"Чтоб тебе жить в эпоху перемен" - широко разрекламированное китайское проклятие.
Но по-моему, эта эпоха не кончается никогда. Уходит одна - наступает другая.
Последняя эпоха перемен началась пять лет назад, с гибелью Совета.
Ухнула в пропасть, вместе с подарком Князя, моя надежда вновь сделаться человеком. Это событие ввергло меня в депрессию, заставило пуститься во все тяжкие и вообще забыть, кто я такой.
Помогла девочка Маша: заставила посмотреть старый детский фильм, в котором робот хочет стать настоящим мальчиком. Как ни странно, самый лучший совет звучит очень просто: хочешь быть человеком - будь им.
Лично мне помогло...
Маша за эти пять лет стала вполне себе взрослой и самостоятельной - на мой взгляд, даже чересчур.
А вообще, у нас всё по-старому: воюем с монстрами, не забывая, что самый страшный находится внутри.
Тварь появилась неожиданно. И сразу прыгнула, выставив длинные когти, целя мне в горло.
Тяжелое мохнатое тело бросилось между мной и тварью, снесло её в бок, как фантик — я как раз успела выхватить обрез.
Ду-дух, ду-дух, выстрелы грохнули почти одновременно, заряд крупной соли ударил в цель не хуже, чем дробь, тварь взвизгнула, подскочила до потолка и с деревянным грохотом обрушилась на пол.
— Всё, — рыкнул Рамзес. — Ты её уделала.
Кивнув, я безбоязненно подошла к твари и ткнула её носком ботинка.
Мёртвая, она походила на джутовый мешок, набитый деревянными вешалками. Ни глаз, ни пасти, лишь длинные худые лапы с громадными чёрными когтями.
Чёрными они были не от природы — грязь запеклась на них толстым слоем. Там были частички кожи, мелкие обломки костей, и конечно же, кровь. Отличная среда для размножения бактерий.
Одна царапина, и сепсис обеспечен, а вместе с ним — почти стопроцентное превращение вот в такую же тварь, три или четыре недели спустя.
Как это происходит — мы ещё не в курсе.
Сашхен говорит, раньше такого не было. Раньше гули были просто падальщиками, обитателями кладбищ, они никогда не тырились по подвалам, и уж тем более, ни за какие коврижки не полезли бы на крышу.
Мутация. Неизвестный природе феномен. Аномалия.
Я ещё раз потыкала в тварь ботинком.
Хорошие у меня ботинки. С армированной пяткой, с усиленным стальной пластиной мыском и с гвоздями в форме креста, забитыми в подошву.
Я в Бога не верю.
Но отец Прохор говорит, что это не важно. Главное, чтобы Он верил в меня.
— Ну что, идём? — я посмотрела на Рамзеса.
Тот вразвалочку подошел к двери, высунул морду, потянул носом…
— Чисто, — повернув лобастую голову, пёс моргнул. — Можно выходить. Только я её не потащу, — по его спине, по густой, в рыжих и чёрных пятнах шерсти, прошла судорога.
Вздохнув, я вытащила из рюкзака пластиковый пакет на замке, набросила на тварь, с усилием — тяжелая, зараза — перевернула, застегнула молнию…
Как я её поволоку?.. На спине — поясница отвалится, волоком — прохожие удивляться станут: что это тащит столь миниатюрная девочка? Ещё помощь предложат, не дай бог. У нас в Питере граждане отзывчивые, за ними не заржавеет.
Я искательно посмотрела на Рамзеса.
— Может, поможешь? Последний разик, честно-честно.
Пёс фыркнул, сморщив нос.
— Я потом неделю вонять буду. Ави в дом не пустит.
— Да ладно тебе, ты в дом и так не заходишь, живёшь себе в будке.
— Вот именно, — Рамзес переступил с лапы на лапу. — Подстилка так провоняет, что выбрасывать придётся. А мне жалко.
— Я тебя в салон отведу, — пообещав, я тут же пожалела: собачий парикмахер стоит дороже, чем человеческий, а у меня до конца месяца голяк. Но слово не воробей, — как говорит Алекс.
Из кармана куртки выбрался заспанный Терентий, зевнул, показав два ряда острых, как иголки, зубок, и вскарабкался мне на плечо.
— Утро близко, — заметил мыш, цепляясь коготками за моё ухо.
Я умоляюще посмотрела на пса.
— Ладно, сдался Рамзес. — Грузи мешок.
— Ура! — поднатужившись, я взвалила тварь ему на спину, уравновесила, а потом широко распахнула чердачную дверь, чтобы псу было удобнее выбраться.
Лунный свет лежал на скатах крыши толстыми ломтями, и только рядом с трубой притаилась густая чернильная тень.
И такая же тень вдруг прянула сверху, прорезав в лунном свете глубокий чёрный каньон.
— Да чтоб тебя.
Ругалась я тихо, сквозь зубы. Но он всё равно услышал.
Тень подвинулась, повернулась в профиль, в свет попал длинный серебряный хвост…
— Утречко, Сашхен. Как сам?
Между нами было метров десять замусоренного окурками и пластиковыми бутылками пространства, но вдруг стригой оказался рядом. Казалось, он не сделал ни единого движения, даже ресницы не дрогнули. Миг — и он уже почти вплотную.
Позвоночник продрало холодным электрическим током — как всегда, когда Сашхен рядом.
— Потрудитесь объяснить, мадемуазель, что вы здесь делаете, — ледяным тоном попросил он. Я поморщилась: если Сашхен «включил» наставника — значит, дела плохи.
Но сдаваться без боя я не намерена.
— А ничего. Собачку вот выгуливаю. Правда, Рамзес?
Пёс посмотрел на меня укоризненно.
Да, глупость сморозила. Ну какой нормальный человек выкатится на улицу в четыре утра?..
— На крыше девятиэтажки? — ледяным тоном уточнил Сашхен.
— Ну да, — я честно похлопала ресницами. — Тут воздух свежее.
— А что у Рамзеса на спине?
— Бутерброды. Ну знаешь, заодно и позавтракаем…
Сашхен устало присел на корточки и сделал «рука-лицо». В его исполнении это означало: — Я знаю, что ты врёшь, и знаю, что ты об этом знаешь.
Ну и что? Сдаваться не буду.
— Ты помнишь, что ты мне обещала, Звезда моя?
Я фыркнула.
— Звездой меня имеет право звать только Алекс.
— Он всех девушек так зовёт, забыла?
Точняк. Вечно он забывает женские имена, вот и зовёт всех одинаково — чтобы не ошибиться. Но это ничего не меняет.
Рамзес коротко рыкнул и переступил с лапы на лапу.
Намекает: разговор затянулся, а у него на спине груз…
Вздохнув тяжело, словно несёт на плечах всю мировую скорбь, Сашхен поднялся и снял тварь с Рамзеса. Стригой держал мешок одной рукой, на отлёте, будто боялся запачкаться.
— Я её хорошо упаковала, — обиженно буркнула я.
Упс… Вот и прокололась. Ну и ладно, он всё равно уже знает.
— Идём, Горе моё, — небрежно помахивая тварью, словно это авоська с апельсинами, другой рукой Сашхен ухватил меня за плечо и твёрдо направил к пожарной лестнице. — Так что ты мне обещала?..
Хватка на плече стала жестче.
Нет, ничего такого: Сашхен никогда бы не причинил мне боли. Скорее, это было предупреждение. Что он будет очень РАЗОЧАРОВАН, если услышит не то, что хочет.
— Я обещала не охотиться в одиночку.
И я его выполнила — до последней буквы. Со мной ведь были Рамзес и Терентий.
— А по-моему, обещание звучало не так, — голос его сделался сладким. Как лезвие метательного ножа, которое окунули в мёд. Я промолчала. А чего?.. Он и сам прекрасно справляется. — Ты обещала, что НЕ БУДЕШЬ охотиться вообще. В принципе.
Я фыркнула. По-моему, всё очевидно: НЕЛЬЗЯ брать с человека невыполнимого обещания, а потом ждать, что он его выполнит, а?
— А вы, сударь, — Сашхен обратил укоризненный взор на Рамзеса. — От Вас я такой авантюры не ожидал.
Пёс тоже промолчал. Он сосредоточенно пыхтел, переставляя тяжелые лапы по ступенькам. Ступеньки была тонкие, из арматурного прута. Рамзес терпеть не мог спускаться по пожарным лестницам.
Вот если б Сашхен не заявился, мы бы спустились, как все люди — на лифте. Мы были бы пучком… Оттащили бы тварь в лабораторию к Чародею, он бы отсыпал нам законный гонорар — и все в шоколаде!
Так нет, же. Принесла нелёгкая. Корячься теперь на этих железках все девять этажей. И всё бы ничего, если б пришлось подниматься. Но спуск для Рамзеса — это адский ад, у него и так суставы ни к чёрту. Ну, по крайней мере, он на это всё время жалуется…
— До морковкиной задницы спускаться будем, — я укоризненно посмотрела на Сашхена.
— До заговенья, — автоматически поправил тот. — Говорят: до Морковкиного заговенья. И вообще: вы знаете протокол, мадемуазель.
Я вздохнула.
Протокол гласил, что мне ни в коем случае нельзя попадаться на глаза гражданам города Питера. Ну, в смысле, как обычной девочке Маше — пожалуйста, сколько угодно. А вот, как Маше — охотнице на монстров…
— Ночь на дворе, — пояснила я свою позицию. — В доме все спят без задних лапок. Если б кто не спал, я бы знала.
— Правила надо выполнять, — наставительно изрёк Сашхен. Но глядя, как мучительно ковыляет вниз Рамзес, закатил глаза, спустился на три ступеньки, подхватил пса свободной рукой, и… легко и изящно спланировал на землю, под ветви старого ясеня. А потом вновь поднялся ко мне — и завис, как немой укор совести.
Видать, на тебя самого правила не распространяются, — буркнула я себе под нос, осторожно спускаясь по лестнице.
Меня-то слевитировать вниз никто не предложил…
— Просто ты ещё не научилась их выполнять, — он парил рядом, руки в карманах чёрных джинс, рукава до локтя закатаны, и на запястьях видны свежие шрамы… — Сначала строим дом, затем красим.
— Что, кому-то супчика на раздаче не хватило? — я небрежно зыркнула на его запястья. Сашхен отшатнулся — это выглядело так, словно его отнесло порывом ветра.
И пришла его очередь благородно молчать… Потому что я ТОЖЕ знаю, что он знает, что я знаю.
Он лечит людей. Находит безнадёжных, от которых отказались уже все, и врачи и знахари, и даёт им хлебнуть своей стригойской крови. Крови Владыки.
Они выздоравливают, и тогда он «сбрасывает» метку — теперь Сашхен это делает на «раз», одним движением брови.
Говорю «теперь», потому что тогда, пять лет назад, он первым освободился от метки, которая связала их с Алексом. Ну в смысле, освободился, не убив при этом «вторую половину». Раньше никто так не умел.
Дядя Гоплит сказал, это беспрецедентный случай.
Ну, а теперь Сашхен разбрасывает метки направо и налево, как сеятель. А потом собирает.
Как у дяди Эклезиаста: время разбрасывать камни и время собирать камни… Шучу. Никакого дяди с таким именем у меня нет — во всяком случае, живого. Просто я книжки люблю читать. Утерянное искусство, по словам того же Алекса. В нынешние времена все любят мемасики с котиками, а не книжки — так он говорит.
Но тут я не согласна: нет ничего лучше для поднятия настроения, чем посмотреть на котиков. Я бы и себе парочку завела, когда б не Рамзес.
Вот просто вдумайтесь: он считает котиков ВКУСНЫМИ.
Ага. И я об том же.
— Тварь к Чародею отнести хотела? — небрежно, будто так и надо, спросил Сашхен, когда я спрыгнула с последней ступеньки на землю. Спрыгнула, ушла в перекат, встала на ноги и отряхнула руки — до земли метра два было, не меньше. И так же небрежно, как он, ответила:
— Если по правилам — то нет.
По правилам я должна оттащить тварь к дяде Славе в крематорий, предать огню и развеять по ветру.
Понятия не имею, почему Чародей был против правил. Ботанил он не по детски, имел свою лабу на Черниговской, в здании ветеринарки, и тихо-мирно занимался исследованием природы и физиологии Тварей.
Твари, правда, иногда отказывались служить науке, оживали и учиняли разгром в самом институте и на близлежащих улицах. Но это так, пустяки, дело житейское. Чародею почти всегда удавалось списать оживших тварей на бесчеловечные эксперименты над животными и его прощали.
Сам он на охоту никогда не ходит. Но очень хорошо платит охотникам — не знаю, где берёт деньги, но на карту они поступают регулярно, успевай таскать Тварей, или вообще любую нежить — Чародей всё препарирует, без разбору.
Иногда я развлекаю себя такими мыслями: сколько бы Чародей отвалил за живую тушку Владыки — условно живую, надо понимать. Думаю, чтобы препарировать Сашхена, он продал бы не только родной универ, но и последние штаны и саму лабу. Только скальпель бы оставил, одноразовый.
Так вот: почему Чародей по протоколу вне закона — я не знаю, по-моему, очень полезный в хозяйстве чувачок. Это он придумал, что Тварей можно гасить хлоркой: зарядил водяной пистолет доместосом — и айда на баррикады. Про соль я уже вообще молчу… Но Алекс его не любит. И Котов его не любит, хотя и не гонит — хотя мог бы, я-то знаю.
Всё то время, что я размышляла о природе взаимоотношений Чародея и Охотников, мы с Сашхеном стояли рядом, глядя на мешок с дохлой Тварью как бы равнодушно, но в то же время оценивающе.
— Что, деньги очень нужны? — наконец спросил Сашхен.
Я тут же набычилась. Если он думает, что я хожу на охоту только ради заработка, то плохо он меня знает. А это вдвойне обидно, потому что мы с Сашхеном, как Бэтмен и Робин, и по идее, должны знать друг друга вдоль и поперёк. Вот я например, знаю его, как облупленного. И всегда чувствую: когда ему хорошо, а когда у него такая ломка, что готов в собственную руку впиться.
Как всегда неожиданно, к глазам подступили слёзы. Гормончики. Пубертатный период, туды его в качель.
Не хватало ещё, чтобы Сашхен заметил.
— Ничего мне не нужно, — тщательно следя, чтобы голос не дрогнул, я отвернулась. — Пошли, Рамзес. Скоро Ави проснётся. Опять надуется, если нас дома не лежит.
Гордо задрав подбородок и стараясь не смотреть на Сашхена, я пошла к дороге. Далековато до дома, пешком-то. Но ничего, пробежимся. Дядя Гоплит сказал, что Рамзес слишком «загруженный». Это он так деликатно намекнул, что он толстый, как колобок, но кто я такая, чтобы запрещать собачке хорошо кушать?
— А салон? — собачка по своему обыкновению упёрлась, как молодой баран.
Я закусила губу. А ведь мы почти ушли…
И Сашхен просто НЕ МОГ заметь предательских слезинок, честно-честно.
— Да ведь ты нёс её каких-то пару минут, — я повернулась к псу и умоляюще посмотрела ему в глаза. — От тебя и не пахнет ничем, кроме противоблошиных капель…
Упс. Это я зря сказала. Язык мой — враг мой.
Ну кто просил упоминать этих чёртовых блох? Рамзес подхватил их на той неделе, когда мы в одном из подвалов охотились на Чебурынду. Сразу и не заметил, а когда стал чухмариться — так расстроился, словно его за отправлением надобностей застукали, в городском саду…
Заставил меня купить эти самые капли на холку, и клятву дать, что язык отсохнет, если проболтаюсь о блохах.
Проболталась.
Теперь он ТОЧНО не зайдёт в дом, пока не искупается в семи водах, восьми киселях и в розовой воде впридачу.
По-моему, Рамзес тайно влюблён в Ави — то есть, Аврору Францевну, мою приёмную мамочку.
Ничего личного. Но когда Я прошу его понести немножко Тварь на спине — торгуется, как узбек на рынке. А стоит Ави попросить принести её сигареты — кидается так, что только ковёр из-под лап летит.
Несправедливо, а?..
— Идём, Горе моё, — всё так же небрежно держа Тварь, Сашхен положил руку мне на плечо и повернул в сторону двора. Там, небрежно прислонившись к поребрику, высился Хам, чёрный, как Обелиск, и такой же загадочный. — Отвезём тварь к Чародею. Пускай запустит в неё свои электроды…
— Ура.
Стараясь, чтобы в голос не прорвалось слишком много счастья, я припустила к Хаму.
То, что Сашхен согласился, означает, что он не будет ругать меня за охоту. И Алексу не сдаст — хотя это и так очевидно, с Алекса взятки гладки. Скажет: сами виноваты, штабс-капитан, распустили личный состав… Так что, Алексу Сашхен по-любому ничего не скажет. И тварь по этой же причине отдаст Чародею, а не отнесёт в крематорий: у дяди Славы и учёт и запись, а Чародей действует анонимно.
Но самое главное: он не будет меня ругать.
Не люблю я этого. Сразу такое чувство, что мне опять восемь, и что все вокруг большие, одна я, как дура, маленькая…
Эх, жалко Мишка не дожил до нынешних времён. Наверняка он бы согласился стать моим напарником! Мы бы вместе гасили Тварей, и прикрывали друг другу спину, как настоящие друзья.
Как всегда, при воспоминании о Мишке стало грустно.
Моя вина. Мой крест. Никогда себе не прощу…
— Что пригорюнилась, Марья-краса?
Хлопнув дверью багажника, где упокоилась Тварь, и подсадив на высокую ступеньку Рамзеса, Сашхен устроился на водительском месте. А потом испытующе посмотрел на меня.
— Сам ты… Королевич Елисей.
В глубине души я млела, когда Сашхен обращался ко мне вот так, запросто, давал милые прозвища и вообще был милым.
Но никогда-никогда никому-никому в жизни в этом не признаюсь.
— Ладно, так зачем тебе всё-таки деньги?
Он тронул Хам, и тот послушно, как дрессированный рысак, оторвался от обочины и покатил к выезду из арки.
— Рамзеса в парикмахерскую отвести.
— А если серьёзно? — вот прицепился, фиг отлепишь… — Тебе же мама даёт достаточно. Насколько я знаю, Аврора вообще не считает, сколько ты берёшь.
— Да, но на карточке-то лимит.
— Резонно.
Мы помолчали.
Я пыталась устроиться так, чтобы обрез не давил в ребро, но ничего не получалось: какой бы он ни был короткий, я всё ещё была мелкой, и до размеров Шварца, чтобы держать винчестер одной рукой, дорасту не скоро…
— Что ты вошкаешься? — раздраженно вопросил Сашхен, и так крутанул руль, что мой обрез со стуком вывалился на пол.
Упс… Теперь он сразу поймёт, на что я потратила все деньги.
— Между прочим, я полгода копила, — предвосхищая вопрос, сказала я.
— На котлетах экономила, — наябедничал Рамзес.
Это его личная обида: котлеты всегда шли на благотворительные цели, то есть, в его ненасытную утробу…
Сашхен молчал. Напряжение в салоне копилось, как пар под крышкой чайника, и я не выдержала.
— А ты попробуй с моим весом мечом махать. Или шпагой — как советует Алекс. А какая, в задницу, шпага, если у Тварей шкура, как дублёная резина, об неё любое оружие ломается, как спичка. А с обрезом я хотя бы могу держаться на расстоянии…
— Да я что?.. Я ничего, — Сашхен вновь так крутанул руль, что стало ясно: он очень даже «чего». Просто в ПОЛНОМ шоке. — Я что хочу сказать: нахрена ты к дилерам попёрлась? Обрез самопальный, как он тебе ещё пальцы не отстрелил, вместе с головой?.. Вечером сходим в наш арсенал. Я сам тебе что-нибудь подберу. Заодно потренируешься.
Было уже совсем светло, когда я наконец добрался до клуба.
За стойкой хозяйничала Антигона. Я слегка стушевался, замедлил шаг…
Но она меня уже видела, поэтому пришлось расправить плечи, втянуть живот и проследовать к стойке пружинистой походкой настоящего гусара.
Антигона молча выставила на стойку серебряный термос, рядом разместила стакан с водкой, лимон и солонку. Всё, как всегда. На Западном фронте без перемен.
Усевшись на табурет, первым делом я свинтил крышку с термоса.
Когда первая, тягуче-пряная тёмная капля попала на язык, тело охватила непроизвольная дрожь. Внутренне сжавшись, я переждал судорогу и продолжил глотать. Зажмурившись, не обращая внимания на усиливающееся жжение в губах и подбородке — там, где кожи касалось серебро…
Отставив пустой термос, сразу, не переводя дыхания, я выцедил водку — мелкими глотками, как горячий чай. Бросил на язык ломтик лимона и запустив пальцы в солонку, отправил следом хорошую щепоть крупной морской соли.
Антигона всё это время стояла рядом, облокотившись о стойку, подперев щеку одной рукой и оттопырив круглый крепенький зад.
— Никогда не надоедает смотреть, как ты себя мучаешь, Шу.
— И тебе доброе утро.
— Утро добрым не бывает.
Вот так начинался наш каждый разговор. Слова могут быть другими, но смысл один и тот же: она меня презирает, я терплю.
Отвернувшись от стойки, я оглядел пустой зал. Вылизанные до блеска тиковые полы, круглые столики, уютные альковы с диванчиками…
Хорошо здесь. Спокойно.
С тех пор, как сгорел наш особняк, это место стало для меня домом. Я и жил здесь, на втором этаже клуба «Покойся с Миром».
Антигона выкупила пустырь на берегу Невы и к тому времени, как мы вернулись из Сочи, строители закончили лить фундамент.
— Вы же всегда хотели стать барменом, шеф, — ответила она на вполне резонный вопрос Алекса: нахрена козе баян? — Вот я и решила исполнить вашу мечту. Считайте, что я фея.
Идея Антигоны открыть клуб для сверхъестественных существ оказалась гениальной.
Агентство наше, «Петербургские Тайны», приказало долго жить, и хотя стоит на том же месте почти такой же особнячок, я даже мимо хожу с содроганием — всегда отворачиваюсь, чтобы не было так больно…
Предполагалось, что мы его вновь заселим — я, Алекс и девочки — но даже у шефа нервы оказались не настолько крепкими, и все мы дружно, не сговариваясь, переехали в «РИП».
На старом месте остались лишь арсенал, тир в подвале, да ещё склад. Туда захаживать приходилось — но с этим я свыкся.
А клуб, поначалу пустой и мрачный, постепенно заполнялся разношерстным народом и даже приносил прибыль — девчонки придумали выдавать его за косплейную зону, и всякий-разный люд мог находиться на территории невозбранно: в наше время никого уже не удивляли ни эльфы с острыми ушами и клингонскими батлетами, ни гоблины в половину человеческого роста, ни ведьмы с чёрными губами и в обвисших шляпах.
Толерантность, девиз нового времени, нам, сверхсуществам, пришлась как нельзя кстати. Никто теперь не имеет права ругать гномов, как вертикально ущербных. Никто не косится на оборотней: в «эти» дни они особенно чувствительны. И никто не обращает внимания на стригоев — как биологически неактивные, мы нуждаемся в особой защите.
Обрыдаться от умиления, как говорит моя ученица.
Ну да. Маша. Ей недавно стукнуло четырнадцать, и девушка так задрала нос, словно ей уже пятнадцать. Самостоятельность почуяла.
Да и ученицей моей она числится весьма условно. Ведьма Настасья учит Машеньку управлять силой, Валид показывает хитрые приёмы контактного боя в весе пера — говорит, был один такой спортсмен, рубил всех без разбору, как молодые дубки.
Насчёт наставничества, это Алекс придумал. Походи, говорит, штабс-капитан, в моей шкуре… может, научишься лучше понимать старого больного папу.
За «папу» отдельный ему респект, Алекс и вправду заменил мне всех — точнее, стал моей новой семьёй. Разношерстной, неидеальной, иногда поубивать всех хочется, честное слово… Но другой у меня нет, так что учителя я по-прежнему люблю и почитаю.
Словом, всё моё наставничество сводится к тому, что я днями и ночами слежу, чтобы Машу никто не убил.
А девочка развлекается. Гуляет, охотится, и сам чёрт ей не брат.
Нежить она чует инстинктивно, а потому никакой Диспетчер ей не нужен…
Ах да. Диспетчер.
Турагентство кануло в Лету, а вместе с ним — и ночные экскурсии, но всякие несознательные элементы никуда не делись.
Петербург временами лихорадило от нашествий призраков, упырей и вурдалаков, банд «Красноголовых», в которые сбивается всякая мелкая нечисть наподобие оставшихся без крова домовых и потерявших свой надел леших…
И хотя такой экзотики, как вендиго, сейчас почти и не встретишь, отечественные кикиморы пугают народ не хуже.
Для их отлова, вразумления, а в крайнем случае — ликвидации, нужны охотники. А для координации действия оных и понадобился Диспетчер.
Настоящего имени его никто не знает, но когда город захлестнули массовые беспорядки — я имею в виду нашу, «теневую» сторону, и мы с шефом, а также девчонки и Котов с своей группой быстрого реагирования сбивались с ног, не зная ни часу продыху, на пороге РИПа появился отец Прохор — ведя в поводу этого самого Диспетчера.
Выглядел он, как помесь филина с котом, в человека никогда не перекидывался, на людях очень стеснялся и никогда не спал.
Ему отвели каморку под самой крышей и провели в неё выделенную линию Даркнета.
Диспетчер находил охотников, давал наряды на зачистку, выплачивал из спецфонда гонорары…
Раньше, при старом Совете, у нас всё было, как в средние века. Инквизиция. Мы с шефом охотились на свой страх и риск, обеспечивая себя необходимым на частной основе.
Новый же Совет поставил зачистку городов и весей от распоясавшейся нечисти на широкую ногу. Оружие, боевые артефакты, поголовная оплата труда.
Даже молоко за вредность дают — горгулье. Оно существенно укрепляет биополе, что позволяет охотникам выжить при встрече с энергоёмкими сущностями, например, с духами или баньши.
А вот с живой водой сейчас напряжёнка. Пересыхают источники, и никто не знает, почему…
— А? Ты что-то сказала?
— Спросила, — Антигона насупилась. — Ты что-нибудь ещё будешь?
— Нет. Нет, спасибо, — я соскочил с табурета. — Пойду к себе. Всю ночь не спал. Если кто будет спрашивать…
— Уже.
— Что, прости?
— Уже, говорю. Эта твоя, — Антигона покрутила веснушчатым носом. — Анчутка.
Ну не любит она леди Анну.
Где-то я Антигону понимаю. Где-то. Но поделать ничего не могу.
— Она что-нибудь сказала?
Как всегда, при упоминании леди Анны, у меня пересохло во рту. Сердце бухнуло в животе, на щеках появился румянец — я же только что крови выпил.
Антигона все эти перемены заметила и надулась ещё больше.
— Сам разберёшься.
Вздохнув, я направился к лестнице на второй этаж. И когда положил руку на перила — витые, из полированного бруса — услышал, как звякнул колокольчик.
Чужие к нам не ходят.
Алекс лично поставил простенькое заклинание на дверь — людям она кажется непривлекательной. Ничего «такого», просто непосвященным сюда входить не хотелось. Не хотелось — и всё.
Так что, это кто-то из своих. Но кто?..
Поставив ногу на первую ступеньку, я замер и обратился в слух.
— Звезда моя!
Ну конечно. Мог бы и сам догадаться. Шефа тоже не было дома всю ночь, а отдыхать он предпочитал всё-таки здесь.
— Утречко, шеф, — голос Антигоны неуловимо изменился. В нём прорезались нотки нежности, приязни. И покровительства — как у матери большого и шумного семейства, которое вечно нуждается в присмотре.
— Сашхен у себя?
— Только что приблудился.
— Я здесь, шеф.
Выйдя на свет, я сощурился. В запылённом охотничьем плаще, в высоких сапогах, небритый — у него очень быстро проступает щетина — Алекс стоял в центре зала, как король посреди своего княжества.
А ведь это так и есть. Он — король, а все мы, петербуржцы, его подданные. Все, до последнего крысюка…
Мысль мелькнула и сгинула.
Я подошел ближе. От шефа пахло порохом, кровью и йодом — клык даю, он только что с побережья.
— Собирайся, — бухнул шеф вместо приветствия. — Едем.
— Можно поинтересоваться, куда? — я надеялся, что Алекс уловит сарказм, но нет.
— Нельзя.
— Ладно, поехали… — пожав плечами, я пошел к двери.
— Стой, — Алекс остановил меня, схватив за рукав. — Что это на тебе?
Я оглядел себя недоумевающим взглядом. Вроде, всё как всегда. Чёрные джинсы, чёрная шелковая рубашка с пуговицами из чёрного жемчуга… На ногах — итальянские туфли ручной работы, я их очень люблю за мягкость и прочность.
— Одежда, — я ещё раз пожал плечами. — Что не так, шеф?
Клетчатые реднековские рубашки, джинсы и кожаные куртки испарились, как белых яблонь дым — под неустанным нажимом Алекса, между прочим.
— Переоденься, — категорично заявил тот и толкнул меня к лестнице. — В рабочее.
Ага. Значит, едем не развлекаться.
Я молча рванул наверх, Алекс внизу спросил у Антигоны кофе.
— Уже готово, шеф, — услышал я. — Присаживайтесь на стульчик, щас подам.
Всё-таки, девчонки знают нас лучше, чем мы сами… — это была последняя мысль перед тем, как я ворвался к себе.
Почти ничего не изменилось в моих вкусах: передняя, она же — гостиная, за ней спальня и ванная. Только библиотеки я теперь не держу. Как вспомню, сколько книг тогда сгорело — плакать хочется. И ведь почти всё первоиздания, редчайшие экземпляры… Теперь я пользуюсь электронными носителями. Подумать только! Несколько лет назад я бродил по Петербургу с рюкзаком, полным книг. Книг и оружия — хрен от пола оторвёшь. Сейчас все мои любимые книги умещаются на винчестер размером с сигаретную пачку. Хотя настоящий Винчестер уменьшить ещё не удалось… Да, каламбурчик так себе. Извините.
Пересекая гостиную, я почувствовал запах духов.
«Королева юга».
Я знаю только одну даму, на которой этот аромат сидит, как влитой.
Остановился, втянул носом воздух… Сердце кольнула ледяная игла.
— Да заходи уже, — послышалось из спальни. — Я соскучилась.
Миг — и я уже на кровати, упираюсь локтями в матрас, а подо мной — она. Моя прекрасная леди.
Поцелуй длился, пока не кончился воздух.
— Я думал, ты ещё в Лондоне, — выдохнул я ей в губы.
Она улыбнулась.
Я знаю, как от меня сейчас пахнет: кровью, водкой, формалином — мы с Машей задержались у Колдуна; ещё от меня пахнет Тварью, а это непередаваемый запах, даже Рамзес его не выносит — при том, что не упускает случая, как всякий уважающий себя пёс, поваляться на какой-нибудь падали.
— Вернулась ночью, — промурлыкала Анна мне в ухо. — И сразу — к тебе. Жду, жду… А ты всё не идёшь.
— Антигона тебя видела?
У Анны сверкнули глаза. В них появились лукавые смешинки, прозрачная, как лепесток магнолии кожа порозовела.
Ну конечно видела.
Анна — не из тех женщин, что таятся по тёмным углам и пользуются чёрным ходом. Она вошла в клуб открыто, как к себе домой.
Вот почему Антигона была не в духе. Она знала, что Анна ждёт меня в спальне. Знала, и ничего не сказала…
— Раздевайся, — приказала Анна. — Я хочу видеть тебя всего. И волосы распусти.
Беспрекословно сдёрнув с волос резинку, я взялся за пряжку ремня… и выругался.
— Не могу. Меня шеф ждёт.
— Ну, он же не мороженое. Подождёт, не растает, — она сама взялась за пряжку, расстегнула и потянула мои джинсы вниз… — Я же тебя ждала. Соскучилась тут. Ванну приняла, ноги побрила. Неужели после всего этого я не получу вкусняшку?
Она склонила прекрасную голову над моими бёдрами…
— Нет, — совсем не по-джентльменски уперев ладонь ей в лоб, я отодвинулся. — Я не могу.
— А я вижу, что можешь. Да ещё как, — взглядом она указала на ту часть тела, которая выражала моё желание.
— Ты не понимаешь, — я слез с кровати и попытался застегнуть джинсы. Не вышло. Чёрт. — Алекс ждёт меня внизу, и если я не появлюсь через минуту, сам поднимется сюда.
— Ну и ничего, — встав на колени, Анна поползла по кровати, как кошка. На ней были чёрные чулки. И всё. — Пускай присоединяется. Помнится, в старые добрые времена господин Голем был тот ещё проказник. Ты с ним не пробовал? А зря. Очень рекомендую.
Её циничный монолог отрезвил меня окончательно. А после того, как воображение вбросило картинку: я, Анна и шеф, в одной кровати… Штаны застегнулись как-то сами собой.
Долгое время я думал, что она просто бесстыдна — и гордится этим. Но потом понял: Анна абсолютно естественна.
Животные не стесняются ни своих тел, ни своих чувств. Так и она: близка к матушке-природе, словно Ева, только что изгнанная из Рая…
— Я не могу остаться, — губы говорили одно, но руки мои уже были на ней, вокруг неё, внутри неё, уже ощущали мягкую шелковую кожу, гладили её волосы, пропитывались ароматами её тела…
— Ерунда, — мурлыкала она, горячо и нежно обтираясь об меня всеми местами. — Разве есть что-нибудь, более важное, чем ЭТО? — она шевельнула бёдрами и я чуть не завыл.
Остановило то, что вой этот подхватят все псы в околотке.
— Нет, — опять повторил я, с усилием, граничащим с умопомешательством, оторвался от Анны и встал. Голова кружилась, сердце стучало в горле, в животе, в паху… А руки искали её тело. — Нет. Мне нужно идти.
— Куда? — в глазах её мелькнул интерес.
— Я… Я не знаю. Но я должен.
Предприняв отступление в гардеробную, я принялся срывать с себя пропитавшиеся её запахом рубашку, джинсы, носки, трусы… Чёрт, жалко, нет времени постоять под душем. Под холодным душем. Ледяным.
А впрочем…
Я остановил сердце. Перестал дышать. Почувствовал, как кровь в венах густеет, замедляет бег, как спадаются лёгкие, а разум становится острым и холодным, словно сосулька.
Оделся во всё чистое — как и просил Алекс, это был рабочий костюм — и вышел обратно в спальню.
Анна лежала на кровати, поверх одеял. Она была всё также красива, совершенна, бесподобна… Но я больше не чувствовал её запаха, а значит — не хотел. Я мог ею любоваться, ценить, оберегать… Но секс?
Разве кто-то хочет заняться любовью с Венерой Милосской? Если да, то он точно извращенец.
— Ты меня дождёшься?
Ха. Все мои холодные рассуждения разбились о такую, на первый взгляд, невинную фразу.
— Не знаю, — она надула губки, отчего сделалась ещё желаннее. — Зависит, когда ты появишься. Если не придёшь до темноты — спущусь в зал и найду себе другого кавалера.
А вот здесь я улыбнулся.
Конечно же, Анна может найти себе другого — и делает это на регулярной основе. Но я точно знаю одно: другого Владыки она не получит никогда.
А ведь именно это ей от меня и нужно…
Последняя мысль отдавала горечью, и я отбросил её.
Пофиг.
Мне без разницы, почему она со мной. Она здесь, и этого достаточно. Потому что я без неё не могу.
Я пробовал отказаться, не получилось.
Когда дело касалось Анны, я был как наркоман, подсевший на дозу. Что угодно за то, чтобы получить ещё одну.
— Ручной стригой, — ударило в спину.
На миг я остановился, замер, прикрыв глаза…
А ведь ты бы хотела, чтоб я стал ТВОИМ ручным стригоем, Анна?
Но я этого не сказал. Просто пошел дальше.
Застёгивая на ходу куртку камуфляжной расцветки, я направился в гостиную — даже не оглянувшись, потому что я знал: если оглянусь, не смогу сохранить лицо.
Открыл сейф, достал снаряженный сидор и пошел вниз, к Алексу.
