распоряжение Колчака об открытии после эвакуации с 1 января 1920 года по особому распоряжению при академии военно-академических курсов для подготовки офицеров к исполнению младших должностей Генштаба. Предполагалось устроить два шестимесячных класса со всероссийским размахом: в младший класс собирались принимать не только колчаковских офицеров, но и «офицеров, состоящих в войсках Южного, Северного и Северо-Западного освободительных фронтов, по выбору и удостоению главнокомандующих этими фронтами – генералов Деникина, Миллера и Юденича, – по расчету: не более 100 офицеров от войск генерала Деникина, не более 25-ти от войск генерала Миллера и не более 25 – от войск генерала Юденича». В старшем классе также могли обучаться офицеры со всех белых фронтов, ранее прошедшие подготовку в младшем классе ускоренных курсов 1‑й и 2‑й очереди. В связи с крушением колчаковского фронта эти проекты так и остались на бумаге. 14 октября 1919 года по повелению Колчака академия была подчинена начальнику штаба Верховного главнокомандующего.

Академия эвакуировалась из Томска в трех эшелонах. Первый под руководством полковника Н. В. Главацкого, включавший академическую библиотеку (250 тысяч томов), склад учебных пособий и геодезических инструментов (топографические и геодезические инструменты на 350 слушателей), экспедиционный отдел, архивы, музеи, части типографии и личное имущество высшего учебно-административного состава, выехал из Томска 1 ноября 1919 года.

Второй эшелон под начальством штабс-капитана А. С. Дружинина, в котором перевозились остатки имущества библиотеки, типографии и большая часть личного имущества учебно-административного состава академии и рабочих типографии, выехал 10 ноября. На Дальний Восток эшелон продвигался крайне медленно вследствие действий партизан, а также из‑за ожидания оставшегося в Ставке персонала академии, в том числе Андогского.

В третьем эшелоне, которым руководил заведующий типографией подполковник К. А. Наумов, перевозились незначительная часть личного имущества и весь личный состав, кроме уехавших первыми двумя эшелонами. Эшелон отправился 19–20 ноября. В нем ехали профессора Колюбакин, Христиани, правитель дел Слижиков. Андогский догнал эшелон лишь в Иркутске.

Поскольку самый ценный груз (имущество библиотеки и музеев академии) находился в первом эшелоне, его сопровождала вооруженная охрана от чехословацких войск. Тщательность перевозки сочеталась с поразительным разгильдяйством. Так, сотрудники академии боролись за сохранность пломбы на вагоне с библиотечной мебелью и железными кроватями, которые было невозможно похитить при всем желании, но ничего не могли поделать с прицепленными к эшелону по распоряжению колчаковского командования двумя вагонами с динамитом, следовавшими до Красноярска.

Андогский по-прежнему вращался в «омских сферах» и ездил в командировки, поэтому не мог следовать с академией. Временно исполняющим должность начальника академии на время его отсутствия был Колюбакин.

Не для всех эвакуация прошла благополучно. У супруги генерал-майора И. С. Свищева из вагона были похищены вещи. У профессора М. А. Иностранцева по пути за каких-то 10 минут сгорело все имущество, в том числе ценная библиотека и деньги. Сам он с семьей, задыхаясь от дыма, едва успел выскочить из вагона. Чудом удалось спасти дочь, потерявшую сознание.

8 и 10 декабря 1919 года первые два эшелона прибыли во Владивосток. Через несколько дней приступили к разгрузке эшелонов и перевозке имущества на Русский остров. По имеющимся сведениям, разгрузка производилась небрежно, что привело к порче имущества.

С третьим эшелоном все обошлось не так благополучно.

Казалось бы, переезд во Владивосток был благом для академии, которую грозил захлестнуть развал колчаковского фронта, однако с востока тоже шла революционная волна. Пока академия ехала во Владивосток, там 31 января 1920 года произошел переворот, в результате которого власть перешла к Временному социалистическому правительству Приморской областной земской управы во главе с А. С. Медведевым. Замещавший начальника академии во Владивостоке ординарный профессор А. И. Медведев рассчитывал на родственные связи с этим своим однофамильцем. Тем не менее администрация академии укрылась в союзных миссиях.

Вследствие политических катаклизмов третий эшелон академии застрял в Харбине, где простоял около трех месяцев. Это вызвало недовольство владивостокской части академии, обвинения в адрес Андогского и других «харбинцев» в стремлении отсидеться в сложное время и в том, что владивостокская группа из‑за них подверглась преследованиям.

Академия вновь разделилась. Андогскому приходилось в очередной раз принимать решение, с кем быть – с колчаковцами в Харбине и Чите или с его подчиненными, добравшимися до Владивостока. В связи с нестабильностью на Дальнем Востоке у него возникла идея задержаться в Маньчжурии до прояснения обстановки. С этой целью была установлена связь с Верховным уполномоченным российского правительства на Дальнем Востоке генерал-лейтенантом Д. Л. Хорватом. Верный политике лавирования Андогский рассматривал различные варианты дальнейшей судьбы академии, в том числе ее эвакуацию на Юг России, в Польшу или Японию.

5 марта 1920 года он составил рапорт главнокомандующему Вооруженными силами на Юге России генерал-лейтенанту А. И. Деникину, в котором сообщал, что предпринимает

Андогский просил указаний, куда направить академию, и, видимо, предполагал организовать очередное эпическое путешествие, теперь уже через Китай и Японию на Юг России. Очевидно, на быстрый ответ рассчитывать не приходилось. И если даже такой ответ был отправлен, он уже не мог повлиять на события, переменившиеся в апреле 1920 года.

На не вполне ясные обстоятельства истории академии того периода проливают свет дневниковые записи генерал-лейтенанта В. Г. Болдырева, находившегося во Владивостоке. По свидетельству Болдырева, 8 февраля 1920 года в академии «никаких слушателей не оказалось, а из профессуры только старый А. И. Медведев. Начальник академии генерал Андогский с хозяйственной частью и деньгами задержался в Харбине. Решено его оттуда извлечь». 11 февраля Болдырев записал: «Обсуждали судьбу Военной академии. Сюда докатилось только имущество академии и вся библиотека. Материальную и научную ценность последней и определить трудно». 14 февраля Болдырев отмечал:

Задержка эшелона в Харбине повлекла определенные материальные затруднения, вызвав недовольство и протесты низших служащих академии и рабочих типографии. Эти протесты в дальнейшем вылились в организованную оппозицию руководству. Рабочие и служащие провели общее собрание, на котором избрали комиссию уполномоченных третьего эшелона в составе трех работников типографии: бухгалтера Н. А. Гущина, корректора А. К. Заколупина и фактора (распорядителя работ типографии) А. Ф. Баранулько для составления докладной записки начальнику академии по вопросу отправки во Владивосток, где уже находилось их имущество. Альтернативным решением было возвращение из Владивостока первых двух эшелонов академии.

Андогский поддерживал связь с оказавшимися во Владивостоке сотрудниками и распорядился продолжать разгрузку эшелонов, что намечалось с 6–7 марта. Таким образом, он, видимо, хотел воспрепятствовать возврату эшелонов. Один из лидеров рабочих и служащих академии, Б. М. Чудинов, связался с приморскими большевиками, в том числе со знаменитым С. Г. Лазо, и добился приказа о приостановке разгрузки в связи с угрозой захвата академии японцами при невозможности ее быстрой эвакуации с Русского острова. Рабочие выступали за отправку академии в Амурскую область. 6 марта неразгруженный эшелон академии, несмотря на препятствия академического генералитета, был переведен с тупиковой станции Эгершельд на станцию Первая Речка.

Во второй половине марта Чудинов обратился к другому видному большевику П. С. Парфенову (широко известному в качестве автора слов песни «По долинам и по взгорьям») с докладной запиской о реакционных замыслах руководства академии и просил назначить в академию политического уполномоченного, которым стал Н. П. Дагаев. Требования отправить третий эшелон во Владивосток стали звучать громче, однако этому противилась конференция академии. Особенно усердствовал правитель дел Слижиков.

А. Т. Антонович свидетельствовал:

Таким образом, Антонович, видимо выражая мнение всего преподавательского состава, попавшего во Владивосток, стремился не допустить захвата академии японцами.

Командующий сухопутными и морскими силами Приморской области эсер А. А. Краковецкий 22 марта телеграфировал Медведеву с копией Андогскому: «Приказываю весь состав академии перевести Владивосток. Неисполнение приказа будет караться по закону военного времени». По всей видимости, у начальника академии уже не было выбора, поскольку большая часть вверенного ему учреждения находилась во Владивостоке. Решили ехать. Около 27 марта последний эшелон академии отправился во Владивосток, куда прибыл 30 марта. Вся академия собралась в одном городе, подконтрольном Временному социалистическому правительству Приморской областной земской управы. Наиболее вероятным исходом для академии при такой власти становилась отправка в Советскую Россию.

Положение Владивостока, в отличие от Харбина, не было стабильным, а частые смены режимов не способствовали спокойной атмосфере, необходимой для академической работы и учебы. Но академия могла здесь удобно разместиться, академическое имущество сохранялось, типография работала.

23 марта Краковецкий приказал профессору Медведеву остановить разгрузку эшелонов, а неразгруженные вагоны отправить в Благовещенск, приготовив к отправке и уже выгруженное имущество. Далее академию предлагалось перебросить в центр России, типография же должна была остаться во Владивостоке.

Переговоры с администрацией академии во Владивостоке о переезде в Благовещенск и далее в Москву по поручению партийных органов 19 марта возглавил П. С. Парфенов, считавший академическое начальство контрреволюционным. Парфенов писал:

До приезда Андогского Парфенов вел переговоры с его заместителем генералом Медведевым. Академическое руководство не стремилось к очередному переезду, зато такую инициативу поддержали типографские служащие. Разгрузка имущества была прекращена. Парфенов вспоминал: «Академики встревожились. Они понимали, что без академического имущества многим из них – грош цена, и потому начали наседать на своих товарищей, работающих в земском правительстве и в Военном совете, а те, в свою очередь, – на членов правительства и Военный совет».