Судя по пустым чашкам, шеф допивал третью, но завидев меня, вскочил и отставил кофе на стойку. Поймал руку Антигоны, чмокнул в запястье, произнёс:
— Благодарствую, ангел мой, — и повернулся ко мне. — Почему так долго?
Я опустил глаза. Значит, Антигона ему не сказала.
— Ладно, пошли, — шеф уже нетерпеливо нёсся к двери. — Но сначала заскочим в арсенал.
Я взвесил в руке рюкзак.
— Так я вроде всё взял.
— Пошли, пошли. Патронов много не бывает.
— Да что случилось-то, шеф? — я испытал острый приступ предвкушения.
— Некогда. Загрузимся — по дороге расскажу. Да, и Рамзеса надо предупредить. Пока нас не будет, чтоб с Маши глаз не спускал. Пусть вцепиться в неё мёртвой хваткой.
— Добро, — я завёл двигатель Хама и тронул его потихоньку вдоль набережной. Ехать всего полквартала, чего разгоняться-то? — Вводим военное положение?
— Котов уже отправил сюда наряд, — кивнул Алекс. — Будут бдеть издалека.
Рамзес всю ночь не спал, — подумал я. — А ведь он уже не мальчик… Шеф правильно сделал, что подстраховался.
Но предупредить пса я обязан. Если он узнает, что мы негласно вызвали подкрепление — может расценить, как недоверие к своим профессиональным качествам.
Достав телефон, я отстучал короткое сообщение: «код пять зелёных свистков». Рамзес телефоном не пользуется — лапы у него не той системы. Но рядом всегда Терентий, а он прекрасно управляется с современной техникой.
В школе была тоска.
Звонок ещё не звенел, а я уже онемела вся… Мама дорогая, а ведь сегодня шесть уроков.
Свалю. Побуду чуток, примелькаюсь, чтобы ни одна коза не вякнула, что меня здесь не сидело, и сбегу.
Дома я научила Алису отвечать на звонки из школы, вместо Ави. Так что маманя ничего не узнает, да и не надо ей, не до того сейчас Ави, с её новым проектом.
А я лучше Рамзеса в салон отведу — обещала ведь.
— Хай.
Сначала на парту обрушился рюкзак. Затем на стул, рядом со мной, рухнуло тело.
— И тебе хай, коль не шутишь. Чего такой встрёпанный? Опять проспал?
— Ну, — Генька недовольно покрутил носом. Был он рыжий, как уличный кот, и почти такой же драный, царапина на царапине. — Соседи всю ночь батарею чинили. Стук до утра стоял, вот я и не выспался. Даже бабуля проспала, а она у меня в шесть утра, как монумент.
— Батарею? Ночью?..
— Ну да, — Генька посмотрел на меня, как на дуру. — Если трубу прорвало, что ж ты, до утра ждать станешь?
Резонно. Но не похоже: знаю я Генькиных соседей, алкаш на алкаше. Будут они среди ночи с ремонтом возиться, ага.
— А какой именно был стук? — я ПОСТАРАЛАСЬ, чтобы голос звучал небрежно. Но Геня всё равно вылупился с подозрением, словно я спросила, какого цвета у него трусы.
— Да обычный такой, — на автомате ответил он. — Металлический. Возьми гаечный ключ и постучи — не ошибёшься.
Я медленно кивнула, наблюдая, как в класс входит учительница литературы. Молоденькая, не старше Антигоны, вся такая в мечтах и кудряшках. Тьфу.
Класс встал, пришлось продолжить беседу стоя.
— А не ты ли, мон шер, говорил давеча, что слышал похожий стук, только днём?
Генька покраснел.
Я этот приём у Алекса подметила: говорить вот так, снисходительно, как бы небрежно, и обязательно вставлять иностранные слова…
— Так то днём, — Генька быстро пришел в себя. Привык к моим вытребенькам. — А то ночью. Чуешь разницу?
Истеричка милостиво кивнула и отвернулась, чтобы написать на доске тему урока.
Ну, это я называю её Истеричкой. Людмила Вельяминовна. Язык сломаешь, за глаза её все просто Милкой кличут.
А я — Истеричкой. Она мышей боится: Терентия разок увидела, да как давай визжать, чуть стёкла не повылетали. То-то смеху было.
Зачем тебе учиться в обычной школе? — спрашивала Ави пять лет назад, когда нашу старую школу «для одарённых» расформировали. — Разве ты не хочешь закончить элитный лицей, поступить в МГУ?..
— Не хочу, — сказала я. — Надо быть ближе к народу, дорогая мамочка, и вообще: в обычной школе энергофон ниже, у меня уши не так чешутся.
Идею неожиданно поддержал Алекс.
«Там её никто не будет искать» — сказал он. И Ави согласилась без звука: больше всего на свете она боится, что меня опять украдут.
Зря. Не знаю, как объяснить, но теперь меня очень сложно украсть. Практически — невозможно. Я ведь всё наперёд вижу: кто что задумал, и так далее. Так что, замучаются красть. Такие дела.
— Кукушкина!..
Генька пнул меня по щиколотке, под партой.
— Да? — оказалось, урок идёт на всю катушку, Истеричка терзает народ по прошлой теме, а я так задумалась, что прозевала.
— Я спросила, Кукушкина, что ты знаешь о поэтах Серебряного века?
— Это смотря о каких, — заметила я осторожно.
Класс грохнул. Хотя ничего смешного я в виду не имела: о Владимире, например, я знаю, что у него новая девушка — Чумарь проболтался. Но почему-то мне кажется, что Истеричке этого сообщать не надо. Не оценит.
— Об Александре Блоке, — предложила Истеричка. — Когда он умер? Что написал?
— Ну, о том, что он умер, ничего сказать не могу… — это была правда. Сама я его не видела, но Сашхен недавно хвастался, что тот приходил в РИП и изволил напиться до розовых слоников, в компании с ним и Алексом.
— Хотя бы стихотворение какое-нибудь знаешь? — голос истерички звучал снисходительно и терпеливо.
Она искренне полагала, что унижать учеников — это очень педагогично.
— Девушка пела в церковном хоре, — уверенно сообщила я.
Класс, предвидя нечто интересное, замолчал.
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою…
Истеричка остолбенела. Я её понимаю: привыкла, что дальше улицы, фонаря и аптеки познания одноклассников не идут.
А я всё говорила:
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам — плакал ребёнок.
О том, что никто не придёт назад.
Когда стихотворение закончилось, Истеричка сглотнула ком. Глаза у неё были на мокром месте, губы слегка дрожали.
Проняло, — с удовлетворением подумала я. Будет знать, как не в своё дело лезть.
— Этого стихотворения нет в школьной программе, — наконец пролепетала Истеричка. — Оно для тебя слишком взрослое.
И вот тут у меня планка и упала…
— А кто-то дал вам право судить, кто достаточно взрослый, а кто нет?
— Да что ты в этом понимаешь, соплячка! — лицо её пошло красными пятнами. — Да чтобы читать такие стихи, нужно прожить целую жизнь, нужно потерять что-то, испытать разочарование…
— Людмила Вельяминовна, — сказала я с расстановкой. — Вот прямо сейчас я испытываю ОЧЕНЬ ГЛУБОКОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ. От вашего инфантилизма и неспособности понять, где вы ошиблись.
Истеричка задохнулась. Прижала руку к кружавчикам на груди, а потом как завизжит:
— Кукушкина! Немедленно к директору!
В общем, от уроков меня освободили…
Истеричка пожаловалась директору, что я её не уважаю, что пренебрегаю школьной программой, которую лично она, Истеричка, составляла, и самое главное: я, как ребёнок, не имею никакого права обвинять её в незнании детской психологии…
Господи прости, считать учеников девятого класса детьми — это уже слабоумие, честное слово.
Директор вздохнул и тоже закатил глаза.
Я его понимаю: намучился он с этой Истеричкой, почти также, как и я… Старый и мудрый Антон Палыч прекрасно понимал, что пока у Истерички своя «программа», которую в неё вбили в пединституте, разговаривать с ней бесполезно. Вот поработает в школе лет десять — пятнадцать, тогда и увидим.
Мягко улыбнувшись, директор проводил Истеричку к двери, а меня угостил чаем с сушками. А потом написал увольнительную до конца дня.
Я рассудила, что это оно и к лучшему. Пускай учителя отдохнут на свободе. Им от меня и так достаётся.
Выкатившись из школы, я почувствовала себя свободной, как мыш в полёте. Но ненадолго: до вечера далеко, а Сашхен, в арсенале, ждёт меня именно вечером. Домой нельзя: Ави сегодня дома, пишет какой-то доклад, и если я ввалюсь раньше срока, будет температурить.
Так что радовалась я от силы, минуты две. А потом задумалась: как убить время до вечера?
Хотя… всегда можно пойти в РИП. Поспать у неё в подсобке, на диванчике, а потом пообедать чипсами и пепси-колой. А чего?.. Очень калорийно, между прочим. А моему растущему организму любая калория на пользу.
И я уже направила стопы в сторону «Покойся с Миром», но вспомнила о жалобах Геньки на стук и задумалась.
Генька, или Герман Селёдкин — мой друг.
Вообще-то в этой новой школе с друзьями у меня было не айс. Девчонки кучковались отдельно: модные кофточки, модные диеты, модные тиктокеры…
В прошлом году они все, поголовно, были влюблены в какого-то Тёму Барабанова, в этом — в Гарика Сучкова, сутками залипали на его рилсах, ставили лайки и дружно визжали, когда он им отвечал… Хотя слепому ёжику понятно, что отвечает не сам Гарик, а специально настроенный бот — мне это Мишка ещё сто лет назад рассказывал.
Короче, мне с ними было неинтересно.
Но и пацаны были так себе — бегали за этими дурами и тоже в телефонах залипали…
А ещё говорили, что от меня псиной воняет.
На самом деле это была не псина, просто в тот раз мы охотились на анчуток в старом бомбоубежище и помыться перед школой я не успела… А Рамзес всегда хорошо пахнет, если вы понимаете, о чём я.
С Генькой мы тоже не сразу подружились, но как-то за мной в школу пришел Рамзес…
Генька — собачник. Он страстно мечтает завести собаку, желательно — кавказскую овчарку, и даже хвастал, что отец обещал подарить ему щенка… Ага, догонит — и ещё раз подарит. Когда появится.
Жалко мне его: такой большой, а в сказки верит.
Но всё равно: раз Генька мой друг, надо бы проверить, кто у него там стучит.
Вообще-то, это в любом случае надо проверить. Если алкаши — то фиг с ними. А если нет?..
Процедура проверки такова: я должна позвонить Диспетчеру и оставить заявку на проверку аномалии. Диспетчер должен послать разведгруппу, та, буде аномалия обнаружится, вызвать охотников…
Ну да, надо так и сделать. Пускай проверяют. Подумаешь, Генька с бабушкой ещё пару дней не поспят?.. Зато потом охотники придут, и всё зачистят. Вплоть до алкашей.
Пока я рассуждала таким законопослушным образом, ноги сами вынесли меня на Бульвар и потопали к Геньке.
Жил он вместе с бабушкой, в старом доме, что торцом смотрел на Кропоткинский переулок, и идти до него из школы было минут десять.
И уже издалека, от самого парадного, появилась стопроцентная уверенность: это я удачно зашла.
Перед дверью пришлось остановиться.
Сашхен всегда говорил: перед тем, как соваться в логово монстра, проверь: есть ли у тебя, чем его гасить.
Стянув рюкзак, я честно проверила.
Учебники в сторону, айфон в карман и на молнию, а что там у меня на дне?.. Финский нож в чехле, браунинг на шесть патронов и шоколадка. Набор — на все случаи жизни.
Так, а как я внутрь-то попаду?..
Дверь — на магнитном замке, ключа у меня нет. Зато я помню номер Генькиной квартиры… Нажав кнопки, я стала ждать.
— Да-да?.. — голос у Генькиной бабушки молодой. По телефону все думают, что его владелица — девчонка лет двадцати, а не седая старушка в тёплой шали.
— Здравствуйте, МарьВанна, это Маша.
— Маша?.. — в голосе удивление. — Что-нибудь случилось с Германом?
Любит она его до безумия. Дочь её, маманя Генькина, пашет где-то на Севере. Зашибает деньгу — Генька про неё так говорит. О папане, кроме Генькиных же фантастических рассказов, ничего не известно…
— С ним всё ок, МарьВанна. Просто этот лопух тетрадку забыл, с заданием. Вот я и…
— Какое задание? — тон Генькиной бабушки прибрёл иезуитские нотки. Она вообще считала себя страшно проницательной.
— По физике.
— А почему Герман сам не прибежал?
— Он на физре. А у меня справка. Ногу подвернула. Вот он и попросил меня сбегать…
— С подвёрнутой ногой?
Упс…
— Ну, вообще-то не ногу, но на физру всё равно нельзя. Эти дни, понимаете?
Замок на двери щелкнул.
В парадном Присутствие было, как жидкий кисель. Он свисал с перил, с детской коляски в углу парадного, с парочки велосипедов и каких-то ящиков, от которых пахло гнилыми фруктами и мышами.
По мере того, как я поднималась по лестнице, кисель становился гуще. За перила я не держалась — неохота руки пачкать.
Да, а кроссовки потом придётся выбросить — кисель лежал на ступенях большими жирными лужами, не наступить нереально.
Конечно же, кроме меня, кисель никто не видел — на площадку второго этажа выскочил парень лет двадцати, захлопнул стальную плиту двери и насвистывая, поскакал вниз. Пробегая мимо, он дружелюбно подмигнул.
Человек, стопроцентов.
Наши, в смысле, сверхъестественные, как нас называет Сашхен, меня не замечают. Инстинктивно. Потому что я — маг.
Как сказала тётя Настя, не пристало шавкам на медведя брехать. Я не слишком поняла, что КОНКРЕТНО она имела в виду, но факт есть факт: наши на меня не смотрят, не обращаются первыми и боже упаси никогда не трогают — в смысле, не прикасаются. Скорее, руку себе отгрызут.
А вот люди — наоборот: норовят потрогать, погладить по голове, по плечу похлопать… Здоровая энергетика, — объяснил Сашхен. Им просто приятно…
Хотя и не всем. Одноклассники, например, меня ненавидят. Или та же Истеричка. Но не суть.
Дойдя до двери Генькиной квартиры на четвёртом, я позвонила. Кисель здесь уже не просто свисал с перил, он стоял в воздухе, как туман, как студень… Дышать им было неприятно.
За дверью раздались неспешные шаги, потом она открылась и меня впустили внутрь.
— Здрассьте, Марь Ванна.
При виде Генькиной бабушки меня всегда охватывала робость. Вот представьте: Фигура почти двух метров ростом. Косая сажень в плечах. Вместо талии — экватор. Когда-то она была Олимпийской чемпионкой по метанию ядра.
Пушечного, не иначе — так Алекс сказал.
Очень незаурядная женщина.
Это тоже сказал Алекс, когда имел честь с ней познакомиться. Три года назад у Геньки был день рождения, и меня пригласили. Первый раз! Я никогда не ходила к детям на дни рождения, а тут… Такое.
Ави накупила подарков — и шариков дурацких, и гоночную машину на батарейках, и моноколесо, и телефон — у неё это тоже был первый раз, она просто с ума сошла, решила оторваться по-полной.
Хоть извиняйся перед Генькой, честное слово…
Коробок набралась уйма, и Алекс милостиво согласился подвезти меня на Хаме — ему было по пути. Тогда-то он и познакомился с МарьВанной.
А потом сказал, что стихотворение про хобот Николенька написал именно про неё…
Я тогда ничего не поняла, но у Алекса спрашивать не стала. Сама разобралась. Когда Некрасова в школе проходили…
Долго смеялась. Всё-таки чувство юмора у Алекса не для всех…
— Мой руки и проходи в кухню, — приказала Генькина бабушка, и я послушалась.
По опыту: с МарьВанной лучше не спорить. Она — настоящая Бабушка, с большой буквы. Пока не накормит — ни за что не выпустит.
И что характерно: Генька при этом был тщедушный шпиндель, в мою тощую половину… Одни уши, как дверцы такси. Но я его всё равно люблю…
Упс. Вы этого не читали.
Вообще-то я люблю Сашхена — да-да-да, и не смейтесь.
Сейчас он с моей крёстной мутит, но это у него пройдёт. Как только я ещё чуток повзрослею.
Вообще-то я против Аньки ничего не имею, мы с ней подружки. Но ей всё равно придётся отойти в сторону. Потому что в любви подружек не бывает — это она сама мне сказала, ещё пару лет назад. А ещё сказала, что обязательно должен быть запасной аэродром — и это вот Генька… И хотя подружились мы на почве Рамзеса, сейчас дружим по-настоящему, почти как с Мишкой. Хотя если подумать, с Генькой я дружу гораздо дольше…
На кухонном столе высилась гора жареных пирожков.
И хотя я позавтракала, запах от них шел такой, что живот автоматически забурчал. Но я всё равно чинно уселась на стул и сложила ручки на коленках: хорошие девочки не хватают еду со стола без спросу.
Надо дождаться, чтобы тебя пригласили, а ещё желательно скромненько опустить глазки и поломаться чуток: спасибо, мол, большое, я не хочу… и приступать к уничтожению продуктов, только когда тебя попросят раза три, не меньше.
Бабушки это любят.
Но когда в коридоре раздались громовые шаги и МарьВанна зашла в кухню, оказалось, уговаривать она не собирается.
— На самом деле, я рада, что ты зашла, — заявила она. — Должен прийти электрик, а мне срочно надо к председателю нашего жилтоварищества. Чёрт знает что творится в доме, мы всю ночь не спали! Пусть примет меры, иначе я не знаю, что я ему сделаю…
— Хорошо, МарьВанна, я подожду электрика вместо вас, — я выпучила на бабушку Геньки честные глаза.
— И никому больше не открывай.
— Да, МарьВанна.
— И пирожки ешь. Ты знаешь, где чай.
— Да, МарьВанна.
Шаги прогрохотали к входной двери.
— И цепочку набрось!
— Да, МарьВанна.
Я поскакала к двери и послушно набросила цепочку. Проконтролировав моё деяние, Генькина бабушка удовлетворённо кивнула и повернулась к лестнице…
Я захлопнула дверь.
Точняк, сегодня мой день.
От уроков освободили.
Разобраться, что здесь творится без посторонних — о большем и мечтать нельзя.
Но самое главное…
Самое главное, сегодня вечером мы с Сашхеном пойдём в Арсенал. И будем там вдвоём. И он будет учить меня стрелять. И наконец-то у меня появится Настоящее Оружие, а не эта пукалка, которую подарил Гоплит на прошлый день рождения…
Нет, я очень свой браунинг люблю и уважаю, и даже имя ему дала: Бараш. По старой памяти.
Но так же точно я знаю: если я выйду с Барашем против Твари — упаковывать в мешок придётся уже меня…
Прижавшись спиной к двери, я послушала, как удалялись гулкие шаги МарьВанны, а потом закрыла глаза и просканировала коридор, а за ним — и всю квартиру, все пять комнат.
Так. Ясно-понятно.
— Стёпка Растрёпка! А ну, выходи.
Из-за бархатной шторы в углу показалась голова… Вот вы мультик про домовёнка Кузю видели?..
Ничего общего.
Нормальный домовой напоминает животное. Как правило — кота, который ходит на задних лапах и умеет разговаривать.
Этот не оказался исключением. Только отличался повышенной упитанностью — сразу видно, в чьей квартире живёт.
На ушах домового были симпатичные кисточки.
— Ты что, меня видишь? — удивился Растрёпка.
— Дурочку-то не валяй, — я прошла мимо него в кухню и включила газ на плите. Домовой плёлся следом. — Чаю пошвыркаем?
Растрёпка сразу повеселел.
— С пирожками? А то! — он ловко вспрыгнул на табурет и облизал усы длинным розовым языком. — А ещё я сметану люблю. И вот там, в холодильнике, у них варенье клубничное. Я бы его тоже поел, — пожав плечами, я полезла в холодильник. Мне что, чужого варенья жалко? — Верхняя полка, — подсказал домовой. — Рядом с пропавшим кефиром. Его Марь Ванна на блины оставила.
Выставив на стол угощенье, пару минут я ждала, пока Стёпка насытится. Затем поняла: бесполезно. Судя по его виду, угощаться он мог сутками, бесперебойно, только успевай на стол мечи… И приступила к допросу.
— Это ты всю ночь людям спать не давал?
Домовой положил обратно десятый пирожок и понурил ушки.
— Ну я.
— Выдумщик. Классно придумал: по батарее стучать.
— А что ещё оставалось?
— Уважуха, — я погладила его по голове, как раз между ушами. — Одобряю. Теперь давай подумаем, как эту Тварь прикончить.
Открылись автоматические ворота и Хам въехал прямо в арсенал — после пожара мы его значительно переоборудовали, устроили нормальный въезд, тир и полосу препятствий.
Алекс бодро выскочил из машины и рванул в зал тяжелой артиллерии.
— Пластид достань, — командовал он на бегу. — Ящик. Нет, два… РПГ-7, к нему сорок выстрелов: пополам осколочных и кумулятивных… Да, и пулемёт. Можно Печенег, станковый комплект, вон он стоит. И ещё «Шмелей». Парочку вьюков.
— Только один остался, — глаза уже лезли на лоб. — Мы их на зачистку заброшки потратили, помните?.. Шеф, да что происходит-то? Мы что, на войну идём?
Вместо ответа Алекс хищно улыбнулся и указал на штабель ящиков с гранатами.
— Ты грузи, — приказал он и взгромоздил на тележку верхний ящик. — Оптику прихвати.
— На них ПГО в комплекте, — напомнил я и пошел собирать пулемёт.
— Чёрт его знает, откуда они взялись, — Алекс смотрел на дорогу. Вдали, в утренней дымке, плыл остров Котлин. — Напали ночью, — шеф говорил быстро, глотая паузы. Было видно, что мыслями он уже там, в Крепости. — В Тотлебене сначала ничего не поняли, думали, это опять вандалы, как в две тысячи восьмом. Запустили пару осветительных ракет — рассчитывали напугать, их там всего-то пять человек дежурит, добровольной дружины… Но когда Твари полезли на волнорез, они и поняли: никакие это не вандалы.
— А кто?
— Увидишь, — мрачно пообещал Алекс. — Только под утро сумели разобраться, что это не финны и не немцы… Чуть с ума не сошли: решили, третья мировая началась. Пока решали, Твари добрались до второй линии, до Константина. В чью-то светлую голову пришла мысль позвонить полковнику Котову. Тот примчался, бросил один взгляд и тут же вызвал меня.
Пока Алекс говорил, я смотрел в окно. Дорога много сил не отнимала: мы уже проехали временный КПП на мосту, где шеф небрежно махнул пропуском, а больше здесь никого не было.
Море казалось на удивление спокойным. Я-то ожидал застать боевые действия по полной программе: пушки с пристани палят и всё такое. Но крепость выглядела, как всегда.
И только когда мы свернули с основной дороги и солнце ударило в боковое стекло, стало заметно, что над островами воздух как будто блестит. Словно Кронштадт накрыло громадным мыльным пузырём.
— Ё…рш твою медь.
При Алексе я не ругался. Но сейчас, осознав МАСШТАБЫ акции, просто не удержался.
— А ты думал, — шеф самодовольно усмехнулся — словно он сам, лично, и устроил весь этот беспредел. — Купол держат монахи с Валаама, их доставили сразу после рассвета, на вертолёте, — пояснил он. — Нельзя же, чтобы добрые граждане города Питера впали в панику.
— Шеф, — меня от паники никто не предохранял. — Думаете, того, что мы взяли, хватит? Может, надо было ПЗРК прихватить? — я передёрнул плечами. — А кроме того… Разве в фортах нет своего арсенала?
— Это, — он кивнул себе за спину, в багажник. — Не для того, что ты думаешь.
— А для чего? Рыбу, что ли, глушить? — я издал нервный смешок.
Шеф не отреагировал. Он копался в моём сидоре, и только когда нашел искомое — ручные гранаты РГК-60 — улыбнулся.
— Угадал, — похвалил он, рассовывая гранаты по петлям разгрузки.
Только подъехав к волнолому, я смог оценить ущерб: бетонные плиты словно разбросаны гигантской рукой, как детские кубики. Весь берег усеян обломками волнолома, обрывками стальной сетки вперемешку с водорослями. Желтые их плети уже подсыхали, кое-где в них проблёскивала мелкая рыбёшка…
— Ты не туда смотришь, — взяв за плечи, шеф развернул меня в противоположную сторону, указав на другой берег, за маяк.
Сразу я ничего не увидел. Отметил только, что над водой не кружат поморники, что странно.
Но когда глаз привык к сиянию мыльной плёнки и проник «сквозь» неё, у меня перехватило дыхание.
В воде, не у самого берега, а чуть дальше, между второй и первой линией фортов, клубилось и перекатывалось нечто…
Больше всего оно — или они — походили на гигантские щупальца, как у глубоководного осьминога. Чёрно-зелёные, с радужным отливом. Иногда они выстреливали к берегу, и тогда раздавался грохот: от белой башни маяка отваливался очередной кусок и величественно рушился в воду…
В щупальцах мелькали яркие вспышки. Через секунду я понял, что это выстрелы — полагаю, из всего, что было в наличии в фортах.
Звука не было — его гасил защитный экран. Валаамские монахи знают своё дело: тут мог вырасти ядерный гриб, город ни о чём бы не догадался.
А ещё временами были видны сине-зелёные брызги и тёмные точки — на расстоянии так выглядели ошметки взорванной плоти…
Я смотрел на границу «мыльного пузыря», наблюдая сразу две картины. Со стороны берега всё было прянично: морской пейзаж, неяркое солнышко. Но за барьером, толщиной в одну молекулу, море кипело и бурлило — шло сражение.
— Ещё раз, шеф. Вам не кажется, что то, что мы привезли, этому кайдзю до лампочки?
— Кайдзю… — задумчиво повторил шеф. — Всегда считал, что кайдзю — это выдумка. Фольклор. Годзилла, бабочка Мотра…
— Выходит, не такой уж и фольклор, — буркнул я.
— Ладно, разберёмся. Гони к грузовому причалу, — шеф махнул рукой туда, где у пирса покачивался на волнах спасательный катер. На палубе я разглядел чёрную фигуру в капюшоне — отец Прохор. Рядом возвышался Гиллель, его я опознал по широкой окладистой бороде.
С ними был кто-то незнакомый, в штормовой ветровке с поднятым воротником, с оружейным чехлом за спиной…
— Рыбалка, значит? — я завёл Хам и мы покатили к катеру. — Ну-ну.
«МАРИНА» — было начертано на его борту.
Одним глазом я следил, чтобы не напороться на обнаженную арматуру — здесь кайдзю уже побывал, но от пирса его отогнали, не дав разрушить основные конструкции.
Вторым глазом я всё время смотрел на щупальца. Просто не мог заставить себя отвернуться.
Выглядело это, словно съёмки крупнобюджетного фильма о пиратах и морских баталиях, и поверить в реальность происходящего не было сил.
— Хрен знает, откуда он взялся, — сказал Алекс. — Никогда такого не было — на моей памяти, во всяком случае.
К причалу я подрулил так, чтобы удобно было кидать сумки из багажника и заглушил двигатель.
Алекс смотрел на меня, широко открыв глаза, рот его тоже округлился, словно шеф хотел что-то сказать.
— А ведь это мысль, мон шер, — наконец выдавил он. — Кто сказал, что кайдзю появился случайно?
Я моргнул.
Кому выгодно отвлечь нас до такой степени, чтобы мы забыли всё на свете?..
И я уже рвал из кармана трубу, пальцы уже сами искали контакт, а сердце глухо бухало в горле. Неужели?..
Мы ведь всё время этого ждали: что он придёт за ней, что попробует каким-то образом отбить девочку у нас, завладеть ею.
Точнее, её даром.
А ведь не зря Анна прилетела именно сегодня.
— Шеф, я думаю, что кайдзю — это отвлекающий манёвр. Ясно же: дальше фортов он не пройдёт, городу ничего не грозит. А это значит… — я напряженно слушал гудки.
Алекс кивнул. Вытянул губы трубочкой, покачался с носков на пятки.
— Хорошо, что ты это сказал. А то я думал, что уже на воду дую.
Мы одновременно посмотрели на тёмную полоску воды между пирсом и боком катера. С высокого борта к нам перебросили сходни, и по ним спускался Гиллель, без своеобычной лопаты, от чего он казался неправильным.
— Не отвечает, — объявил я, прослушав гудков пятнадцать.
— Она же в школе, — задумчиво проговорил шеф. — На уроках запрещено пользоваться телефоном.
Точно. Я об этом забыл. Плохо, штабс-капитан. Вы, как её наставник, о таких вещах должны помнить в первую очередь…
— Что будем делать, шеф?
Одной половиной я жаждал остаться: рвануть на катере в море, отыскать эпицентр этого безобразия… и жахнуть по нему изо всех стволов. Но мысленно я уже летел назад, в город, к зданию школы.
— За девочкой присмотрят, — он уже успел поздороваться с Гиллелем, открыть багажник, и теперь они вдвоём тащили тяжелый ящик с выстрелами к РПГ. — Пока что она в безопасности.
— Леди Анна здесь.
Чего мне стоили эти слова… Во рту стало сухо и горько, кожа на щеках натянулась — словно в ожидании пощечины.
— Я знаю, — шеф отмахнулся, словно от комара. — И это даже хорошо: держи друзей близко, а врагов…
Подскочив к Алексу, я перегородил дорогу.
— Шеф, вы что же, оставили Машу… Как живца?
Он перехватил свой конец ящика поудобнее и посмотрел на меня спокойно, даже как-то сонно.
— Время дорого, кадет, — я вздрогнул, когда он вспомнил моё давнишнее, «детское» прозвище. — Чем раньше мы разделаемся с кайдзю, тем раньше вернёмся домой.
— Кайдзю? — тут же переспросил Гиллель.
— Это Сашхен придумал, — похвастал шеф. — Надо же как-то называть эту… креатуру, Шемайя.
— Да. Да, конечно. Очень тонко подмечено, мой друг.
Во время этого диалога они успели ступить на шаткие сходни, протащили по ним ящик и осторожно водрузили его на палубу.
Я вернулся к багажнику.
К совести шефа взывать бесполезно. Он всегда делает только то, что считает нужным — ни больше, ни меньше.
— Что тут у вас? — ко мне стремительно шагал незнакомец в ветровке. Был он среднего роста, жилист, с кожей того коричневого оттенка, про которую хотелось сказать «просоленная», или «дублёная».
— Вы капитан? — спросил я.
— Шкипер, — сверкнули в улыбке белоснежные зубы. — Ого! Печенег, едрит его.
— Шеф думает, что может пригодиться.
— В кулацком хозяйстве… — кивнул шкипер, взвалил на плечо пулемёт, другой рукой подхватил тюк с огнемётами и споро побежал назад, на катер.
Отец Прохор в разгрузке участия не принимал.
Сменив кенгурушку на непромокаемый чёрный плащ с капюшоном, он стоял на носу катера и вглядывался в море.
Поднялся ветер. По волнам бежали серые буруны, пахло йодом, солью и падалью — словно на пирсе подох громадный кит.
Ветер дул со стороны щупалец. Они всё также бурлили в воде перед фортом Константин, и не скажу, что их стало меньше.
Напротив: среди гладких чёрно-зелёных извивов появились тёмные точки: при известной доле воображения их можно было принять за головы на длинных шеях. Лох-Несские чудовища. Плезиозавры.
Глубоко вздохнув, я сосредоточился.
И оказался там, среди них. Среди плеска волн, горящей плоти и оглушительного грохота. Я видел громадные спины, чешуя — размером с суповую миску. Я ощущал неимоверную гамму чувств: страх, растерянность, боль. Ярость.
И над всем этим — непреодолимая потребность двигаться к берегу, туда, где за каменными стенами угадывались соблазнительные тёплые существа…
Это желание крыло все остальные, не оставляя выбора.
К счастью, артиллерия форта была на высоте: кайдзю не мог продвинуться к первой линии ни на метр.
Длинные жирафьи шеи, осьминожьи щупальца, громадные ненасытные пасти, усеянные зубами в несколько рядов, толстая непробиваемая шкура…
Иероним Босх не мог бы придумать существ, более отвратительных с виду и столь же странных.
— Они не имеют разума, шеф, — открыв глаза, я отыскал взглядом Алекса. — Они и сами ничего не понимают. Просто знают, что надо нападать.
Шеф кивнул. Он как раз помогал шкиперу расчехлять морскую пушку.
— Бедняги, — произнёс со своего сторожевого поста чудо-отрок. — Они будут идти на штурм, пока их всех не истребят.
— Но до этого ещё далеко, — напомнил шкипер, спрыгивая на палубу и вытирая промасленные руки куском ветоши. — Так что нечего его жалеть.
— Их, — поправил я. Шкипер посмотрел с интересом. — Я хотел сказать, это не одно существо. Их там много. Разных, — я попытался показать руками, но махнул на это гиблое дело.
— Я имел в виду того, кто их направляет, — мягко пояснил шкипер.
Не могу сказать, понравился он мне, или нет. Но что-то в нём определённо было. Что-то от гранаты с выдернутой чекой.
Это заставило меня внимательнее осмотреть катер.
Морская пушка в носовой части, счетверённые пусковые установки за передней надстройкой, ещё что-то на крыше капитанского мостика… Снизу не видно, но явно что-то крупнокалиберное.
Это не спасательный катер.
Эта посудина вообще не принадлежит к частям береговой охраны. Да и ни к каким частям не принадлежит.
На море я полный профан. Предпочитаю пустыню, ещё лучше — городские джунгли. Но даже со своей слабенькой подготовкой могу сказать точно: это — пиратское судно. Не хватает «Весёлого Роджера» на мачте.
Глядя на шефа, я вопросительно поднял бровь.
— Ах да, — ненатурально спохватился шеф. — Познакомься, мон шер ами. Это… — Алекс посмотрел на шкипера, словно не знал, как продолжить.
— Семёныч, — тот сунул мне руку, шеф выдохнул с облегчением.
— Сашхен.
— Какая у тебя любимая книжка? — выстрелил шкипер, глядя мне прямо в глаза, не отпуская руки.
— Пятнадцатилетний капитан, — не задумываясь, ляпнул я. И смутился. — Ну в смысле, в детстве была.
— А потом? — требовательно спросил тот.
— А потом мне стало некогда читать книжки, — не знаю, что-то во мне стремилось одновременно понравиться ему, и разозлить.
— Зря, — он говорил так, словно знает всё на свете — причём, лучше всех. — Книжки читать надо. Иначе как ты поймёшь, что хорошо, а что плохо?
— По собственному разумению, — буркнул я и прошел мимо, чуть задев его плечом.
Через пару шагов понял, что идти больше некуда — катер был небольшим, от борта до борта метра четыре — и остановился у перил, или как они здесь называются.
Спиной я чувствовал испытующий взгляд, всё время хотелось передёрнуть плечами, сбросить это досадное внимание, но я сдерживался.
Втянул носом солёный воздух, выпрямился…
— Шеф, на два слова.
Алекс спрыгнул откуда-то сверху, вытирая руки ветошью — так же, как и шкипер, весь он был в оружейном масле.
— Готово! — объявил он. — Отходим через минуту.
— Погодите, шеф… — инстинктивно я встал спиной к новому знакомому. — Вы уверены, что можно вот так вот уйти, бросив… всех? — я хотел сказать «Машу», но в последний миг понял, что если мы не вернёмся… Если кайдзю нас сожрёт, — а судя по тому, что я видел, это вполне реальный прогноз — то без поддержки останется не только Маша.
— Я написал Гоплиту, — спокойно сообщил шеф. — Скорее всего, он уже в РИПе.
Значит, Анны в клубе уже нет.
Что-то между ними такое было. Между моей прекрасной леди и старым ящером: они категорически не могли находиться на одной территории одновременно. Никаких войн, никаких баталий: но если появлялся один, другой тут же уходил. Мне всегда было интересно: как они понимают, кто именно должен уйти?
Но спрашивать стеснялся. Точнее, я знал, что ответа не получу: и Анна, и Гоплит, просто сделают вид, что не понимают, о чём речь.
Я кивнул.