Понимая, что бессмысленные переезды угрожают разбазариванием или гибелью бесценных собраний академии, в дело вмешался экстраординарный профессор академии В. Г. Болдырев. 24 марта он направил А. А. Краковецкому весьма срочное послание, в котором высказался против немедленной отправки академии в Советскую Россию. При этом он не возражал против отправки академии через некоторое время в Иркутск и Петроград.

Болдырев, по свидетельству Парфенова, вел переговоры по этому вопросу и с другими большевистскими руководящими работниками – уполномоченным РСФСР на Дальнем Востоке В. Д. Виленским-Сибиряковым (интересно, что он впоследствии стал комиссаром Академии Генштаба РККА), заместителем председателя Военного совета Приморской областной земской управы С. Г. Лазо и председателем Дальневосточного крайкома РКП(б) П. М. Никифоровым. В результате вопрос об академии оказался на повестке дня Дальневосточного краевого партийного комитета. Впрочем, решено было планов эвакуации не менять, а типографию передать амурскому партийному комитету, настойчиво просившему об этом для издания газеты.

В связи с подготовкой отправки академии в Благовещенск приказом сухопутным и морским силам Приморской области от 31 марта 1920 года была назначена комиссия для поверки имущества под председательством П. С. Парфенова, в составе Н. П. Дагаева, Н. А. Гущина и Б. М. Чудинова. Двое последних стали неформальными лидерами низших служащих академии и антагонистами начальства. Члены комиссии воспринимали академическое руководство как приспособленцев и относились к нему отрицательно.

На Русском острове и на железнодорожной станции Первая Речка, где стояли эшелоны академии и неразгруженное имущество, должны были пройти проверки. Детальной ревизии решили не проводить. В случае обнаружения повреждений и исчезновения имущества предполагалось составлять акты. В приказе содержалось оскорбительное для персонала академии требование проверить частное имущество эшелонов на предмет наличия государственного имущества.

Академическое начальство не хотело ехать из Владивостока в Амурскую область и саботировало это распоряжение. В докладе Парфенова Военному совету Временного правительства об имуществе академии от 4 апреля 1920 года отмечалось, что в 1918 году эвакуация академии из Петрограда не была вызвана текущим моментом, а стала следствием обмана Андогским и Иностранцевым советской власти. По мнению Парфенова, «в действительности же, будучи в курсе всех дел контрреволюционеров, Андогский и др[угие] действовали в данном случае с заранее обдуманным намерением, имея в виду скорое начало чехословацкого и белогвардейского выступления в Сибири». Разумеется, это была попытка выдать желаемое за действительное. Парадокс отношения властей к академии заключался в том, что белые обвиняли ее сотрудников в большевизме, а красные и «розовые» – в поддержке белогвардейцев и контрреволюции. В этой, казалось бы, безвыходной ситуации только незаурядные административные и организаторские способности Андогского и его окружения спасли академию от репрессий и разгрома блюстителями «чистоты риз» со всех сторон.

3 апреля Болдырев записал в дневнике:

Вечером 2 апреля 1920 года состоялась беседа Андогского с Парфеновым. Начальник академии заявил, что «конференция академии… постановила, что дальнейшую свою работу она мыслит только в интересах единства России, пусть даже под советским наименованием; мы стоим за гражданский мир, за прекращение всякой вооруженной борьбы с большевиками». Тем не менее он пытался противодействовать отправке академии в Благовещенск. При этом Андогский предложил Парфенову свои услуги в качестве посредника на переговорах с японцами. Как и прежде, академическое руководство успешно проводило политику лавирования в сложной и переменчивой политической обстановке.

Парфенов был поражен осведомленностью собеседника, в том числе в секретных вопросах, и приказал организовать слежку за Андогским. Наблюдение показало, что Андогский продолжительное время консультировался с японскими представителями и посетил множество японских генералов. Об этом же сообщали из академии доверенные лица Парфенова Чудинов и Гущин.

Военный совет, вероятно ознакомившись с докладом Парфенова, распорядился о реэвакуации академии в центр Советской России, но сначала в Благовещенск. При этом лидеры краевых большевиков по вопросу об эвакуации высказывали различные мнения. Так, Б. Н. Мельников просил Парфенова повременить. Однако Парфенов сообщил ему о результатах наблюдения за Андогским, после чего было решено отправить один из эшелонов в Амурскую область. Метания академического персонала вызывали неудовольствие властей. В итоге Парфенов подготовил проект приказа по военному и морскому ведомству о расформировании академии. Офицеров по расформировании предполагалось зачислить в резерв чинов штаба войск впредь до откомандирования в воинские части. Преподавателей планировали отправить в Москву, в распоряжение академии Генштаба РККА. Имущество также подлежало отправке в Москву, а типография – в Благовещенск. Отправку первого эшелона, не дожидаясь утверждения приказа, Парфенов наметил на 4 апреля.

4 апреля Андогский вновь пришел к Парфенову и попытался отстоять эшелон, но ничего не добился. Отправка состава намечалась на 22 часа. Тогда Андогский запросил у Парфенова распоряжение Троцкого по поводу академии, но и эта уловка не сработала.

От возвращения в Советскую Россию академию спасло лишь резкое обострение военно-политической ситуации в Приморье. Попытка вывезти академию в Амурскую область совпала с японским вооруженным выступлением 4–5 апреля 1920 года. Готовившийся к отправке эшелон на станции Первая Речка был окружен японцами, охрана разоружена и заменена японской. Намечавшаяся эвакуация оказалась сорвана. Избежать захвата эшелона японцами помогло обращение профессора Медведева к чехословацкому командующему генералу С. Чечеку с просьбой взять имущество под международную охрану. Чехословаки выставили караул у библиотеки, не позволив завладеть ею японцам. В результате этих событий Андогскому пришлось снять с униформы красную звезду, а вопрос о реэвакуации отпал.

Для противодействия японцам в академию из Инструкторской школы были присланы винтовки и патроны, однако до боев не дошло, а оружие по требованию японцев пришлось сдать. После событий 4–5 апреля российская военная власть в Приморье перешла к представителям академии. Экстраординарный профессор академии генерал Болдырев с 7 апреля стал командующим сухопутными и морскими силами Временного правительства Дальнего Востока, а его начальником штаба 13 апреля стал штатный преподаватель академии генерал Антонович.

22 апреля был издан приказ по академии, в котором предписывалось сосредоточить все учреждение и его имущество на Русском острове. Личный состав предполагалось использовать для работы в правительственных учреждениях.

Младший персонал академической типографии и после выступления японцев требовал отправки в Советскую Россию, хотя бы морским путем. 20 апреля Н. А. Гущин, Б. М. Чудинов и А. К. Заколупин составили соответствующий доклад на имя уполномоченного РСФСР на Дальнем Востоке В. Д. Виленского-Сибирякова, обещая свое полное содействие. Впрочем, шансы типографских работников чего-либо добиться в изменившейся обстановке были невелики.

Судьба имущества академии так и не была определена. Часть его оставалась в вагонах, загнанных в 5‑й тупик 16‑го причала во Владивостоке. Здания, в которых разместилась академия, находились в крайне запущенном состоянии, во многие окна нужно было вставлять стекла, требовалось убрать мусорные ямы, провести телефон, приобрести необходимый инструмент. К тому же академия расквартировывалась в трех районах, отдаленных друг от друга на несколько верст.

Весной–летом 1920 года имущество академии было перевезено на Русский остров – поросший широколиственными лесами гористый остров в заливе Петра Великого к югу от Владивостока. По свидетельству недоброжелателей академического начальства, большевизированных Гущина и Чудинова,

Что-то из имущества академии за время многократных эвакуаций было повреждено или утрачено. Однако речь шла о единичных предметах. Так, в апреле 1921 года, при вскрытии ящиков с музейным имуществом, было обнаружено, что оно отчасти испорчено. В целом же имущество музеев и архива академии не распаковывалось до его возвращения в Москву в 1923 году, что свидетельствует о понимании Андогским и его окружением временного характера пребывания на Русском острове.

В связи с успешным наступлением РККА на польском фронте академическое начальство было готово признать большевиков, но затем вернулось на прежние позиции. Поведение академического руководства в этот период представляется противоречивым и непоследовательным, хотя, возможно, такое лавирование было тогда единственным способом выживания. При этом низшие служащие считали начальство источником контрреволюционных настроений и полагали, что вывоз академии в советский центр мог бы даже оздоровить обстановку в Приморье.

10 июня 1920 года Андогский из Владивостока отправил письмо в Москву своему товарищу, бывшему генерал-майору Д. К. Лебедеву, служившему в Красной армии. В нем начальник академии выразил готовность отправить вверенное ему учебное заведение в Советскую Россию. Возможно, письмо было написано для подстраховки. Опыт сотрудничества с большевиками, видимо, расширил кругозор начальника академии, дав ему представление о новых методах государственного управления и о том, что большевики были отнюдь не только кровавыми палачами, какими их изображала белая пропаганда.

Из письма Андогского следует, что он пытался отстаивать русское достояние от притязаний японцев. В обстановке разгрома белых на всех фронтах начальник академии допускал возможность передачи академического имущества в советский центр. Не исключено, что впечатление на него произвели открытие в Москве в сжатые сроки Академии Генштаба РККА и большая военно-научная работа, которая велась военспецами в Советской России, в частности в журнале «Военное дело». Однако это письмо в июле было изъято в Чите контрразведкой атамана Г. М. Семенова. Позднее оно было использовано врагами Андогского в целях дискредитации начальника академии – ведь оно непреложно свидетельствовало, что генерал даже после реабилитации в белом лагере продолжал сотрудничать с красными.