— Если вы думаете, что этого достаточно, то…
— Семёныч! — не дослушав, шеф отвернулся и махнул шкиперу, который уже был в рубке — его силуэт виднелся за стеклом. — Заводи машину.
Под палубой дрогнуло, загрохотало, перешло в ровный гул…
— Стойте!.. — заорал я и бросился к сходням. Но было поздно, их уже убрали, а между нами и пирсом быстро увеличивалась полоса серой воды. — Я забыл запереть Хам, — я растерянно посмотрел на шефа.
— Ничего с ним не сделается, — к нам подошел Гиллель и улыбнулся. — Все в городе знают, ЧЬЯ это машина.
— Ну, так уж и все… — я смущенно потупился. — Кстати, Шемайя, а как же запрет покидать кладбище?
— Там Мириам, — сторож слегка пожал плечами и усмехнулся в бороду. — Прилетела на рассвете.
— Ах вот оно что, — мудро улыбнувшись, я отошел к корме и уставился на кильватерную струю.
Интересно девки пляшут. В смысле — Мириам и леди Анна. Стоило одной появиться в городе, как вторая тут как тут.
И это не совпадение, это тенденция.
Достав телефон, я вновь попытался дозвониться до Маши.
Тишина.
Ладно, сейчас я всё равно ничего не могу сделать…
И тут катер изрядно тряхнуло. Он подпрыгнул, но сразу выровнялся и рванул с прежней скоростью.
— Винт хотят отгрызть, — я не заметил, как шкипер оказался рядом. Он стоял, широко расставив ноги и сунув руки в карманы ветровки.
А я перегнулся через поручень и посмотрел в воду, там мелькали чёрно-зелёные тени… Каждая из них была раз в семь больше нашего катера.
— Не дрейфь, мичман, — промельк белозубой улыбки. — Четыре дизеля, тридцать пять узлов ходу. Хрен они нас опрокинут.
Как только он это сказал, раздался ещё один толчок — теперь вдоль, как если бы некто поднырнул под днище и пытался поднять катер на спине.
Я схватился за поручни, шкипер даже не подумал вынуть рук из карманов. Но теперь он тоже смотрел на воду.
— Кстати, мичман, как ты с РПГ? — деловито спросил он.
— Нормально я с РПГ, — не знаю, почему. Но будил он во мне что-то агрессивное.
— Тогда бегом-марш, — ещё один толчок бросил меня грудью на поручень, от неожиданности я ушиб подбородок. — А я пойду заряжать пулемёт.
— Только думать надо быстро, пока Генькина бабушка не вернулась, — добавила я.
Стёпка, вместо того, чтобы думать, соскочил с табуретки и спрятался под столом. Теперь из-под бахромы на меня вылупились блестящие, круглые от страха глаза.
— Ты знаешь, что это за безобразие, — заключила я. Глаза мигнули. — А мне скажешь?
— Лучше уходи, Маша. Целее будешь.
Я присвистнула. Чтобы домовой обратился вот так, по имени, да ещё и к тому, кто в доме не живёт…
— Значит, не скажешь.
Из бахромы высунулась пушистая мордочка и повела носом из стороны в сторону: он меня предупредил.
И больше разговаривать не намерен.
— Ну и ладно, — я тоже поднялась, накрыла миской остатки пирожков… Точнее, ОДИН оставшийся пирожок, и подхватила рюкзак. — Не хочешь — и не говори. Сама разберусь. Вылезу на чердак и посмотрю, кто такой нехороший там прячется.
Искоса я наблюдала за Растрёпкой.
При упоминании чердака он даже ухом не повёл. Значит…
— Или спущусь в подвал, — продолжила я СПЕЦИАЛЬНЫМ тоном. — Ведь ТАМ оно и прячется, правда, Стёпка?..
Тот фыркнул, как самый натуральный кот, и спрятался за бахрому.
Значит, правда.
Ладно, надо торопиться. А не то и впрямь бабушка вернётся…
Выйдя в подъезд, я опять врюхалась в кисель — показалось, его стало больше. Странно… По логике, раз этой психоплазмы больше наверху — тот, кто её распространяет, должен сидеть на чердаке.
Но Стёпка категорически указал вниз.
Психоплазма — это мой термин. По аналогии с ЭКТОплазмой, только та — материальная, а ПСИХО — ментальная. Это след, который оставляют за собой Твари. Никто его не видит, кроме меня.
Даже Сашхен и Алекс.
Тёть Настя говорит, это мой ДАР — видеть эманации, которые оставляют в пространстве мысли существ.
Насчёт дара не знаю.
Как по мне, ДАР — это когда вокруг темно и туман, и сырость, а потом вдруг РАЗ — и солнышко выглянуло, туман сгинул и тепло сделалось…
Или когда птичка на окно прилетит и скачет по подоконнику.
Или когда ты математику не выучишь, но при этом точно знаешь: спросят. И обязательно спрашивают, но пока ты идёшь к доске, как на Голгофу, звенит звонок…
Про Голгофу Гоплит рассказывал, так что я в курсе, что там было и как.
Спустившись к подвальной двери, я осмотрела замок — он висел на дужке, а сам был открыт.
Значит, кто-то туда лазил, причём, недавно.
Приоткрыв дверь на щелочку, я принюхалась: крысами не пахло.
Плохо.
Если не пахнет крысами, значит, Тварь их уже сожрала.
За спиной я почувствовала дуновение и обернувшись, обнаружила Стёпку. Теперь он ещё больше походил на упитанного кота, потому что стоял на четырёх лапах, а не на двух.
Чтобы домовой покинул вверенное его заботам помещение…
— Ты чего здесь? — присев, я почесала Растрёпке ушки.
— Одну не пущу.
И он решительно скользнул в приоткрытую дверь, только хвост мелькнул.
А ведь ему тоже страшно. Так страшно, что домовой всю ночь колотил по батареям — отгонял Тварь. Но когда я, вопреки его совету, решила спуститься в подвал, он не смог меня бросить.
Отчаянные парни попадаются среди этих домовых. Уважаю.
— Стёпка, погоди, — из двери тотчас высунулась острая мордочка.
— Степан я, — солидно заявил домовой. — Ты идёшь?
— Хорошо, Степан. Погоди скакать, как ошпаренный. Тут с умом надо.
Эх, жалко, Рамзеса нет. Он этих Тварей давит, только хруст стоит.
Распотрошив прямо на лестнице рюкзак, я вытащила Бараша и финку. Ножик пристегнула к петле на поясе джинсов, а Бараша взяла в руку. Дослала патрон, сняла с предохранителя…
Вдруг стало жарко.
Мандраж перед охотой. Адреналин, чтоб его.
Положив Бараша на ступеньку, я содрала с себя кофту, скомкала и запихала в рюкзак. Рюкзак спрятала за штабелем досок у стены — а то пойдёт кто, увидит, что детский рюкзачок на ступеньке валяется, и дверь в подвал приоткрыта…
Вновь взяла Бараша, и прижав руку с пистолетом к груди — как Сашхен учил — вошла в подвал.
Интуитивная стрельба, — так он сказал. Просто смотришь на цель и стреляешь. Не думая, на автомате.
Основано вот на чём: тело человека умеет совершать множество манипуляций, не думая о них. Инстинкт выживания — штука базовая, и если он хорошо развит, мозг сам направит руку с пистолетом в нужное место.
Испытать сию теорию на практике я пока не пробовала. Всё случая не было.
Но сегодня, походу, и вправду мой день.
Подвал был разгорожен на такие клетушки — каждая принадлежала какой-то квартире. Старые велики, банки с вареньем, тряпьё ненужное — жильцы сваливали сюда всё, что мешало.
Пылищи было — жесть.
Под самым потолком вытянулись в ряд узкие, затянутые паутиной окошки. Света они почти не пропускали, но всё лучше, чем ничего: лампочки здесь не горели.
Серые пыльные сумерки. А в них — кисель из психоплазмы. Выглядел он, словно подвал расстреляли из пейнтбольного ружья, только вместо краски шарики наполнили отборными соплями.
Ближние к двери клетушки почти пустовали: кроме мусора, в них ничего не валялось. Зато дальнюю стену — метрах в двадцати — полностью закрывало сваленное в кучу имущество жильцов.
Никакой системы в куче не наблюдалось: варенье из разбитых банок вытекало прямо на шубы, рядом тихо прели солёные огурцы, велик соседствовал со старой швейной машинкой… Из кучи под разными углами торчали удочки, ручки от швабр и деревянные рейки. По полу змеился порванный хобот от пылесоса.
При этом куча производила впечатление живой — она словно бы вздрагивала, дышала и даже негромко хрюкала.
— Ёрш твою медь.
Знаю, что мне так говорить нельзя… Но ничего другого в голову не лезло, кажется, я вообще все мозги растеряла.
Како-демон.
Услышав название в первый раз, я долго смеялась: это кто ж столько накакал, что целый демон получился? Но Гоплит растолковал мне, что так называют существ, созданных из первозданного хаоса.
Здесь и сейчас, первозданным хаосом послужило барахло жильцов. Лёжа в подвале, ненужное, забытое, оно годами накапливало энтропию, и вот наконец-то количество перешло в качество…
Ясен перец, демон успел сожрать всё живое, что имело несчастье оказаться в подвале. Вон, в углу — сухие белые крысиные косточки…
И не только крысиные, — меня передёрнуло.
В одной из клетушек было устроено нечто вроде жилого пространства: лежанка из старых одеял, консервная банка с наполовину сгоревшей свечкой и даже старая потрёпанная книжка, раскрытая на середине…
Бомж. Поселился здесь, в подвале, подальше от людских глаз, а како-демон его сожрал… Человеческая жертва. Она-то и дала толчок инициации Твари высшего порядка, сиречь — демона.
Мануал по демонологии я у Настасьи стащила.
Ну, не то чтобы стащила… Она сама сказала: пользуйся библиотекой. Учись. Только на верхнюю полку не суйся, тебе ещё рано.
Нет, ну кто так делает, а? Конечно же, первым делом я полезла на самую верхнюю полку. Малес малефикарум, Некрономикон, Сефер Бахир… Всё в таком духе.
Я взяла Пандемониум: у него обложка была из человечьей кожи, а на ней — харя с живыми глазами… Нет, правда, они даже двигались! Не так, как на портрете, который, типа, за тобой наблюдает, а по настоящему: вращались в глазницах, как сумасшедшие. Никак нельзя утерпеть — ну, вы меня понимаете…
Пока я размышляла о разном, куча начала шевелиться.
Я остановилась — как раз успела дойти до середины подвала… Но куча шевелилась всё сильнее, в ней прорезалась пасть — пустой деревянный ящик, очень уж плотоядно он крышкой хлопал…
А потом она поползла на меня.
Коротко поразмыслив, я приняла единственно-верное решение: отступить на заранее подготовленные позиции.
Демон — это вам не шутки, это не какая-нибудь Тварь мелкотравчатая, и даже не призрак. Демон — это мать его демон, и справиться с ним, загнать в небытие, может разве что, отец Прохор, или ведьма Настасья.
Надо выбираться наружу, хватать телефон и звонить по горячей линии полковнику Котову: когда како-демон проголодается в следующий раз, он пойдёт по квартирам. Если не пойдёт сейчас. Кажется, я его разбудила…
— Степан, уходим!
Подвальная дверь захлопнулась, толкнув меня порывом пыльного ветра.
В первый миг я решила, что это сбежал домовой — закрыв меня в подвале, но тут же устыдилась такой нехорошей мысли: толстый кот стоял на задних лапах впереди меня и царапал воздух передними, грозно оскалив острые и совсем не маленькие зубки.
Хвост его выписывал грозные восьмёрки, из пасти летело совсем кошачье шипение:
— Не пущщу… Сстой, или ухходи…
И како-демон остановился — у меня радостно ёкнуло сердце.
Но только для того, чтобы подтянуть ближе руку-лапу, состоящую из швабры и комка рыболовных крючков, запутавшихся в леске.
Демон вырос до потолка, осколки банок поблёскивали в его туше, как недобрые жадные глазки, пасть беззубо хлопала крышкой деревянного ящика…
Бум, бум, бум…
Отдача была будь здоров, но я всадила в него все шесть пуль из Бараша.
Степан порскнул мне за спину, в уши словно затолкали две ватные палочки.
Демон осел.
Он вновь сделался просто кучей разнокалиберного барахла, из центра выкатилась помятая крышка от алюминиевой кастрюли, с дребезгом покрутилась по полу и наконец упала.
Настала тишина.
Я выдохнула. А что-то в этой интуитивной стрельбе такое есть…
— Ну, вот и всё, Степан. Теперь надо придумать, как выбраться и всё-таки позвонить полковнику.
О том, что я полезла в подвал с како-демоном, Сашхену я не скажу под страхом смертной казни.
Конечно, он всё равно узнает. Но уж точно не от меня.
Куча за спиной вздохнула, заворочалась и взревела, как раненый динозавр. Места от неё до двери оставалось совсем немного, метра три. И на этом пространстве прижались друг к другу я и пушистый домовой…
Критическая масса — вдруг пришло в голову. Я мысль отогнала: это что-то из химии, сейчас мне неинтересно.
Но перед глазами появился стакан с водой: в воду кидают сахар, и он растворяется без следа. Сахар продолжают кидать, его становится слишком много, он уже не растворяется, а просто оседает на дно белыми кристаллами…
Подобрав с полу сломанную вешалку, я запустила ей в демона. Тот плотоядно вздрогнул и навис над нами, обдавая запахами мышиного помёта, забродившего рассола и малинового варенья.
Если эта куча рухнет… Если она просто УПАДЁТ на нас — мало не покажется.
Протянув назад руку, я подёргала ручку двери. Так я и думала: заперто. И хотя там не было защёлки — я специально проверяла — теперь она не открывалась.
Демон. Почуял добычу и запер дверь. Вот ублюдок.
Так говорить мне тоже не полагается, но знаете, что?.. Когда попадаешь в подвал с вонючим демоном, майской розой называть его как-то не хочется.
— Какие будут предложения? — спросила я у Степана. Просто так, чтобы не молчать — вряд ли домовой знает, как уничтожить демона…
— Колдуй, — сказал толстый кот и посмотрел на меня громадными зелёными глазищами.
— Чего?..
— Демоны боятся магии, — домовой дёрнул полосатым хвостом, словно в раздражении, что я не знаю таких элементарных вещей.
— Боятся магии… — пробормотала я вслух. — Если так подумать, я тоже боюсь магии. Потому что ничего о ней не знаю.
— На тебе есть магия, — домовой смотрел мне за пазуху, и я уже собиралась его пнуть — надо же, какой нахал! Но вместо этого сунула руку под рубашку…
Есть. Об этой вещи я совсем забыла. Потому что привыкла, потому что она всегда была со мной. ВСЕГДА.
Серебряная ладанка с локоном волос и каплей крови Сашхена. Я спёрла её пять лет назад, потом устыдилась и попыталась вернуть, и тогда Сашхен сам сказал: пускай будет у тебя.
Это означало, что я всегда, в любой момент времени, могу его отыскать — хоть бы и на краю света.
— Ты об ЭТОМ говоришь? — вытащив ладанку, я показала её коту. Тот сморщил нос и отрицательно помотал головой.
Стояли мы уже вплотную к двери, прижавшись к ней спинами: как говориться, отступать некуда, позади Москва — в смысле, железная дверь, которую хрен отопрёшь.
А демон не торопился. Он прекрасно понимал, что мы в ловушке, что добыча от него никуда не денется. Он мог позволить себе поиграть — как играл, когда охотился на крыс, когда подстерегал ничего не подозревающего бомжа.
Добыча, которая понимает, что её песенка спета — вдвойне вкуснее. Я это видела в сырых лохмах психоплазмы, окружавшей демона, как прозрачное бальное платье…
От такого сравнения я невольно хихикнула. Нет, ну смешно ведь: како-демон в бальном платье, ага.
— Ты его не боишься, — кот смотрел снизу вверх, глаза его светились.
— Конечно боюсь, до ус… Очень сильно. Честно-честно. Но это ещё не значит, что… В общем, ничего это не значит.
Демон подобрался почти вплотную, с боков от него оставалось по узкой пустой полоске, и даже возник соблазн попытаться просочиться в это пространство, чтобы вылезти с другой стороны… Но я его подавила.
Стоит прикоснуться к демону, и — хана. Затянет, раздавит и переварит, а потом выплюнет косточки.
— Что ты имел в виду, когда говорил о магии? — спросила я ещё раз.
Я конечно изучала Искусство, под руководством тёти Насти. Но видите ли, в чём дело: магии там не было ни на воробьиный клюв. Контроль, сосредоточенность, медитации… Какая ж это магия? Вот Сашхен — другое дело! Как сложит мудру, да как шарахнет промеж глаз — мало никому не кажется.
Я попыталась сложить пальцы в мудру… Ничего. Ноль энергии. Хотя пыталась я не в первый раз, что греха таить.
— Предмет, — прорычал домовой, и прянув лапой, разодрал подкравшийся слишком близко рукав шубы.
Предмет… Я лихорадочно пересмотрела весь свой небогатый арсенал. Бараш пуст, шоколадку в кармане арсеналом не назовёшь… Нож, ядрит его налево! Я совсем забыла о финке.
Выхватив лезвие из-за пояса, я наставила остриё на демона… М-да. Так себе зубочистка. У него в брюхе ножовка ржавая — и то больше.
— Умеешь бросать? — спросил домовой.
— А то!
Правда умею. Меня Алекс тренировал: и с замахом, и без замаха, и лёжа и по-македонски, и с завязанными глазами…
— Бросай, когда скажу.
— Куда?
Куча мусора шевелилась совсем рядом, ящик хлопал крышкой, грозя откусить мне нос, вонючий рассол капал на волосы, на плечи, у домового уже вся шерсть слиплась.
— БРОСАЙ!
Замаха тут и не получилось — слишком близко. Но я бросила нож изо всех сил, как учил Алекс.
И кажется, во что-то попала.
Звук был такой, словно лезвие вошло в кочан капусты.
Демон обрушился на нас всем собранным в подвале мусором — хорошо, что никто не хранил здесь сломанное пианино… Мне ободрало шею велосипедной цепью, продрало щеку осколком банки, огрело по кумполу деревянным ящиком… И с макушки до кончиков кроссовок вымочило в вонючем рассоле и варенье.
Вот почему он так вонял: кто-то из жильцов, дай им боги не кашлять, притащил в подвал банку с маринованной селёдкой. А она возьми, да и разбейся! По-моему, такие вещи надо законом запретить.
Как появится у кого мысль селёдку мариновать — тут же сажать его в Кресты, желательно, пожизненно. И кормить только протухшими селёдочными головами — чтобы не повадно было, да-да-да.
Когда я разгребла мусор, отбросила деревянный ящик и пару разбитых цветочных горшков, на полу осталось нечто. Нет, сердцем это назвать нельзя. Просто кусок плоти, гнилой, как старый картофельный клубень, перевитый серыми венами и синими жилами.
И с торчащим из середины финским ножом.
— Вот это круть, Степан! Мы победили.
Прижав кота к себе, я чмокнула его в нос. Тот смутился, вырвался и принялся нервно вылизываться.
Я его понимаю: сама бы с удовольствием вылизалась, да только язык у меня не той системы.
С другой стороны — селёдочный рассол… Фу. Гадость.
Самое смешное, дверь так и осталась запертой. Я-то думала, со смертью монстра разрушится и его заклятье — а вот и нет. Фигушки.
И что теперь делать?.. Позвонить Геньке! Точняк, гениальная мысль.
Только вот телефон-то остался в кофте, а кофта — в рюкзаке, а рюкзак с той стороны двери, за штабелем досок… Ну прям как у Кощея Бессмертного, только наоборот. Вытащу телефон — буду жить, не вытащу…
— Слушай, Степан. Дело есть.
Словом, пришлось разбить одно из окошек под потолком — бросив в него чудом уцелевшую банку с вареньем. Подсадить кота и подождать, пока он принесёт телефон из рюкзака.
К чести Степана, справился он на пять с плюсом.
Для домового, контактировать с людьми — уже стресс. А тут ещё наши с ним разговоры, и мои обнимашки, и то, что пришлось брать в лапки ненавистное электронное устройство…
Но телефон он принёс.
Только сети в подвале всё равно не было, подвал-то железобетонный, не добивала сюда связь.
Усевшись прямо на пол среди мусора и задумчиво жуя шоколадку — половинку я честно пожертвовала «на благотворительность» домовому, — я прикинула, сколько мне здесь сидеть.
По всему выходило — долго.
Пока меня хватятся — это будет аж вечером. Пока обзвонят знакомых, прошерстят школу и парк… Пока допросят Геньку, а с ним — и его бабушку… Потом найдут рюкзак…
Рюкзак.
Что-то в связи с ним не давало покоя.
Вообще-то глаза уже слипались — выматывает эта охота на демонов. И я бы с удовольствием прикорнула минут на шестьсот…
А чего? Всё равно ждать.
Но вот рюкзак.
— Степан! — На меня уставились сонные глаза. — Придётся тебе ещё раз к моему рюкзаку слазить.
В рюкзаке есть тетрадка. И ручка. Если Стёпка мне всё это притащит, я смогу написать записку. Потом Степан отнесёт записку наверх и подсунет Геньке — ни в коем случае не бабушке, не фиг её в наши дела вмешивать.
В спину сильно долбануло.
Я подскочила: решила, что это отдуплился како-демон. Но нет. Всего лишь открылась подвальная дверь.
— Маша! — на пороге стояла монументальная МарьВанна. — Что ты здесь делаешь… — Она оглядела меня с головы до ног. — В таком виде?
— Да вот, — я скромно шаркнула ножкой по пыльному, залитому рассолом полу. — Хотела баночку варенья к чаю принести.
Вода вокруг катера бурлила. Было такое чувство, что мы плаваем в громадной кастрюле, где варятся крабы.
На поверхность то и дело всплывали клешни, щупальца, с присосками и без оных, какие-то малоаппетитные ошмётки…
Пахло, как на заднем дворе прибрежного ресторана.
Пушка громыхала беспрерывно, всё вооружение управлялось шкипером автоматически, с мостика.
Я почти оглох, одурел от качки и тошнотворного запаха, а ещё — от собственной никчёмности.
— Можно вопрос, шеф? — Алекс милостиво кивнул. — Почему катер? — я оглядел бурлящее месиво. — Почему нельзя поразить цель с воздуха? Послали бы парочку Ка-52, результат был бы куда эффективней.
— А город подумал, ученья идут… — Задумчиво процитировал шеф. Я моргнул. — Как ты себе представляешь атаку с воздуха на виду у всего честного народа?
— Ну дак… Вы ж сами сказали: ученья.
Алекс усмехнулся. Потом снисходительно похлопал меня по плечу.
— Ты ещё слишком молод, мон шер ами. И просто не понимаешь.
Всё я прекрасно понимаю. Алексу неинтересно стоять на берегу и смотреть, как вертолеты делают из кайдзю рыбный супчик.
Он хочет веселиться САМ.
Шкипер, похоже, из того же теста. Что-то их с шефом объединяет: схожий по накалу взгляд, стремительные движения, поехавшая крыша…
Не скажу, что я — образец благоразумия. Но когда дело касается военных действий, я всеми руками за эффективность.
Что толку палить из пушки по воробьям — чем мы занимаемся уже второй час кряду. Выпустили бы парочку торпед, и отправились домой, пиво пить.
Так нет же.
А ещё мне не давала покоя вот какая мысль: за каким чёртом мы притащили РПГ, если тут с боеприпасами и так всё путём? Что может гранатомёт такого, чего не может морская пушка?
Ответ напрашивался сам собой: РПГ обладает мобильностью. А это значит…
— Шеф, что вы задумали?
Алекс посмотрел на меня, хитро прищурившись, но промолчал.
— Вся эта пальба — отвлекающий манёвр, — сказал я. — Также как тот, кто послал кайдзю, хотел выманить нас на берег, вы хотите выманить его… Куда? — я оглядел бурлящую воду.
— Это пока ещё проба пера, — сказал Алекс. Спасибо, утешил… — Не зная, кто является противником, невозможно воевать.
— Разве мы не вычислили, что это — лорд Бэкон?
Если подумать, кроме него — некому. Вассертрум мёртв, Гоплит на нашей стороне… А больше из старичков никого не осталось.
— Да, но какими он располагает силами? Что он готов поставить на карту ради победы?
— А вы, шеф? Что готовы поставить ВЫ?
Он посмотрел на меня ещё раз, совершенно серьёзно.
— Всё.
Кивнув, я отошел от Алекса и уставился в небо. Глаза болели от ярких оранжевых вспышек, голова гудела от грохота. Смотреть на облака в таком состоянии — самое то. Успокаивает.
Внезапно палуба накренилась.
Полетев кувырком, я успел ухватиться за какой-то выступ, и сразу отыскал взглядом шефа. Тот был в порядке — цеплялся за бухту каната.
Палуба накренилась в другую сторону… Выровнялась.
И провалилась носом.
Я поехал по палубе, мёртвой хваткой вцепившись в железяку. Алекс держался рядом, глаза у него были бешеные от восторга.
— Что мы наделали, шеф? — я не сомневался, что кульбиты катера — следствие обстрела.
В этот момент раздался не похожий ни на что звук…
Он шел откуда-то из глубин, из-под воды, и создавал впечатление, словно там, на дне, завыли все утопленники, вместе взятые.
Я послал шефу вопросительный взгляд.
— Он всё-таки проснулся! — заорал тот, перекрывая вой, грохот и стон металлического корпуса судна. — Мы его разбудили!..
— Кого?
Водяного? Морского царя?
— Ктулху!
Палуба выровнялась. Стрельба прекратилась. Ветер стих.
Мы словно очутились в глазе тайфуна. Катер мирно застыл на воде…
— Это фольклор, шеф. Ктулху — литературный персонаж, — теперь можно было говорить обычным голосом, но в обрушившейся тишине казалось, что мы кричим. — Его не существует.
— Странно мне на тебя, Сашхен, — Алекс уже стоял, приводя в порядок одежду. — Ты допускаешь существование ведьм, оборотней, магов… Так почему упорно отрицаешь наличие древних гигантов, которые населяли Землю задолго до того, как первая обезьяна взяла в руки палку?
Я открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент к нам подбежал Гиллель.
— Вы целы? — но он уже и сам видел, так что сразу успокоился. — Отца Прохора чуть не смыло за борт, — поведал он полушепотом.
— А ты и рад бы, да не вышло, — чудо-отрок был мокр, плащ его куда-то делся, но лицо выражало неизбывное счастье.
— Это я тебя спас, забыл? — добродушно поддел Гиллель.
— Меня спасла исключительно вера, — наставительно изрёк святой отец. — В данном случае — в твою крепкую руку.
— Будем считать, что это «спасибо», — буркнул кладбищенский сторож.
— Где Семёныч? — спросил Алекс.
— Спустился в машинное, — ответил Гиллель. — Один из винтов приказал долго жить.
— То ли ещё будет, — довольно потёр руки отец Прохор. — Он же ещё не проснулся по-настоящему…
— Так вы всё это специально подстроили? — перебил я. — Отправиться за гигантским монстром на этой вот… мыльнице, — я демонстративно оглядел катер, с кормы до носа было метров десять. — И вообще: откуда вы о нём, — я кивнул за борт. — Узнали?
— Из источников, — отбрил святой отрок.
— Ещё древние японские мореплаватели описывали гиганта, иногда всплывающего со дна океана, — негромко сказал Гиллель. — Он ловил щупальцами всё, до чего мог дотянуться, питался этим, а затем вновь погружался на дно.
— Ну и что? — я пожал плечами. — Может, это какой-нибудь кальмар. В те времена всё было… Крупнее.
— Моряки рассказывали, когда Ика всплывал на поверхность, то мог посылать мысли на огромное расстояние. Сначала он посылал добрые мысли, и всё живое стремилось ему на встречу. А потом — злые. И были они настолько страшны, что люди и животные, не выдержав, гибли от кровоизлияния в мозг, — добавил сторож.
— Ментальный удар, — пояснил Алекс.
— Но такой мощности, что если Ктулху доберётся до берега… — продолжил Гиллель.
— То накроет весь город, — закончил отец Прохор.
— А мы, значит, его разбудили, — кивнул я, с изрядной долей скептицизма. — Ну что ж, нормально…
— Гоплит не даст людей в обиду, — подал голос шеф.
— И всё-таки, вертолёты были бы лучше, — прошипел я сквозь зубы, потому что палуба вновь качнулась и все ухватились, кто за что.
Чудо-отрок, например, ухватился за меня…
— Родной мой, да если б мы могли достать вертолёты, — усмехнулся Алекс. — К сожалению, нам их никто не даст. Даже у полковника Котова не хватит полномочий послать боевые вертолёты на расстрел… какого-то моллюска.
Моллюск под нами заворочался, вода вспенилась в последний раз, и мы начали подниматься — словно вдруг оказались на борту субмарины.
А ведь он нас даже не замечает, — подумал я, вставая на ноги. — Как собака не замечает блох… пока те не начнут кусаться.
Качка прекратилась.
Теперь мы испытывали плавное скольжение, как на качелях.
Подойдя к борту, я оглядел исполинскую гору плоти. Она простиралась вокруг катера метров на двадцать — даже гигантские кашалоты не бывают настолько большими.
И ещё: если следовать законам физики, такая крупная формация просто не могла существовать: её бы раздавило под водой и разорвало на поверхности — от перепада давления.
А вот поди ж ты.
— Семёныч! — неожиданно заорал Алекс. — Ну где ты там?
Шкипер показался в дверях рубки, махнул рукой и снова исчез.
— Сашхен, твой выход, — скомандовал Алекс.
— РПГ? — я уже и сам сообразил.
— Они, родимые, — счастливо улыбнулся шеф. — Где-то у него должна быть кнопка…
Надо отыскать нервный узел, — размышлял я на бегу. — Как у обычных головоногих: передний мозг, задний мозг… Или что-то в этом роде.
Шкипер уже вытащил на палубу два гранатомёта в чехлах, и теперь возился с ящиком, в котором лежали гранаты. Крышка на ящике не распахивалась, надо было потянуть за скобу и сместить её в пазах, но шкипер продолжал остервенело дёргать на себя.
— Надо подняться повыше, — сказал я, хватая сумки с РПГ. — С палубы стрелять низковато.
— Стрелять будем с крыши надстройки, — не глядя, сообщил шкипер. — Знать бы, куда…
Алекс уже ждал наверху. Рядом с ним стояли Гиллель и отец Прохор, а когда поднялись и мы с шкипером, стало совсем тесно.
Признаться, я не понимал, зачем здесь святые отцы. Кроме ехидных замечаний, ничего путного они пока не делали.
— Вижу глаз! — Алекс вытянул руку. — Вон то большое красное пятно…
И тут нас накрыло.
Нечто подобное в своё время пытался применить Софроний, но сейчас воздействие было в сто раз сильнее.
Чистая, не замутнённая никакими иными чувствами, ненависть.
Я повалился на колени, зажал уши руками и зажмурился.
Не помогло.
Казалось, кровь скоро закипит, и тогда я просто взорвусь, как зёрнышко поп-корна.
Мощность сигнала нарастала.
Теперь я понимал, что они имели в виду: если ЭТО подпустить к городу на расстояние поражения…
Наверняка, и сейчас там не сладко: гипертоники свалились с приступами, невротики схватились за бритвы.
Вся надежда на Гоплита. Только он способен хоть как-то компенсировать суггестивную атаку такой мощности.
Лицо было мокрым: из слёзных желез текла кровь, майка спереди тоже была красной: оказалось, я прокусил губу.
И вдруг стало легче. Воздействие никуда не делось — я чувствовал его, как давящий на макушку жернов. Но оно ослабло настолько, что я смог подняться.
Растянув над нами мыльную плёнку защитного поля, по бокам надстройки неподвижно стояли Гиллель и отец Прохор.
Вот зачем они здесь, — я устыдился давешнего своего раздражения.
Шеф предвидел, с чем нам придётся столкнуться и попросил святых отцов прикрыть нас…
Ай да Алекс. Ай да сукин сын.
Шеф стоял рядом — и тряс головой, как больная лошадь.
Шкипер тоже был на ногах. Изрыгая чёрные слова, он заряжал второй гранатомёт.
Взяв уже заряженный, я встал рядом и стал умащивать его на плече…
— У вас будет всего одна попытка, ребята, — тихо сказал Алекс. — Потом он поймёт, что здесь кто-то есть, и нам станет очень плохо.
— Не бренчи под руку, — откликнулся шкипер, поднял трубу на плечо и плавно надавил на спусковой крючок.
Выстрел с шипением ушел в цель, оставив светящуюся полосу.
— Попал? — спросил шеф.
— Точно попал, — вместо шкипера ответил Гиллель. — Но даже шкуру не пробил.
— Надо кумулятивными, — сказал я и ссыпался по трапу.
Пара секунд ушла на то, чтобы отыскать ящики с выстрелами, ещё пара — чтобы вытащить один на палубу, столько же — зарядить гранатомёт…
Я не стал подниматься к нашим — красное пятно отлично виднелось и с носа.
Он был близко, прямо над нами. Промахнуться невозможно.
Здесь мысли Ктулху ощущались сильнее, чем наверху, где нас прикрывали святые отцы. Но первый шок миновал, я уже как-то привык, притерпелся, и просто старался не обращать ни на что внимания.
Руки вот только дрожали… Сделав вдох, я остановил сердце. Как только успокоилась кровь, стало легче.
Я словно отстранился от мира живых, ступил одной ногой «на ту сторону».
Поднял трубу гранатомёта на плечо, поймал раскачивающееся красное пятно в сетку прицела, прикинул опережение и плавно нажал на спуск.
Гулкий взрыв рядом с ухом, граната вырывается с толчком и шипением — ствол как будто сильно толкнули снизу — яркой стрелой прожигает воздух и взрывается точно в красном пятне…
Должен быть результат! Хотя бы вздрогнул, поморщился… Но нет. Ктулху никак не реагировал.
— Стреляй, — шкипер, оказывается, уже был рядом и протягивал мне второй гранатомёт.
Другой рукой он забрал пустой РПГ.
Я выстрелил. И вновь попадание — отчётливо виден взрыв.
— Ещё, — теперь говорю я, и шкипер вкладывает мне в руку заряженный гранатомёт…
В ящике было десять выстрелов. Я высадил все, и только после этого понял, что вокруг стоит мёртвая тишина.
Хотя нет: вот Алекс что-то кричит с надстройки, я вижу, как у него открывается рот, а значит, это не вокруг тишина.
Это я оглох.
На месте красного пятна зияет развороченный кратер: кумулятивные гранаты сработали, как положено.
Почему Ктулху не реагирует на выстрелы?
Мысль была отстранённая, чужая. Но всё равно я удивился.
Ведь ему должно быть больно…
И вдруг вся бескрайняя плоть, сколько её было, пришла в движение. Она подёрнулась рябью, задрожала, один край опустился в воду — там взвились белые буруны — и на поверхность вынырнуло громадное, толщиной с секвойю, щупальце.
Обрушившись сверху, оно вслепую принялось шарить по поверхности шкуры — в надежде обнаружить источник раздражения.
Сменив гранатомёт, я попытался взять щупальце в прицел.
Бесполезно. Оно движется быстрее, чем я, и рано или поздно нащупает катер.
И просто прихлопнет — как мы, бывает, хлопаем ладонью комара…
И тут наверху затарахтел пулемет. Шкипер стоял рядом со мной, я слышал его запалённое дыхание.
Значит, стреляет Алекс.
Одна удачная очередь, — шептал я про себя. — Всего одна — и она порвёт эту дрянь пополам…
Так и случилось. Не пополам, но кончик щупальца упал рядом с катером — я видел десятиметровый отросток очень отчётливо, он извивался и колотил в борт.
— Сколько у нас ещё выстрелов? — громко спросил шкипер.
— Кумулятивных осталось десять, — ответил я.
Слух вернулся. Но вместе с ним в ушах что-то свистело, словно моя голова была воздушным шариком, и через дырочку уходил воздух.
Толчок застал меня, когда я тащил на палубу второй ящик. Грохнувшись на вставшую вертикально переборку, я ударился головой…
И зачем было спускать их вниз? Оставили бы наверху. Хотя с палубы их давно бы смыло.
Ладно, Шу, соберись.
Я помотал головой, поднялся и вновь схватился за ящик.
Последовал ещё один толчок.
Меня повалило на другую переборку.
Да твою ж маму…
— Жив? — над головой, в люке, появилась голова шкипера.
— Э… Относительно.
— Давай руку.
Рука у него была твёрдая, как стиральная доска. И такая же ребристая: сплошные мозоли. Даже на кончиках пальцев были мозоли…
И тут у меня в голове щёлкнуло.
Удивляюсь, как этого не случилось раньше. Семёныч, ага… А катер называется МАРИНА. И не винтовка была у него за плечом, а гитара в чехле — просто издалека я не разглядел…
Во я тупой.
Всё это промелькнуло в моей голове за один миг, пока я карабкался на палубу, цепляясь за его руку.
За собой я волок ящик с выстрелами — просто забыл о том, что держу его за скобку.
— Оставь, — посоветовал шкипер, когда я попытался открыть ящик, чтобы зарядить гранатомёт. — Он уходит.
Я поднял голову.
Вокруг опять была вода — Ктулху быстро погружался на дно, а катер вновь качался на волнах, хотя и чувствовал себя очень неустойчиво.
— Мы его достали? — вопрос был праздным, чтобы хоть что-то сказать.
— Скорее, он посчитал, что геморроя от нас слишком много, — ответил шкипер и подмигнул.
— Надеюсь, это не побудит его отправиться на промысел к побережью, — перегнувшись через перила, я смотрел, как уходит вглубь тёмная масса.
— Судя по размерам, там для него мелковато, — Алекс уже был рядом и довольно потирал руки. — А всё-таки мы его сделали, господа!
— Не уверен, — покачал головой Гиллель.
— Да ладно вам, Шемайя, — шеф подставил лицо свежему ветру. — Почему вы просто не можете порадоваться победе?
— Я не уверен, что мы выиграли хотя бы сражение, — мрачно ответствовал кладбищенский сторож.
— Создаётся впечатление, что он поднялся, посмотрел на нас… — отец Прохор говорил, задумчиво глядя вдаль. — Сделал для себя какие-то выводы, и — удалился.
Мне стало не по себе.
— Интересно: КАК лорд Бэкон с ним договорился?
— Мне интересно другое, — проговорил Гиллель. — ЧЕМ он пожертвовал, чтобы с ним договориться.
— Может, надо у него и спросить? — шкипер снял вопрос с языка.
— Обязательно спросим, — заверил Алекс. — Только далеко не факт, что он нам ответит.
— Это смотря как спрашивать, — заметил шкипер.
Их перепалка с шефом походила на давно привычную обоим игру.
— Для того, чтобы спросить, нужно его сначала найти, — напомнил отец Прохор. — А зная этого проходимца — он спрячется очень хорошо.
— Я слышал, у него есть замок в Гималаях, — вставил Гиллель. — Точнее, в Шамбале.
— Надо будет — достанем из Шамбалы, — отрезал Алекс.
Конечно, МарьВанна не поверила. Хорошо, что пока она меня отмывала, прокручивала в стиралке изгаденную одежду и кормила, вернулся Генька — тоже сбежал с уроков.
И отбил меня у бабули.
Вышли с ним во двор, и Генька, как истинный рыцарь, взялся провожать меня до дому.
Я-то понимала, что топает он в такую даль, чтобы потискать Рамзеса, но кто я такая, чтобы запрещать человеку любить собак?
— И всё-таки, — начал светскую беседу Генька. — За каким хреном ты полезла в наш подвал?
— Прости, Гень. Не могу сказать. Но дрыхнуть ты теперь будешь спокойно, стучать по батареям больше не будут, — поспешно добавила я, чтобы его утешить.
— Ты что, замочила в подвале сумасшедшего сантехника?
И всё бы хорошо, если б Генька шутил: ну типа, «сумасшедший сантехник». Страшилка такая. Как чёрный альпинист.
Засада была в том, что говорил он на серьёзных щах…
Я промолчала. Посмотрела только искоса, и прибавила шагу.
Тоже мне, друг называется.
Настоящий друг должен ИНСТИНКТИВНО чувствовать: когда можно давить на психику, а когда лучше затухнуть в тряпочку и не отсвечивать.
Генька догнал меня и пошел рядом. И я уже начала успокаиваться, когда он возьми, и брякни:
— Я знаю, что у тебя есть пистолет.
И тут я встала, как вкопанная.
— Ты что, рылся в моих вещах?..
— А вот и не рылся, — Генька аж покраснел. — Жанка с Юлькой рылись, когда ты на физре была.
Во рту стало сухо, как в духовке, когда там печеньки пекутся.
— И что? — голос не слушался.
— И ничего, — Генька шмыгнул носом и прищурил злые зелёные глазищи, от чего стал похож на домового Стёпку. Так бывает: домовой неосознанно перенимает черты того, кто ему нравится… — Дуры они. Растрепали всему классу, что ты с игрушечным пистолетом ходишь.
Я чуток выдохнула.
— А ты, значит, не поверил, что пистолет игрушечный.
— Я ж не девчонка, — Генька независимо пожал плечами. — Что я, эйбарский браунинг от игрушки не отличу?
— Значит, всё-таки рылся!
Я опять разозлилась. По большей части, на себя: всё собиралась попросить Ави купить мне другой рюкзак для школы, с потайным отделением, где пистолет лежал бы себе незаметненько…
Пускай это будет нашим с тобой секретом, — сказал Гоплит, вручая мне Бараша. — Пока о нём никто не знает — ты будешь в безопасности.
А теперь, не дай бог, сплетни дойдут до директора, тому придётся принять меры…
В глазах потемнело.
Если Ави узнает, что я хожу с пистолетом, её удар хватит. А уж про охоту я вообще молчу.
После событий пятилетней давности было довольно тихо. Жизнь текла своим чередом, и моя приёмная мамочка убедила себя, что я — самая обычная девочка, и кроме ранних месячных и прыщей никаких проблем со мной не предвидится.
Я, как могла, соответствовала образу: ей так легче, мне так легче, да и всем остальным так тоже легче.
Шли мы с Генькой по такому скверику, который посреди улицы: с боков две полосы проезжей части, а в середине — лавочки, песочницы, бабушки с внуками…
Я даже поймала на себе парочку слезливых взглядов: мальчик провожает девочку из школы, обрыдаться от умиления.
— Прости меня, — наконец сказал Генька. — Я знаю, что не должен был. В смысле — рыться. Но проверить-то надо!
Сашхен мне голову оторвёт.
— Ты ошибся. Это правда игрушечный пистолет.
— Я ходил в подвал, — тихо сказал он. — Санька Кривой во дворе хвастался, что слышал выстрелы из подвала. Ну, я и пошел посмотреть. И нашел гильзы, — Генька протянул руку. На ладошке лежало ровно шесть маленьких, похожих на желтых шмелей, гильз.
Вот я дура, а?.. Совсем забыла собрать гильзы, когда како-демон распался. А ведь это — УЛИКИ.
— Спасибо, — буркнула я, остывая. Генька ссыпал гильзы мне в руку. Сжав кулак, я сунула его поглубже в карман.
Генька — это ещё полбеды. Если все остальные будут думать, что я просто двинутая, раз таскаю с собой пушку-игрушку, то ещё ладно. Генька — могила. И расспрашивать не станет…
— Зачем ты стреляла в нашем подвале?
Блин.
Вопрос-то с подвошкой.
Генька и так про меня много знает — ведь глаза у него есть, и мозги на нужном месте.
Знает, что по ночам мы с Рамзесом лазаем по подвалам. И по чердакам тоже лазаем — он нас видел, но молчал. И я тоже молчала, и вроде как получалось, что ничего такого не было…
Но однажды утром я нарвалась на Жанку с Юлькой — хрен знает, как так получилось. Может, они бегают по утрам, или живут в том доме, где мы Тварь глушили… В общем, они такие две фифы нафуфыренные, шкандыбают на коблах, а я из подвала вылезла, вся в паутине и гнилой картошке.
Конечно, они всем растрепали, что на самом деле я — бомжиха, в подворотне живу.
История эта добралась до Антон Палыча, и у нас был РАЗГОВОР. Если подумать, почти все мои косяки заканчиваются такими вот РАЗГОВОРАМИ. Прям ораторское искусство, ёрш его налево.
Но по сравнению с пистолетом — это всё даже не цветочки. Пистолет тянет на отчисление, при всем терпении Антон Палыча, хорошего директора и в общем и целом отличного дядьки…
— Что, не скажешь?
— А?.. Что? — задумавшись о своём, о девичьем, на пару минут я забыла о Геньке.
— Зачем ты стреляла в подвале? Там же ничего, кроме старого барахла, нету.
А вот это уже идея.
— Потренироваться хотела.
— Чего?.. — вот теперь он ТОЧНО вылупился на меня, как на дуру.
— Понимаешь, мне этот пистолет дядюшка подарил. А он у меня такой… Со странностями. И старенький очень. — Аннушка учила: лгать мужчинам нельзя — почуют. И перестанут доверять. Но и честными с ними быть нельзя: когда-нибудь они эту честность повернут против тебя… — Вот он и подарил мне пистолет. А я проверить хотела, стреляет он, или нет. И спустилась в подвал: увидала, что дверь не на замке… Я и целиться-то не умею. Так, пальнула в белый свет, как в копеечку.
— Могла бы меня позвать, — укорил Генька. — Я бы тебя поучил…
— А ты что, стрелять умеешь? — вот смеху-то. Ботаник Генька — стрелок.
— Вообще-то у меня разряд. Меня бабушка в секцию записала. Четыре года назад.
Упс…
— А ты об этом не говорил.
— Так ведь и ты про браунинг молчала.
Туше, — сказал бы Алекс. Раньше я не очень понимала, что это значит. Зато сейчас — стопроцентов.
— Ну пока, — сказала я, подойдя к нашей калитке. — Спасибо, что проводил. Хотя это было необязательно.
Просто на веранде я заметила Ави, с книжкой и сигаретами, а ей с Генькой встречаться нельзя. Не сегодня, точняк. Если она начнёт расспрашивать, а Генька возьмёт, да и вякнет что-нибудь — не специально, просто профукает… Не видать мне ночных стрельбищ с Сашхеном, как своих ушей. А от этого я отказаться не могу, и не просите.
Генька заметно сник. Ясен перец: собачку хотел приласкать.
— После обеда я обещала сводить Рамзеса в салон, — сказала я Геньке. — Хочешь с нами?
— Мне за вами зайти?
— Мы сами за тобой зайдём.
Салон был совершенно в другой стороне. И Рамзес наверняка станет ворчать, что пришлось делать такой крюк… Но выгнать Геньку вот так, без всякой надежды на встречу с собаченькой — нельзя. Не по-пацански.
— Значит, до послеобеда? — на всякий случай уточнил Генька.
— Точняк. Я тебе напишу, чтобы выходил.
И я толкнула калитку.
Фух. Кажется, сегодня и вправду мой день.
Всё разрулила: со школы не звонили — иначе Ави бы уже орала, как потерпевшая. Генькину бабушку успокоили — добрый внук поведал старушке, что я лунатик: засыпаю, и отправляюсь бродить, незнамо где. После пирожков меня разморило, — сказал он. — Вот и вырубилась прямо на кухне, и пошла себе бродить… А подвалы запирать надо, чтоб дети в них не пропадали.
МарьВанна поверила. Во-первых, от горы пирожков остался всего один — я уже говорила. А любой, кто сожрёт столько пирожков, непременно заснёт — сытое брюхо к учению глухо. Доктора посоветовала, по поводу лунатизма: есть, мол, знакомая бабушка. Так отшепчет, в жизни больше с кровати не встанешь.
И даже с Генькой всё вроде как норм. Про пистолет он никому не скажет, с Рамзесом мы погуляем — всё путём, всё прянично.
Тем более, что вечером…
Я представила, как мы с Сашхеном разносим в мелкие дребезги мишени в тире, и на душе стало тепло и уютно.
— Маша! Ну наконец-то. Почему так долго?
Упс… Оказывается, Ави на веранде не просто с хорошей книжкой сидит. Меня ждёт.
— Уроков много было.
— Мой руки и за стол. Я обед приготовила.
Обед?.. Для Ави приготовить обед — всё равно, что для меня — посуду помыть. Подвиг, как у Геркулеса с Авгиевыми конюшнями.
И в другой день я бы ни за что не отказалась — такие порывы надо ценить. И поощрять. Но сегодня я просто не могу. От волнения кусок в горло точно не полезет. Да и подготовиться надо…
— Спасибо, мам, а я не хочу, — как можно быстрее я просочилась мимо Авроры и рванула к лестнице.
Алекс мне тоже кое-что подарил: книжку с баллистическими таблицами. А я её ни разу не открыла…
Но раз сегодня меня в тир пустят, надо выучить всё назубок. Пускай не думают, что я дурочка легкомысленная.
— Что-то случилось? — Ави успела схватить меня за рюкзак. — Тебя кто-нибудь обидел? С подружками поссорилась? Месячные начались?
Аврора твёрдо верит: если человек отказывается от еды — значит, у него месячные. И надо это знаменательное событие так растрезвонить всем окружающим во всех подробностях, чтобы уж наверняка психологическая травма осталась, на всю жизнь.
— Меня Генькина бабушка пирожками угостила, — помните?.. Всегда лучше говорить правду… — Я после школы к Геньке зашла, за тетрадкой, а ты же знаешь МарьВанну: пока не накормит — ни за что не выпустит.
— Ладно, — кажись, смилостивилась. — Но вечером мы с тобой устроим настоящий ужин! И кино посмотрим, про пиратов Карибского моря, твоё любимое…
Во-первых, пираты — это моё любимое кино трёхлетней давности, сейчас я люблю нолановского Бэтмена — потому что он на Сашхена похож. Ну, не внешне похож. А как бы изнутри. Ну в общем, вы не поймёте…
А во-вторых, соваться на стрельбище с полным пузом…
— Мамочка!
Я всегда так Ави зову, когда подлизаться надо. Она это ценит.
— Мамочка… А давай мы завтра пиратов посмотрим? У меня сегодня уроков много. А вечером я обещала к Сашхену зайти. Он хочет мне одну книжку дать.
— Как знаешь, — всё-таки обиделась. — Но Сашхена всё равно дома не будет. Они с дядей Сашей на море уехали.
Поднимаясь в свою комнату, я топала по ступенькам громче обычного. Но на этом всё: Ави бдила моё душевное состояние с энтузиазмом Цербера, и лишний раз демонстрировать, что я расстроена — себе дороже.
Обязательно придёт утешать. Притащит мороженого, ещё каких-нибудь вкусняшек, подарит очередного плюшевого мишку… Почему-то она вбила себе в голову, что мишки мне нравятся.
Ну… нравятся, конечно.
Только это секрет. Если Генька узнает о мишках, это будет ещё хуже, чем с пистолетом.
Оружие я ещё могу объяснить. А вот любовь к мягким игрушкам — никак.
И вообще! Не хочу я, чтобы меня утешали.
Сашхен — предатель. Сам обещал, а сам уехал… Я теперь до конца жизни буду злится. Никогда его не прощу.
И обрез отобрал, который я на свои кровно-сэкономленные купила…
Рванув дверь, я захлопнула её за собой — чтобы Аврора ОДНОЗНАЧНО поняла: ко мне сейчас лучше не соваться.
Рюкзак полетел на пол, за ним — скрученная в жгут кофта.
Наконец-то меня никто не видит, и можно расслабиться.
Вот сейчас ка-а-ак…
— Хэлло, Мари.
Я подскочила. Но тут же успокоилась: это всего лишь Аннушка.
— Привет, тёть Ань. Каким ветром?
Ну, вообще-то она НЕ ЛЮБИТ, когда я называю её тётей.
Но я всё равно называю.
— Вообще-то я соскучилась.
Она сидела на моей кровати, подобрав ноги в тонких чулках и туфлях на таком высоченном каблуке, что я бы точно свалилась. Да-да-да, я пробовала.
Платье у неё было такое… Как чешуя, только мягкая. Серебристо-синее, в тон глазам. А серёжки сегодня маленькие, такие ещё гвоздиками называют. Настоящие бриллианты, между прочим, «Картье».
— Ну иди сюда! — она распахнула руки. И при этом не улыбалась — смеялись только глаза. — Обними свою крёстную…
Я с разбегу прыгнула на кровать и чмокнула её в душистую щеку.
Аннушка и правда была, как добрая фея. Нет, никаких дурацких тыкв, никаких хрустальных туфелек. Вы вообще представляете, как в них ходить? Все ноги повывихиваешь.
Она учила меня ЖИЗНИ. Как себя держать, как разговаривать с мальчиками… Это она научила меня, что нужно скрывать свои чувства.
Чем больше о тебе знают, тем более ты уязвима, дарлинг, — так она говорила. И как раз Ави доказала, что Аннушка права стопроцентов: стоило мне показать какие-нибудь чувства перед мамочкой, та раздувала ТАКОГО громадного слона из крошечной мухи… В общем, туши свет, бросай гранату.
— Ты к Сашхену приехала?
— К Сашхену, — хорошо, что она не стала обманывать. — И к тебе тоже. И даже больше — к тебе, Мари.
— А зачем? — я заглянула в её красиво подведённые глаза, с такими длиннющими ресницами, каких у меня никогда не будет.
— Ни зачем, — она легко пожала плечами.
Врёт, как дышит. Сроду Аннушка ко мне просто так не подкатывала.
— Просто захотелось устроить шоппинг, и я подумала, что тебе это должно понравиться. Купим пару платьев. Сделаем причёски в салоне…
При слове «салон» меня кольнула совесть. Но я её игнорировала.
— Не люблю я платья, — буркнула я, чувствуя, что начинаю краснеть. — Лучше купи мне перчатки для бокса.
— Фи, Мари. Ты же девушка. Девушки должны ЛЮБИТЬ красивые платья…
ТАКОГО я от неё не ожидала. Вот это «ты же девушка» — достало меня и без крёстной.
— А ну, подними на меня глаза, — когда Анна говорит таким тоном, ей невозможно сопротивляться. — Ну-ка, что у тебя стряслось? И почему тебе не хочется платье? Разве ты не хочешь быть самой красивой?
Я хочу быть самой быстрой, — хотела закричать я. — Самой смелой, самой крутой — и тогда Сашхен полюбит меня!
Но я промолчала. Пришлось прикусить губу и впить ногти в ладошки, но я выдержала. Сама ведь говорила: никаких чувств посторонним…
— Ничего не стряслось, — я нашла в себе силы улыбнуться. Безмятежно, как и положено. — Просто устала в школе. Но пройтись по магазинам — это самое оно. Хотя ты ведь знаешь: есть такая почти волшебная штука: интернет. Можно всё купить, не выходя из дома.
— Глупости, — Анна вскочила и закружила меня по комнате. — Ты не узнаешь вкуса роскоши, если не попробуешь настоящего шоппинга! Идём! Потратим неприлично много денег, а потом я отведу тебя к своему стилисту, — она скорчила гримаску. — Пора избавляться от этих косичек. И накладные ресницы. У тебя такие выразительные глаза…
Накладные!.. Так вот в чём дело. А я-то думала.
— Хорошо, идём, — я решительно направилась к двери. — Сделай меня красивой.
И тогда Сашхен полюбит меня СТОПРОЦЕНТОВ. Так же, как он полюбил тебя…
— Куда ты, дурочка, — Анна указала на окно. — Ты же не хочешь отчитываться перед Авророй Францевной?
Мне было не впервой покидать свою комнату таким способом. Сначала на подоконник, затем упереться правой ногой в завитушку чуть ниже окна, передвинуть руки, уцепиться за ветку яблони, подтянуть поближе, повиснуть… Ну и прыгнуть.
Ничего сложного, только травинки отряхнуть.
Из своего домика показался Рамзес… Ну конечно, он меня услышал.
— В салон? — пёс уже собрался: он был в ошейнике, к которому была прицеплена короткая петля поводка — понятно, что это так, для виду. Чтоб народ не пугался.
Чёрт, совсем забыла. И Генька ждать будет…
— Слушай, Рамзесик…
— Ну что, идём?
Не знаю, как она это делает. Но Аннушка уже стояла рядом, как ни в чём ни бывало. И в окно она не прыгала. Зуб даю.
Рамзес зарычал. Тихонько так, но грозно, предупреждающе.
Анна поморщилась.
— Место, — сказала. Словно бичом хлестнула. И Рамзес, как миленький, убрался в будку. Я послала ему извиняющий взгляд, но кажется, пёс не заметил.
Надо будет потом извиниться. И перед Генькой тоже…
— Ну вот, Мари. Теперь давай поиграем в интересную игру, — бесит, когда она так делает. Будто я до сих пор малолетка безмозглая…
— И в какую, тёть Ань?
— Видишь, вон там, за забором, машину?
— Это та, которая за деревом? Королла металлик, в салоне — трое. Один пялится на наш забор в бинокль, второй спит, третий ест бутерброд с колбасой.
Я срисовала их ещё раньше, когда Генька меня домой провожал. Отметила для себя, и отложила. Мало ли…
— Верно, — Анна положила руку мне на плечо. — Сможешь дойти до набережной так, чтобы они не увидели?
Я внимательно посмотрела на крёстную.
— Они что, за мной следят?
Это меняет дело.
Алекс говорил, что может случиться так, что за мной будут наблюдать люди полковника Котова. И чтобы я не пугалась, если что, и не старалась их с хвоста срубить: они для моей защиты.
— Ну кому ты нужна, дурочка. Это мой любовник. Ревнивый попался, вот и нанял детективов.
— Любовник?
Аннушка нетерпеливо закатила глаза. Затем полезла в сумочку, достала сигарету и закурила.
— Настало время для очередного урока, радость моя, — дым меж её карминных губ казался фиолетовым. — Слушай внимательно: у КАЖДОЙ женщины должен быть любовник.
— Но… Ты же с Сашхеном. Как же…
— Сашхен — это совсем другое дело, — отрезала она. — Но жизнь коротка. Нельзя отказывать себе в удовольствиях.
— То есть, надо иметь запасной аэродром, — кивнула я со знанием дела.
— Нет. Это совсем другое, — она с беспокойством посмотрела на машину: им нас видно не было, мешали кусты. — Давай так: я научу тебя, как пройти мимо незамеченной, а потом, когда будет время, всё объясню. Согласна?
— Да, отцы, давно мне не было так стыдно, — Алекс поставил на стол пустую кружку и щелкнул пальцами. — Звезда моя! Повтори!..
— Может, хватит? — я оглядел стол, сплошь в засохших лужах, придавленных в этих лужах сигаретах, скомканных салфетках с неудачными планами атак, и заставленный кружками так, что живого места не осталось.
Сидели мы в «Покойся с миром»: Алекс, Семёныч и я.
И не то, чтобы Амальтее было лень убрать со стола — сегодня была её очередь стоять за стойкой. Просто шеф категорически запретил это делать: настроение у него, видите ли, было не то.
В качестве вишенки на торте, Семёныч притащил целый пакет сушеной корюшки, и теперь ею провонял весь клуб, всюду валялись чешуя и рыбьи хвостики.
После эпической битвы с Ктулху, Шемайя с отцом Прохором отправились по домам: святой отрок — в свой приход, а Гиллель — на кладбище.
Шкипера Алекс пригласил к нам — в городе тот был проездом и жил на своём катере.
Но когда мы вернулись на берег, катер пребывал в худшем состоянии, чем мы: в борту — пробоина, не хватает винта… И его отправили в сухой док, на ремонт.
Когда Ктулху ушел на дно, кайдзю от берега убрались. Гипотеза шефа о том, что именно Ктулху ими управлял — подтвердилась.
Котов остался в Крепости, зачищать следы, устранять потери и главное, создавать впечатление, что ничего сверхъестественного не случилось: это действительно были морские учения, в ходе которых гарнизон Крепости проявил смекалку и мужество…
Как только мы вошли в клуб, Алекс объявил глобальную пьянку, по нескольким поводам. Приезд Семёныча, наш провал с Ктулху, и самое главное: наша, а точнее моя полная несостоятельность в качестве Машиного наставника.
Девочка снова пропала.
Испарилась, растаяла в воздухе, ибо группа, приставленная к ней шефом на время нашего отсутствия, ничего не видела и не слышала, и сказать ничего не могла.
Немножко успокоил Рамзес: он застал Машу с леди Анной, но к сожалению, помешать им исчезнуть не смог — не его уровень.
Но хотя бы мы теперь знаем, чьих рук это дело…
— Звезда моя! — взревел Алекс. — Где наше пиво?..
— Хватит, шеф, — повторил я, поморщившись. Пиво плескалось уже в горле, но никакого опьянения я при этом не ощущал. — Тошнит уже.
Алекс уставился на меня мутноватым злым взглядом. Постепенно взгляд смягчился, и шеф кивнул.
— Правильно, мон шер. Пора переходить на более крепкие напитки. Звезда моя! А принеси-ка нам водочки…
— Всех клиентов распугали, — буркнула Амальтея.
Явилась она без водки, зато с большущим подносом, на который принялась собирать пустую тару, переполненные пепельницы и рыбью чешую.
Я оглядел пустой зал. Амальтея права: кроме нас, в РИПе не было ни души. Но не потому что кто-то испугался. Просто было раннее утро — наша компания оказалась самой стойкой…
Казалось бы, глупо: бухать, вместо того, чтобы бежать, искать, спасать… Хотелось добавить: «бедного ребёнка», но надо смотреть правде в лицо: Маша далеко не ребёнок. Она прекрасно может за себя постоять, и даже лорд Бэкон не вдруг справится с такой ведьмой, как наша Маша.
— Он позвонит, — авторитетно заявил шеф. — Как только девочка будет у него, Бэкон позвонит.
— Ну не из-за выкупа же он её похитил, шеф.
— Позвонит, чтобы поглумиться. Насладиться своим превосходством. Заявить о победе. Пометить террито…
— Мы поняли, поняли, спасибо. Но… Что нам это даст?
— Когда он будет на проводе, мы озвучим свои условия, — шеф был уже изрядно навеселе, а потому говорил чётко, разделяя слова и очень тщательно расставляя ударения.
А мне вспомнился рассказ О. Генри, «Вождь Краснокожих». Там украли мальчика, и обездоленный папаша соглашался принять отпрыска обратно, если ему заплатят кругленькую сумму…
Попытавшись применить этот опыт к нашей ситуации, я рассмеялся. Согласен: в строго определённых обстоятельствах, Машу можно считать не просто занозой в заднице, и даже не обезьянкой с гранатой.
ОНА И БЫЛА той самой гранатой.
Причём, чеку уже выдернули и до взрыва оставались считанные мгновения.
Я посмотрел на шкипера.
Помнится, при первом знакомстве он произвёл на меня аналогичное впечатление.
— Шеф, а вам не кажется, что вы ведёте себя слишком самонадеянно?
Шкипер слушал наш спор молча. Колупал заскорузлыми пальцами хлебную горбушку, но не ел, а крошки выкладывал на скатерти, в замысловатый узор.
— Я просто облегчаю нам всем жизнь, мон шер ами, — этот разговор состоялся ещё в начале пьянки, давешним вечером. — Помнишь, мы сокрушались, что сэра Фрэнсиса будет нелегко отыскать — если он сам того не захочет. Вот я и подумал: а не проще ли создать условия, чтобы он… — Алекс совершил руками такое движение, словно вытягивает леску из воды.
— Шеф! — я вскочил. — Уж не хотите ли вы сказать, что САМИ инициировали похищение девочки?
Алекс тоже вскочил. Принял излюбленную позу — боком к противнику, и заложил руку за лацкан камзола. А потом задрал подбородок — что всё равно не давало ему возможности посмотреть сверху вниз. Я был выше.
— Вы забываетесь, милостивый государь, — молвил он. — Обвиняя меня в подстрекательстве к похищению ребёнка, вы преступаете некую границу, которую преступать нельзя, ибо… — и вдруг шкипер хрюкнул. Он как раз чистил рыбу, и чешуя разлетелась по всему столу. Алекс сдулся. — В общем, узнав, что леди Анна в городе, я предположил, что она здесь как раз за этим, — закончил он своим обычным тоном и сел. — И не ошибся.
— Я её убью, — пообещал я громко.
— Не убьёшь, — усмехнулся Алекс. — Когда дойдёт до дела, бабник в тебе победит охотника на ведьм.
Я отрицательно помотал головой.
Он прав. Когда дойдёт до дела, я не смогу её убить. К сожалению, Анна это тоже прекрасно знает. Ибо неоднократно просила меня это сделать, и я даже как-то попытался… В общем, ЕЁ убить я не смогу.
Как я уже говорил, этот разговор состоялся вечером.
Но сейчас было утро — а от лорда Бэкона ни слуху ни духу…
Алекс прав: пора посыпать голову пеплом и пить горькую.
А главное: время теперь упущено. И если вчера, по горячим следам, мы ещё могли броситься в погоню, перекрыть выезды из города — у Котова были такие полномочия; пригласить, наконец, Настасью — чтобы она, погадав, указала нам направление…
Стоп.
Не надо Настасью.
У неё же есть… У Маши находится мой подарок. Серебряная ладанка, она не снимает её уже пять лет.
— Амальтея! — рявкнул я не своим голосом. — Тащи карту мира и самый острый нож, какой отыщешь.
Кое-на-что я тоже способен. Научился, слава Богу — у той же Маши.
И в этот момент дверь отворилась…
Свет бил прямо в проём, обрисовывая лишь контур, но я узнал его мгновенно. Алекс, судя по всему, тоже: он встал, пошатнулся, нашел опору в спинке стула и утвердился на ногах. А потом победно произнёс:
— Ну? Что я говорил?..
Лорд Бэкон вышел на центр залы. Нос его беспокойно шевелился — такому аристократу не пристало вдыхать плебейские запахи пива и копчёной рыбы…
Нас он рассматривал с чуть брезгливым интересом.
— Вот уж не думал, что застану вас в столь горький час, за столь недостойным занятием, — сказал сэр Фрэнсис.
— На то мы и русские, — философски пожал плечами Алекс. — Когда у нас горе — мы пьём. Когда радость — тоже пьём. Мы всегда пьём. Хотите выпить, сэр Френсис?
Бэкон поморщился. А потом махнул рукой и подсел к нам.
— Чёрт с вами, господин Голем. Дьявол вас забери, вы правы. С некоторых пор и у меня такое же поганое настроение: всё время хочется выпить.
— Ближе к делу, — напомнил шкипер. — Зачем вы здесь?
Бэкон прищурился и осмотрел нашего гостя — словно только что заметил.
— А, господин бард… — протянул он. — Не думал встретить вас здесь.
— Я всегда нахожусь там, где во мне больше всего нуждаются, — просто сказал Семёныч.
Я позавидовал его выдержке. Лично мне большого труда стоило не схватить Бэкона за грудки, чтобы трясти до тех пор, пока он не расскажет, куда спрятал девочку.
В этот момент подошла Амальтея.
На столе было уже чисто, но она всё равно протёрла его влажной салфеткой, вызвав заинтересованный взгляд сэра Фрэнсиса…
За пять лет в Амальтее ничего не изменилось. Разве что, дреды стали длиннее, да грудь больше — или она сменила модель лифчика, я не спрашивал.
Чёрные ногти, чёрная подводка, чёрная помада, чёрная сетчатая майка… Вот такая она, наша Амальтея, самое доброе существо на свете.
Поставив на влажную поверхность запотевшую бутылку «Арктики» и выставив в ряд четыре хрустальные рюмки, Амальтея удалилась к себе.
Мы, все трое, посмотрели на лорда.
— Так какая нелёгкая принесла вас в мой город? — Алекс тоже заметил, каким взглядом сэр Фрэнсис провожал нашу девочку.
— Всё очень просто, — протянув руку, Бэкон без приглашения взял бутылку, налил в одну из рюмок, выпил… — Мне нужна ваша помощь.
— Очень интересно, — шеф мягко отобрал у него бутылку, аккуратно разлил уже на всех, и подал знак разбирать тару. — И какого же рода помощь вы хотите от нас получить?
Выпили, не чокаясь.
Прозрачно-свежая волна «Арктики» прокатилась по пищеводу, разлилась в желудке и на выдохе вернулась в голову…
То, что нужно. Сразу надо было водку пить.
— Не делайте из меня идиота, — ворчливо буркнул Бэкон, дождавшись, пока все не выпьют. — Вы прекрасно знаете, что происходит.
Мы трое переглянулись.
— При всём моём уважении… — начал Алекс.
— Как вы смеете являться сюда, после всего, что вы сделали? — рявкнул я.
Бэкон смотрел с искренним недоумением.
Я моргнул. Или сэр Фрэнсис действительно ничего не знает о Маше, и её похищение — полностью инициатива леди Анны. Или он такой хороший актёр… Впрочем, и то и другое плохо.
Если моя прекрасная леди потеряла терпение и наконец-то начала свою игру… Конечно, я прилагал все усилия для того, чтобы держать её на коротком поводке. Но твёрдо знал: когда-нибудь она сорвётся с крючка. И тогда мне придётся её убить. А как резонно заметил шеф, бабник во мне всегда побеждает охотника на ведьм.
— Милая леди, включите, пожалуйста, телевизор, — попросил Бэкон, обращаясь к Амальтее.
Телевизор над стойкой повесил я. Люблю футбол под пиво, да и народу нравилось.
— Какой канал? — спросила Амальтея, взяв пульт.
— Любой.
Пожав плечами, та нажала кнопку.
Нас захлестнул шквал звуков.
На экране что-то взрывалось, летели обломки, загибалась штопором арматура…
На фоне этого безобразия стояла девушка. В порванной блузке, с закопчённой мордашкой и круглыми, как пятаки, глазами, она что-то кричала в микрофон, а на заднем фоне, за рушащимися зданиями, поднималось чудовище…
Алекс свирепо посмотрел на лорда Бэкона.
— Пришли для того, чтобы напугать нас очередным блокбастером?
Словно угадав настроение шефа, Амальтея переключила канал.
Ракурс был другой. И в качестве ведущего была не девушка, а мужик с разодранной и измазанной в крови щекой. Рукав пиджака у него держался на трёх ниточках, и говоря в микрофон, он то и дело пригибался — словно от взрывов.
Но город и чудовище были те же самые.
— Это Владивосток, — неожиданно сказал шкипер.
Бэкон кивнул.
— Выход чудовищ зарегистрирован сразу в трёх местах: в Финском заливе, на траверсе Владивостока и у острова Хоккайдо в Японском море. Все СМИ только об этом и говорят, — мрачно поведал сэр Фрэнсис.
— То есть, — мрачнея на глазах, сказал Алекс. — Это не ваших рук дело.
— Моих?.. — Бэкон невесело рассмеялся. — Да если бы Я мог ТАКОЕ… — он махнул рукой и вновь налил себе водки. Выпил, не поморщившись, и поставил рюмку на стол.
— Вот сразу видно: не русский, — Семёныч отобрал у него бутылку и разлил всем, как полагается.
— Звезда моя! — скомандовал Алекс. — Закуску нам организуй.
— Это лишнее, — строго сказал шкипер. Выпил, поставил рюмку на стол и помотал головой, как лошадь, которую одолела мошкара. — Закуска градус крадёт.
— Правильно, — кивнул Алекс. — Надо пообедать. Как следует. Кто знает, когда ещё пожрать удасться, по-человечески…
— Что это значит, шеф?
Я давно уже перестал задавать вопросы. Но сейчас ситуация настолько превышала моё разумение, что деваться было некуда.
Алекс пожал плечами, покачал головой, а в довершение ещё и развёл руками.
— Впервые я не ведаю, что тебе ответить, мон шер ами. Мой опыт подобного знания не содержит.
— Я ведаю, — подал голос лорд Бэкон. — Хотя на своём опыте я такого не испытывал, но возьмусь с высокой долей вероятности предположить…
И в этот момент распахнулась входная дверь. Снова.
— Новости видели? — грохнул с порога Котов. — А, водку пьёте…
Схватив семьсотграммовую бутыль за горлышко, он опрокинул её в себя, закрутив винтом.
Колокольчик вновь мелодично звякнул…
Гиллель и отец Прохор шагали рука об руку, за ними я углядел рыжий всполох — Мириам тоже здесь.
Перездоровавшись, все столпились возле экрана. Комментарии были излишни.