В тот же день, 10 июня 1920 года, Андогский отправил еще одно письмо своему давнему сотруднику И. И. Сторожеву в Иркутск. Письмо это также перехватили семеновцы. Андогский жаловался на засилье японцев во Владивостоке, причем «самолюбие от полного уничтожения русского достоинства страдает ужасно». Также генерал написал, что намеревается возвращаться с академией в советский центр.

В конце 1920 года, когда на Дальнем Востоке власть временно перешла к представителям Дальневосточной республики (ДВР) – Приморскому областному управлению ДВР во главе с В. Г. Антоновым, Андогский предпринял попытку вывезти академию в столицу ДВР – Читу. По этому поводу он беседовал с товарищем министра иностранных дел ДВР И. С. Кожевниковым.

2 февраля 1921 года Болдырев побывал у Андогского. В дневнике Болдырева читаем, что Андогский

Вопрос об эвакуации в Читу сохранял актуальность вплоть до мая 1921 года, когда политическая обстановка резко переменилась и академическое начальство стало демонстрировать лояльность новым приморским властям.

Если первая попытка отправить академию в Благовещенск и далее в советский центр со всей очевидностью исходила от приморских большевиков и академическое начальство ей противодействовало, то последующие попытки предпринимались уже самим академическим руководством как посредством переписки с прежними сослуживцами в Москве, так и через переговоры с дальневосточными большевиками. Однако до реального воплощения этих планов не дошло. Не исключено, что действия академического начальства являлись лишь способом выживания в нестабильной и сложной обстановке посредством заигрывания со всеми противоборствующими сторонами. Это позволяло обезопасить себя на будущее. С приходом к власти Временного Приамурского правительства вопрос об отправке старой академии в Советскую Россию сошел с повестки дня.

В мае–июне 1920 года преподаватели наконец разместились на Русском острове. Положение академии и ее начальника было непростым – давало о себе знать японское засилье. 10 июня 1920 года японцы на несколько часов арестовали двух служащих библиотеки академии за то, что те их не пускали в помещения типографии. Также они нанесли оскорбление библиотекарю А. С. Дружинину. Правда, вечером арестованные были отпущены. Через некоторое время и сам начальник академии стал жертвой новых хозяев края. В первых числах февраля 1921 года Андогского, проезжавшего на автомобиле, задержал японский взвод. Генерала отконвоировали к коменданту и пытались задержать со словами: «Ваша русски офицер ходи гауптвахта». Но позднее японцы заявили, что ошиблись, и Андогского отпустили.

В конце 1920 года в Приморье стали прибывать части белых, вытесненные из Забайкалья. Формально это была уже не армия, а люди, искавшие пристанища, но в действительности армейская структура сохранилась, хотя командование было вынуждено находиться на нелегальном положении. В результате переворота 26 мая 1921 года, совершенного силами армии, во Владивостоке было свергнуто пробольшевистское Приморское областное управление ДВР, и к власти пришло Временное Приамурское правительство под председательством Спиридона Дионисьевича Меркулова.

В сложных условиях Гражданской войны академия стала настоящим спасением для тех, кто был с ней связан. Во время многочисленных эвакуаций служащих перевозили вместе с семьями, в случае смерти служащего заботились об эвакуации его близких. Так произошло в 1919 году с семьей умершего 21 декабря 1918 года врача академии статского советника В. Е. Риккертсена. Семьям умерших сотрудников оказывалась материальная поддержка. Когда 21 января 1918 года умер заведующий складом учебных пособий академии и помощник библиотекаря Н. Г. Чулков, прослуживший 42 года и памятный многим поколениям выпускников, Андогский в конце февраля – марте 1918 года организовал сбор пожертвований для его семьи, оставшейся без средств (пожилая вдова и двое сыновей, еще не завершивших среднее образование). Академическое руководство занималось даже получением учебников для детей своих сотрудников.

Глубоко уважительным было отношение к ветеранам. Так, 20 марта 1919 года был издан приказ по академии к 30-летнему юбилею службы в академии статского советника Ф. А. Мартынова. В документе отмечалось:

Поздравлявший Мартынова профессор Б. М. Колюбакин сам прослужил с ним в академии четверть века.

Значительные ресурсы и определенная хозяйственная самостоятельность академии помогали ее персоналу выживать в трудное время. В академии имелись собственные хлебопекарня и продуктовая лавка, в которой служащим выдавали продовольствие; легковой автомобиль для служебных нужд, своя кузница, врач, фельдшер и даже ветеринарный фельдшер, две амбулатории. Можно было рассчитывать и на некоторую помощь извне. Так, в мае 1920 года академия получила медикаменты от канадского Красного Креста. С ноября 1921 года дважды в месяц Владивостокское (Корниловское) военное училище предоставляло работникам академии возможность пользоваться баней.

Преподаватели, как правило, переезжали с места на место с семьями, порой довольно многочисленными, и прислугой. Некоторые родственники преподавателей также устраивались в академию. Так, помощником библиотекаря был Н. Б. Колюбакин – сын профессора Колюбакина. Существовали и другие академические династии (например, Мартыновы и Чулковы). Возникали новые родственные отношения, в том числе между семьями преподавателей и слушателей. Слушатель Д. П. Артынов 29 апреля 1918 года женился на падчерице преподавателя И. И. Смелова А. И. Зиминой. Другой слушатель, Н. В. Бартенев, стал зятем начальника академии.

К 15 января 1921 года в академии числились 5 ординарных профессоров, один экстраординарный и 3 штатных преподавателя. К 15 ноября штатных преподавателей оставалось только два. Такое положение сохранялось и в 1922 году. Преподаватели занимались научно-педагогической деятельностью, сотрудничали с военно-исторической комиссией при штабе войск, читали публичные лекции, преподавали в других учебных заведениях Никольска-Уссурийского и Владивостока. Генерал Колюбакин с 1 июня 1921 года советом государственного Дальневосточного университета был избран исполняющим должность ординарного профессора по кафедре всеобщей истории, а Христиани с 1 февраля 1922 года был избран исполняющим должность ординарного профессора по кафедре экономической географии. Периодически возникали слухи о возможном открытии академии. Однако Андогский заверял, что если академия будет открыта, то только для продолжения образования слушателей в старшем классе.

В самой академии развернулась внутренняя борьба. Конференция решила воспользоваться истечением четырех лет с момента избрания Андогского начальником и не избирать его на новый срок. Однако Андогский сумел удачно выйти и из этой ситуации. Если верить свидетельствам его недоброжелателей-белоэмигрантов, он обвинил членов конференции в поддержке атамана Г. М. Семенова, в результате чего получил от командующего войсками Временного Приамурского правительства генерала Г. А. Вержбицкого приказ оставаться во главе академии «впредь до наступления успокоения в России».

В начале июня 1922 года к власти в Приморье пришел генерал-лейтенант М. К. Дитерихс, вскоре избранный правителем Приамурского земского края. Для укрепления своего положения Андогский вступил во Всероссийский крестьянский союз и был избран членом Владивостокской городской думы по списку Всероссийского крестьянского союза от Русского острова – пригородной части Владивостока, где размещалась академия. Затем, «объявив войну старому городскому голове при помощи всегда недовольных засельщиков, Андогский превратился в городского голову, одновременно сохраняя за собой и должность начальника академии». Городским головой Владивостока он стал 5 июля 1922 года и значился на этом посту до 20 октября.

Формально администрация академии подчинялась командующему войсками Временного Приамурского правительства. Начальник академии имел статус командира корпуса (позднее – начальника дивизии), а правитель дел – командира бригады. При этом критики Андогского отмечали, что он сотрудничал и с генералом Г. А. Вержбицким, и с братьями Меркуловыми, и с генералом Дитерихсом, предавая тех, кому служил ранее: «Каждый этап смены власти ему давал несколько тысяч на поездку в Японию. От каждого власть „берущего“ он также аккуратно брал».

В 1921–1922 годах генерал Андогский неоднократно бывал в Японии. Первая командировка состоялась с санкции генерала Вержбицкого и касалась как академических дел, так и специальных вопросов. Обсуждался и вопрос возможной эвакуации в Японию академии. В 1922 году Андогский ездил в Японию с 22 апреля по 4 мая на деньги Владивостокской городской думы. 17 мая он снова уехал в Токио, вернувшись 5 июня, а 23 августа отправился в Японию во главе делегации для обращения от имени Земского собора к императорскому японскому правительству и вернулся только 21 сентября. Затем опять уехал 4 октября с особым поручением от правительства Приамурского земского края для ведения переговоров о продолжении японской интервенции. Каждый раз в академии его подменял профессор Христиани. В октябре 1922 года Андогский решил не возвращаться во Владивосток и выждать время и 17 октября прислал телеграмму о подготовке академического имущества к вывозу за границу. Все же 21 октября он объявился во Владивостоке, где затем якобы распорядился о передаче академии советской власти. Есть сведения о том, что и в Китае, с послом князем Н. А. Кудашевым, и в Японии Андогский обсуждал возможность эвакуации академии за пределы страны.

Академия с ее имуществом являлась лакомым куском для преступников. Еще в октябре 1920 года сообщалось о пропаже некоторых книг из библиотеки. Однако по-настоящему серьезное хищение случилось только в 1922 году. В ночь на 31 марта произошла первая кража в казарме № 2 в районе 36‑го полка. В 12 часов дня служитель Г. И. Кузминцев, посланный в типографию, проходя вдоль здания библиотеки, обнаружил, что верхнее окно средней комнаты разбито и одна из створок приоткрыта. Злоумышленник порезал руку – и на оконной раме осталось кровавое пятно. Разбитое окно позднее забили листовым железом.

В комнате помещались сундуки и ящики с вещами Суворовской церкви и музея, а также академического музея. Несколько ящиков было вскрыто, а вещи разбросаны по полу. Похищенными оказались серебряно-позолоченные священные сосуды Суворовской церкви.