— Кстати, сэр Фрэнсис, — молчание нарушил Алекс. Заметив Мириам, он слегка поклонился — было видно, что шефу приятно её видеть. — Почему вы пришли именно к нам? Почему не обратились сразу в Совет?
Бэкон тоже опасливо посмотрел на девушку и поёжился.
Ясно: испугался. Война — войной, а своя рубаха ближе к телу.
За Бэконом числится столько грехов, что председатель Совета, не моргнув глазом, мог упечь его в Оковы Справедливости навечно, не задавая никаких наводящих вопросов…
И тут колокольчик звякнул опять — ну прямо день открытых дверей какой-то…
При виде вошедших у меня отвисла челюсть.
Собственно, я даже не сразу понял, что именно вижу.
Леди Анна — в чём-то умопомрачительно дорогом, стильном, с крокодиловой сумочкой и в таких же туфлях. А рядом с ней…
Пришлось протереть глаза, но я всё равно сомневался.
Маша?
Нет, не так.
МАША?..
Короткая мальчишеская стрижка. Волосы выбелены и похожи на лебединые пёрышки. Без тёмной чёлки лицо её сразу открылось, глаза сделались больше, ярче, под тёмными бровями…
Кожаные джинсы и безразмерный вязаный свитер — так сейчас у подростков модно, чтобы нельзя было угадать: мальчик перед тобой или девочка.
И тоже на каблуках. Вместо привычных кроссовок Маша надела короткие полусапожки, как всегда — красного цвета. Но не детского, леденцово-красного, а я бы сказал, ВЫЗЫВАЮЩЕ-красного, который как бы говорит: «я очень дорого стою»…
— А ведь ты хотела новый обрез, — вместо приветствия сказал я.
Губы шевелились с трудом, мозг пытался переварить два события сразу: явление леди Анны, и новую Машу.
— Это ТЫ обещал мне новый обрез, — спокойно и вызывающе ответила девочка. То есть, тьфу. В таком прикиде считать её ребёнком уже не получалось. — Но ты нарушил своё обещание.
— Я могу всё объяснить, — мы стояли друг против друга, и говорили так, словно вокруг не было ни одной живой души.
— Не надо, — Маша шагнула ещё ближе. — Я знаю, что происходит. Но ты мог хотя бы позвонить…
— Я звонил! — тут уже я взорвался. — Я, чёрт подери, звонил тебе сотню раз! Какого хрена ты не брала трубку?..
Глаза у Маши сделались большими, просто огромными, она сунула руку в сумку, но это была новая сумка — никаких привычных рюкзачков, вполне себе взрослый «Биркин».
Телефона там не было — это я понял по её лицу…
Чудненько. Не иначе, Анна постаралась.
Я уже повернулся к ней, чтобы прочесть лекцию о том, как нехорошо забирать детей без предупреждения…
И тут Алекс кашлянул.
Все вздрогнули.
— Звезда моя, а ничего, что мы тоже здесь стоим? — он с намёком обвёл всех присутствующих.
— Упс… — щечки у Маши мило порозовели. От сердца отлегло: она всё ещё — она. Не совсем взрослая, не совсем ребёнок… В общем, всего понемногу. — Здрасьте всем, — она улыбнулась. — А мы с тётей Аней по магазинам ходили.
Я прекрасно знаю: Анна терпеть не может, когда Маша называет её тётей.
— До утра? — скептически спросила Мириам.
Она тоже была Машиной крёстной. Ну, вы теперь понимаете…
Вперёд вышла леди Анна.
— По магазинам мы ходили вчера, — сняв перчатки, она небрежно бросила их на стол. — Но когда приехали на побережье, чтобы пообедать, то увидели… — она многозначительно выгнула идеальную бровь в сторону телевизора.
Ну конечно. Они обе — ведьмы, и плетения Валаамских монахов никак не могли утаить от них явление кайдзю…
— Я сочла, что девочке опасно находиться в городе, и мы сняли номер в загородном отеле, — продолжила Анна.
Я не верил ни единому её слову.
Скорее всего, она действительно хотела похитить Машу — задурить ей голову, и увезти, а потом диктовать мне условия.
Но увидев кайдзю, а затем — и Ктулху, Анна рассудила, что Маше, и что не маловажно, ей самой — будет безопаснее с нами. И вернулась.
— Так вот в чём вы меня обвиняли, — вдруг заявил сэр Фрэнсис, а потом рассмеялся. И смеялся долго, притом — совершенно искренне. — Вы решили, что я разбудил чудовищ. Для того, чтобы похитить девочку… — он аж покраснел, хлопая себя по бокам. — Лестно, лестно, господа… Нет, правда, мне очень приятно.
— Вы хвастались знанием, что сие значит, — хмуро оборвал его веселье Алекс. — Поведайте же.
И тут колокольчик снова звякнул.
В клуб вошел Гоплит.
Он был в ужасном состоянии: лицо наполовину покрыто чешуёй, один глаз почти вытек, правая рука висит плетью…
— Что случилось? — словно приливной волной, нас всех бросило к нему.
— Вы мне ни за что не поверите, — проговорил старый ящер и рухнул, как подкошенный.
Когда все бросились к Гоплиту, мы с Аннушкой остались на месте. По разным причинам. Ей было всё равно, а я и так знала, что с ним всё в порядке.
Нет, повреждения были: сломанная рука, выдранный с корнем глаз… Но также я видела, что он уже начал метаморфозу, и как только она завершится, с ним всё будет ок.
У оборотней такая особенность: они регенерируют, превращаясь. Вот если б он не мог перекинуться — тогда туши свет. Медицина в лечении ликантропов бессильна.
— Ну… Мне пора, — Аннушка взяла со стола перчатки.
Сашхен её услышал. Он ВСЕГДА всё слышит…
Обернулся, посмотрел на крёстную, и в следующий миг уже был рядом.
Когда хотел, он мог двигаться с ПОРАЗИТЕЛЬНОЙ скоростью.
— Останься, — сказал он Анне.
— Прости, не могу. Столько дел…
— Это не просьба.
Голос у Сашхена изменился. Стал ниже, настойчивее. Глаза подёрнулись серебряной плёнкой.
Анна это тоже заметила.
Бросила нервный взгляд в зал, затем уверенно взялась за ручку двери, толкнула…
Сашхен только ПОСМОТРЕЛ на дверь, и она с гулким стуком захлопнулась.
— Что ты себе… — начала говорить Аннушка.
— Пока я во всём не разберусь, ты остаёшься здесь.
Голос его прям резал по-живому — я видела, как корёжит Аннушку, как она пытается сохранить лицо, но у неё ничего не выходит.
А потом к Сашхену подошла Мириам и просто улыбнулась.
Аннушка, демонстративно цокая на весь зал каблуками, прошла к ближайшему столику, швырнула сумочку, села, нога на ногу, и закурила.
Мириам села на соседний стул и молча пододвинула ей пепельницу.
Мириам тоже была моей крёстной — я не говорила?.. Но она была совсем другая.
Не такая, как Анна.
Никаких подарков, никаких советов о мальчиках, никаких причёсок. Нет, сама Мириам выглядела, как принцесса Диана, честное слово. И даже лучше — у той лицо чуток лошадиное и волосы короткие.
А вот Мириам… Сложно объяснить.
Аннушка была красивая, потому что… Ну, она умела краситься, и шмотки у неё были сплошная шанель. В общем, умела себя подать — так про неё Алекс как-то сказал.
Мириам была совсем другая. Надев мешок от картошки, всё равно была бы принцессой.
Она будто бы всегда была в фокусе мягкого золотого света. Но если смотреть внимательно, можно понять: свет идёт изнутри. А не снаружи.
Когда она обращала внимание на меня, становилось одновременно и жарко и холодно, хотелось обнять её, крепко-крепко, и никогда не отпускать, и в то же время — бежать куда подальше. Нет, она меня не обижала, не воспитывала, всегда была очень милая. Но я её всё равно боюсь до чёртиков.
Потому что, если Мириам узнает хотя бы об одном моём косяке, я просто умру от стыда.
Ругать она меня никогда не будет. Посмотрит ласково, улыбнётся… И всё. Я труп.
Хорошо, что я хоть пирсинг из ноздри вытащила. Догадалась.
Вот и Аннушка при Мириам присмирела, стала просто шелковая. Сидит на стульчике, скромно сдвинув коленки, курит и молчит.
Гоплит к этому времени пришел в себя — перекинулся, освежился, переоделся в чистое… В РИПе всегда есть запас одежды — на вот такой пожарный случай. Даже я держу здесь пару запасных роликов, кроссовки и запасную школьную форму. Только Антигона о них знает. Чтобы в школе не придирались: мало ли, откуда утром вылезешь.
Иногда я жалею, что наш лицей распустили. Там хотя бы вопросов никто не задавал, и учиться было куда интересней.
Зато в новой школе есть Генька.
ГЕНЬКА!.. Блинский ёж, наверное, он меня теперь ненавидит. Обещала собаченьку к нему привести, а сама… Ёж ещё раз! И что мне стоило позвонить вчера Геньке и попросить сводить Рамзеса в салон без меня?.. Вот дура.
Ладно, проехали. Поздняк метаться.
…Первородное Зло.
Услышав эти слова, я почувствовала, как кожа покрывается мурашками. А потом повнимательнее присмотрелась к тем, кто собрался в клубе.
Ну, Алекс и Сашхен — это понятно, они здесь живут. Полковник Котов, Прохор, Гиллели… Гоплит и Анна — необычно, но не из ряда вон. А вот лорд Бэкон — это уже интересненько.
Насколько я помню, Алекс и Сашхен с ним в контрах. Старая история, это ведь он меня тогда похитил… Чтобы он вот так, запросто, заявился в Питер — надо, чтоб мышка в камне утонула.
Но в принципе… — я бросила короткий взгляд на Аннушку. — В принципе, так оно и есть: эти кайдзю, которых мы с ней видели… Конечно же, на берег мы ездили вовсе не для того, чтобы похарчиться в каком-нибудь пафосном ресторане, где обыкновенную жареную корюшку выдают за охренительной высоты кухню.
Интересненько, тянут кайдзю на что-то сверхобычное, или нет? Судя по реакции Аннушки и остальных — тянут.
А теперь ещё это «первородное зло»…
Сказал эти слова как раз лорд Бэкон. А незнакомый дядька в стильном клеёнчатом плащике рассмеялся, и они начали спорить. Все одновременно — фиг поймёшь, кто что говорит.
— Ты вообще в курсе, что происходит?
Сзади подошла Амальтея. Как всегда, вся в чёрном, словно у неё перманентные похороны.
— Кстати, стрижка тебе идёт. Аннушка постаралась?
Я почувствовала, что краснею.
— А вот и нет, — пришлось отвернуться, сделать вид, что я внимательно слушаю, о чём треплются наши. — Надоели косички. Возни с ними…
— Такая взрослая сразу. А что мама сказала?
Я почувствовала укол в больную совесть.
— Ави ещё не видела.
— Ей понравится, вот увидишь. Когда трясти перестанет, конечно. Но ты не тушуйся: валерьяночки ей накапай, двойную дозу. И всё как рукой снимет. Особенно, когда про пирсинг узнает. Прокол болеть перестал?
Это она мне ноздрю проколола. Ещё две недели назад, просто я колечко привыкла при наших снимать.
— Перестал. Только вдевать каждый раз неудобно.
— Ну и не парься. Я ж не парюсь…
Я посмотрела на лицо Амальтеи, сплошь в чёрной туши и пирсинге. У неё в каждой брови по пять колечек! УЖАСНО круто.
— Может, ты и права, — я полезла в карман джинс и достала кольцо в специальном пакетике. — Поможешь?
Взяв колечко, Амальтея ловко продела его мне в ноздрю…
— Ну вот, считай, образ завершен, — похвалила она. — Чаю хочешь?
— Лучше колы.
Взяв набитый льдом стакан, я подошла к Сашхену сзади. От его волос пахло йодом, водорослями, копчёной рыбой с пивом — явно не просыхал со вчера… Но сильнее всего от него пахло порохом. Этот кислый железистый запах ни с чем не спутаешь, по любому.
Я подёргала его за рукав.
— Что такое первородное зло? — спросила, как только он обернулся.
Секунд двадцать Сашхен смотрел на меня так, словно видел в первый раз. Затем моргнул — я в который раз восхитилась, какие длинные и густые у него ресницы. Всегда удивлялась: волосы белые, с серебряным отливом. А брови и ресницы — чёрные.
Если честно, я сама попросила меня в блондинку перекрасить. В ПЛАТИНОВУЮ блондинку. Теперь мы с Сашхеном, как близнецы, вот так-то. Фиг кто поспорит.
— У тебя что, кольцо в носу? — наконец спросил он.
— Это пирсинг. Нравится? — и я повернулась боком, чтобы ему было лучше видно.
— Маме лучше не показывай.
Я вздохнула. Ну что с него взять?..
— Вы говорили о каком-то первородном зле. — Что это такое?
Сашхен опять моргнул. В смысле: прикрыл глаза и постоял так пару секунд… Мне кажется, это у него такая «перезагрузка». Как у зависшего компа: чего-то не понимаешь — перезагрузись, и всё будет ок.
— Спроси что-нибудь полегче.
— И кстати: кто это в таком стильном плащике?
— В плащике это шкипер, Семёныч, — думая о своём, о девичьем, пробормотал Сашхен. — У него лодка в ремонте, так что он у нас поживёт.
— Лодку кайдзю поломали? — я постаралась, чтобы вопрос прозвучал невинно.
Но Сашхен не купился.
— Откуда ты знаешь про кайдзю?
Я закатила глаза.
— Вам же говорили: мы с Аннушкой пошли обедать, а там — щупальца. Брр… Это они и есть — первородное зло?
Сашхен тяжело вздохнул. Щеки у него были бледнее обычного, почти белые. Волосы казались сухими, с посечёнными кончиками. И зубы…
— Сашхен, ты давно питался?
При этих словах его передёрнуло.
— Тебе-то какое дело?
А вот это было грубо.
— Ровным счётом никакого. Но если ты начнёшь кидаться на прохожих, мне придётся тебя убить.
Чёрт. И почему сразу слёзы?.. Если разобраться, я вовсе не собиралась плакать. Я же злюсь! Но они всё равно текут.
— Извини, Маш, — я отвернулась, но он взял меня за подбородок и насильно повернул к себе. — Ночка была та ещё, да и день тоже. Я просто забыл.
Обычно за «уровнем гемоглобина» следит Антигона. Но сегодня её не было, не знаю, почему. Обычно она хотя бы с утра является, чтобы насильно залить в Сашхена глоточек-другой.
— Проехали, — нашла я в себе силы буркнуть сквозь зубы.
— А первородное зло, — теперь он говорил более охотно, видать, вину чувствовал. — Это как бы Твари, но… высшего порядка. Глубинного. Хтонического, в общем.
— Как како-демон?
Упс…
Но он уже сделал стойку. Подобрался, даже пальцы скрючились. Взгляд сделался такой…
Жесть, в общем.
— Откуда ты знаешь о Тварях Хаоса?
— Книжки читать надо.
Фух. Кажется, выкрутилась.
— Что-то не помню, чтобы давал тебе такие книжки.
— Мне Гоплит дал.
Мы вместе посмотрели на Гоплита.
Тот сидел за столиком в дальнем конце зала, вместе с Алексом, лордом Бэконом и этим новеньким, Семёнычем. О чём-то они там интересненьком говорили, зуб даю. Вот бы послушать.
— Не отвлекайся, Маша!
— Э… От чего?
— Я говорю, Гоплит не умеет читать. И соответственно, книжек не признаёт. Так что ты меня обманываешь.
Блин горелый. Надо было сказать, что Алекс дал. Вот он свято верит в книжное образование… А Гоплит верит в пистолет у меня в рюкзаке — этому бы Сашхен сразу поверил.
— А вот и умеет. Я сама его сколько раз с газетой видала, да-да-да.
Сашхен тяжело вздохнул.
Понимаю: тяжело ему со мной. А кому щас легко?
— Где ты узнала о Тварях Хаоса?
Ну не могу я ему врать. Кому угодно могу — язык так и мелет, без участия мозга, и как по писаному. А вот Сашхену — не могу. Сразу выкупаюсь.
— Ну что ты пристал к ребёнку? — Аннушка. Услышала, как Сашхен меня подавляет и решила помочь. — Отпусти девочку. Ей поспать надо.
Спасибо большое, тётя Аня…
— И вовсе я не ребёнок! И спать не хочу. И вообще: како-демона я вчера сама лично грохнула, да-да-да, он в подвале сидел.
Упс. Теперь всё. Хана.
— А вот с этого места поподробнее.
Алекс был тут как тут.
Двигаться как Сашхен он не умел, и стригойского слуха у него не было.
Но что касается нюха…
— Ты опять ходила на охоту без разрешения? — рявкнул Сашхен. — Да ещё и без оружия?..
Обрез он у меня сам отобрал. А о пистолете Гоплита не знал никто, кроме Геньки. Да и толку от Бараша не было никакого, на како-демона он впечатления не произвёл.
— Просто меня из школы выгнали…
Давай, Маша. Рой себе яму — у тебя отлично выходит.
— А в школе-то ты что натворила?
— Погоди, мон шер ами. Потом исповедь с отпущением грехов устроишь. Сейчас не это главное.
Стоило Алексу положить руку на плечо Сашхена, как того словно подменили. И куда весь гонор делся?.. Вот и мне бы так научиться.
— Звезда моя, — повернулся Алекс ко мне. — Расскажи-ка поточнее, где это ты могла встретить како-демона?
Переносицу заломило.
— Вы что, мне не верите, да?
Думают, я как всегда сочиняю.
— Мы тебе верим, — это сказал Прохор. Оказывается, вокруг нас собралась вся честная компания… — Я тебе верю.
Я кивнула. Прохор — свой чувак. Может, самый лучший. Старше меня всего-то на пару лет, а ведёт себя, как равный.
Я что хочу сказать: если тебе почти пятнадцать, а кому-то — уже семнадцать, то он ОБЯЗАТЕЛЬНО будет выпендриваться. Всячески подчёркивать, насколько он взрослый и мудрый перед тобой, малолеткой.
Прохор — не такой. Особенно, если учитывать, что ему — по жизни семнадцать. И когда мне девять было, и сейчас, когда мне четырнадцать, и когда мне тридцать стукнет — ему всё ещё будет семнадцать.
Почему так?.. А по кочану. Никто не знает.
Глядя Прохору в лицо, ни на что не отвлекаясь, я рассказала всю историю: и как меня с уроков выперли, и как я в подвал полезла и всё остальное.
А чего?.. Если им надо — мне не жалко. Главное, что Авроры здесь нет, а остальное фигня. Прорвёмся.
После моего рассказа все долго молчали.
Сидели свободно, расставив стулья между столиков, Амальтея принесла напитки, а я была в центре внимания.
Круто, конечно, когда тебя старички слушают. Но в то же время и сыкотно: как бы смеяться не начали, при Сашхене я этого не переживу.
— А знаете, случай Мари может стать доказательством гипотезы уважаемого Гоплита, — нарушил гробовую тишину лорд Бэкон.
Лицо у него было, как у бульдога. И сейчас оно вытянулось ещё больше.
— Какой гипотезы? — тут же спросила я.
Все принялись переглядываться, а потом Сашхен неохотно сказал:
— Она имеет право знать.
За что ему огромное, человеческое, спасибо.
— Мы думаем, что кто-то пробудил Древнее Зло, — сказал Гоплит.
— И… Что это такое?.. — я старалась говорить вежливо. Ну ДОСТАЛИ уже эти загадки, честное слово.
— Титаны, — пожал плечами Алекс. — Боги. Высший разум.
— Он хочет сказать, что это может быть кто угодно, — пояснил Прохор.
— То есть, вы не знаете.
Вывод очевиден: старички ВСЕГДА начинают вилять, когда не знают ответа. Честно ответить религия не позволяет.
— Мы не знаем, — эхом откликнулся Прохор.
— Но… Вы же узнаете, да? — я переводила взгляд с одного мрачного лица на другое, и чувствовала, как неприятно намокают подмышки. — Вы же их остановите? А?.. Как всегда это делали?
— Ну… — Лорд Бэкон сложил губы трубочкой.
— Во всяком случае, именно с твоей помощью мы узнали, что их вообще можно убить, — вмешался Алекс. — Холодное железо, кто бы мог подумать? — он оглядел собрание. — Мы, как дураки, лупили кумулятивными, а надо брать старые добрые чугунные ядра.
— Уже таких пушек нет, — буркнул полковник Котов. — Всё, что осталось — музейная рухлядь.
— Новые отольём, — мрачно пообещал Алекс. — Благо, рецепт нам досконально известен.
— Ну… — полковник поднялся, хлопнув себя по коленям. — Уже хлеб.
И посмотрел на меня с материнской гордостью.
— Молодец, Маша. Продолжай в том же духе.
— Я ей дам продолжать, — буркнул Сашхен. — С голым профилем на амбразуру…
— И вовсе я не с голым! Со мной Стёпка был — забыли?
Он так на меня зыркнул, что я подавилась.
Зато Алекс улыбнулся.
— А это мысль, господа! Привлечь к обнаружению и локализации Зла маленький народец.
— Хрен они согласятся, — отрезал Семёныч. Я впервые услышала его голос, низкий, с приятной такой хрипотцой. — После всех чисток, после… — бросив взгляд на меня, он замолчал.
— А мы их ХОРОШЕНЬКО попросим, — с нажимом произнёс Алекс. — Вот Маша и попросит.
— НИКОГО ОНА…
— Помолчите, Сашхен, — осадил его Гоплит. — Это наша общая война. Обещаю: в стороне не останется никто. Надо будет просить кикимор — я сам полезу в болота.
— Да при чём здесь кикиморы? — вспылил Алекс. — Где имение — а где вода!
— Такие, как како-демон, едят кикимор на завтрак, — задумчиво сказал Гиллель.
— Любую энергию, до которой могут дотянуться, — эхом откликнулся Прохор.
— То есть, надо объявлять военное положение?
— Так я же именно за этим к вам и пришел! — обрадовался лорд Бэкон. — У вас есть связи в новом Совете, — он бросил короткий, опасливый взгляд на Мириам. — А только у Совета есть полномочия объявить всеобщую мобилизацию.
— Главное, чтобы нам поверили, — буркнул Алекс.
— Поверят, — успокоил Гиллель и тоже посмотрел на Мириам. — Правда, дочка?..
Та кивнула и поднялась со своего стула. А потом растерянно посмотрела на соседний.
Упустила.
Прощёлкала, пока слушала, как я в красках и лицах описываю эпическую битву с како-демоном.
Так ей и надо…
— А где тётя Аня? — спросила я громко.
— Чёрт! — Сашхен выругался и опрокинув стул, сорвался с места.
Хлопнула входная дверь.
Лорд Бэкон вздохнул.
— Прошу извинить мою дочь, — его слова не соответствовали самодовольной гордости, которая плескалась в маленьких поросячьих глазках. — Она любит уходить по-английски.
— Ничего, — утешил его Алекс. — Ведь вы же остались.
Бэкон отшатнулся.
— Вы что же, берёте меня в заложники?
— Приглашаем в гости, — веско поправил Алекс. — Не обессудьте, любезный сэр, но должны же мы убедиться, что вся эта… гигантомахия — не ваших рук дело.
— Но я уже вам сказал… — брыли его покраснели, а нос так вообще посинел, как баклажан. Смех да и только. — В конце концов, я САМ к вам пришел!
— Помолчи, Фрэнсис, — подал голос Гоплит. — Ты же понимаешь: мы не можем тебе доверять.
— Самое смешное, ты вполне мог устроить подобную заварушку только для того, чтобы втереться к нам в доверие, — сказал шкипер Семёныч. — Так что этого исключать мы тоже не будем.
— И вы туда же, — лорд Бэкон сердито надулся. — А ведь мы с вами…
— Лучше всего я помню кайдзю, которого мы не смогли уничтожить сегодня утром, — прервал его шкипер.
— И правда, сэр Фрэнсис, будьте паинькой, — подключился Алекс. — Не создавайте нам новых проблем.
— И что же вы намерены делать, — Бэкон спесиво огляделся. — Арестовать меня?
Котов сделал шаг вперёд.
— Думаю, будет достаточно вашего слова, — успокоил всех Алекс. — Просто пообещайте не покидать пределы Санкт-Петербурга, пока мы не разберёмся, кто в чём виноват.
Бэкон заметно расслабился.
— На это я могу согласиться, — он кивнул, брыли опять затряслись. — ПОД ДАВЛЕНИЕМ.
Смешно, но я почему-то всё время представляла его в парике… Таком, знаете? Как молодой барашек. С кудряшками.
— Тогда не смею больше задерживать, — Алекс гостеприимно указал на дверь. — Сообщите, где вас искать, если что.
Бэкон потопал на выход, а Алекс перевёл взгляд на меня…
— А вам, Звезда моя, нужно измыслить легенду для вашей матушки. Надо же как-то обосновать то, что вы отсутствовали всю ночь.
У меня всё опустилось.
Ави. А ведь мне и в голову не пришло, что она будет волноваться. Я же была с крёстной — для меня этого было достаточно. А вот для неё…
— Я поговорю с Авророй Францевной и всё ей объясню, — вызвалась Мириам.
А вот это сюрприз. Если за меня впряжется Мириам, Ави сразу оттает. А я к ней вечером подлижусь. Кино там, ужин…
Вообще-то я люблю, когда мы с Ави тусуемся вместе. Она милая, и я её люблю.
И сейчас мне очень стыдно.
— Ну что, пошли, тёть Мириам?
Подхватив новую сумку, я кое-как взгромоздилась на коблы — ноги гудели, как бешеные, — и поскакала к двери.
Мириам шла следом.
Но как только мы вышли за дверь, очень больно схватила меня за руку.
— Не так быстро, дорогуша. Сначала ты кое-что для меня сделаешь.
Анну я не догнал.
С одной стороны, я был этому даже рад: избавился от соблазна тут же затащить её в свою спальню и устроить «допрос» с пристрастием.
С другой — это ни в какие ворота не лезло. Уволочь Машу без ведома мачехи, прошляться где-то с ней всю ночь, поставив всех на уши, а потом преспокойно исчезнуть… Это в её духе, не отрицаю. Но и спускать такое поведение не намерен.
Найду — отшлёпаю, честное слово. А впрочем, ей это наверняка понравится: Аннушка любит пожёстче.
Поднявшись в спальню в одиночестве, растерянно огляделся.
Взгляд выхватывал следы её кратковременного присутствия: шелковый чулок на покрывале, прозрачный и тонкий, словно сгусток тумана; окурок со следами помады в пепельнице, почти пустой флакон духов.
Взяв его в руки, я ощутил холодную твёрдость стекла, и подумал: точно такое же наощупь и её сердце.
Автоматически нажал на поршень, в воздухе запахло терпко и горько, от неожиданности я чихнул.
Случайно взглянул вниз, и на ковре, возле кровати, увидел…
И тут в кармане зазвонил телефон.
Диспетчер.
Горло сжалось от дурного предчувствия: на обычные вызовы я давно не выезжаю, хватает охотников.
Если Диспетчер звонит мне…
— Слушаю.
— Хай бро, как сам? Совсем забыл старого дядюшку Диса, не звонишь, не пишешь…
— Ближе к делу.
Всё плохо. Если у обычно немногословного Диспетчера открылось недержание речи, значит, он напуган до икоты. И ему просто требуется время, чтобы собраться с духом и сформулировать проблему.
— Ой, ну что ты такой токсичный, Сашхен? Я к тебе всей душой: заходи, пивка попьём, девок полапаем, а ты сразу о грустном.
— Просто скажи адрес, Дис. Ты меня понял?
— Улица Руставели, рядом со сквером Чингиза Айтматова, новая высотка, — с облегчением и благодарностью выдохнул Диспетчер.
— Молодец. А теперь…
— Там полный капец, Сашхен, звезда в шоке, новый Апокалипсис сегодня, люблю запах напалма по утрам…
— Что с собой брать? — рявкнул я, стараясь прервать поток сознания из трубки.
Он не может сказать, какого рода Тварь там обнаружили. Но по характеру снаряжения можно экстраполировать…
— Всё, — выдохнул Диспетчер. — Бери всё, что есть.
И отключился.
Секунду я смотрел на осиротевший экран, затем бросил трубу обратно в карман и выбежал из комнаты.
Хорошо, что я со вчера так и не переоделся.
Хам стоял на приколе рядом с клубом, в нём было всё необходимое: колья, серебряные и простые, ясеневые. Канистра святой воды, несколько мешков с солью, гранаты с нитратом серебра, обычные разрывные, кумулятивные, огнемёт…
АК с десятком рожков, безотказный, способный стрелять даже в канализации, по самые брови в дерьме, ассегай — для бесшумной охоты, сеть серебряная, сеть простая, дюралевая, с электропроводкой…
Ссыпаясь по лестнице, я мысленно перебирал содержимое багажника — на всякий пожарный, чтобы ничего не забыть.
…Да, ещё пара водяных пистолетов — спасибо Маше, это её инициатива.
Вспомнив о подопечной, я ощутил укол совести.
Позвать бы её с собой — то-то радости! Но нельзя.
У Маши сейчас Серьёзный Разговор с матушкой, по поводу долгого отсутствия, новой стрижки, прогула школы… Словом, у неё сейчас и своих забот по самое не балуйся.
В клубный зал я соваться не стал — старички засели в центре, сдвинув несколько столиков, разложили древние мануалы по уничтожению нечисти — некоторые из них реально были написаны от руки, с рисованными иллюстрациями… И изучали предполагаемого противника.
Несколько драгоценных минут ушло на то, чтобы махнуть шефу, подождать, пока тот подойдёт, коротко обрисовать ему ситуацию и сказать, что машину я забираю.
Наша стоянка была с задней стороны, у чёрного входа. Тут были служебная «Нива» Котова, громадный эскалэйд отца Прохора — Гиллели, как обычно, приехали на такси… Дальше стояли мини-купер Анны, жук Амальтеи, моя «Ямаха» для личных поездок…
Взгляд вернулся к авто Анны.
Во-первых, почему я не догадался проверить сразу: стоит её машина, или нет?
Во-вторых: раз авто здесь, значит, и Анна где-то поблизости. Она терпеть не может такси, а ходить пешком в такой обуви, как у неё — попросту нереально.
Шаги мои замедлились. Если она всё ещё здесь… То есть, где-то поблизости…
Чёрт. Некогда. Потом, потом.
Шагнув к Хаму, я заметил, что рядом кто-то есть.
Смотреть пришлось против солнца, но всё равно я его узнал. Права Маша: такого плащика больше ни у кого нету…
— На работу или по бабам?
Он специально встал против солнца, — подумал я. — Точнее, он это сделал не думая, инстинктивно. Просто занял самую выгодную позицию: спину прикрывает бронированный бок Хама, сам он находится в тени, а тот, кто приближается, будет плохо видеть…
— Первое, — открыв дверь, я вспрыгнул на высокое сиденье.
Дверь с пассажирской стороны тоже хлопнула.
— Семёныч, ты чего? — я удивился. Нет, я далёк от мысли, что ему неизвестен род нашей деятельности. Но… ЗАЧЕМ?
— Давно я в Питере не бывал, — ответил тот и улыбнулся. — Хотелось бы оглядеться. Ты не против?
— Да пожалуйста, — я завёл двигатель.
— Чтоб ты знал: если б ты не согласился, я бы всё равно с тобой поехал.
— Кто б сомневался, — опять он меня разозлил.
И не разозлил даже, а так…
Когда ковыряешь пинцетом в ране, чтобы пулю достать. И больно зверски, и всё равно понимаешь: ковырять придётся.
Выехав на проспект, я дал по газам. Дело к вечеру, скоро пробки начнутся. Хорошо, конечно, что Котов нам с Алексом разрешение на мигалку выправил, и пропуск на все случаи жизни.
Но когда стадо стоит плотно, бампер в бампер, мигай — не мигай, всё равно не проедешь.
Отвлёкшись, я потыкал в навигатор — сколько до неё ехать, до этой улицы Руставели?
— Маршрут построен, — сказал навигатор нежным голосом. — До нужного Вам адреса сорок четыре минуты пути.
— Твою дивизию.
— А я думал, вы сторонники ночных экскурсий, — подал голос Семёныч.
— Покой нам только снится.
Он не отреагировал — смотрел в окно. Так смотрит праздный турист, который видит город в первый раз, и всё ему ново, всё интересно.
— Давно не был? — спросил я минут через десять.
Он так и остался в своём плаще, под которым проглядывал старенький тельник с спущенными петлями и брезентовые штаны, заправленные в кирзовые, с обрезанными голенищами, сапоги.
— Лет сорок, — откликнулся он. — Да и вообще, я Москву предпочитаю.
— Что так?
— Меньше сырости.
— Я думал, ты воду любишь.
— Вода и сырость — две большие разницы.
Разговор вновь оборвался. Ну не знал я, о чём с ним говорить. С одной стороны — пиетет. С другой, за последние годы я как-то уже привык к легендарным личностям, притерпелся.
Михал Афанасьич, один, чего стоит.
Мы к нему в гости ездили: живёт себе на Урале, в тайге. Дом у него хороший, с удобствами. Медведь ручной. И ульи.
Я тогда столько о пчёлах узнал, не представлял даже, насколько они интересные. А впрочем, это смотря, кто рассказывает.
В детстве, когда я его «записки доктора» читал, находил у себя все описываемые болезни. Вплоть до сифилиса — такова сила убеждения.
— Сашхен, — вдруг сказал Семёныч.
— Что?
— Смешное имя. Бабское. Шерочка с Машерочкой.
Он не пристёгнут, — как-то отстранённо думал я. — Если я сейчас дам по тормозам, воткнётся в торпеду, как миленький. А в Хаме она высокая, угловатая… Хана переносице.
— Это не я придумал. Алекс так меня назвал, вот и приклеилось.
— Он может, — покладисто согласился Семёныч. — Язык у нашего Алекса — что золотое помело.
Я рассмеялся. Тут он точно подметил: шеф как что ляпнет, так оно и остаётся. В веках.
Наконец навигатор вывел нас на улицу Руставели. Как это там: щедрость — слава государей, и владетелей основа…
Дома здесь были сплошь новые, стандартной постройки: девять этажей, на первом магазины, крыша плоская, с антеннами. Хотя кому сейчас эти антенны сдались — чёрт знает. Всё ж через интернет.
А вот и сквер имени известного писателя… Я притормозил у поребрика.
Пустовато как-то. Травка по весеннему времени зелёная, но кусты всё ещё стоят голышом, а больше ничего и нет. Простреливается, как бездарно выбранная позиция.
В центре — детская площадка. Горка, качели, лавочки для мамаш… Что характерно: время самое послеобеденное — гуляй, не хочу. Солнышко светит, ветерок такой ласковый. А здесь — ни души.
Поставив ногу на ступеньку, я высунулся из Хама и принюхался.
Сразу захотелось прочистить нос и промыть холодной водой, желательно — с солью.
— И кто тут у нас сдох? — Семёныч уже стоял на травке, победительно оглядывая пустой сквер.
— Если б сдох — это ещё полбеды.
Я посмотрел в сторону домов. Один стоял с краю, и выделялся тем, что имел пятнадцать, а не девять этажей. Вот он-то мне и не нравился. Не так что-то было с этим домом, клык даю.
Открыв багажник, я заглянул в тёмное, уставленное баулами, кофрами и сумками нутро.
Сумки нам делали на заказ: чтобы обыватели ни за что не догадались, что в них — оружие. Весёленькая расцветка, яркие наклейки, даже сама их форма ничем не напоминала оружейные чехлы.
Диспетчер сказал: бери всё, что есть.
Ассегай за спину, рукояткой вверх. Ещё Ремингтон, крупный калибр всегда в теме. Мешочки с солью, гранаты с нитратом серебра, набор колов в перевязи…
Всё, я готов.
Семёныч смотрел на мои сборы скептически. А потом спросил:
— Ты в таком виде хочешь людям на глаза показаться?
Бросив взгляд на своё отражение в боку Хама, я усмехнулся. Коммандос из дешевого боевика, Шварц отдыхает.
А потом сложил мудру.
— Так пойдёт?