Ночью шум слышала вольнонаемная служащая типографии А. В. Солдатова, но, будучи одна в этой части казармы, побоялась поднять тревогу. Солдатова предполагала, что шумели служащие, занятые хозяйственными работами. В конечном итоге женщина вышла, в темноте опрокинув ведро, отчего шум наверху прекратился. Солдатова решила, что шум слышали многие, и успокоилась. Согласно ее свидетельству, воров было не более двух человек.

По ходу поверки выяснилось, что в общей сложности похищено более 40 предметов. Помимо ящика с утварью был вскрыт ящик с архивом Д. А. Милютина, и часть помещавшихся в нем дел была выброшена на пол.

20 апреля Андогский отдал распоряжение организовать в библиотеке ночные дежурства. Но на этом грабежи не закончились.

В ночь на 26 июля 1922 года грабители взломали дверь склада академического инвентаря и похитили вещи офицеров, причем во время второго ограбления было похищено дело с дознанием о первой краже (правда, после отъезда Андогского из России осенью 1922 года дело было обнаружено среди брошенного имущества в его квартире). Таким образом, можно предположить, что два этих преступления были как-то связаны. При втором ограблении были похищены две зрительных трубы, представлявшие историческую ценность и, возможно, принадлежавшие фельдмаршалу Милютину. Помимо этого, были похищены орден Святого Станислава 3‑й степени с мечами и бантом и серебряная цепочка. Известия об ограблении просочились в прессу – заметки об этом появились в газетах «Русский край» и «Вечерняя газета», что вызвало недовольство руководства академии, так как публикации были основаны на слухах.

Чтобы спасти бесценные реликвии, с сентября 1922 года служащие академии, не рассчитывая на помощь властей, три месяца несли ночные дежурства, охраняя библиотеку. До октября 1922 года охрану академии несли чины милиции. 7 сентября 1922 года приказом начальника тылового района контр-адмирала Ю. К. Старка штабам, управлениям, учреждениям и заведениям Земской рати было предписано организовать самоохрану. В связи с постепенным выводом из Приморья японских войск, 4 октября 1922 года началось наступление Народно-революционной армии Дальневосточной республики (НРА ДВР) на последний очаг антибольшевистского сопротивления на территории России. Из-за мобилизации и необходимости иметь войска на передовой академия осталась беззащитной. 11 октября приказом начальника обороны Русского острова было предписано охранять имущество своими силами. У преподавателей академии имелись пистолеты и револьверы систем «Браунинг» и «Наган», а также холодное оружие, однако серьезной силы сотрудники не представляли. Некоторое время библиотека академии вообще не охранялась. К 12 октября, когда караул отсутствовал уже пятый день, в академии была организована команда самоохраны, которой руководил штабс-капитан Дружинин. Не считая начальника команды, всего в ней числилось 19 человек.

В эмигрантских кругах позднее муссировался слух о том, что 23 октября 1922 года Андогский отдал приказ об оставлении академии на Русском острове для передачи ее в распоряжение советской власти. На самом деле такого приказа не было.

Профессорско-преподавательский состав по-разному воспринял представившуюся альтернативу – остаться в России или эмигрировать. Для таких, как Андогский, безопаснее было уехать за границу, что он и сделал, отправившись с семьей в Дайрен. Некоторые преподаватели за время вынужденного бездействия академии уже разъехались по свету. Генерал М. А. Иностранцев из‑за конфликта с Андогским уехал в Европу вместе с чехословаками, полковник Слижиков отправился в Шанхай и Харбин, полковник Осипов уехал в Голландскую Ост-Индию (современная Индонезия) и на Яву. Преподаватель верховой езды, временно исполняющий должность завхоза и временно исполняющий должность правителя дел ротмистр В. Э. Арнгольд отбыл в Шанхай, а заведующий верховой ездой подполковник Б. А. Вуич уехал в Харбин.

При эвакуации на японском пароходе обстановка была нервозной, некоторые профессора не могли найти себе и своим семьям места. Не переносивший японцев генерал Антонович отказался ехать на их пароходе и остался на милость победителей. Согласно приказу по академии от 23 октября 1922 года, в этот день профессор Медведев вступил во временное исполнение должности начальника академии. Временно исполняющим должность правителя дел стал подполковник К. А. Наумов. Как отмечалось в приказе по академии, отъезд Андогского и Арнгольда был внезапным. Получалось, что Андогский сбежал, бросив академию и даже собственное имущество – пианино и личную библиотеку, уместившуюся в 11 ящиков, а также связанные с академией документы.

Выдержав 8–14 октября ряд ожесточенных встречных боев, Земская рать оставила 17 октября Никольск-Уссурийский. 25 октября 1922 года части НРА ДВР вступили во Владивосток. 13 ноября 1922 года на Дальнем Востоке была провозглашена советская власть, а уже 16 ноября он был присоединен к РСФСР. Гражданская война в России завершилась.

Персонал академии в основном остался на Русском острове и во Владивостоке. Среди оставшихся были заслуженные ординарные профессора Б. М. Колюбакин и Г. Г. Христиани, ординарные профессора А. И. Медведев и Н. И. Коханов, экстраординарный профессор В. Г. Болдырев, подполковник К. А. Наумов.

Администрация академии в приказах теперь фигурировала без привычных чинов. Уже 28 октября Медведев из генерала превратился в гражданина и должен был подчиняться приказам НРА ДВР. В тот же день ему было выдано предписание о временном исполнении должности начальника академии, которую предписывалось немедленно свернуть и подготовить к отправке по железной дороге в Москву.

29 октября начались работы по реэвакуации: спешная заготовка ящиков, укладка имущества – одновременно с проверкой и переучетом, которые были прерваны только 7 ноября, объявленным выходным днем в честь годовщины Октябрьской революции. Все работы по учету имущества предписывалось завершить не позднее 16 ноября.

Отношение новых властей к академии было дружественным. Главком НРА ДВР И. П. Уборевич 28 октября передал благодарность всему личному составу академии за сохранение имущества. Еще одну благодарность передал 26 октября председатель Революционного штаба. 31 октября 1922 года приказом Уборевича академия была временно включена в состав НРА ДВР. Профессура, преподаватели и небольшой хозяйственный аппарат продолжали нести службу.

Телеграмма из Москвы предписывала академии 26–27 ноября выехать из Владивостока, для чего НРА должна была предоставить вагоны. Новые власти оказали самое энергичное содействие реэвакуации академии: предоставляли для нее ящики, мешки, проволоку, брезенты, топливо, транспорт, охрану, бойцов для погрузки. Перевезти все имущество предполагалось в двух эшелонах. 16 ноября уполномоченному главкома НРА Позднякову, курировавшему академию, были сданы печати академии. Отныне они считались недействительными, а новая печать с надписью «Академия Генерального штаба», гербом и надписью «РСФСР» в центре хранилась также у Позднякова.

В начале декабря 1922 года Военная академия отправилась в Москву, куда прибыла в феврале 1923 года. Часть имущества старой академии была передана Военной академии РККА. В 1925 году 180 пудов книг и 45 ящиков архивных материалов старой академии поступили на хранение в Военно-исторический архив. Генерал П. Ф. Рябиков писал, что «старая академия Генерального штаба, пережив столько тяжелых испытаний и проделав путь Петроград – Екатеринбург – Томск – Владивосток, умерла…». Однако наследие академии, ее музеи, библиотека, архив (среди которого – знаменитые воспоминания и дневники военного министра Д. А. Милютина, опубликованные только в наши дни) уцелели и остались в России.

Рассказ об академии будет неполным без краткого упоминания о судьбах ее сотрудников. В связи с падением белого Приморья эмигрировал из России генерал А. И. Андогский. Уехал в Китай А. П. Слижиков, на остров Ява – П. Г. Осипов. Обосновался в Китае В. И. Сурин. Остались во Владивостоке А. Т. Антонович, В. Г. Болдырев, Б. М. Колюбакин, Н. И. Коханов, А. И. Медведев.

Андогский в эмиграции читал лекции по стратегии японскому наследному принцу. Он также возглавил 1‑е Харбинское смешанное реальное училище. Некоторое время тайно сотрудничал с советской разведкой, но затем от его услуг отказались. Нападки на Андогского со стороны других ветеранов Белого движения не прекращались. Наряду с прежними упреками в сотрудничестве с большевиками генерала обвиняли в растрате средств в училище и финансовом подлоге. Печальнее всего было предательство прежних соратников. Так, А. П. Слижиков, перейдя в лагерь противников Андогского, отныне именовал начальника академии «генералом от революции», советским деятелем и даже психологическим дегенератом, постоянно занятым двойной игрой. Инициативная группа харбинских генштабистов пыталась организовать новую травлю бывшего начальника академии. В итоге Андогский в 1928 году был исключен из среды русских офицеров Генерального штаба, а несколько ранее группа его противников вынесла постановление о том, что он не заслуживает никакого доверия. Тем не менее бывшие курсовики не предавали прежнего начальника и во время самой ожесточенной травли защищали его. По всей видимости, непрекращавшиеся преследования стали одной из причин безвременной смерти Андогского в 1931 году в возрасте 54 лет. В статье памяти Андогского его друг генерал-лейтенант Е. Г. Сычев (тот самый офицер, которому Андогский представлялся в ссылке в Иркутск в 1919‑м) написал: «Александр Иванович был на целую голову выше не только толпы, но тех обвинителей, которые старательно бросали в него самые увесистые камни».

Судьбы оставшихся на родине в основном сложились трагично. Почти все они были репрессированы. Христиани, по некоторым данным, умер в тюрьме уже в 1922 году. Колюбакин умер в тюрьме в 1924 году. Медведев умер в Москве не позднее ноября 1924 года. Коханов устроился в Военно-техническую академию в Ленинграде, опубликовал в СССР несколько книг по военно-инженерным вопросам, но был арестован в 1931 году по делу «Весна» и умер во время следствия. Болдырева дважды арестовывали и в 1933 году расстреляли в Новосибирске. Антонович также прошел через несколько арестов и, по некоторым данным, умер в 1937 году в красноярской тюрьме.