Отражение преобразилось в обыкновенного парня, в худи с капюшоном, узких джинсах и кроссовках.
— Силён, брат.
Семёныч уважительно присвистнул.
— Ладно, я быстро, — я попытался захлопнуть багажник.
— Погодь, — шкипер перехватил мою руку, я вновь ощутил, какая жесткая у него ладонь. — А как же я?.. В смысле, мне-то что с собой брать?
Я моргнул. Но до банальных уговоров опускаться не стал. Хочет — пусть идёт, его решение.
Я вспомнил, как ловко шкипер заряжал РПГ…
— А что ты предпочитаешь?
— Да пофиг, — Семёныч пожал плечами. — Я из всего умею.
Я дал ему АК, подсумок с рожками, подумал, и вручил огнемёт — однозарядный, с термобарической гранатой. Граната в нём небольшая, сильных разрушений не причинит. Но иногда бывает так, что огонь — наш единственный союзник.
— О, Шайтан-труба! — Семёныч навьючил на себя снаряжение, по собственному почину прихватил пару мешков с солью и сунул в просторные карманы бушлата. — Припасов много не бывает, верно я говорю?.. — подмигнул он.
Я критически оглядел его на предмет маскировки.
С клетчатой «под китай» сумкой через плечо, и с другой такой же в руке, с чёрной щетиной и падающей на лоб тёмной чёлкой, он был похож на бродягу. Не на бомжа — а именно на человека, вернувшегося из долгого изнурительного путешествия.
— Сойдёт, — вынес я вердикт. — В Питере такой лук уважают.
И мы пошли к пятнадцатиэтажке.
Я опять пожалел, что с нами нет Маши: она бы уже знала, где притаилась Тварь. Вплоть до метра.
Первый подъезд миновали безболезненно. Дверь была открыта и подпёрта кирпичом, рядом стоял грузовой Мерседес, сновали туда-сюда грузчики…
Внезапно раздался гулкий душераздирающий грохот, послышалась площадная брань.
Уронили пианино…
Бедняги тоже чувствуют плохую ауру, новоявленную геопатогенную зону. Чувствуют, но понять, почему хреново — не могут.
Да, не вовремя кто-то затеял переезд.
Второе парадное, третье…
— Скорее всего, это там, — Семёныч указал подбородком на предпоследнюю дверь.
Дверь выглядела так, словно её вымазали дёгтем. Жирные потёки растекались по полу, кромка их уже присохла, образовав коричневатую корочку.
— Ёрш твою…
Это был не дёготь.
Дверь парадного, сверху до низу, была залита кровью. Сверху было наброшено простенькое заклинание невидимости — нормальный человек спокойно взялся бы за ручку, открыл её и вошел в подъезд. Максимум, что он испытает — непреодолимое желание вымыть руки. С мылом и щеткой.
Я скосил глаза на Семёныча: желваки ходили под скулами, подбородок отвердел, глаза сделались плоскими и словно покрылись ледяной коркой.
— Это мы удачно зашли, — пробормотал он и протянул руку к двери.
— Стой, — я вышел вперёд. — Не надо её трогать. Мало ли.
Заклятье было рассчитано на рядовых обывателей.
Сложив ещё одну мудру, я послал её в дверь. Створка негромко скрипнула и отошла от косяка.
Ничего такого. Я просто отключил магнитный замок и ослабил пружину.
Вся лестница тоже была залита кровью. Кровь стекала рекой, как ступенчатая Ниагара, и теперь уже подсыхала.
Осторожно ступая, Семёныч встал над лестницей, и задрав голову, посмотрел вверх, на многослойную спираль перил.
— Это ж сколько надо жертв принести, чтобы все пятнадцать этажей залить? — голос его был тих, он звучал, как эпитафия по погибшим.
— Думаешь, это жертвоприношение? — также тихо спросил я.
В парадном было душно. Казалось, молекулы воздуха ПРОПИТАЛИСЬ кровью, её запах бил по лёгким, подобно железному молоту.
Я поморщился.
А вот Семёныч, казалось, подобных мук не испытывает — дыхание его оставалось ровным, даже ноздри не вздрагивали.
Не думая, я отключил лёгкие. Мои инстинкты больше приспособлены к восприятию таких запахов. Надо купировать их в зародыше, так будет проще.
— К бабке не ходи, — ответил Семёныч и поставил ногу на первую ступеньку.
Поставил осторожно, всей ступнёй — так делают солдаты на незнакомой территории…
На всякий случай я бросил взгляд на лифт. Тот не работал — кнопка вызова выгорела, да и вообще короб лифта производил впечатление мёртвой пустой трубы.
А что с жильцами?..
Ставя ноги также, как это делал Семёныч, я подошел к двери нижней квартиры. Внутри — два… Нет, три сердца. Одно маленькое, младенческое.
Все три бьются медленно, словно преодолевая сопротивление. А вверх, сквозь бетонные перекрытия, уходит золотой поток…
— Оно точно на крыше, — сказал я. — Устроилось там и цедит энергию из жильцов. Цедит потихоньку, но всё равно надолго их не хватит. Особенно, стариков с детьми.
Я вспомнил, как перекачивал энергию Лавей — набив полный клуб богемы, спровоцировал оргию и питался себе эмоциями.
Здесь никакой оргии не было. Тварь довольствовалась тем, что давали — как пылесос, который засасывает весь мусор, без разбору.
На секунду, всего на миг, у меня возникла мысль позвонить Котову и затребовать подкрепление.
Но бросив короткий взгляд на Семёныча, я эту мысль отринул.
Хотелось справиться своими силами. Показать, на что я способен.
Тщеславие? Да.
А кто сейчас не без греха?..
— Как ты узнал про это место? — спросил он, преодолевая ступень за ступенью, методично переставляя ноги и не обращая внимания на вес АК, десяти рожков и всего остального. РПО, хотя и малый, но восемь кило есть.
— Мне позвонил Диспетчер, — я подумал, что он не знает, кто такой Диспетчер. — Это…
— Я понял. А он откуда узнал? Я что хочу знать: как у вас налажена система оповещения?
— Диспетчер отслеживает все звонки в скорые, в морги, в полицию, ЧС-никам — всё в таком духе. У него на компе стоит программа: бот отсеивает бытовуху: типа, сердце прихватило или дверь заклинило; необычные подвергаются анализу нейросеткой, результат подаётся Диспетчеру, а уж тот определяет, что достойно внимания охотников.
— И что, никогда не ошибается?
— Девяносто девять из ста.
— Круто. И где берут такого диспетчера?
— Хрен знает. Нашего отец Прохор привёл. Может, он вообще один такой.
Даже я устал.
Глянул на номер этажа — десятый. Значит, нам ещё пять.
— Прохор — это тот малохольный чепушила?
— Сам ты…
— Да шучу я. Расслабься.
— Да я и не напрягался.
— Напрягаешься. Я же чувствую.
Сам он даже не запыхался: пёр и пёр себе, как вездеход по болоту.
— Ну всё, — преодолев последние пять этажей, мы встали перед настежь распахнутой дверью.
Через порог переваливались комки чёрной заветрившейся крови, здесь её было больше всего.
Весь проём двери тоже был измазан кровью. Её словно наносили специально, широкой малярной кистью.
Семёныч протянул руку, словно хотел потрогать пропитанное кровью дерево, но в паре сантиметров замер, пошевелил пальцами — так делал Алекс, когда хотел почувствовать ауру — и отдёрнул.
— Плохо дело, — сказал я.
Здесь квартир не было. Низкое чердачное пространство, — во весь рост не встанешь — и сплошь перечёркнутое балками.
Но окна всё-таки были: длинные и узкие, под самой крышей.
— Ну что, пошли, что ли? — Семёныч первым шагнул к проёму.
Я помедлил: очень не хотелось проходить сквозь этот своеобразный «портал». Казалось, ведёт он не на крышу, а в другое измерение, куда более неприятное, чем наш город.
Семёныч это тоже почувствовал: остановился, не сделав последний шаг, и поёжился.
— Стрёмно как-то, — пробормотал он себе под нос.
— Тебе необязательно мне помогать, — сказал я. — Оставь огнемёт и спускайся. Подождёшь у Хама.
Тот лишь презрительно фыркнул и сделал последний шаг. Чтобы не отстать, я тоже сделал шаг, и так получилось, что в «портал» мы вошли вместе.
А в следующий момент на нас прыгнула Тварь.
Посмотрев на Мириам, я усмехнулась.
— Харэ прикидываться. Уж меня-то за дурочку не держи.
— Что ты себе позволяешь, мерзавка!
— Во-во. Сама прокололась. Тётушка Мириам НИ С КЕМ не разговаривает в таком тоне. Никогда.
Мириам закатила глаза, фыркнула и сняла заклятье маскировки. Передо мной стояла Аннушка, во всём своём гламурном великолепии.
— Давай-ка отойдём, чтобы нас не заметили, — она потянула меня за руку, но я упёрлась.
— Ты обещала отмазать меня от Авроры.
— МИРИАМ обещала, — поправила Анна.
Она то и дело тревожно зыркала на дверь клуба: а что, если кто-нибудь появится? Да и Сашхен рыщет где-то поблизости…
— Оу’кей, — я медленно, с расстановкой кивнула, даже не собираясь двигаться с места. — Услуга за услугу. Ты хотела, чтобы я для тебя что-то сделала? Ладно. Но ТЫ пойдёшь к Ави под видом Мириам и убедишь её в том, что я белая и пушистая.
— Торгуешься, да? — она прищурила свои красиво накрашенные глаза. — Одобряю. Но со мной этот номер не пройдёт. Я твоя крёстная и я старше, так что ты должна меня слушаться ПО ОПРЕДЕЛЕНИЮ. Без условий.
— Ладно, — я скромненько потупила глазки. — Раз ты так говоришь… Только и других старших я тогда тоже должна слушаться, да ведь? И если Сашхен спросит, где мы с тобой были ночью НА САМОМ ДЕЛЕ, я должна ему всё рассказать… Вообще-то я прямо сейчас могу это сделать, — глядя на неё, я набрала воздуху и закричала: — СА…
— Замолчи, — Аннушка больно дёрнула меня за руку. — Так ты отвечаешь на мою доброту! Неблагодарная девчонка.
— От такой же слышу.
Глаза у Аннушки сделались очень злые, прямо как у бешеной кошки, но в следующий миг… В следующий миг она взяла себя в руки и мило улыбнулась, сверкнув ямочками на щеках.
— Не будем ссориться, — хватка ослабла, теперь она мягко поглаживала мою руку. — Давай заключим сделку: я поговорю с твоей мачехой, а ты… — она тревожно огляделась. — Давай всё-таки отойдём подальше.
— Говори здесь, — я сурово сдвинула брови. — Иначе сделки не будет.
— Дьявол тебя возьми, Мари, ты вынуждаешь меня…
— САШ…
— Ладно, ладно. Слушай: ты должна подняться к Сашхену в спальню.
— Ого.
— И отыскать там мой кулон. Он выглядит…
— Я знаю, как он выглядит, — я кивнула. — Видела его на тебе сто раз.
Только не сегодня. И не вчера.
— Чудненько, — Аннушка фальшиво улыбнулась. — Принеси мне кулон и тогда я поговорю…
— Не-е-ет, — я выпятила нижнюю челюсть. — СНАЧАЛА ты поговоришь с Ави. Скажешь, что… что со мной всё в порядке.
— Ой, ну ладно.
— И что я всё ещё тебе нужна. И пусть не ждёт меня до конца недели и в школу тоже можно не ходить, — быстро выпалила я.
— Обойдёшься, — Аннушка усмехнулась. — Как и обещала, я скажу, что ты была со мной всю ночь. Но на этом всё.
Я незаметно вздохнула. Всё равно стоило попробовать…
— Согласна, — плюнув на ладонь, я протянула её Аннушке.
Ту аж всю перекосило.
— Обязательно выпячивать свои… Плебейские замашки?
Я закатила глаза.
— Ну ты же ведьма, дорогая крёстная. И лучше меня знаешь, что сделка, не скреплённая на уровне ДНК — это и не сделка вовсе.
— Ой, ну ладно.
Изящно лизнув свою ладонь, она приложила её к моей. Поморщилась, но приложила.
Между нашими ладонями проскочила искра и я удовлетворённо кивнула.
Теперь Аннушка не отвертится: примет облик Мириам, пойдёт к Ави и отмажет меня по полной программе. В конце концов, это ОНА меня подставила: утащила на всю ночь…
О том, что я не больно-то и сопротивлялась, я предпочла забыть.
— Действовать будем одновременно, — предложила Анна. — Ты беги за кулоном, а я — к твоей мачехе.
— Замётано, — я повернулась, чтобы обогнуть клуб и просочиться на второй этаж с чёрной лестницы.
— Постой, — Аннушка вновь придержала меня за руку. — Тебе что, совсем не интересно, что с твоей второй крёстной?
Это ж Мириам. Королева мёртвых.
— Даже если ты двинула её по кумполу и уложила за стойкой, ничего ей не сделается.
Аннушка недобро усмехнулась.
— А ты её не слишком-то и любишь, так ведь?
Я пожала одним плечом, типа: может, ты и права, дорогая крёстная. А может и нет…
И пошла дальше.
В спальне у Сашхена мне бывать приходилось.
Один раз.
Обычно мы встречались где-нибудь «на нейтральной территории», Сашхен за этим реально следил. Не то, чтобы он догадывался о моих чувствах. Просто держал дистанцию — всё ещё думал, что я маленькая.
А маленьких девочек к себе в спальню не водят, ага?
В общем, один раз я здесь была: Антигона послала принести любимый Ремингтон Сашхена — типа, чтобы почистить.
На самом деле она тоже по нему сохнет, вот и старается угодить.
Мы с ней об этом не говорили. НИКОГДА.
Но она знает, что я знаю. И я знаю, что она знает про меня. Такие дела.
Вошла осторожно.
Он явно здесь был — причём недавно, минуты три назад.
По спине пробежали мурашки: и как мы не столкнулись на лестнице?..
В комнате остался его запах, но смешивался с другим, более… Развратным, что-ли.
«Королева Юга». Аннушкины духи, уж я -то знаю.
Ладно, что встала, как маленькая? Ты прекрасно знала, ЧЕМ они здесь вчера занимались, так что ищи кулон и не отвлекайся.
Рефлексировать потом будешь.
Кулон я нашла быстро: синяя искорка сверкала рядом с ножкой кровати. На саму кровать я старалась не смотреть. Подушки перебуровлены, одеяло жгутом…
Когда-нибудь, Маша. Когда-нибудь… А сейчас цепляй кулон и на выход. Не хватало, чтобы тебя здесь застукали.
С кулоном было что-то не так. Не на вид.
Скорее на ощупь.
Выглядел он, как подвеска из крупного сапфира, оправленного в белое золото. Оправа была в форме сердца, как и сам камень. «Голубое сердце Востока» — так его называла Аннушка. Она говорила, что камень был найден около ста лет назад, затем исчез, а потом был найден опять — её отцом, у неизвестного коллекционера.
— Вряд ли папочка его купил, — сказала она тогда, задумчиво играя бриллиантом. — Но мне всё равно. Ведь я знаю его истинную ценность…
Так вот: РАНЬШЕ камень был живым: это чувствовалось, внутри него словно билось сердце. ТЕПЕРЬ он стал мёртвым — из камня ушла вся сила.
Это было… Словно вместо невероятно красивой драгоценности, возрастом более ста лет от роду, со своей историей и характером, мне в руки попал обыкновенный кусок бутылочного стекла.
Но я не стала заморачиваться — не моя проблема. Пожала плечами и зажав кулон в кулаке, пошла на выход.
Пошла… Но задержалась в гостиной. Всегда хотела рассмотреть эту комнату получше: она того стоила. Всё это оружие, которое Сашхен хранил у себя — даром, что в двух шагах от клуба был Арсенал…
Тут было всё. Мечи, катаны, сабли, ножи и стилеты, боевые молоты, утренняя звезда на цепи… Это с одной стороны.
С другой было ещё лучше: старинные дуэльные лепажи, револьверы, пистолеты, потом винтовки, ружья — ну просто праздник какой-то.
Эрсталь, Смит-Вессон, Армалайт, Зиг-Зауэр, Гюрза, Байкал… Эти названия меня завораживали, они звучали как музыка, как самая клёвая песня, я могла повторять их про себя бесконечно, как молитву, как заклинание…
Ой, что-то я увлеклась. Интересненько, сколько времени я уже здесь стою?..
На цыпочках подбежав к окну, я выглянула на улицу. Так, чисто для проверки.
Окно выходило на парковку, и я просто хотела убедиться, что мини-купер Аннушки всё ещё на месте: к Ави она обещала сходить пешком, а потом подождать меня здесь, у служебного входа…
Аннушки не было.
Зато был Сашхен: он направлялся к Хаму, рядом с которым стоял Семёныч.
Что-то они затевают…
Додумывала я на бегу, бесшумно скользя по лестнице вниз, заглядывая в подсобку — там я прятала свои ролики.
Две секунды на переобувание, затянуть потуже ботинки, и — вперёд, пригнувшись за длинным Эскалэйдом, доставая крюк — его я хранила вместе с роликами — и когда Хам, неуклюже переваливаясь через «полицейского», проезжает мимо, бросить его и зацепиться за бампер…
Заклинание невидимости… И не забывать, что у Сашхена чуйка почти как у меня, одно неловкое движение — и он меня выкупит.
ЗАЧЕМ я это делала — фиг знает.
Но могу точно сказать: это было НЕОБХОДИМО. Как только я увидела, как Сашхен направляется к Хаму, поняла: плохо дело. У меня прям в голове как вспыхнет: «я вижу его в последний раз»… Не буквами, конечно.
Предчувствие.
Причём такой силы, что меня СОРВАЛО с места, я забыла про кулон, забыла про сделку с Аннушкой — её выжгло из моей памяти, как перекись выжигает кровь из царапины.
Но обнаруживать себя нельзя…
Если Сашхен меня почует — точно отправит домой. И тогда всё. Капец. Я его точно больше не увижу.
Впрочем, невидимость нужна и для остальных: вряд ли полиции понравится девчонка на ролах, вцепившаяся в бампер машины…
Скорость Сашхен развил почти предельную для Хама — зверюги хотя и мощной, но неповоротливой.
Доехали быстро. Минут за тридцать, почти без пробок.
Район незнакомый. По ходу, новостройки, фасады чистые; но дома бюджетные, не для богатых. Парчок довольно кислый: трава, детская площадка и три лавочки.
И очень, очень хреново.
Парк словно залили напалмом — для моего «второго зрения» он выглядел, как выжженная, обугленная, окаменевшая от жара площадка.
Ни одной живой души.
Ладно, что там Сашхен делает? Идёт к багажнику, блин!
А чего я хотела, с другой стороны? Чтобы он вытащил из салона букет роз? Конечно же, ему надо вооружиться. А тут — я…
Бегом, бегом, отцепить крюк и за ближайшую лавочку, не снимая «невидимости»…
Сашхен открыл багажник.
Ассегай, Ремингтон, колья, соль…
Хотела крикнуть:
— Огнемёт возьми!.. Но сейчас выдавать себя рановато.
К багажнику подошел Семёныч. Заявил, что тоже пойдёт, и взял-таки огнемёт. Я выдохнула.
Когда они, заперев Хам, двинулись к одной из высоток, я оглядела себя.
Чёрт, ролы теперь не в тему, как в них по ступенькам шкандыбать? Долой их, пусть под лавочкой полежат. И свитер. Ярко-синий, как конфетный фантик, и широченный — Аннушка сказала, что это оверсайз, сейчас жутко модно. Так, свитер долой, этот оверсайз цепляться будет за всё подряд, а мне это не надо.
Оставшись в джинсах, майке и босиком, я поскакала за Сашхеном к высотке. Они с Семёнычем уже дошли до предпоследнего подъезда, Сашхен срезал мудрой магнитку… Мама дорогая.
И дверь, и лестница в подъезде были измазаны так, что живого места не было. А я босиком.
Подбежав, я едва успела поймать дверь, чтобы не захлопнулась. Ох, как не хочется, как не хочется наступать в ЭТО… Но Сашхен с Семёнычем уже поднялись до второго этажа, я слышала их негромкие голоса.
Ладно, фиг с ним. Надо ценить преимущества: босиком я двигаюсь совершенно бесшумно, и они меня не услышат.
Прикрыв дверь так, чтобы она не хлопнула, я стала подниматься, аккуратно держа дистанцию.
Акустика в подъезде отличная, так что я слышала, как они сначала спорили, затем Сашхен рассказывал Семёнычу о Диспетчере, затем они вспомнили Прохора, затем опять немножко поспорили… Сашхен начал уставать — я чувствовала, как от него вниз по ступенькам стекает раздражение.
Успокойся, — шептала я одними губами. — Тебе понадобятся все твои силы…
Увидела открытую дверь на крышу и вымазанный кровью проём, и меня замутило. За проёмом клубилась тьма.
В прямом смысле: здесь, в парадном, всё было, как обычно: стены в граффити — какой-то Витя очень хотел какую-то Катю, — потолок в паутине, лестница в крови…
А вот там, где должен виднеться кусочек неба, а под ним кусочек крыши — ничего не было. Там клубилась мутная чернота, как кисель, как расплавленный гудрон… И в эту черноту одновременно шагнули Сашхен и Семёныч.
Закричать?
Нет уж.
Они всё равно туда пойдут. А меня изгонят, и ещё Ави нажалуются. Так что фиг. Подожду чуток — и за ними.
Слава богу, шагали они не с пустыми руками.
Сашхен прижал к щеке ложе Ремингтона, Семёныч проткнул чёрную плёнку стволом АК…
Вот они шагнули за порог и исчезли.
А я никак не могу заставить себя подняться на последний пролёт. Ноги словно приклеились к полу — липкому, мерзкому, в комках и подсохшей корочке…
Давай, топай, — подгоняла я себя. — Там же Сашхен.
Во рту стало сухо. В ушах раздавался противный комариный писк, и очень, очень захотелось в туалет…
И тут я услышала выстрелы.
Бу-бух — двойной из Ремингтона, та-та-та — швейная машинка АК.
Как я оказалась у проёма — сама не помню, но я вылетела на крышу, словно пробка из бутылки.
Вылетела — и заколдобилась, забыв, как дышать.
Они были совсем рядом, ко мне спиной. Чуть дальше лежала Тварь, с развороченным корпусом, с разбросанными в разные стороны лапищами.
Семёныч хотел подойти к ней, но Сашхен его удержал, передёрнул скобу и сделал ещё два выстрела Твари в голову.
С такого расстояния и с патронами такого калибра от головы осталось влажное пятно…
— Зря, — грустно сказал Семёныч. — Как мы теперь узнаем, что это была за Тварь?
— Это был вервольф, — сказал в ответ Сашхен.
Присев на корточки, он дотронулся до задней лапы зверя.
Вервольф был огромен — намного больше любых ликантропов. Лапы размером с тигриные, здоровенное туловище, голый, похожий на шомпол, хвост…
Он был лыс — от слова «совсем», ни одной шерстинки. Кожа чёрная, маслянистая, как будто вервольф искупался в мазуте. Под кожей бугрились мускулы, он был как набитая камнями автопокрышка.
— Это новая разновидность, — пояснил Сашхен. — К обычным вервольфам они отношения не имеют. Стопроцентные Твари. Только вот…
— Только вот СДЕЛАНЫ они из настоящих вервольфов, — кивнул Семёныч.
— СДЕЛАНЫ? — Сашхен удивлённо открыл варежку.
Мы с Рамзесом уже сталкивались с такими Тварями. Ну, может, не с такими крупными — этот реально был, как носорог.
Но то, что кто-то «делает» их из настоящих оборотней — большая новость, и в этом я удивление Сашхена разделяю, стопроцентов.
— Сделаны? — переспросил он. — Не объяснишь, что это значит?
Семёныч кивнул, и начал что-то говорить, но тут я увидела, как к ним, прижимаясь к чёрной крыше, сливаясь с ней, и как бы «перетекая», словно живая лужа, приближаются ещё две Твари.
А они продолжали трепаться, словно так и надо, будто они не на крыше высотки, а дома, в клубе, чаи гоняют…
— СЛЕВА!
Я заорала, как резаная, потому что ЭТО и был тот самый момент, переломная точка, после которой всё могло пойти не так.
Они принялись разворачиваться, Сашхен дёрнул скобой, одновременно поднося ружьё к плечу, а Семёныч уже вёл стволом АК, и ствол этот выплёвывал тяжелые шарики, но почему-то они ТОНУЛИ в Тварях, как горошины в пластилине, но тут и Ремингтон забухал, щёлкая скобой каждые две секунды, оставляя в Тварях дыри больше, чем суповые миски, и наконец они обе замерли, расплылись, растеклись чёрными лужами почти что у наших ног…
— ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?
Его вопль обрушился так неожиданно, что я аж пригнулась.
А Сашхен наступал на меня, подняв Ремингтон стволом вверх, и глаза у него были совсем зеркальные…
— ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ? — повторил он, но я уже пришла в себя.
— СПАСАЮ ТВОЮ ЖИЗНЬ! — я тоже умею кричать. Не так круто, как Сашхен, но тоже не слабо.
Специально тренировалась.
— Я САМ могу о себе позаботиться! А ты должна…
— ТЕБЕ я ничего не должна!
Сашхен хотел что-то ещё прокричать, судя по всему — очень обидное, но тут опять затарахтел АК.
Я ведь слышала характерные щелчки справа от себя — Семёныч менял опустевший рожок — но не обратила внимания, потому что орать на Сашхена мне было дороже…
Протянув руку, он смёл меня себе за спину и передёрнул скобу Ремингтона.
Щелк…
Ага, доорался! Патроны-то кончились, заряжать надо.
Но Тварь не стала дожидаться, пока Сашхен зарядит ружьё, а бросилась ему на грудь. В смысле, вцепиться хотела, в горло.
Но её срезал очередью Семёныч, и следующую тоже. Автомат Калашникова — это вам не Бараш, да-да-да, уж поверьте.
Жалко, что мне такой не дают.
— Маша! Бу-бух, бу-бух… — наконец-то он перезарядил ружьё. — Укройся где-нибудь и не отсвечивай!
— Фиг тебе! Я пришла драться.
— МАША!..
— Отдай мне Ремингтон и возьми у Семёныча огнемёт.
— Самая умная, да?
— Девчонка дело говорит, — не глядя, поддержал меня Семёныч и перебросил трубу огнемёта Сашхену. — Только погодь палить, — предупредил он. — Похоже, они из той каптёрки лезут.
Семёныч указал подбородком на надстройку, из которой торчало несколько антенн и штырь с бельевой верёвкой.
— Сам знаю, — буркнул Сашхен, поймав «Шмеля» одной рукой. Другой он протянул мне ружьё. Не глядя, нехотя — сломаю я его, что ли?.. — Патронов мало, — предупредил он. — Так что зря не трать.
— Поучи ещё, — нагло отбрила я и вложилась, поймав в прицел тёмный вход в «каптёрку».
— Значица так, — заявил Семёныч, держа ствол на уровне пояса, чтобы стрелять «от бедра». — Ждём моей команды, а потом лупим из всех стволов.
— Сашхен, — позвала я шепотом.
— Чего? — на меня он не смотрел. И правильно: на мне узоров нет, и нефиг ему видеть, как мне на самом деле страшно.
— У тебя ведь всего одна граната?
— Это ОДНОРАЗОВЫЙ гранатомёт.
Я проглотила оскорбление. Будто я сама не знаю…
— Просто стреляй, когда Я скажу. Не раньше.
— Хорошо.
— Но уже приготовься.
— Как вашему величеству будет угодно.
Вскинув трубу на плечо, он расставил ноги — для устойчивости — и прекратил дышать.
То, что она здесь появится, стало для меня полной неожиданностью. И то, что подспудно я этого хотел, на мои чувства никак не влияло.
Я всё равно был против. Она — ребёнок, и нечего ей делать во взрослых разборках.
Понимаю: я сам себе противоречу. То, через что мы с ней прошли, говорит само за себя. Она спасала мою жизнь, я спасал её жизнь…
Она давала мне кровь.
Одно это значит для меня больше, чем все уверения в любви и преданности.
Анна, например, НИ ЗА ЧТО не поделится со мной кровью. Скорее, будет спокойно стоять и смотреть, как я подыхаю.
А Мириам побежит за донором. Но ДАТЬ кровь самой — ей это даже в голову не придёт. А если попрошу — сделает вид, что просто не понимает, о чём речь.
Но разумеется, сам я об этом никогда не попрошу. Ни ангела, ни демона — если вы понимаете, о чём я…
Чёрт, что-то я слишком злой стал. Злой и циничный. В своё оправдание могу сказать, что годы, проведённые в облике стригоя… Нет.
Нет у меня никаких оправданий.
— Сашхен, — тихо, на грани слышимости позвала Маша.
Стоя в ряд, я в центре, мы целились в «каптёрку», как назвал её Семёныч, и ждали.
— Что?
— Не стреляй, пока я не скажу…
Я хотел ответить грубостью: в том смысле, что и без сопливых знаю, когда мне стрелять.
Но осёкся.
Она права. Такой чуйки на Тварей, как у Маши, ни у кого нет — проверено временем. А граната у меня всего одна, так что в её словах резона больше, чем в моём самомнении.
— Ждё-ё-ём… — Семёныч взял на себя бремя командира. Не спрашивая, просто так само получилось.
Может быть то, что мы с Машей всё время собачились, уравняло нас в возрасте, делая в его глазах одинаково несерьёзными.
Дверь в надстройку была открыта. Да и не дверь даже, так, лючок в половину человеческого роста. Он болтался на одной петле и время от времени, при порывах ветра, издавал душераздирающий скрип.
— Ждё-ё-ём… — повторил Семёныч, хотя мы и так стояли, не двигаясь.
Может, он опасался, что у Маши сдадут нервы… Хотя с такими нервами, как у неё, в гонках участвовать надо. Ле-Ман 24 часа.
Вредная бестия держалась за нами всю дорогу, от самого клуба. На роликах, прицепившись к нашему бамперу этим своим крюком. И ведь ничем себя, зараза такая, не выдала.
Ожидание закончилось неожиданно — как это всегда бывает. Всё случилось одновременно со скрипом двери, который резанул по нервам так, что мы, все трое, вздрогнули.
Я прикрыл глаза, просто моргнул, но когда открыл… Твари лезли из люка, как пиявки из слишком тесной банки, они были такие же чёрные, маслянистые, подвижные и гибкие.
И прямо на глазах они обретали форму: вервольфов, тигров, урсусов, ящероидов…
— Давай, — негромко скомандовала Маша, я передвинул чашку целика, нажал большим пальцем предохранитель, затем спуск.
Ухо заложило намертво, болванка заряда ушла по плавной дуге и исчезла в низком проёме двери.
Бухнуло.
Надстройка осветилась изнутри, стенки её словно бы вздулись пузырём и опали, во все стороны полетели стёкла — я не заметил, что там были окна, думал, что сплошной бетон…
— Пригнись! — заорал я, куда громче из-за оглохшего уха, но Маша с Семёнычем уже упали на колени, и шкипер прикрывал голову и спину девочки собой…
В лицо пахнуло жаром, бетонные блоки раскалились так, что сделались красными — термобарический заряд — это вам не кот начихал.
Та-та-та — затарахтел через секунду калаш, бу-бух, грохнул мой Ремингтон, я невольно покосился на Машу: стоит, как вкопанная, даже не пошатнулась, хотя при её субтильной физиологии отдача Ремингтона всё равно, что хороший боксёрский удар в плечо…
Равновесие. Всё дело в равновесии.
В надстройке ничего живого — условно живого — не осталось, там сейчас один пепел, но те несколько Тварей, что успели переползти через порог, каким-то чудом уцелели, и вот по ним-то и стреляли Маша с Семёнычем.
Мне стрелять было не из чего, и я вытащил ассегай.
Встав сбоку, чтобы не перекрывать угол обстрела, я почти не целясь погрузил лезвие на длинной рукояти в ближайшую чёрную тушу. Звук был, словно взрезали гигантский арбуз, аж кишки узлом завязались и во рту сделалось муторно и горько, но ассегай не подвёл — тушу раскроило напополам.
Убедившись, что Тварь больше не двигается, я перешел к следующей.
Работка была та ещё, как на бойне, но оказалось, что лезвие ассегая доставляет Тварям куда больше неприятностей, чем огнестрельное. Дырки от пуль в них словно затягивались, не до конца, но не нанося смертельных повреждений, зато лезвие ножа рубило Тварей в капусту.
Может, всё дело в стальном лезвии…
Насколько я помню, настоящие ассегаи делали из Железного дерева, усаживая по краю акульими зубами… Свой ножик я так назвал скорее, из-за формы лезвия. Широкое, листовидное, длиной шестьдесят сантиметров, плюс рукоять. Всего — около метра, грозное оружие в умелых руках.
Ремингтон перестал бухать через две минуты, ещё через тридцать секунд замолчал АК — Семёныч расстрелял последний рожок.
Надо будет их собрать, не бросать на крыше — во избежание нездоровой сенсации. Хотя шуму мы наделали немало, команде зачистки будет, над чем потрудиться…
С молодецким хеканьем я отсёк последнюю голову — чёрная «кровь» широкой струёй окатила меня поперёк груди, заляпав подбородок, щеки и даже хвост волос.
Утеревшись рукавом, я оглядел поле боя, то бишь, крышу высотки.
— А знатно мы повеселились, — Маша тоже была с ног до головы в этой чёрной слизи, но, слава Богу, цела, ни одной царапины.
— Да уж, — хмыкнул я. — Веселья полные штаны. Самое главное: как мы это веселье объясним твоей матушке?
— Ой, ну что ты такой душный, — Маша сморщила носик, а потом осторожно принюхалась. — Чуете? — спросила она. — Живым совсем не пахнет.
— Солидол, — объявил Семёныч, хладнокровно подняв и обнюхав отрубленную лапу с длиннющими когтями. — Или ещё что-то техническое. Машинное масло.
Я втянул воздух.
Они правы: при таком количестве рубленных ран, здесь и пахнуть должно, как на скотобойне. Однако не пахнет.
— СДЕЛАЛИ? — я посмотрел на Семёныча. — Так что ты имел в виду?
— Они не живые, — вместо шкипера ответила Маша. — В смысле, НИКОГДА не были.
— То есть, это не умертвия, — уточнил я.
Девочка отрицательно покачала головой.
— Ладно, как бы то ни было…
Вытащив трубу, я набрал номер Котова. В нескольких фразах обрисовал ситуацию, выслушал указания и отключив телефон, повернулся к своим.
Семёныч всё ещё держал эту отрубленную лапу, поворачивая её так и эдак, словно загипнотизированный, но когда он повернул её срезом ко мне…
Нет, это не было похоже на живое тело, или, как сейчас принято выражаться, на «условно живое».
Никакой белеющей кости, никаких синих трубочек и бледно-желтых нитей — то есть, сосудов и нервов.
Я вспомнил, как они вываливались из проёма двери, похожие на влажные мешки, или чёрных слизней, и как потом преображались в…
Оборотни тоже так делают.
Пару раз я был свидетелем процесса метаморфозы, и что-то общее тут было. Но очень, очень отдалённое.
— Изучить их хорошенько, — проговорил Семёныч.
— Я знаю, кто нам может помочь, — кивнула Маша. — Только вам это не понравится.
Я тоже знал. И мне это действительно не нравилось. Но кажется, у нас нет другого выхода.
— По уставу мы не имеем права уносить что-либо с места преступления, — всё равно сказал я.
Но таким тоном, который как бы намекал: «убедите меня в обратном». Что Маша и не замедлила сделать.
Она презрительно фыркнула, выставила ногу и сложила руки на груди.
— Мы с тобой уже таскали ему тварей, — напомнила она. — Последнюю — ВЧЕРА.
А я вдруг почуял характерный, острый и солёный запах…
— А ну покажи ногу! — я присел перед ней на корточки, но Маша проворно спрятала одну босую ступню за другую.
— Обойдёсся, — заявила она с непередаваемым апломбом.
— Маша… — я набрал побольше воздуха, готовя политически продуманную, дипломатически обоснованную речь.