В эмиграции оказались не менее одиннадцати профессоров академии: генерал-лейтенанты А. К. Байов, В. В. Беляев, Н. Н. Головин, А. А. Гулевич, Д. В. Филатьев, Н. Л. Юнаков; генерал-майоры А. И. Андогский, В. И. Баскаков, Б. В. Геруа, М. А. Иностранцев и П. Ф. Рябиков. Все они (кроме Андогского и Юнакова) по инициативе Байова создали «Военно-академическую группу», авторитетный военно-научный центр в эмиграции с целью популяризации военных знаний и подготовки молодых военных ученых (по примеру гражданских профессоров, создававших в эмиграции свои академические группы). Профессора рассчитывали на скорейшее возвращение на родину и возобновление работы академии, но этим надеждам не суждено было сбыться.

До революции академия была крупным военно-научным центром, в котором трудился коллектив авторитетных военных-интеллектуалов. Регулярно издавались труды профессоров и преподавателей, печатались лучшие работы слушателей, выходил научно-библиографический журнал «Известия Императорской Николаевской военной академии», в котором публиковались отчеты о работе академии, исследования, рецензии на новинки военной литературы, тактические задачи и их решения.

Помимо военно-теоретических и военно-исторических исследований в академии велась работа по сбору и сохранению реликвий русской военной истории. Немалая их часть связана с именем великого полководца А. В. Суворова. Именно при академии 13 ноября 1904 года был открыт Суворовский музей. Годовой бюджет академии 1918 года предусматривал выделение 15 тысяч рублей на содержание Суворовского музея и Суворовской церкви, перенесенной из села Кончанское. На издание диссертаций, военно-научных трудов и печатные работы выделялось 50 тысяч рублей. Заведующий Суворовским музеем назначался по выбору начальника академии из профессорско-преподавательского состава и получал за эту деятельность прибавку в 100 рублей к окладу. Однако помимо Суворовского музея академия владела многими другими уникальными коллекциями.

Интересно, что в октябре 1917 года из Суворовского музея полякам временно выдавалось знамя Тадеуша Костюшко для торжеств по случаю столетия со дня его смерти. Санкцию на это давал ни много ни мало начальник Генерального штаба генерал В. В. Марушевский.

К осени 1917 года относится идея расширения архивной работы академии и сосредоточения при ней воспоминаний офицеров Генерального штаба. Так, в сентябре 1917 года генерал А. А. Поливанов передал в академию профессору Б. М. Колюбакину собрание работ и переписку бывшего начальника Главного штаба генерала Н. Н. Обручева, затем в архив поступили переписка и дневник умершего в 1906 году генерала В. И. Харкевича.

Революция поставила под угрозу сохранность реликвий академии. В конце 1917 – начале 1918 года никто не мог быть уверен, что новые власти, отрекшись от старого мира, не уничтожат его научные и культурные ценности. Тем более что академия в Петрограде едва не подверглась разгрому – вскоре после большевистского переворота в Петрограде в академии размещался отряд революционных матросов, который оставил после себя варварское опустошение. Как вспоминал профессор М. А. Иностранцев, были уничтожены уникальные групповые фотоснимки выпускников академии.

Свидетельство Иностранцева подтверждается в воспоминаниях профессора П. Ф. Рябикова:

Наследники Милютина пожертвовали академии награды фельдмаршала и его знаки отличия. При этом на фельдмаршальском жезле Милютина крупные бриллианты были заменены искусственными камнями, подлинными остались лишь изумруды и украшения в виде розочек. Кроме того, в собрании академии хранились принадлежавшие Милютину цепь ордена Святого Андрея Первозванного из 17 звеньев с застежками, лента ордена, бриллиантовая звезда ордена Святого Александра Невского, бриллианты на которой были заменены искусственными камнями, другие ордена и медали, а также золотой футляр к грамоте графа П. Д. Киселева (дяди Милютина) и печать к нему.

По свидетельству Иностранцева, матросы похитили бриллиантовые знаки ордена Святого Андрея Первозванного и некоторые другие драгоценности. Они разрезали по диагонали портрет генерала М. Д. Скобелева работы И. Н. Крамского. На портрете основателя академии генерала А.‑А. Жомини были выколоты глаза, портрет бывшего начальника академии генерала Д. Г. Щербачева был вынут из рамы и служил скатертью. Пострадал и принадлежавший А. В. Суворову киот с образом святого Георгия, сопровождавший полководца в Итальянском и Швейцарском походах. Образ уцелел, однако был сбит крест и по киоту нанесен удар штыком.

За период пребывания в академии матросов пропало около 90 томов из библиотеки, исчезли карты Малой Азии. Можно предположить, что какую-то часть дефицитных книг могли присвоить и слушатели, списывая ответственность на матросов. К примеру, Г. И. Теодори заявил о пропаже у него «Стратегии» Н. П. Михневича, работы Н. Н. Сухотина «Наполеон. Австро-французская война 1809 г.», работы А. А. Незнамова «Современная война» и труда В. А. Черемисова о действиях корпусов в полевой войне. Едва ли эти труды были интересны матросам.

Коллекции разделили непростую судьбу академии в годы Гражданской войны. Как мы помним, академия в 1918–1922 годах эвакуировалась трижды: из Петрограда в Екатеринбург, затем в Томск и через Харбин во Владивосток. Вместе с отступавшими белыми войсками мемуары и дневники графа Д. А. Милютина, библиотека генерала Н. Н. Обручева и другие ценнейшие материалы проделали весь путь до Тихого океана, а затем до Москвы. Понятно, что во время всех этих переездов невозможно было обеспечить качественное хранение документов и вещей.

Тем не менее даже в таких условиях коллектив сотрудников и слушателей сумел сберечь бесценные коллекции. До октября 1917 года академия не могла получить ящики и упаковочный материал для вывоза своего имущества из Петрограда. Для перевозки только наиболее ценных предметов академии было необходимо 30 вагонов. Первоначально предполагалось вывезти Суворовский музей и библиотеку в Москву, в отдел Московского архива или в Кремль, где им была бы обеспечена высокая сохранность. Однако эти планы остались нереализованными. В Москве были оставлены: библиотека С. Д. Масловского (Мстиславского – библиотекаря академии, 18 ящиков), библиотека генерала Б. В. Геруа (4 ящика), книги отсутствовавших офицеров (1 ящик), портрет генерала М. И. Драгомирова кисти И. Е. Репина (1 ящик) (ныне в собрании Государственного исторического музея в Москве) и т. д.

Весной 1918 года из Петрограда в Екатеринбург вывезли фундаментальную библиотеку и архив фельдмаршала Д. А. Милютина, часть библиотеки генерала Н. Н. Обручева, герцога Лейхтенбергского и др. В Петрограде осталось недвижимое имущество – здания академии, Суворовского музея и Суворовской церкви. Церковь впоследствии была варварски уничтожена. В связи с эвакуацией наблюдение за Суворовским музеем в мае 1918 года было возложено на священника Суворовской церкви отца Николая Подосенова. В документах академии нет однозначных указаний на то, был ли эвакуирован из Петрограда весь Суворовский музей (1200 пудов, для перевозки которых требовались три вагона), однако некоторые материалы музея оказались вместе с академией в Томске и хранились там в Доме науки.

Каков был приблизительный размер имущества академии, подлежавшего эвакуации? Одна только фундаментальная библиотека включала 8500 пудов (или свыше 139 тонн) книг, рукописей и карт (всего 9 вагонов). В переезжавшей с места на место академии имелся склад учебных пособий (20 тысяч томов в 193 ящиках), склад топографических карт, собственная типография для печатания пособий, трудов и программ, музей геодезических инструментов (176 ящиков, 123 тюка и 2 места), Суворовский музей, Милютинский музей, академический музей и общий архив академии со дня ее основания (39 ящиков). В годы Гражданской войны в академии осуществлялся сбор архива «освободительной войны» против большевиков, в который поступали журналы военных действий, приказы, корешки полевых книжек, дела о боевых действиях оперативного, отчетного, разведывательного характера, кроме хозяйственных дел, подлежавших контролю, а также трофейные документы красных. Архив этот занимал 21 ящик. Собирались материалы и по истории Первой мировой войны.

Фундаментальная библиотека насчитывала до 200 тысяч томов военно-научных работ практически на всех языках мира; она считалась одной из обширнейших и лучших военных библиотек мира. В ней имелось 100 ящиков книг по военной истории, 22 ящика книг по военному искусству, 17 ящиков с томами журнала «Военный сборник», 9 ящиков библиотеки А. И. Квиста, 6 ящиков библиотеки герцога М. Лейхтенбергского, 10 ящиков библиотеки императрицы Екатерины II, 71 ящик библиотеки графа Милютина (15 тысяч томов), 9 ящиков различных уставов, 6 ящиков описаний военных округов, 4 ящика с карточным каталогом, 4 ящика с материалами канцелярии, ящик с печатным каталогом, 5 ящиков газет «Русский инвалид» и «Русская армия» (за 1917–1918 годы), а также «Солдатской библиотеки», выделенной из общей в 1917 году под влиянием текущего политического момента, и, наконец, ящик с подшивками газеты «Русский инвалид» за 1912–1916 годы. Академия также хранила диссертации профессоров и их лекции. Всего библиотека насчитывала 264 ящика. По одной из оценок, «эти книги помимо военной и библиографической ценности имеют громадное культурное значение, являясь в будущем социалистическом государстве незаменимым пособием при изучении империализма и милитаризма».

Летом 1918 года библиотеку и музеи академии не вывезли из Екатеринбурга в Казань, как того требовали большевики, поскольку руководство академии заявило, что вывезти это ценное имущество в короткий срок не представляется возможным, и под этим предлогом оставило с имуществом часть сотрудников. После занятия Екатеринбурга белыми все перевезли в Томск.