— Придётся отрезать, — отстранённо сказал Семёныч. — Мы ведь ничего не знаем о физиологии этих Тварей. Если ты заразишься…
И он выразительно посмотрел на лезвие ассегая.
Глаза у Маши сделались огромными и совершенно неподвижными. В чёрных зрачках отразилась крыша надстройки с торчащими как попало антеннами…
— В Хаме есть бутылка Живой воды, — сказал я.
В глазах вспыхнуло НЕИМОВЕРНОЕ облегчение.
— Я тебя отнесу, — не дожидаясь возражений, я подхватил её на руки.
Маша была лёгкая, как пушинка — в этом ничего не изменилось. Изменилось другое: на её теле появились мягкие места… Не то, чтобы у девушки выросла грудь — до этого было далеко. Но задняя часть, корма так сказать, была уже очень даже ничего. И какими длинными, стройными сделались её ноги…
Тряхнув головой, я сделал шаг к чердачной двери.
— Ремингтон! — вскрикнула Маша, но Семёныч уже протягивал ей ружьё, и она схватила его, как потерянного и вновь обретённого дитятю, и прижала к груди, а потом опустила голову мне на плечо и закрыла глаза.
Как мало ребёнку надо для счастья.
Семёныч за нами не спешил.
Оглянувшись у самой двери, я увидел, что он никуда не шел, а нагнулся, и заглядывает в проём двери надстройки.
И тогда я вернулся — не отпуская Маши, куда ей, с босыми-то ногами, — и тоже наклонился над лючком.
Основной жар уже схлынул, но всё равно оттуда пыхало, как из печки.
Внутри было пусто. Всё что могло, выгорело, пол устилали серые хлопья пепла. Они легонько шевелились, и казалось, что под ними кто-то прячется.
— Как они здесь уместились? — спросил Семёныч. — И вот ещё что…
— Кровь, — сказала у меня над ухом Маша. — Откуда на ступеньках парадного кровь? Я думала, здесь будет просто ГОРА трупов. А ничего нет.
Подспудно, меня эти мысли тоже беспокоили. Но не имея ответа, я не решался сформулировать и сам вопрос.
— Надо с Гоплитом поговорить, — вот и всё, что я смог сказать. Семёныч кивнул, Маша не стала возражать.
И слава Богу.
Я знаю, ОТКУДА они могли взяться — теоретически. Но при Маше ни за что об этом говорить не стану.
Есть предел. И он проходит ровно по тому месту, где начинается вся эта чертовщина.
— Ладно, пошли, — я выпрямился. С двойной тяжестью — ружья и Маши — спина затекла, и казалось, я слышу отчётливый хруст позвонков.
Когда я в последний раз кормился? Не помню. Сегодня? Вчера?..
Сейчас, спустя пять лет такого существования, мне много не надо. Глоток там, дуновение чувств здесь… Я же Владыка. Я сам кого хочешь накормлю.
— Семёныч, не сочти за труд… — подбородком я указал на одну из Тварей, не такую крупную, как другие.
Чудище походило на кровосмесительный плод мифологической Ехидны с дикобразом, иголки покрывали его спину так плотно, что не видно было шкуры. Голова напоминала голову варана или змеи — чешуйчатая, с узкими прорезями глаз.
Оно тоже было чёрным.
Шкипер пожал плечами, а затем вытащил из кармана плаща небольшой пакетик. Развернул, встряхнул в воздухе и набросил на тварь мешок для трупов.
Армейская модель, — отметил я. — Компактный, прочный, влагонепроницаемый. Квадратиш, практиш, гут, как говорят немцы.
Взвалив мешок на плечо, Семёныч потопал за мной — шаги его сделались чуть тяжелее.
Маша обнимала меня за шею.
На какой-то момент, совсем короткий, мне показалось, что в её объятиях скрывается нечто большее, чем утилитарная поддержка.
Но я отринул эту мысль.
Что за бред. Ерунда какая…
— Почему ты босая? — спросил я, чтобы скрыть смущение.
Ещё не хватало. Смущаться перед Машей…
— Потому что приехала на роликах, глупыш.
И всё-таки она меня смущает. Серебряное колечко в тонкой ноздре поблёскивает коварно и соблазнительно, короткая серебристая чёлка открывает широкий чистый лоб…
Нимфетка.
Дьявол её забери.
— ПОЧЕМУ ты вообще за нами увязалась?
— Я почувствовала, что если отпущу тебя одного, то больше никогда не увижу.
Она сказала это так просто, без обычной своей бравады, без наигранной «взрослости».
Я сразу поверил.
Маша — большая мастерица по части вранья. Именно вранья, не лжи. Разница вот в чём: врут из любви к искусству. Просто так, для удовольствия, чтобы было интересней.
Ложь — совсем другое дело. Как правило, ложь преследует личную выгоду.
Маша, как человек совершенно бескорыстный, лгать не умеет абсолютно. Зато враньё у неё выходит на одном дыхании, даже реснички не вздрагивают.
— Кстати: с каких пор у тебя такие длинные густые ресницы?
— Так ты заметил… — она самодовольно улыбнулась.
Поливая тощую девчачью ногу живой водой, я испытывал отцовские чувства.
Под действием эликсира нехорошая рана на ступне сначала порозовела, очистившись от грязи, чёрного мазута и мёртвых кровяных телец, а затем на глазах затянулась.
Полбутылки, как с куста.
— В следующий раз надевай ботинки, — довольно чувствительно хлопнув её по ноге, я поднялся и тщательно завернул пробку.
— В следующий раз не убегай на охоту без меня.
Она ТАК это сказала… Что я вновь присел на корточки и проникновенно заглянул ей в глаза.
— Послушай, малыш… — фырканье было мне наградой. — Мы с тобой — НЕ напарники. У нас разные весовые категории.
— Я завалила Како-демона.
— С помощью домового.
— И я каждую ночь убиваю Тварей.
— Тварей убивает Рамзес.
— А я, значит, просто рядом стою.
Лицо её покраснело. Глаза опасно заблестели, уши сделались багровыми.
Неожиданно мне захотелось протянуть руку и потрепать Машу по коротким волосам. Хорошая стрижка. Ей идёт… Хотя сначала мне не понравилось, я был почти что в шоке. Но без косичек ей и вправду лучше.
Разумеется, ни трепать по волосам, ни как-то ещё выражать свою приязнь я не стал, и чтобы скрыть чувства, повернулся к Семёнычу.
— Ну что, шкипер. Пора познакомить тебя с одним человеком… — Тварь мы сгрузили в багажник, потеснив баулы с боеприпасами. — Но сначала завезём девочку домой. Её мама волнуется.
А вот этого мне говорить не следовало.
Маша вскочила с подножки Хама. Тело её вытянулось в струнку, глаза сузились, губы сжались в ниточку.
— Я стояла на крыше вместе с вами, — выдавила она. — Я ТОЖЕ стреляла в Тварей и убила их не меньше, чем ты.
— Ты права, детка, — я улыбнулся. — Но теперь тебе пора выпить горячего молока и лечь в постельку. Садись на заднее сиденье. Я отвезу тебя к маме.
— Знаешь, что, Сашхен?.. Да пошел ты!
Подбежав к ближайшей лавочке, она выдернула оттуда роликовые коньки, кое-как, путаясь в застёжках, натянула их и рванула вдоль поребрика к проспекту.
— Зря ты так, — Семёныч, как и я, смотрел вслед узкой девичьей фигурке. — Она этого не заслужила.
— Да, — я вздохнул. — Но иногда на меня находит. Хрен знает, почему.
— Потому что дурак ты, Сашхен. И не лечишься.
Семёныч залез в Хам и громко хлопнул дверцей.
Я моргнул.
Ему-то я что сделал?..
Ремингтон остался лежать на поребрике, рядом с колесом Хама. Нагнувшись, я подобрал его, любовно огладил ствол и положил в багажник.
Теперь пора разобраться с Тварью.
На Черниговской было тихо.
Вечер: студенты разошлись, да и преподаватели в это время уже дома. Притормозив, я въехал под арку, что вела внутрь учебного комплекса. Универ занимал целый квартал, здесь были даже конюшни со своей левадой — всё, как в прежние, царские ещё времена…
В лихие девяностые «олигархи» пытались оттяпать кусок немалой площади Императорской ветакадемии, но университету удалось отстоять территорию.
Лаба Чародея была в самом тёмном углу глухого, как колодец, внутреннего двора, рядом с анатомичкой и моргом для животных.
Неприметная подвальная дверь, к ней — лестница в десяток ступеней, на двери — камера. Всё, как у людей.
Держа мешок с Тварью одной рукой, я нажал кнопку звонка. В тот же момент ощутил на себе внимательный взгляд и поёжился.
Видеокамера — это электронное устройство, — в тысячный раз напомнил я себе. — Она не может испытывать эмоций.
И тем не менее: каждый раз, спускаясь в подвал Чародея, я испытывал неприятное чувство.
Я его недолюбливал. Нет, не так: несмотря на то, что я его спас, на то, что с тех пор утекло много воды и он полностью изменился, всё равно испытывал стойкую, неистребимую неприязнь.
Но бизнес есть бизнес, ничего личного.
Ни вывесок, ни каких-либо опознавательных знаков на двери не было. Думаю, никто не знал, что здесь обитает Чародей. Почти никто.
Дверь открылась бесшумно, изнутри резко пахнуло формальдегидом, и мы вошли. Глаза резануло синим светом — Чародей никогда не пренебрегал правилами асептики и гигиены, и вестимо, мы попали как раз на час кварцевания.
— Прикрой глаза,- посоветовал я Семёнычу.
— Да уж не дурак.
После того, как уехала Маша, я остро ощущал охлаждение в наших с ним отношениях. Ума не приложу, почему.
Чародея отыскали в анатомичке.
На мраморном столе с кровостоком было распластано какое-то тело — распоротым брюхом вверх, с отогнутой и пришпиленной с боков брюшной стенкой, с расширителями в грудине…
В учебнике Зоологии был чертеж лягушки в разрезе. То, что лежало у Чародея на столе, очень его напоминало.
Сам он, в клеёнчатом фартуке, в перчатках по локоть, в громадных прозрачных очках и медицинской шапочке, стоял над Тварью с портативной циркулярной пилой.
Я громко кашлянул.
Чародей обернулся, сдвинул свободной от пилы рукой очки и маску, и посмотрел на нас лучистыми голубыми глазами.
— Удачно, что ты зашел, Сашхен, — он широко улыбнулся. — Мне тут подкинули Тварь из Кронштадта.
— А, кайдзю…
Про себя я усмехнулся.
Котов тоже недолюбливает Чародея, в отрочестве — Шамана, чудом выжившего после того, как его подстрелил Аарон Вассертрум. Но всё равно вынужден пользоваться его услугами.
Также, как и я.
— Мне сказали, это ты придумал столь меткое название, — ещё шире улыбнулся Чародей.
В улыбке его было нечто от маньяка, и мне захотелось, чтобы он вновь натянул свою маску.
— Это ещё что, — подал голос Семёныч. — Сдаётся мне, сейчас Сашхен притащил нечто поинтереснее, чем кайдзю.
И только подъезжая к дому, я успокоилась.
Сначала, конечно, хреново было. Слёзы мешали видеть дорогу, и когда я чуть не угодила под машину — во второй раз — я подумала: хватит.
Но сначала… Сначала мне было всё равно. Даже наоборот. Мечтала: вот попаду в аварию, Сашхен тогда попрыгает.
Потом я остановилась… Ну, после того, как получила под коленки бампером Бэхи и прокатилась по её капоту, оставив красивую такую вмятину…
Водитель пытался возбухать, но я ТАК на него посмотрела, что он месяц на девушек смотреть не будет, и детям своим запретит…
Так вот: ЕСЛИ я попаду в аварию, хуже будет в первую очередь мне.
И если я буду продолжать в том же духе, это и будет самым, что ни на есть, доказательством, что я дурочка малолетняя.
Нет уж, спасибо большое. Надо быть взрослой. Надо вести себя так, чтобы никто ничего не заметил. Чтобы Сашхен ничего не заметил.
И я успокоилась.
Солнце клонилось к вечеру, ролики — вжих, вжих по асфальту, машины гудят, а мне хоть бы что.
Вычеркну его из своей жизни, да-да-да. Ему назло.
Дома было пусто.
Повезло: Ави ещё у себя в институте, и объясняться с ней можно не сейчас, а потом. Есть, правда, одно дело, которое откладывать никак нельзя…
Но сначала — в душ.
Вода с меня текла совсем грязная. Коричневые, красные, чёрные потоки убегали в слив, а я включила воду погорячее, и вдруг, неожиданно, разревелась.
Разверзлись, в общем, хляби небесные.
Но лучше сейчас, пока никто не видит.
Зеркало заволокло паром, и когда я протёрла его ладошкой, чуть не заорала: на меня смотрела незнакомая девица с коротким белым ёжиком, с красными глазищами и опухшими от слёз щеками.
Ну не привыкла я ещё к новому луку. И ещё это кольцо в носу… Знаете, как мешает? Но я его ни за что не сниму. Привыкну, не в первый раз. Главное, Сашхена оно бесит, а мне только того и надо.
Стоп. Я же вычеркнула его из жизни. Но всё равно! Раз его бесит — буду носить.
Приодевшись в чистое и глубоко вздохнув, я пошла исполнять то, что должно быть исполнено.
Дверь была плотно закрыта, и как вежливый человек, я постучала.
Тишина.
Ну, не совсем тишина. Я слышала, как он там пыхтит, и когтями по деревянному полу клацает, но открывать не спешит — характер выдерживает.
— Рамзес, миленький, это я.
Знает он прекрасно, что это я. Пыхтеть стал громче.
— А я тебя в салон записала… — нифига я не записывала. Забыла нафиг. — К твоей любимой Наташке. Всё включено: и джакузи с ионизацией, и СПА. Холя и нега когтей…
Когти проклацали к двери, створка отворилась.
— Имей в виду: я тебя ещё не простил.
Пёс протиснулся мимо меня, толкнув мохнатым плечом — специально — и замер вопросительно возле калитки. Настоящий денди: ошейник, поводок — всё при нём.
Ладно, выкручусь как-нибудь. Уговорю Наташку принять нас вне очереди.
Я выпустила пса и мы пошли. Рамзес на меня не смотрел: демонстрировал независимость. Но я-то знаю, что злится он вовсе не на меня. Просто ему не нравится Аннушка. Здесь у них полное взаимопонимание: она тоже терпеть не может собак.
Это от того, что собаки чуют её гнусную внутреннюю сущность, — как-то сказала Антигона.
Не знаю.
Нет, по-своему Антигона права, Аннушка — далеко не подарок, так все про неё говорят, и Алекс и даже Ави…
Но она — единственный человек, который относится ко мне, как к взрослой. Даже совета иногда спрашивает, или помощи — как прошлой ночью.
— Салон в другую сторону, — рыкнул Рамзес, когда я свернула на большую аллею.
— За Генькой зайдём.
Рамзес фыркнул, но возражать не стал. Геньку он одобряет. И как бы он его не одобрял, если Генька его боготворит?
— А салон не закроют? — через пару минут спросил пёс. — Солнце почти зашло.
— Они до восьми работают, — брякнула я, хотя знала, что Рамзес знает, что я знаю: запись идёт до шести, потому что последнего клиента тоже надо помыть, постричь, высушить… А на шесть мы уже однозначно опоздали.
Пёс остановился.
— Ты врёшь, — заявил он. — Я же чую: ни к какой Наташке ты меня не записывала. Зачем?
Я тяжело вздохнула.
— Рамзес, — сказала я. — Ты мой самый большой друг.
И внезапно я поняла: а ведь так и есть. Мама дорогая, и как я раньше этого не понимала? Вернее, понимала, но мысль так и остаётся неосознанной, пока её вслух не скажешь, верно я говорю?.
Вот я пришла к Рамзесу, и наплела ему с три короба, и он прекрасно это знает, собаки ведь чуют враньё, для них это как нашатырный спирт понюхать… И всё равно со мной пошел. Потому что понимает: он мне нужен.
— Ты мой самый большой и верный друг, — повторила я. — А я всё равно тебе наврала. Прости меня, честно-честно. Я больше не буду.
— Будешь, — рыкнул пёс и уселся рядом с лавочкой, как бы приглашая: садись, поболтаем.
А мне и вправду надо было присесть: сама не заметила, что глаза опять на мокром месте и коленки дрожат.
— Я стараюсь. Нет, честно, — плюхнувшись на лавочку, я зарылась пальцами в тёплую шерсть на его загривке. — Но почему-то у меня не получается.
Нос сам по себе шмыгнул, и я отвернулась.
Проклятый нос.
— Просто у тебя возраст такой, — фыркнул Рамзес. — Всё просто ужасно и будет ещё хуже. Но ты потерпи: скоро всё наладится.
— Когда? — я опять шмыгнула.
— Скоро. Когда подрастёшь.
— И ты туда же, — плакать расхотелось. Захотелось кого-нибудь убить. — Только и слышу от всех: когда подрастёшь, когда подрастёшь… Сашхен вот тоже…
И я заткнулась.
Рамзес, не отрываясь, смотрел мне в глаза. Его собственные глаза, карие, с красноватыми отвисшими веками, выражали доброту и сочувствие.
— Давай, — предложил он. — Колись. Расскажи дяде Рамзесу, как поохотилась на тварей.
Я моргнула.
— Я же в душ сходила. И переоделась…
— А я об чём, — он демонстративно почесал ухо задней лапой. — Думаешь, я из прихоти в салон хочу? Вторые сутки воняю, как Тварь подзаборная. Хоть нос затыкай.
— Рамзик, миленький, прости меня…
— Проехали. Я бы и сам сходил, но ты же знаешь…
— Да уж, — я невольно хихикнула. — Если ты в салон один заявишься, да ещё и скажешь: я к Наталье, по записи… Всех там Кондрашка хватит.
Рамзес тоже засмеялся. Но тут же опомнился, и строго заметил:
— Кондратия не трогай. Очень работящий парень, грех жаловаться. Ладно, рассказывай.
Я глубоко вздохнула, и… Ну да. Рамзесу можно. Уж он-то точно не проболтается.
Когда я дошла до чувств, которые испытывала, пока Сашхен нёс меня на руках… На всю жизнь это запомню, честно-честно.
Пёс довольно фыркнул.
— А мы с Терентием как раз ставки делали: когда ты ему признаешься.
Уши запылали мгновенно, и вот сейчас я пожалела, что осталась без косичек: с такой стрижкой уши мои светились, как светофор.
— И давно вы знаете?
— С тех пор, как ты по нему сохнешь.
— Ой блин.
— Феромоны.
И тут до мена дошло…
— Значит, Сашхен тоже знает? — я что хочу сказать: у Владыки стригоев нюх не хуже, чем у Рамзеса.
О-ё-ёй.
— Куда ему, — фыркнул пёс. — Наш Сашхен настолько поглощен другими делами, что на тебя и…
— Ну давай. Договаривай, — голос у меня дрогнул. — На меня и не смотрит, — пёс страдальчески поднял белые брови.
Посидели молча, наблюдая, как в стёклах многоэтажек на той стороне улицы отражается заходящее солнце.
— А знаешь что, — сказала я минут через пять, поднимаясь с лавочки. — В жопу его, этого Сашхена. У нас с тобой своя жизнь, ага? Пойдём лучше к Геньке, он тебе обрадуется. А когда вернёмся, я вымою тебя сама, в домашней ванне.
— Ави опять ругаться будет, — пёс поднял тяжелый зад и вильнул хвостом. — Шерсть, мол, сток забила…
Но было видно, что мысль ему нравится.
— У меня французский шампунь есть, — пообещала я. — Аннушка подарила. Для защиты от желтизны платиновых волос. Сиренью пахнет.
— Сирень — это хорошо, фыркнул пёс и мы пошли дальше.
Положив руку на холку Рамзеса, я счастливо вздохнула.
Жизнь прекрасна и удивительна.
А Сашхен? Да ну его в… Ну, вы поняли.
Генька нам обрадовался.
Спросил конечно, почему я вчера не пришла, и почему сегодня школу прогуляла, но я сказала, что приехала крёстная из Лондона, и мы с ней по магазинам ходили. А что?.. Практически правда.
О новой моей стрижке Генька ничего не сказал. Но заметил, это точно: когда он на меня смотрел, глаза у него делались аж квадратные.
Ну, а колечко в носу он уже видел: я так в школу приходила.
— Так им и надо, — сказал он тогда. Кому и что надо, я уточнять не стала. Ясен перец, Жанке с Юлькой из класса. Как увидели — совсем квёлые сделались. Им, отличницам, это как серебряный кол в печень.
Погуляли мы здорово: недалеко от Генькиного дома была такая собачья площадка: там и горки, и стенки, и бревно, по которому бегать можно… Бегали, правда, мы с Генькой — Рамзес чётко дал понять, что ни на какое бревно он не полезет, слишком стар он для этого дерьма. И пошел валяться на травке.
Но мы оторвались по полной: я сделала Геньку два из трёх. В смысле, обогнала на полосе препятствий.
К нам даже парень подошел, он служебную овчарку выгуливал. И поинтересовался: не хотим ли мы с Генькой в секцию юных пограничников. Ну и Рамзес конечно, как же без него?
Мы вежливо отказались.
Рамзес своё отслужил: кто в армии был, тот в цирке не смеётся. Мне Тварей ночных хватает. А Генька так вообще ботаник, он больше компьютерные стрелялки любит.
Возвращались домой в темноте. Генька порывался меня проводить, но я сказала, что меня уже провожает Рамзес, и он успокоился.
А потом это и случилось…
Шли мы мимо одной подворотни, мы мимо неё сто раз ходили, это соседний с Генькиным дом, и тут я почуяла…
Ну да. Тварь.
Мы с Рамзесом переглянулись, а потом одновременно посмотрели на Геньку. План был очевиден: проводить его, как ни в чём ни бывало, до дому, а потом вернуться, и…
Блин. А с чем вернуться-то? Я ж не на охоту, я гулять шла. С собаченькой и лучшим другом.
— Ни дерьма, ни ложки, — рыкнул Рамзес. И был совершенно прав.
— А? — встрепенулся Генька. — Ты что-то сказала?
— Пошли быстрей, — я ускорила шаг. — Бабушка волноваться будет.
— Нет, ты подожди… — я закатила глаза. Знаю этот тон: теперь он ни жизни не отступит. — Кажется, там что-то есть. Что-то… — Он поморщился, как от лекарства. — Что-то плохое. Страшное.
Я моргнула.
— Ничего там нет. Показалось тебе.
И тут из глубины двора донёсся крик…
Горло перехватило. Я глянула на Рамзеса: что делать?
Но светлый хвост лишь мелькнул, и пропал в тёмной подворотне, и я бросилась за ним.
Через секунду остановилась и посмотрела на Геньку.
— А ты куда?
— Как куда?.. — он вылупился своими зелёными глазищами. — Там же кричали.
Там Тварь. И судя по крику, она до кого-то добралась…
Но ведь Генька! Но ведь Тварь…
А, ладно, некогда щас разбираться.
И я сорвалась с места. Генька за мной.
Я чувствовала: Тварь где-то рядом.
Из глубины души поднялось возмущение: оборзели вконец. Уже и по подвалам не тихарятся, внаглую рыщут!
Оказалось, всё просто: в глухой, запущенный двор выходили двери чёрных лестниц. Они были заколочены, досками крест-накрест.
Напротив — гаражи.
С десяток ржавых ворот глядело на пустырь, в заросший бурьяном двор. Машин в них давно никто не держал — трава росла повсюду, никаких следов шин.
Тварь была там.
Рамзес уже стоял передними лапами на одной из створок, издавая утробный инфразвуковой рык.
Неожиданно дверь подалась, её толкнули изнутри, и прямо на нас, издавая тот самый истошный крик, рванул кто-то с синей мордой, прямо на четвереньках.
Сунув руку под куртку, я рванула из кобуры Бараша… Я ж не дурочка, совсем без оружия на улицу выходить, Бараш всегда со мной. У меня и кобура специальная, на эластичных ремнях…
Палец уже лежал на спусковом крючке, но я вовремя остановилась.
Это был алкаш. Он так и припустил через двор, на четырёх мослах, и исчез где-то за бурьяном.
— Фух, — глаза Геньки, как приклеенные, следили за Барашем в моей руке. — Кажись, пронесло. Это просто пьяница. Назюзюкался до зелёных белочек, и давай орать.
Но я не спешила убирать пистолет. Там, в гараже, всё ещё была Тварь. Я её чувствовала, Рамзес её чувствовал… И Генька её чувствовал: он всё время косился в темноту, потом нервно сглатывал.
Просто Генька ещё не знал, что именно чувствует. И потому не боялся.
— Геня, — сказала я, вставая так, чтобы видеть и пса, и вход в гараж и пацана рядом с собой. — Генечка… А не пошел бы ты домой, а? Бабушка ждёт, пирожков, поди, напекла… — Я чувствовала, что порю чушь. Щас она начнёт визжать и вырываться… — Это просто пьяница, ты же сам видел. Так что ты иди, а мы тут…
— Фиг тебе.
— А?.. — я боялась даже посмотреть на него, Тварь могла прыгнуть в любой момент.
Умница Рамзес встал с другой стороны — чтобы её перехватить, если что.
— Я же чувствую, — сказал Генька. — Там, в гараже, ЧТО-ТО. И ты, Машунья, знаешь, ЧТО. И готова его УБИТЬ.
Блинский ёж. Ну что теперь делать?..
— Если ты сейчас уйдёшь, я потом всё тебе расскажу. Стопроцентов.
— Врёшь. Не расскажешь. Лапши навешаешь, я тебя знаю.
Блин. Блин, не время щас торговаться!
— Ладно, стой здесь, — сказала я. — И не вздумай сунуться за нами, понял? — Я позволила себе бросить на Геньку ОДИН внушительный взгляд.
— С фига ли?
— У тебя нет оружия. И ты не знаешь, что делать.
Это его срезало.
Главное, говорить уверенно, и всё будет норм.
— Ладно. Я подожду.
— Чудненько. Пошли, Рамзес.
В груди тикала бомба. Я всё время думала: почему Тварь не выходит? Ведь алкаш сбежал, она должна броситься за ним… Но почему-то не бросается.
— Стой.
Это Генька сказал.
— Чего ещё?
— Фонарик возьми.
— Спасибо.
Я видела в темноте. И Рамзес видел. Но фонарик всё равно был полезен. Как учил Алекс, я взяла Бараша в левую руку, крепко обхватив её правой. Фонарик зажала в зубах, направив его в ту же сторону, куда смотрел прицел.
Твари света не выносят. Фонарик её ослепит, это даст нам с Рамзесом пару лишних секунд.
Я вошла первой, сразу встала к стене, давая место Рамзесу, прикрывая его, круглое пятно света металось по замусоренному полу, по ржавому запорожцу, он стоял на кирпичах, без колёс, потом упёрся в дальнюю стенку, которая вся была в потёках крови, как в ужастике, а под стеной…
Вот почему она не побежала за алкашом.
Тот был не один — стоило догадаться. Они забрались сюда, чтобы без помех раздавить поллитру, а тут — она. Тварь. Устроила себе лёжку: темно, тихо и мухи не кусают.
Когда круглый пятак света выхватил её из тьмы, Тварь подняла голову и посмотрела на меня.
Из пасти её капала тягучая кровавая слюна, она только что вырвала второму алкашу горло, пустьземляемубудетпухом.
Мордой она походила на гиену, только ростом с тот самый запорожец, от света она потеряла ориентацию, и тогда я присела на корточки и принялась стрелять.
Пистолет я держала крепко, и отдачи почти не чувствовала, просто после каждого выстрела кто-то толкал меня в руку, приподнимая её вверх, но я возвращала прицел на место и стреляла в эту мерзкую слюнявую харю, и я точно попала — у неё словно разверзся третий глаз промеж ушей, но Тварь почему-то не падала, её просто вжимало в заднюю стенку, и лапы дёргались судорожно, когтя неподвижное тело, а хвост дёргался и хлестал по бокам…
Как только прозвучал шестой выстрел, Рамзес прыгнул.
Могучие лапы толкнули Тварь в бок, челюсти сомкнулись на шее и перекусили её пополам. Хруст, который я услышала, был самым мерзким, и одновременно самым приятным звуком на свете.
— Охренеть не встать!
Генька стоял рядом и глазел на Тварь.
— ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ? — заорала я так, что он аж присел.
Тварь может быть ещё жива.
Обычному человеку нельзя находиться рядом: даже раненная, она начнёт сосать из него энергию. ОСОБЕННО раненная — в попытке восстановиться.
— Я хотел помочь…
Фонарик я давно выплюнула, и теперь он валялся на полу, и по закону подлости, луч его упирался в тело алкаша и упавшей на него Твари…
Рамзес отошел в сторону, но стоял поблизости на случай, если Тварь дёрнется.
Подойдя к Геньке, я с силой толкнула его в грудь.
— Убирайся! Тебе здесь не место! А ну пошел вон!..
Я ТАК ИСПУГАЛАСЬ.
Не за себя. За Геньку.
Он увидел свою первую Тварь, и теперь его будут мучать кошмары.
Меня мучали.
Когда я увидела СВОЮ первую Тварь — на чердаке заброшки, куда я забралась с чисто исследовательскими целями, честно-честно… Я не спала неделю. Хорошо, писаться в кровать не начала.
Кошмары прошли после того, как я её убила.
Стащила у Сашхена связку колов, канистру со святой водой — ею бесперебойно снабжал Прохор, святая вода у него — крепче серной кислоты, правда-правда.
Хорошая Тварь — мёртвая Тварь, так я считаю. Никогда не могу успокоиться, пока не увижу, как её размазывает тонким слоем…
От моих воплей Генька совсем растерялся. Зрачки у него были огромные, как колодцы, совсем без радужки, он открывал и закрывал рот, словно хотел что-то сказать, и никак не мог: заикание напало.
Выручил Рамзес.
Вразвалочку подошел к Геньке, осторожно, наклонив голову, подтолкнул к выходу и парень подчинился. Опустил руку, зарылся пальцами в тёплую собачью шерсть… Всегда помогает. По себе знаю.
Когда они вышли, я устало опустилась на корточки и прижала руки к лицу. Щеку обдало холодом: я и забыла, что держу пистолет.
Как же я за него испугалась… Ну почему он не послушал меня, не остался за дверью, не пошел домой?
И тут я похолодела. Брякнулась на попу и раззявила варежку.
Так вот что он делал.
Сашхен пытался меня ЗАЩИТИТЬ.
Когда он орал на меня, как потерпевший, когда грубил и не хотел брать с собой на охоту… Он за меня БОЯЛСЯ.
Это был настоящий инсайт.
Если Сашхен всякий раз испытывает те же чувства, которые испытала сейчас Я…
А Генька? Ему-то каково, а?
Увидеть самый страшный ужас в своей жизни, а потом на тебя ещё и орут, словно ты в этом и виноват…
Собрав себя в кучку, я поднялась на ноги и бросилась к двери в гараж. Остановилась, посветила на тварь… Сдохла, точняк. Рамзес бы ни за что не ушел с поста, будь она жива.
Да и я больше ничего «такого» не чувствовала. Эманации боли, страдания, тьмы и беспросветности постепенно рассеивались, уходили в землю.
Достав телефон, я отстучала сообщение полковнику Котову. Адрес, количество трупов — включая Тварь. И количество охотников: двое. Я и Рамзес.
О Геньке я решила пока не говорить. Знаю я их: затащат к себе в контору и промоют мозги… Он потом неделю цветные мультики наяву смотреть будет.
Думаете, лучше пускай мультики смотрит, чем в кровать писается? А вот и нет. Каждый человек имеет право знать, что он видел. А писаться или нет — от него самого зависит.
Домой шли молча.
Генька был тихий, ни о чём не спрашивал, и когда дошли до его парадного, потрепал по ушам Рамзеса, и не бросив на меня ни единого взгляда, ушел.
А перед нашей калиткой меня ждал Сашхен.
— Акция устрашения, — сказал Алекс.
— Ты знаешь, кто автор? — полковник Котов подобрался — как охотничий пёс, почуявший добычу.
— Это нам и предстоит выяснить, — пожал плечами шеф.
— Подожди, Сергеич, давай уточним, — Котов отхлебнул обжигающего чёрного чая из исполинских размеров кружки. — Город наводнили Твари. Гораздо больше и сильнее обычных умертвий — одни кайдзю чего стоят, — полковник бросил взгляд на нас с Семёнычем, и мы синхронно кивнули.
— А ещё они пьют энергию из людей, — добавил я.
— Как стригои, — добавил отец Прохор.
— Ни один стригой не может выпить человека НАСТОЛЬКО быстро и качественно, как это делают Твари, — вставил свои пять копеек Чародей.
Все посмотрели на него.
Не скажу, что мы были рады его присутствию в клубе. Впрочем, как и он сам.
Но выбор стоял простой: либо тащить всю честную компанию к нему в анатомичку — и нюхать там формалин. Либо устроить общую сходку в «Покойся с Миром», с водкой и закусью.
Словно бы намеренно собираясь испортить аппетит, Чародей притащил в клуб ту самую отрубленную лапу…
Да, я прекрасно помню, что гипотеза искусственного происхождения Тварей возникла ещё на крыше, где мы вели бой с новыми, совершенно непохожими ни на что, Тварями. Но я всё равно сомневался. Просто никак не мог привыкнуть, что Тварей можно просто сделать.
Как роботов на конвейере.
Эта версия пугала до фиолетовых ёжиков: я с содроганием представлял, что будет, если кто-то наладит БЕСПЕРЕБОЙНУЮ поставку Тварей.
— Надо предупредить охотников, — высказался Котов.
— Уже сделано, — кивнул Алекс. — Диспетчер в курсе, а значит, в курсе и остальные.
— Я не допущу, чтобы ребята несли потери… — не унимался полковник.
— Я предупредил, что лучше всего их берёт обыкновенное железо, — перебил я. — Диспетчер уже наладил раздачу личному составу мачете на длинных ручках.
— Ладно, какое-то время мы продержимся, — кивнул Котов. — Но что будет, если их станет больше?
— Их ОБЯЗАТЕЛЬНО станет больше, — с деланным равнодушием ответил шеф. — В самое ближайшее время.
— Он привязывает Тварей к определённому месту с помощью крови, — задумчиво проговорил святой отрок. — Как на вашей крыше, например.
— Обычные Твари никогда не появляются днём, — напомнил я. — Они боятся солнца, и даже ночью предпочитают тёмные подвалы и чердаки.
— С помощью крови он и ломает их базовые инстинкты, — возразил отец Прохор. — Но её должно быть столько, чтобы Твари не удержались. И полезли даже на солнце.
Я вспомнил крышу и лестницу той многоэтажки. Она была залита кровью вся — словно дорога, по которой Твари должны были спуститься вниз и выйти на улицы.
— Подождите, — остановил рассуждения Семёныч. — Если мы согласились с тем, что Твари имеют искусственное происхождение, какие, к свиням собачьим, инстинкты?
— Назовите это Программой, — пожал плечами Чародей. — Суть от этого не изменится.
— Гомункулус, — неожиданно сказал Гоплит.
До сих пор он сидел молча, попивая своё горячее молоко, и я о нём забыл. И не я один, судя по реакции остальных.
Алекс, Котов, Чародей, даже отец Прохор — все обернулись к старому ящеру так, словно впервые его увидели.
А может, так и было. Может, он воспользовался умением исчезать с «радаров»…
— Поясните, милейший, что вы имеете в виду, — попросил Алекс.
Шеф зол, как чёрт, — подумал я. — И поэтому становится чересчур ироничен — что не может не ранить других.
Нельзя на него обижаться.
Мы все злы. Злы, растеряны и напуганы — потому что впервые в жизни не знаем, что делать.
Я вспомнил, как всё было просто… да хоть лет пять-шесть назад, когда мы с шефом только познакомились, и ловили колдуна-некроманта. Я тогда был совсем ещё зелёный лопух, и только ушами хлопал — поэтому Лавей и смог меня подловить.
Но зато рядом были Алекс, отец Прохор и Гиллель — которые уже прошли огонь и воду и железную мясорубку, и действовали непогрешимо в любых обстоятельствах.