Сложная работа по сохранению имущества не всегда находила должное понимание среди руководителей антибольшевистских сил. Так, критик академического начальства генерал-лейтенант В. В. Рычков с немалой долей ехидства писал в 1919 году в газете «Свободное слово»:

Хранение и перевозка коллекций требовали строгого учета и контроля. За время переездов возможности проверить вывезенное не было, к тому же часть имущества хранилась в закрытых ящиках, часть в футлярах, а часть – вообще без упаковки.

Г. В. Солдатов занимался приведением в порядок имущества геодезического кабинета, академического музея и Суворовской церкви. Генерал-лейтенант Г. Г. Христиани отвечал за музей академии, Милютинский музей, склад топографических инструментов и вещей, принадлежавших Суворовской церкви.

Имущество Суворовской церкви содержалось в 7 ящиках. Среди прочего там были сосуды, изготовленные из серебряных венков, возложенных на гроб Милютина. Были вывезены даже два колокола церкви. По данным на весну 1920 года, архив академии и Гражданской войны занимал 3 вагона, или 120 мест, библиотека – 10 вагонов, или 633 места, склад учебных пособий – 3 вагона, или 193 места, музеи и склад топографических карт – 3 вагона, или 300 мест, типография – 10 вагонов.

Академия традиционно являлась центром военно-научной мысли. Закреплению такого статуса способствовала подготовка в ее стенах диссертационных работ по различным военным вопросам. Приказом по Генеральному штабу от 20 апреля 1917 года желающие писать диссертации для зачисления на профессорские должности по кафедрам военного искусства, военной администрации, военной статистики и геодезии должны были в двухмесячный срок представить заявления. Однако, по предложению начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала А. И. Деникина, вопрос был отложен до демобилизации фронтовиков, поскольку тыловики могли в установленный годичный срок написать диссертацию, но их работы не были бы исчерпывающими, и такие профессора не имели бы авторитета в военной среде. Начальник Генерального штаба поддержал предложение Деникина. Начало срока написания диссертаций было установлено со дня окончания демобилизации. Тем не менее сбор заявлений шел, видимо, с начала года, и к 11 июля откликнулись 26 офицеров – участников войны.

Среди желающих был целый ряд преподавателей академии, в том числе подполковник А. Ф. Гущин, собиравшийся еще в феврале 1917 года писать диссертацию по военной статистике на тему «Исследование Туркестана в предположении войны на всем фронте Средней Азии». Но уже в июне его тема звучала так: «Военно-статистическое исследование западной пограничной полосы Европейской России с целью определения наиболее благоприятного для нас проведения границы». Полковник П. Ф. Рябиков в феврале 1917 года наметил диссертацию «Разведка в военное время (по опыту последней войны и войны 1904–1905 годов). Органы разведки, их значение и применение в работе штабов» на звание экстраординарного профессора. В июле того же года тема была несколько скорректирована и стала звучать как «Разведывательная служба в военное время (Задачи Генерального штаба). По опыту Великой всемирной войны и отчасти Русско-японской войны 1904–1905 гг.». В мае 1918 года в Петрограде вышла фундаментальная книга начальника академии Андогского «Встречный бой», в основе которой была его диссертация.

В академию как в крупный научно-образовательный центр обращались все заинтересованные в военно-научных знаниях. Так, генерал Р. Гайда в ноябре 1918 года обратился с просьбой прислать лектора и руководителя тактическим образованием командиров батальонов. Для этого больше всего подходили генералы М. А. Иностранцев и П. Ф. Рябиков как бывшие руководители в Офицерской стрелковой школе. Гайда предлагал командировать лекторов на три недели с вознаграждением и полным обеспечением. Андогский 20 ноября телеграфировал в этой связи А. Т. Антоновичу: «По обстоятельствам обстановки необходимо быть внимательным к просьбе Гайды, тем более что академия бездействует». Но в академии оставались лишь профессора или заслуженные профессора либо преподаватели, писавшие диссертации. В итоге Гайде было отказано.

С пребыванием в Томске связана наиболее плодотворная научная и учебная работа академии в годы Гражданской войны. Заметной была издательская деятельность академии, являвшейся единственным производителем и поставщиком военной литературы для армии на Востоке России. Широкие возможности в этом отношении давало наличие у академии собственной типографии. В 1919 году было намечено издать книги: П. Ф. Рябикова «Разведывательная служба в мирное и военное время» в двух частях (1‑я – 1000 экземпляров, 2‑я – 3000 экземпляров), М. А. Иностранцева «Германский империализм и пангерманизм как основные причины Великой всемирной войны 1914–1918» (1000 экземпляров), «Мосты и переправы» в двух частях (1000 экземпляров), «Лагерные и бивачные постройки» (1000 экземпляров), «Подрывное дело» (1100 экземпляров), «Полевое телеграфное дело» (300 экземпляров), работу Г. Г. Христиани «Главнейшие вопросы международной политики и мирового хозяйства» (300 экземпляров), первый том воспоминаний Д. А. Милютина (1000 экземпляров).

На заседании конференции 28 сентября 1918 года были утверждены темы диссертаций преподавателей на профессорские звания: «Разведывательная служба в военное время» (по опыту Русско-японской и Первой мировой войн) П. Ф. Рябикова; «Мартовская операция у озера Нарочь в 1916 г. и ее значение в эволюции взглядов русской армии на прорыв укрепленного фронта» И. И. Смелова; «Эволюция военной системы и военного искусства революционных армий по опыту войн Франции с 1792 по 1795 г.» П. Г. Осипова. 22 марта 1919 года конференцией была утверждена тема диссертации полковника А. Д. Сыромятникова «Выжидательный бой».

Наконец, 6 мая 1919 года в Томске в Доме науки генералом П. Ф. Рябиковым была защищена диссертация «Разведывательная служба в мирное и военное время» на звание экстраординарного профессора академии. Им же в двух частях была выпущена книга с аналогичным названием.

В своей речи Рябиков обрисовал значение разведки в истории и современности и заключил выступление следующими словами:

Постановление об издании книги Рябикова секретным порядком при тираже 1000 экземпляров конференция вынесла еще 18 февраля 1919 года. Издание проходило не без затруднений. Однако эта работа на долгие годы стала важнейшим трудом по теории и технике разведывательной деятельности. Широко востребована она была и в белой Сибири.

Н. И. Коханов в Томске издал работу «Полевая фортификация». А. Д. Сыромятников – свой труд «Наступление и оборона в условиях позиционной войны». М. А. Иностранцев – работу «Операция 2‑й Западной армии». Также вышла книга профессора Г. М. Иосифова «Война и проблема вечного мира».

Продолжали активную работу старейшие профессора Б. М. Колюбакин и Г. Г. Христиани. Первый в 1916 году в Петрограде выпустил труд «Пушкин в Малой Азии», на следующий год увидела свет работа «На Малоазиатском театре всемирной войны 1914–1916 гг.». В Томске в 1919 году были изданы лекции Колюбакина «Организация войск», учебник по тактике под его редакцией, а также 1‑й выпуск его «Истории военного искусства». В 1922 году во Владивостоке Колюбакин выпустил книгу «Кай Юлий Цезарь».

Г. Г. Христиани в 1919 году издал свои «Главнейшие вопросы международной политики и мирового хозяйства». Кроме того, ему принадлежит заслуга первого издания воспоминаний военного министра графа Д. А. Милютина. На этом проекте следует остановиться подробнее.

Вопрос сохранности архива Милютина вызывал беспокойство уже осенью 1917 года. Дочь фельдмаршала Ольга Дмитриевна писала тогда начальнику академии:

Ныне архив Милютина действительно хранится в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки – преемнике Румянцевского музея. Тогда же академия оставила архив у себя и отправилась вместе с ним в полное опасностей путешествие по всей стране.

Право издавать свои воспоминания Милютин по завещанию передал академии. Об этом не забывали даже во время Гражданской войны. Начальник академии генерал Андогский заявил на заседании конференции 29 октября 1918 года:

Отметим, что Христиани возглавлял в академии кафедру военной статистики, основанную самим Милютиным.

В ноябре 1918 года на заседании конференции академии в Томске уже говорилось о начале набора воспоминаний для подготовки их к печати. Однако издатели сразу столкнулись со сложностями. Планомерной работе мешала Гражданская война и неоднократные эвакуации. Тем не менее надо отдать должное преподавателям академии, которые занимались не только решением бытовых вопросов, но находили время и силы для ведения научной работы. Книга была издана под редакцией Христиани небольшим тиражом в Томске в 1919 году и охватывала воспоминания с 1816 года по начало 1840‑х годов. Том включал в себя три книги воспоминаний объемом 435 страниц с чертежами и картами.

Предоставим слово первому публикатору наследия Милютина генералу Христиани. В приказе по академии от 3 июля 1919 году он, тогда являвшийся временно исполняющим должность ее начальника, отметил:

В выпущенное издание, несмотря на трудности, были включены схемы и карты. Интересно, что в советское время попытки публикации наследия Милютина предпринимались неоднократно, но только в наши дни мемуары Милютина и его дневник были полностью изданы под редакцией профессора исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова Л. Г. Захаровой. Книга Христиани предвосхитила это издание на 80–90 лет. Факт первой публикации воспоминаний Милютина именно офицерами-генштабистами в чрезвычайных условиях Гражданской войны свидетельствует о высочайшем научном и интеллектуальном потенциале академических профессоров, самоотверженно занимавшихся этой работой.

Подготовленный сотрудниками академии труд ныне является библиографической редкостью (в 1979 году он был перепечатан в США). В 1920 году Христиани продолжал работу над изданием воспоминаний Милютина. В предисловии к изданию первого тома он отметил, что его публикаторские планы значительно шире: предполагалось выпустить воспоминания и дневник Милютина, а после опубликовать и весь его архив, что не сделано до сих пор, а в условиях Гражданской войны было просто немыслимо.

Примером бережного отношения к библиотечному имуществу служит переписка по поводу предоставления заинтересованным лицам и учреждениям изданий академии. В январе 1919 года Главный штаб в Омске затребовал из академии два экземпляра списка Генерального штаба на 1917 год. В академии имелся лишь один экземпляр списка. Поначалу Главному штабу было отказано, но затем, в марте 1919 года, список туда все же отправили. Весной 1919 года помощник начальника Главного штаба полковник Г. И. Клерже затребовал из библиотеки академии газету «Русский инвалид» и журнал «Военный сборник» за военные годы. 8 мая 1919 года Б. М. Колюбакин телеграфировал ему:

В итоге 12 мая Главный штаб отозвал свою просьбу. Подход, практиковавшийся академией в целях сбережения культурного наследия, представляется оправданным. В то же время библиотека, когда это было возможно, охотно делилась своими книгами. В частности, некоторые издания были переданы библиотеке Томского университета. Но получить книги, выданные на руки читателям, бывало порой непросто. Например, на руках у читателя оказалась «Естественная история» Ж.‑Л. Л. Бюффона издания 1787 года, хотя обычно редкие книги на руки не выдавались. К счастью, издание удалось получить назад. В октябре 1919 года перед эвакуацией академии из Томска в газете «Сибирская жизнь» планировали даже напечатать объявление о необходимости сдачи книг.

В период Гражданской войны академия продолжала пополнять библиотечное собрание. Только за период от эвакуации из Петрограда до 1919 года библиотека получила 168 наименований книг, многие из которых были подарены авторами, а часть приобретена. Кроме того, академия выписывала газеты «Русская армия», «Военные ведомости», «Правительственный вестник», «Народная газета», «Отечественные ведомости», «Голос Сибири». Шел сбор материалов по истории Первой мировой войны, революции и Гражданской войны. В январе 1919 года представители академии обратились в Американское бюро печати с просьбой присылать все свои издания, «не стесняясь стоимостью расходов, каковые будут высланы по представлении счета».

Свои книжные собрания библиотеке предлагали и частные лица. Например, отставной генерал-майор И. В. Ржевусский из Никольска-Уссурийского в сентябре 1919 года хотел продать свою библиотеку, которую собирал как библиофил. Академия заинтересовалась предложением, но, как оказалось, Ржевусский предлагал лишь 17 книг, которые библиотеке не требовались.

Даже на Дальнем Востоке академия продолжала приобретать литературу. Также на хранение поступали разнообразные документы – боевые расписания, сводки сведений о противнике, секретные сведения об иностранных государствах, «Указания по разведывательной службе в штабах и в частях войск» и прочие материалы. На Дальнем Востоке продолжалась и научная работа. Во всяком случае, А. П. Слижиков, по данным на март 1921 года, планировал издание пяти научных трудов по истории Первой мировой войны, планы подготовки работ по этой же теме вынашивали профессора Б. М. Колюбакин, А. И. Медведев и Г. Г. Христиани.

Значительная часть деятельности академической библиотеки была связана с ответами на различные запросы и подготовкой справок. Академия обеспечивала Ставку и штабы необходимыми справочными материалами и документами. В ноябре 1918 года штаб Уральской группы просил выслать за плату 10 экземпляров записок Андогского по службе Генерального штаба. Была выслана книга «Служба Генерального штаба» Н. Н. Головина. Ставка тогда же просила прислать учебные пособия для открывавшейся во Владивостоке Инструкторской школы А. Нокса. Поступали запросы и от частных лиц. Например, большой энтузиаст военной науки капитан Н. В. Колесников в декабре 1918 года хотел ознакомиться с подшивкой «Известий Императорской Николаевской военной академии».

Получить доступ к академической библиотеке пытались отдельные военно-учебные заведения. Так, в декабре 1918 года администрация офицерских повторительных курсов инженерных и железнодорожных войск просила разрешить пользоваться библиотекой своим слушателям. Академия ответила, что книги могут выдаваться только офицерам постоянного состава, то есть преподавателям. Аналогичный ответ был дан и инструкторской школе младших офицеров пехоты. Учебники просили у академии представители офицерских кавалерийских курсов чехословацкой армии и командование формировавшейся конной бригады. Руководство академии в декабре 1918 года считало, что можно предоставлять доступ к библиотеке посторонним, но не в ущерб своим слушателям.

В июне 1919 года Ставкой были запрошены высочайшие приказы и приказы по армии и флоту за 1917 год. В июле управление 1‑го генерал-квартирмейстера затребовало Свод военных постановлений и высочайшие приказы за период Первой мировой войны (с возвратом). Органы центрального военного управления направляли в библиотеку академии различные запросы и задания. Например, требовалось предоставить данные о результатах Первой мировой войны и трофеях русской армии, для британского генерала А. Нокса требовались уставы, которые могли бы помочь в вопросе ведения войны с большевиками, были затребованы описания Казанского, Иркутского, Туркестанского, Омского и Московского военных округов, для лейтенанта С. Ц. Гедройца требовалось подобрать вторые экземпляры книг для отдела внешкольного образования (для этого служащие академии должны были вскрыть 400 ящиков с 40 тысячами книг), помощь литературой по подготовке офицеров запрашивалась для Екатеринбургских и Томских офицерских курсов, инженерной школы, комитета помощи армии. Много книг летом 1919 года академия отправляла в отдел внешкольного образования войск.

Получала библиотека и задания пересмотреть и переиздать уставы и наставления: наставление для ведения боя пехотой (10 тысяч экземпляров), наставление для действия пехоты в бою (20 тысяч экземпляров), полевой устав (20 тысяч экземпляров), строевой пехотный устав (20 тысяч экземпляров), сведения по войсковому инженерному делу для унтер-офицеров пехоты (20 тысяч экземпляров).

Типография академии должна была ежедневно печатать телеграммы осведомительного отдела штаба Верховного главнокомандующего тиражом по 3 тысячи экземпляров, приказы начальника гарнизона и уполномоченного командующего войсками Омского военного округа по охранению государственного порядка и общественного спокойствия в городе Томске и Томском военном районе по 600 и 1500 экземпляров соответственно.

Академия считалась богатым по меркам Гражданской войны в Сибири и весьма обеспеченным инвентарем учреждением. В этой связи поток различных просьб был нескончаем. Просили даже компасы для учебных целей. В апреле 1919 года академия выделила инструкторской школе младших офицеров в Томске по просьбе ее начальника 70 исправных компасов, назад же в следующем месяце многие были получены в сломанном виде. Поэтому, когда с аналогичной просьбой в академию обратились представители Томских пехотных военно-училищных курсов, просившие компасы и планшеты, им было отказано. 20 мая руководивший тогда академией Б. М. Колюбакин писал начальнику Главного штаба: «Сама академия из‑за отсутствия исправных инструментов может оказаться в критическом положении». В итоге инвентарь все же был выдан под гарантию возврата в исправном виде.

К началу учебного процесса в академии после весны 1919 года готовилось открытие отделов библиотеки «История военного искусства», «Военная география и статистика», «Политическая история, философия и психология», систематизировались уставы русской и иностранных армий, материалы для истории Великой всемирной войны 1914–1918 годов, карты, планы, схемы, атласы. Для этого необходимо было составить картотеку и издать каталог. Из более отдаленных планов намечались выпуск воспоминаний Д. А. Милютина в 20 томах, издание каталога библиотеки графа П. Д. Киселева, полученной Милютиным по наследству. Библиотека спешно развертывала работу с 16 июля 1919 года в отведенных четырех классах Политехнического училища[23], где она находилась и прежде.

В Томске вокруг библиотеки академии, а точнее помещения для нее, летом–осенью 1919 года разразился конфликт. В конце августа 1919 года библиотека академии была вынуждена освободить второй этаж Политехнического училища, где находилась почти год. На протяжении года директор училища Д. Н. Невский отказывал библиотеке буквально во всем. Из-за дефицита площадей конфликт с руководством училища приобрел затяжной характер. Уже в июле 1919 года планировался переезд библиотеки в Коммерческое училище. Вопрос обострился после того, как здание Политехнического училища постановлением особой комиссии от 16 сентября 1919 года было отведено для устройства военного госпиталя на 700–800 коек. К тому времени библиотека и типография занимали подвал и первый этаж училища. Предлагалось переместить библиотеку в специальное книгохранилище Томского университета, где был свободен целый этаж, а типографию – в помещение купца А. Ф. Второва, где имелась собственная электрическая подстанция.

Белое командование, во всяком случае его интеллектуальная элита, понимало, что имущество академии бесценно, и выступало против бездумных перемещений библиотеки из здания в здание. 21 сентября 1919 года главнокомандующий Восточным фронтом генерал-лейтенант М. К. Дитерихс телеграфировал командующему войсками Омского военного округа генерал-майору А. Ф. Матковскому с копией начальнику академии:

В условиях разрухи прекрасная академическая библиотека и склад учебных пособий были настоящей находкой для многих учебных заведений. Академия охотно делилась своими богатствами. Еще летом 1919 года книги, видимо, выдавались Челябинской офицерской школе. Перед эвакуацией из Томска в октябре 1919 года академия буквально раздавала запасы учебных пособий и книг различным военно-учебным заведениям: Екатеринбургской инструкторской школе, 1‑м Томским пехотным военно-училищным курсам, Офицерской инженерной школе – было роздано в общей сложности 3052 тома 22 наименований. В основном это были работы Л. Н. Гобято по артиллерии (7 наименований), Б. М. Колюбакина по военному искусству и артиллерии (3 наименования), А. П. Агапеева по железнодорожным войскам и тактике (2 наименования), А. К. Байова по истории военного искусства (8 наименований), труды по передвижению и безопасности войск. Некоторые издания получили частные лица. В ноябре 1919 года книги запросил профессор Покровский из Пермского университета. Несколько книг взял преподаватель 1‑х Томских пехотных училищных курсов полковник С. А. Граблевский. Раздавались те книги, которые имелись в большом количестве экземпляров. Однако академия не только раздавала книги, но и собирала их, причем в период эвакуации из Томска отправлять не сданные читателями книги предписывалось сразу по месту будущей дислокации – во Владивосток.

10 декабря 1919 года начальник академии Генштаба РККА, известный военный ученый, генштабист А. Е. Снесарев написал начальнику Всероссийского главного штаба:

В дело спасения библиотеки, несмотря на огромную занятость, незамедлительно включился председатель Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцкий, вообще неравнодушный ко всякому значимому вопросу военно-научной жизни того времени. Однако беспокойство Троцкого и Снесарева было преждевременным. Библиотеку белые благополучно вывезли во Владивосток. Из штаба 5‑й армии сообщили, что о библиотеке ничего не известно, а в Омске захвачена лишь часть топографического отдела белых.

Несколько эвакуаций (Петроград – Екатеринбург – Томск – Харбин – Владивосток) не могли пройти для академического имущества безболезненно. Генерал Христиани писал, что летом–осенью 1918 года при переездах академии «приходилось думать уже не о печатании „Воспоминаний“ и „Дневника“ графа Милютина, а о спасении их, о благополучной перевозке сначала в столицу Урала, а затем и в центр умственной жизни Сибири». Риск гибели бесценных собраний в переменчивой обстановке Гражданской войны был немалым. Тем не менее практически все удалось сохранить.

Академическое руководство сознавало огромную ответственность перед будущими поколениями за сохранение реликвий академии. Существовало и понимание того, какие из них являлись наиболее значимыми. Видимо, по этим причинам в 1922 году бесценные дневник и воспоминания Д. А. Милютина (20 книжек воспоминаний 1816–1873 годов и 12 книжек дневников 1873–1899 годов) для сохранности находились на квартире профессора Б. М. Колюбакина в железном сундуке.

В романе известного писателя и спортсмена Ю. П. Власова «Огненный крест» Андогский голословно обвинялся в продаже библиотеки академии японцам. Затем об этом стали писать и в научных работах. Попытаемся проследить предысторию возникновения этого мифа.

Советский мемуарист отмечал:

Лавры спасителей бесценной академической библиотеки примеряли на себя многие. В советских версиях этих событий можно встретить различных претендентов, но только не сотрудников академии, более других способствовавших сбережению академических сокровищ.

В комментариях В. Д. Вегмана к книге воспоминаний генерала В. Г. Болдырева, изданной в СССР в 1925 году, отмечено, что переговоры о продаже академической библиотеки японцам Андогский якобы вел во время своей поездки в Японию с согласия генерала Дитерихса и братьев Меркуловых и только приход советских войск сорвал эти планы. На роль спасителей академического имущества от передачи его японцам претендовали и владивостокские подпольщики. Очевидно, что версия о продаже намеренно распространялась для дискредитации белых. Получила она распространение и среди историков-эмигрантов.

В опубликованных документах о мнимой борьбе подпольщиков за сохранение академии речь идет о заключенных лагеря военнопленных на Русском острове, освобожденных офицерами 20 октября 1922 года. После этого они двое суток скрывались, а с 22 октября якобы приступили к организации охраны Русского острова. Тем не менее сомнительно, чтобы освобожденные первым делом бросились заниматься академической библиотекой, а не более насущными делами.

Спасение имущества академии от вывоза за границу ставят также в заслугу резиденту разведотдела штаба НРА ДВР во Владивостоке и заведующему осведомительным отделом Приморской областной организации РКП(б) 25-летнему Л. Я. Бурлакову, даже награжденному за это именными часами от РВС 5‑й армии, однако каковы конкретные заслуги Бурлакова в этом вопросе, сказать сложно. Уже 25 октября во Владивосток вошли части НРА ДВР, но еще 19 октября город частично перешел под контроль Центрального стачечного комитета рабочих и был охвачен беспорядками, а эвакуация белых началась 17 октября. За такой короткий период даже при всем желании академическое начальство не располагало ни временем, ни физической и технической возможностью вывезти академию со всем ее огромным имуществом с Русского острова за границу.

Если бы генерал Андогский мечтал продать академическое имущество иностранцам, он имел много времени, чтобы это сделать на протяжении 1920–1922 годов. Однако тогда он, напротив, заботился о сохранении и пополнении библиотеки. Трудно допустить мысль о том, чтобы начальник академии готовился продать национальное достояние страны иностранцам. Если что-то с японцами и обсуждалось, то вопрос о возможной эвакуации академии за границу, что не тождественно продаже библиотеки.

Ни в документах Андогского, ни в документах академического архива сведений о попытке продажи библиотеки японцам нет. Кроме того, вся деятельность академии и ее руководства свидетельствует о бережном и заботливом отношении к библиотеке, несмотря на тяжелые условия Гражданской войны и разруху. Так, в марте 1920 года представители академии ходатайствовали о включении библиотеки в число государственных книгохранилищ для высылки Книжной палатой печатных изданий. Включение академии в этот список решало множество проблем. Законом Временного правительства о печати от 27 апреля 1917 года была установлена обязательная передача в Книжную палату 7 экземпляров любых изданий, в 1919 году в белой Сибири это количество было увеличено до 9, так как два экземпляра предполагалось направлять в учрежденный тогда Институт исследования Сибири (его сотрудниками по выбору конференции состояли профессора Медведев и Христиани). Теперь академия рассчитывала на то, что один из этих двух экземпляров будет отправляться ей. Академическое руководство пыталось получить книги, предназначенные Книжной палатой для передачи Александровскому университету в Гельсингфорсе. Особую значимость представлял сбор изданий, выходивших с 1917 года, как наиболее редких. Предпринимались попытки получения книг и из других библиотек. Например, в июле 1922 года были получены сведения о том, что намечена продажа японцам библиотеки общества «ОЗО» под председательством генерал-лейтенанта М. К. Самойлова. В этой библиотеке были секретные издания, которые академия хотела изъять. Все эти факты убедительно свидетельствуют о том, что академия стремилась собирать и сохранять книги для своей страны, а не для продажи интервентам.

Библиотека академии пополнялась и в период пребывания ее на Русском острове, получая книги и журналы. Более того, она вносила посильный вклад в развитие науки и культуры восточной окраины России. Владивостокскому политехническому институту были переданы в дар топографические модели.

Начальник академии лично занимался сбором книг для библиотеки. 10 июля 1922 года Андогский писал генерал-майору Н. М. Щербакову о том, что академия не имеет средств на покупку книг по Первой мировой войне и революции, и просил выслать их бесплатно от издательства «Русское дело», которым руководил Щербаков. Андогский отмечал:

Начальник академии отмечал мизерность тиражей книг периода Гражданской войны и указывал на риск полной утраты редких изданий. По вопросам получения литературы академия также вела переписку с русским эмигрантским издательством «Слово», находившимся в Германии. Академия выписывала и периодические издания, например журнал «Воин». В настоящее время книги из библиотеки академии хранятся в Российской государственной библиотеке в Москве.

Некоторые книги академической библиотеки, имевшиеся во многих экземплярах, передавались в дар библиотеке Государственного дальневосточного университета. В частности, был подарен курс международной политики и мирового хозяйства, составленный профессором Христиани, а также опубликованные им воспоминания Милютина. Кроме того, воспоминания рассылались в Сибирский и Хабаровский кадетские корпуса и в пехотное военное училище имени генерала Корнилова. Труды сотрудников академии в 1922 году были подарены китайскому маршалу Чжан Цзолиню в благодарность за дружественное расположение к правительству Приморья. Среди подарков было и новаторское исследование в области военной разведки, подготовленное в 1919 году профессором П. Ф. Рябиковым. Популярные издания расходились быстро. К ноябрю 1921 года в академии уже не осталось экземпляров первой части книги Рябикова.

Академия старалась помогать книгами всем, кто в них нуждался. Например, генерал Н. Н. Головин прислал запрос из Парижа с просьбой выслать ему по экземпляру его книг из библиотеки академии, так как собственные книги Головина остались в России. Летом 1922 года академия выслала Головину его труды, чем, несомненно, способствовала более плодотворной научной работе генерала в эмиграции.

Помимо сбора книг академия собирала исторические материалы. Среди них были, например, стенограммы заседаний дальневосточного народного собрания и другие документы. В сентябре 1922 года представители академии пытались получить картину «Бой на р. Ялу», принадлежавшую 36‑му Сибирскому стрелковому полку, но оказавшуюся в частных руках. Сотрудники академии не оставляли без внимания даже вопросы реставрации. Так, в июле 1921 года обсуждалось восстановление огромной по размеру (3,5 × 2 м) картины кавалерийского сражения художника Шарля Верне.

При реэвакуации академии в Европейскую Россию по окончании Гражданской войны была проведена проверка имущества. По данным на 9 ноября 1922 года, в библиотеке насчитывалось около 160 тысяч томов и на складе учебных пособий – 25 тысяч, всего 185 тысяч томов. Шкафы имелись на 55 тысяч книг, общая площадь библиотечных помещений составляла 400 квадратных саженей (1820 квадратных метров), вес книг – 6000 пудов (более 98 тонн).

Вопрос отношения к ценнейшим собраниям академии и их судьбе приобрел и для красных, и для белых политический оттенок. Недоброжелатели Андогского в среде эмиграции активно использовали нежелание генерала вывозить академию и ее ценности за границу в целях его компрометации как сторонника большевиков. Большевики же, в свою очередь, обвиняли Андогского в стремлении вывезти все за рубеж или продать японцам. На самом деле имущество академии было столь значительно, что вывезти его было непросто, даже если бы начальник академии этого желал, тем более что оно находилось на острове.

Фактом остается лишь то, что бесценное имущество академии в результате Гражданской войны осталось в России и бережно сохраняется в различных архивах, музеях и библиотеках нашей страны. Думается, мы должны быть благодарны самоотверженным сотрудникам академии, которые, несмотря на перипетии Гражданской войны, сумели сохранить наследие выдающихся русских военных деятелей для будущих поколений.