— Хомункулюс, с латыни — «человечек», — Пояснил свою мысль Гоплит. — Преформисты и алхимики прошлых лет вовсю промышляли созданием слуг и помощников, бесконечно преданных только им. Как это там… — подняв глаза к потолку, он прикусил губу. — «Возьми: семя человека, помести в золотой сосуд и держи на солнце семь дней. Получившуюся субстанцию перелей в стеклянный сосуд и помести в атанор, на малый огонь. И оставь на сорок дней. Когда увидишь, что содержимое сосуда начало двигаться, но остаётся прозрачным, начинай питать его своей кровью, но делай это с оглядкой и благоразумием, чтобы не привить гомункулу тяги к убийству. По истечении сорока седмиц ты увидишь настоящего живого ребёнка, имеющего все члены, как если бы его родила женщина. Он будет служить тебе, потому ты — его родитель, и слушаться тебя во всём… — Гоплит открыл глаза и оглядел честное собрание. — Сефер-Ха-Бахир, том четвёртый, рецепты "Великого делания».
— А если взять семя не ребёнка, а например… вервольфа, — негромко сказал Алекс. — И питать его не с «оглядкой и благоразумием», а так, чтобы он захлебнулся…
— Современные автоклавы способны вместить очень много «сосудов», — кивнул Гоплит. — Я об этом догадывался, — добавил старый ящер. — Поэтому и назвал Первородным Злом. Ибо создание живого существа не Божьим промыслом, а мыслью человеческой — это и есть истинное Зло.
— Не зря святые отцы борются с евгеникой, как порождением этого самого Зла, — заметил Алекс.
— Я вас услышал, — заявил полковник Котов. — Гомункулусы — суть искусственно созданные существа. Но только вот… Ктулху, — он скептически поглядел на Гоплита. — По-вашему, он тоже вылез из пробирки?
Старички задумчиво переглянулись.
— Это может быть простым совпадением, — предположил я.
— Вскрытие кайдзю дало аналогичный результат, — Чародей кивнул на лапу — в качестве вещдока та лежала на столе, плотно замотанная в пищевую плёнку.
— В голове не укладывается, — вскочив, Алекс стремительно прошелся по залу. — Кому понадобилось выращивать столь гигантскую Тварь? ЗАЧЕМ?
— Вот когда мы поймём, ЗАЧЕМ, — Котов тоже поднялся, застёгивая китель. — Тогда и узнаем, КТО.
— Шерше лё фам, — заметил Гоплит.
А я сразу подумал про Анну. Ведь она сбежала! А если не чувствуешь за собой вины — сбегать не приходится, да ещё таким подлым способом.
Она опоила Мириам. Подсыпала ей в воду сильнодействующее снотворное… Знала, что напрямую, в противостоянии, с ней не справится — были уже прецеденты. И просто отравила.
Дёшево и сердито.
Скрыла под действием чар невидимости, надела её личину и сбежала. И никто не почуял подмены… Вот разве что лорд Бэкон. Но он никому ничего не сказал — да ему бы и в голову не пришло раскрывать планы доченьки перед нами. Возможно, они вообще были заодно.
Мириам обнаружила Амальтея — споткнувшись об неё и разгрохав целый поднос со стаканами… Девушка мирно посапывала на полу, подложив под щеку ладошку.
Алекс был в ярости — как и я. Но поделать мы ничего не могли, Анны и след простыл. Впрочем, была у меня одна мысль. Надо будет попробовать. Если она захочет со мной разговаривать.
— И всё равно не могу представить себе автоклава, в котором можно вырастить Ктулху, — сказал Алекс, усаживаясь обратно на своё место за столом.
Котов ушел. Приближался вечер и он хотел лично проследить за подготовкой группы быстрого реагирования: шеф пророчил весёлую ночку.
— В старые времена находились умельцы, способные и не на такое, — откликнулся отец Прохор. — Левиафан, например.
— Лернейская гидра? — подкинул я. — Змей Горыныч? Кинг-Конг?
— Мантикоры, грифоны, химеры… — кивнул Гоплит. — По большому счёту, мы, двусущие — результат этих древних экспериментов.
— Претерпевший свою эволюцию, — кивнул чудо-отрок.
— Скорее, искусственный отбор, — мягко поправил Гоплит.
Забавно, — подумал я. — Святой отец настаивает на научной теории эволюции, а древний ящер ратует за технический прогресс…
— То есть, Ктулху — это всё-таки порождение древних магов, — шеф вернул разговор в продуктивное русло. — Потому что я, лично, не могу представить: кому бы он мог понадобиться в наши дни…
— Да, после расщепления атома и расшифровки генома, все эти древние магические войны выглядят, как…
— Репетиция блокбастера, — озвучил я свою давнюю мысль. — Я не говорю, что так и есть, — добавил я, когда старички воззрились на меня. — Просто…
— Погоди, мон шер, дай подумать, — в доказательство своих слов, шеф извлёк из футляра исполинскую сигару, раскурил и окутался густыми клубами дыма.
Запахло вересковыми пустошами.
— Устами младенца… — тихо прошелестел Гоплит. Я посмотрел на него с неодобрением.
Тоже мне. Нашли младенца. Хотя… С высоты его возраста, отстоящего от моего на неизмеримо большее количество лет, чем успел прожить я, все мы выглядим младенцами.
Хорошо, что я это понимаю. И не веду себя, как некоторые.
Эх, Маша…
— Ладно, — нарушил тишину шеф. — Скажу то, что вы не решаетесь сказать, — он торжественно оглядел присутствующих. «Хочу сообщить вам, господа, пренеприятное известие: к нам едет ревизор»… — У нас появился новый Сказочник.
Отреагировал на известие только я — удивившись. Остальные так и остались сидеть, и только помрачнели ещё больше.
Неожиданно, в поисках поддержки я посмотрел на Чародея: «Ты что-нибудь понимаешь?»
— Красная Шапочка, — пояснил тот. — Дикие лебеди.
Я порылся в памяти.
— Это там, где принцесса спасает братьев, которых злой колдун… О. Я, кажется, понял.
— Время от времени появляется на Земле сумасшедший… — начал Гоплит.
— Или Мечтатель, — перебил его Семёныч.
— Сумасшедший мечтатель, — кивнул старый ящер. — Который, обладая талантом и соответствующими ресурсами, воплощает в жизнь мифы.
— И сказки, — добавил Алекс. — Помните?.. Царь Салтан.
— Так это не вымысел? — я оживился. — И белка, и тридцать три богатыря, и Царевна-Лебедь?..
— Сильная была магичка, — со знанием дела кивнул отец Прохор. — Но что не сделаешь ради любви?
— То есть… — я не верил ушам.
— Натурально, — подтвердил Алекс. — Уникальный случай: влюбилась в обычного человека, но с неуёмной фантазией. И вот, поселились они на острове…
— Дела давно минувших дней, — ядовито процитировал Семёныч. — Преданья старины глубокой, — и покосился на шефа.
— Не надо на меня так смотреть, — обиделся тот. — За что купил, за то и продал. От себя ничего не добавил. Почти.
Я встал и пошел на улицу.
Вдруг испытал настоятельную потребность побыть в одиночестве.
Нет, я к ним уже привык. И даже почти не вздрагиваю, когда старички вот так, за рюмочкой портвейна, предаются воспоминаниям.
Но иногда способность моего разума перерабатывать информацию даёт сбой, и ему требуется перезагрузка.
Выйдя на парковку, я закурил, прислонился спиной к миникуперу Анны и стал смотреть в небо.
Вечернее небо в Петербурге имеет непередаваемый оттенок. Зимой оно чёрно-лиловое, как погребальный саван.
Летом — почти белое, так что и звёзд не видно. Осенью — бархатное, цвета свежесваренного пива…
Сегодня небо отражало все оттенки копчёной лососины — от нежно-розового до синюшно-желтого.
Дурной знак. Быть большой беде.
Я сам удивился: откуда взялась такая мысль?.. Обычно я не склонен к излишним рефлексиям, но сейчас что-то накатило.
Как вспомню эти вываливающиеся мешки, чёрно-влажные, сырые, и как они на ходу превращаются в Тварей…
Интересно, из какой сказки был почерпнут сей образ?
Лично я с такой незнаком.
А жаль. Зная, чем вдохновлялся Сказочник, можно экстраполировать его мотивы…
Дверь клуба мелодично звякнула, и на парковку выкатился Чародей. Потоптался на месте, но затем сунул отрубленную лапу подмышку и пошел ко мне.
Я молча протянул ему сигарету, но Чародей отказался. Достал портсигар — серебряный, надо заметить, — и закурил толстую самокрутку.
Над парковкой поплыл яркий терпкий аромат.
Прикрыв глаза, на мгновение я оказался в Идлибе, перед самым наступлением. Той ночью стоял точно такой же запах.
Я усмехнулся.
Казалось бы, события последний лет должны полностью вытеснить из памяти те, давно минувшие дела.
А вот поди ж ты.
— У нас в гетто, — сказал Чародей осипшим от горячего дыма голосом. — Была страшная сказка. О Големе. О том, как он по ночам ходит по улицам и ловит непослушных детишек. Её рассказывал Аарон Вассертрум.
— Но ты же знаешь, что это неправда, — заметил я. — Голем вовсе не ловил детей. Големом управляли раввины. По их указке он отлавливал преступников и негодяев.
— Знаю, — кивнул парень. — Но знаю и другое: с точки зрения закона мы, беспризорники, были преступниками. И Голем мог прийти за каждым из нас.
— Голема больше нет, — неуверенно сказал я. — Раввины надёжно похоронили тайну Волшебных Слов.
Чародей посмотрел на меня долгим непроницаемым взглядом.
— Ты правда в это веришь? — спросил он.
И пошел прочь, распространяя вокруг терпкий дым.
Заметут его в кутузку, — отстранённо подумал я.
Но эту мысль перебила другая: интересно, почему Алекс, умерев для общества, взял себе именно это имя?..
Анна что-то знает, — думал я, поднимаясь в свою комнату, вынимая из сейфа Ремингтон, склянку с оружейным маслом, ветошь, шомполы — всё, что нужно.
Стандартная процедура. ЕУ и ТО — как говорили одни известные писатели…
Разложив на столе вафельное полотенце, я разобрал ружьё и приступил к чистке.
Надо поразмыслить хорошенько. А ничего лучше для этого не придумаешь: руки заняты, голова свободна.
Движения доведены до автоматизма, я проделывал их сотни раз, и от мыслей совсем не отвлекают.
Как всегда, помогло.
Надо разговорить Машу — эта мысль уже посещала меня сегодня вечером, но тогда я думал о другом. А вот теперь… Выходит, только она может пролить свет истины на планы леди Анны.
Где-то они были сегодня ночью, но точно не в загородном отеле: ложь я чувствую так же хорошо, как и запах марихуаны.
Собрав Ремингтон и сунув его обратно в чехол, я решительно пошел вниз. Самое время: Маша должна быть уже дома.
Дома чертовки не было. Как не было на своём посту и Рамзеса, один лишь Терентий неслышной тенью пролетел над головой, легонько задев мою макушку.
Любопытный момент: ДРУГИХ летучих мышей над участком Авроры Францевны не летало. Никогда.
Словно самолёты, которым нет хода на вражескую территорию, облетали они владения Терентия стороной.
То, что Рамзеса нет на месте, внушало успокоение: Маша не одна. Но и тревожило — ведь вместе они могут отправиться на охоту…
Неуверенно топчась перед калиткой, я раздумывал, что делать дальше: уж очень не хотелось оставлять недосказанности на завтра. Что сулит предстоящая ночь — один Господь ведает.
Алекс пророчит очередную эпическую битву всех времён и народов, Котов поставил «под ружьё» весь личный состав и объявил готовность номер один.
С одной стороны, может, мы опять на воду дуем. С другой — не хотелось, чтобы нас застали врасплох, как это было прошлой ночью.
А, вот и Маша.
Угловатый подросток в сопровождении громадной собаки.
Увидев меня, она на мгновение остановилась. Затем задрала нос и зашагала к калитке.
Я приготовил примирительную улыбку, но когда они подошли ближе…
— Вы что, опять охотились на Тварей? — вопрос вылетел прежде, чем я успел подумать.
От Маши пахло порохом — стреляла из… чего? Обрез-то я отобрал. Судя по запаху, всё-таки не обрез. Пистолет. Небольшой.
— Мы не охотились, — рыкнул Рамзес. — Просто попали под обстоятельства.
— Это случайно вышло, — добавила Маша. — Мы шли, а она там… В гаражах. Я уже позвонила дяде Яше, он в курсе.
— Что вы делали в гаражах? — Ну не хотел я учинять ТАКОЙ допрос. Это случайно вышло.
— Мы гуляли с Генькой, а потом, когда шли домой…
— Герман тоже был с вами?
Маша вздохнула.
— Сашхен, но сколько тебя учить… Или «тоже» или «с вами»… А то у тебя одна тавтология получается.
— Не увиливай.
— Гражданский видел Тварь, — рыкнул Рамзес. — Мы ничего не могли сделать.
— Ладно, — я кивнул, поправил ремень сумки с ружьём… — И как он?
Маша пожала одним плечом — есть за ней такая привычка. Когда не хочет ничего сочинять, но и правду говорить тоже не хочет.
— Котов знает о гражданском? — спросил я.
— Нет.
— Плохо.
— Он что-то почуял, Сашхен, — сказала она. — Мы шли мимо подворотни, и он первым почуял, что оттуда что-то исходит.
Я посмотрел на пса.
— Это правда, или вам просто ХОЧЕТСЯ, чтобы так было?
В первом случае, Геньку проверят на способности медиума, и буде таковые имеются, будут учить. Во втором — просто сотрут память. Меньше знаешь — крепче спишь.
— Правда, — рыкнул Рамзес. Словно гусеницы лязгнули.
Вот это поворот… А впрочем, не зря Маша с ним дружит. Есть в пацане что-то эдакое. Несгибаемое.
Ладно, всё потом. Сейчас мне важно узнать другое.
— Маша, у меня к тебе есть парочка вопросов…
— Кто б сомневался.
— Не перебивай, пожалуйста.
— Вообще-то я Рамзеса должна выкупать. Я ему обещала.
— Твари, — коротко пояснил пёс.
Я кивнул.
Пса я прекрасно понимаю: с его нюхом, носить на себе запах Тварей… Да и вообще: давненько мы с Машей ничем не занимались вместе.
А ещё это может её разговорить.
Я сволочь? Да.
Но как сказал бы Гоплит: карпе дием.
— Ладно. Я тебе помогу.
У неё так загорелись глаза…
— Нет, честно?
— А ещё я принёс тебе подарок, — сняв с плеча Ремингтон, я передал его Маше. — Держи. Мне кажется, ты ему нравишься.
Увидев Сашхена у калитки, я чуть не сбежала.
Закон подлости: как только вычеркнешь человека из своей жизни, он к тебе тут же лезет: на тебе, Маша, на тарелочку.
Остановило вот что: на плече у Сашхена висела сумка. Спортивная такая, типа для клюшек. Или другой такой же фигни.
Но в ней был Ремингтон — уж я-то знаю.
А если он пришел с оружием, значит, что-то будет. И я это что-то ни за что не пропущу.
На вид Сашхен был страннее некуда. Словно пришибленный. Я уже хотела спросить его про кровь, но потом вспомнила: как же бесит, когда всё время спрашивают: — ты позавтракала, Маша?
Будто непонятно: бывают дела поважнее, чем завтрак.
Но потом, когда он сказал про вопросы… У меня всё упало. Значит, он не затем пришел, чтобы меня куда-то позвать. Про Аннушку хочет вызнать, к гадалке не ходи. Как же я этого не люблю.
Аннушка доверила мне Тайну. И хотя я сама угрожала, что всё расскажу Сашхену, на самом деле не собиралась её сдавать.
Разболтаешь один раз — и всё. Хана доверию. И вообще: мне даже нравилось, что я знаю нечто такое, что не знает он.
Мы, женщины, ВСЕГДА должны знать больше, — сказала Аннушка. — Иначе нам не выжить.
А потом он предложил помочь купать Рамзеса.
Нет, честно, я чуть с ума не сошла. Чтобы Сашхен согласился делать что-то вместе со мной?.. Обычно он ведёт себя в стиле «не царское это дело — с малышнёй возиться».
А вот Аннушка не брезгует. Хотя, на самом деле она — та ещё стерва. Но опять же: женщине без стервозности нельзя, я это на собственной шкурке поняла. Давно уже, ещё в детдоме. Будешь милая и добрая — все только и будут об тебя ноги вытирать. Так что, доброту прибережем для самых близких — таких, как Рамзес и Генька. И Ави. Перед ней мне больше всего стыдно, но где-то я прочитала: больнее всего мы делаем тем, кого любим. Такие дела.
— Матушка уже дома, — я заметила свет в окнах первого этажа, на кухне. Это осложняло задачу: как протащить Рамзеса на второй этаж?
Самая большая ванна была у Ави, при её спальне. Там был гидромассаж и куча других ништяков. А я обещала Рамзесу САМУЮ ЛУЧШУЮ ванну.
— Я её отвлеку, — предложил Сашхен.
Вот это да, сам предложил. И никто его не заставлял…
Точняк не в вопросах дело: это он так извиниться хочет. За то, что обозвал меня малявкой при всех. Точнее, при Семёныче, что вдвойне обидно: он человек новый, и совсем меня не знает. А Сашхен, как назло, завёл волыну: деточка, горячее молочко… Я, если хотите знать, с детства молока не пью, ни холодного ни горячего.
И даже конфеты почти не ем — сладкое для маленьких девочек, а мне уже почти пятнадцать, не хухер-мухер.
Ну, разве что по праздникам. И по выходным. И по вечерам — парочку, чтобы спалось крепче. И по утрам, чтобы проснуться.
А так — ни-ни, я уже взрослая.
Как и договаривались, Сашхен зашел первым. Через пару минут они вышли вместе с Ави, и деловито направились к калитке.
Мы с Рамзесом сделали вид, что вообще не при делах, стоим себе, книжки читаем.
— Маша! — а ведь она рада меня видеть, вон, как светится.
— Привет, мамуля. Я соскучилась.
Обняла я её совершенно искренне, ведь правда целых два дня не виделись, а я её люблю, честно-честно.
— Почему ты в дом не заходишь? — и ведь не спросила даже: где ты шлялась всю ночь, и почему в школу не пошла…
Молодец, Ави. Растёт на глазах. Или это Аннушка всё-таки воспитательную работу провела?..
Чёрт. Если это она — то не очень хорошо получилось. Она свою часть сделки закрыла, а кулон до сих пор у меня. Я его всё время чувствую, через карман джинс. Иногда — просто как твёрдый камушек, а иногда…
Я застыла.
Только сейчас вспомнила: когда мы с Рамзесом гасили тварь в гараже, кулон Аннушкин стал холодным — просто ледяным, я даже думала, что это ожог.
Но когда достала посмотреть — потом — всё было, как всегда. Обычная побрякушка с синим камушком.
— Мы тут с Рамзесом… — я не смогла придумать, что бы такого «мы с Рамзесом», и посмотрела на Сашхена.
— Аврора Францевна, — спохватился тот. — Амальтея ждёт.
Ави направилась к калитке. Но остановилась, взявшись за щеколду и оглянулась на меня.
— Я не долго, — она бросила вопросительный взгляд на Сашхена. — Ведь правда?
— Я ничего не знаю, — тот равнодушно пожал плечами. — Амальтея очень просила вас прийти, а зачем — Бог весть.
— Ну ладно, я быстро, — она улыбнулась. — А потом мы поужинаем, хорошо? — Я кивнула. — Сашхен, вы с нами? — и осеклась. — Ой, простите, я не подумала.
— Нет, отчего же, — когда хотел, он был САМА МИЛОТА. — Я с удовольствием, — и потянул носом воздух. — Котлетки и картофельное пюре? Обожаю. Буду рад составить компанию.
— Вот и прекрасно, — Ави наконец оставила щеколду в покое, хлопнула калиткой и быстро пошла к клубу, кутаясь в шерстяную кофту.
— Ходу, — скомандовала я Рамзесу.
Тот не заставил себя упрашивать: толкнул лапой дверь и тяжело бухая в ступеньки, рванул на второй этаж. Я посмотрела на Сашхена.
— Ты уверен, что мы успеем? — имелось в виду, пока Ави не вернётся.
— Как раз этим занимаюсь, — он достал из кармана телефон. — Амальтея, ангел мой, выручай…
Я побежала за Рамзесом наверх.
Вообще-то Сашхен молоток. Когда захочет. И если это ТАКИЕ извинения, то я их принимаю. Вместе с Ремингтоном, конечно.
А чего? Он сам принёс. Весь такой милый, собаченьку купать предложил… Значит, подарок тоже мне?
У них в Арсенале этого оружия — завались просто, а я девушка бедная. В смысле — скромная, мне и один Ремингтон в радость. Лучше бы ещё Бенелли. Но это за следующий косяк, так уж и быть.
Вообще-то купать Рамзеса — это весело. Когда настроение подходящее. А сегодня оно было самое, что ни на есть, лучшее.
Сашхен снял рубашку.
В смысле, чтобы не намочить, а вы что подумали?
Кожа у него была гладкая, очень красивая. И мускулы. Больше всего мне нравились плечи, по ним так красиво рассыпались серебряные волосы…
Ах да. Мы же Рамзеса купаем, а я об чём?
Сначала смыть всю грязь. Затем набрать полную ванну воды и включить гидромассаж, чтобы собаченька понежилась. Ну и что, что на пол пролилось, я потом всё уберу… Тряпок вот найду и уберу. Много тряпок. Лучше всего — простыней.
Потом, когда Рамзес всласть отмок, мы его намылили. Два раза — всю новую подарочную бутылку извели. Затем — снова душ.
А-а-а! Зачем же так отряхиваться!..
Ну вот, теперь мы с Сашхеном такие же мокрые, как и пёс, хоть вместе душ принимай.
От этой мысли у меня в животе что-то затрепыхалось, а во рту сделалось сухо, и я постаралась успокоиться.
Скрывая смущение, сорвала с вешалки любимый махровый халат Ави и завернула в него Рамзеса, чтобы просушить.
Всё это время мы болтали о разных пустяках. О том, что учёба в школе — это скука смертная, что Аннушка всё-таки довольно милая, хотя и стерва порядочная, о том, что Тварей всё-таки лучше мочить издалека: вони куда меньше.
— Кстати об Аннушке, — сказал Сашхен. Рамзес недовольно фыркнул. Я уже говорила: он её терпеть не мог. — Где вы с ней всё-таки были сегодня ночью?
Вас когда-нибудь макали в ледяную прорубь? Вот так вот: хватали за пятку, переворачивали вниз головой, и ме-е-едленно погружали в холодную воду с кусочками льда?
Как-то сразу, в один момент, я поняла: никакие это не извинения. Нафиг ему не сдались ни я, ни Рамзес, он и помочь согласился, и Ави из дому выманил с одной-единственной целью: узнать, где мы были сегодня ночью.
А на меня ему плевать, как и на мои чувства.
— Ну и козёл же ты, Сашхен, — сказала я, как только язык отлип от нёба и я смогла вздохнуть.
— В смысле?.. — он ещё и делает вид, что не понимает!
— Иезуит коварный.
— Да в чём дело-то?..
— В тебе, вот в чём! Какого чёрта ты устроил весь этот цирк, вместо того, чтобы просто спросить?
— А ты бы ответила?
Орали мы, как потерпевшие: я как раз включила фен Ави, чтобы посушить Рамзеса… И выключать не собиралась.
— Нет!
— Почему?..
— Потому что это не твоё дело!
— Маша, ты не понимаешь…
— Ой, ну конечно. Я же маленькая, я НИКОГДА ничего не понимаю. Во всё меня надо носом тыкать.
— Я вовсе не это хотел сказать…
— ПЕРЕСТАНЬ НА МЕНЯ ОРАТЬ!
И тут Рамзес не выдержал. Он вообще не выносит ругани, склок, или когда кто-то злится почём зря. А сейчас бедняга оказался меж двух огней, и мы орали друг на друга через его спину, да ещё и фен этот этот дурацкий. Воет, как пылесос…
Вырвавшись из моих рук, он толкнул Сашхена плечом и оставляя мокрые следы, выбежал из ванны.
Прогрохотал по ступенькам, затем хлопнула входная дверь…
А через минуту в ванную зашла Ави.
— Маша! — я забыла выключить фен. Так и сидела на полу, держа его в одной руке, а в другой — лучшую расчёску Ави, которая с вращающейся насадкой для выпрямления волос. — Что тут происходит?.. — ей тоже пришлось орать. Из-за фена. Наверное.
Сашхен тут же вскочил на ноги и схватил рубашку.
— Аврора Францевна, это не то, что вы думаете… — рубашка всё-таки промокла, на неё удачно отряхнулся Рамзес. Сашхен пытался её натянуть, но шелк от воды отяжелел и только лип к коже.
— А что я должна думать? — Ави хладнокровно подняла одну бровь, автоматически нашаривая в кармане сигареты.
— Просто мы купали Рамзеса, и… — я попыталась исправить положение.
— В МОЕЙ ВАННЕ? — выпустив клуб дыма, Ави оглядела оккупированные территории. Полный разгром. Лужи, клочья шерсти, подсохшая мыльная пена…
— Я всё уберу, честно-честно.
— Я тебе помогу, — вставил Сашхен.
— Нет уж, увольте, — отрезала Ави. — Ты Маша, совершенно не умеешь наводить порядок, — я покаянно потупилась. — А вам, молодой человек, совершенно НЕЧЕГО делать в моей ванной.
— Прости, мам. Просто я обещала Рамзесу…
— Вон отсюда. Оба, — втянув щеки, она в одну затяжку скурила сигарету и не глядя затушила её в раковине. Чего ВООБЩЕ никогда не делала, у Ави пунктик в плане чистоты.
Я, понурившись, потопала на выход, Сашхен задержался.
Ну и пусть. Пусть что хочет, то и говорит, ябеда несчастная.
Как была, в мокрой майке и джинсах, я спустилась вниз, вышла за дверь и села на крыльцо.
Иногда я даже жалею, что не курю. Сколько раз видела: Ави приходит в растрёпанных чувствах, а потом закуривает… И успокаивается. К концу третьей-четвёртой сигареты.
Но я так не смогу. Не выношу этот запах — с детства, сколько себя помню… Он напоминает о пепелище.
Ави я его прощаю, у неё много других достоинств. Но сама в жизни курить не стану — да и на охоте это лишнее. У Тварей довольно тонкий нюх.
Сев на крыльцо, я обхватила себя руками — прохладно всё-таки в мокрой майке. Но возвращаться в дом не стала, пускай без меня сплетничают.
Хотя… Это ведь и вправду может оказаться важным. Ну, то, где мы были с Аннушкой. Точнее, то, что мы там делали… Может, и правда надо ему рассказать?
Ладно, так уж и быть. Дождусь, когда он выйдет, соберусь с духом, и обязательно скажу.
На крыльцо вышел Сашхен.
Постоял рядом со мной — я тщательно делала вид, что его здесь нет — затем сказал:
— Маша. Ты ДОЛЖНА мне рассказать, где была ночью.
Тон у него был такой… Как у Истерички, училки нашей. Вот-вот к директору поведёт.
— Да ну?
— Маша, это важно. На самом деле, ты даже не представляешь, о каких важных вещах идёт речь.
— Значит, я дурочка, да? Ничего не вижу, ничего не понимаю…
— МАША! Не время сейчас спорить. Всё очень серьёзно, и ты ОБЯЗАНА мне рассказать, что вы делали с Анной!
— Ах, ОБЯЗАНА?.. Ну конечно, как же иначе. Когда речь о твоей любимой Аннушке, всё остальное не важно. Только она…
— ОНА здесь вообще ни при чём! — разозлился. Глаза не серебряные, как зеркало, а… Чёрные. Зрачки во всю радужку.
— А раз ни при чём — значит, и знать тебе ничего не надо. И вообще: то, чем мы занимаемся с КРЁСТНОЙ — не твоё дело. Вот так вот. В жизни ничего тебе не скажу.
— Ах, так?.. — он навис надо мной, как ангел мщения над описавшимся ребёнком. Только я уже не ребёнок. И потому ответила как можно более НАГЛЫМ взглядом.
— Ну что? Побьёшь меня?
И тут на крыльцо вышла Ави.
Сашхен выдохнул, скомкал в кулаке рубашку — он так её и не надел — и пошел к калитке. Полетел — только мы его и видели.
Ремингтон в чехле остался лежать на крыльце…
Ави его подняла, и держа обеими руками, словно кастрюлю с горячей водой, осторожно перенесла на качелю.
— Это Сашхен забыл, — на всякий случай сказала я.
Ави села рядом и обняв, набросила полу кофты мне на плечи. Сразу стало тепло. И как-то уютно что-ли. Спокойно.
— Я знаю. Ружьё он принёс ДЛЯ ТЕБЯ, — сказала она мягко.
— Что?.. — голос дал петуха.
— Эх, Маша, — она поцеловала меня в висок. — Милая моя девочка. Думаешь, я ничего не знаю?
— Это ты о чём? — осторожность никогда не повредит, верно я говорю?
— О Тварях. Об охоте. О твоём Даре.
Язык снова прилип к нёбу. Ну и денёк сегодня…
Вот если меня спросят, что выбрать: охоту на Тварей, или ссору с Сашхеном и разговор с мамочкой, я выберу… Ну в общем, вы поняли.
— Что? — голос сделался писклявым, и каким-то ненастоящим. — Да я… Да ты…
— На твоём месте я бы всё-таки рассказала, чем вы с Аннушкой занимались прошлой ночью.
Я подавилась. Нет, это уже ни в какие…
— Сашхен — предатель.
Она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. Вздохнула — в воздухе запахло сигаретами, от Ави ВСЕГДА пахнет сигаретами.
— Ты думаешь, это он мне про тебя рассказал?
— А кто ещё?
— А тебе не приходило в голову, дорогая дочь, что я не слепая тетеря, как ты обо мне думаешь?
— И вовсе я…
Но Ави уже завелась.
— У меня, между прочим, две докторские по ядерной физике, а ты решила, что я не замечаю, как ты в окно лазаешь?
Наконец-то получилось выдохнуть.
— Так ты всё знаешь.
— Всегда знала, — Ави пожала плечами и прижалась ко мне тесней. Я положила голову ей на плечо. — И уж поверь, радости мне это не доставляет. Да я в перманентном шоке от тревоги за тебя, родная моя. Хорошо, Рамзес держит меня в курсе, и…
— ОН С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЕТ?
На меня посмотрели с предубеждением.
— А почему это он не должен со мной разговаривать? Мы вообще-то, друзья, и часто беседуем…
— О чём?
— Обо всём, — Ави пожала одним плечом. — За жизнь, в-основном. У него огромный житейский опыт. О природе окружающего нас мира.
— О.
— О тебе.
— Ого.
— И Терентий с нами часто сидит, — тут я ВООБЩЕ икнула. — Он любит абрикосовый сок, ты знала?
— Нет… Знаешь, мам?
— Да, дочка?
— Мне очень стыдно, мам. Нет, правда. Я думала, что шифруясь…
— ПЫТАЯСЬ шифроваться. Довольно неуклюже. Уж извини за прямоту.
— Ну да… Я думала, что защищаю тебя.
Ави вздохнула.
— Многия знания — многия печали. Ты представляешь, как я боюсь, когда ты идёшь на охоту?
— Не бойся, мам. Я в этом хороша, правда. Меня и Алекс учил, и Гоплит…
— Попробовали бы они не учить, — Ави совсем по-девчоночьи фыркнула. — Я бы им все головы пооторвала.
— Так это ТЫ?..
— Ну, они и сами всё понимают. Но я настояла на ВЫСШЕМ образовании. Вооружен — значит, предупреждён, так ведь?
— Ты хотела сказать, ПРЕДУПРЕЖДЕН — значит, вооружен.
— ЧТО ХОТЕЛА, девочка моя, то и сказала, — тон её чуть охладился. — Я не дура, уж это ты должна понимать.
— Прости, мам.
— Но школу прогуливать всё равно нехорошо.
— Да, мам. Я больше не буду.
— Используешь против меня упреждающую психологию?
— Да, мам. Прости ещё раз. Пойдём ужинать?
— Может, сначала сходишь в РиП и расскажешь, что вы делали с крёстной?
— Ой, ну ма-а-ам… Я не хочу сейчас видеться с Сашхеном. И вообще: я обещала…
— Послушай меня, девочка, — она взяла меня за плечи обеими руками и развернула к себе. — В твои отношения с этой прошм… Твоей крёстной я не лезу — каждому своё. В конце концов, она знает: если причинит тебе вред, я её из под земли достану. Но Сашхен сказал, что эта информация может стать ключом к тому, что происходит.
Я помотала головой.
— Вряд ли. Понимаешь, мы всего лишь…
— Не мне. Сашхену.
— Но я не хочу…
Ави пропустила последнюю фразу мимо ушей.
— Помнишь, мы с тобой смотрели Стар Трек? — я кивнула. — Ты знаешь, какой у меня любимый персонаж?
— Спок.
Я тоже не дура. И тоже умею замечать, что творится вокруг.
— А ты помнишь, что он всегда говорил? Нужды многих важнее нужд нескольких. Или…
— Или одного, — закончила я. — Но это всего лишь кино.
— Ты удивишься, но в жизни иногда чертовски много кино.
И то, как она это сказала, и то, что выругалась…
— Хорошо. Я схожу. Прямо сейчас.
— Спасибо, дорогая, — она поцеловала меня в лоб и поправила короткую чёлку. — Знаешь, а тебе идёт.
Я всё-таки взяла Ремингтон.
Нет, он мне СТРАШНО нравился, а уж пользу я заценила ещё на крыше, стреляя по Тварям. Но мне не нужны взятки.
Если бы это был подарок — другое дело. Но Сашхен оторвал от сердца любимый девайс, лишь потому что ему была нужна информация. А это уже совсем другая разница.
Подходя к клубу со стороны парковки, я увидела Алекса — он стоял возле Хама, и явно собирался куда-то уезжать.
Я ускорила шаг. Обещала рассказать, и расскажу. Алексу расскажу. Не Сашхену.
— Звезда моя! — увидев меня, он отпустил дверцу. — А ты быстро. Садись, поехали.
— Куда?
— А тебе не сказали? — он бросил взгляд на сумку с ружьём. — Ладно, не важно. Садись, — и он придержал передо мной дверь заднего сиденья.
— Но…
— Некогда, всё по дороге.
— Мне надо у мамы отпроситься.
— Лезь давай, — Алекс фыркнул, как лошадь. — Как по ночам из дому бегать… Позвонили уже твоей маме. Она в курсе, что ты со мной.
И я полезла в Хам. В последний момент поняла, что за рулём сидит Сашхен, но идти на попятный было поздно: на меня уже смотрел Семёныч, в этом своём модном плащике и с зачехленным ружьём меж колен.
На пассажирское рядом с Сашхеном заскочил Алекс и хлопнул дверцей.
— Трогай, — велел он.
Первой реакцией, когда Алекс озвучил свою идею, было отторжение.
Что за бред! ОПАСНЫЙ бред. К тому же, на грани фантастики.
Но шеф умеет убеждать, поэтому я выгнал из стойла Хам, пополнил запасы оружия и позвонил Авроре Францевне.
Оказалось, Машу она к нам уже отправила — уж не знаю, интуиция это или предвидение… Говорят, те, кто живёт рядом с нами, тоже становятся немножко магами. Во всяком случае, наша соседка не перестаёт удивлять.
С каким хладнокровием она восприняла тот факт, что её дочь — охотница.
Это было несколько лет назад…
— Я не стану ей мешать, — сказала она. — У каждого человека — своя судьба, и не нам её менять. Но вы, Сашхен, отвечаете за Машу головой.
Я не посмел возражать. К тому же, и сам чувствовал ответственность: ведь это я втянул девочку в нашу непростую жизнь.
Как только я пригнал Хам, из клуба вышел Семёныч и молча полез на заднее сиденье. Никто его не приглашал. Он сам решал, что делать, нисколько не заморачиваясь, нравятся кому-то его решения, или нет.
Маша подошла через две минуты, с моим Ремингтоном наперевес. По глазам видел: пришла, чтобы его вернуть. Бросить, образно говоря, мне в лицо. Как перчатку. Но Алекс быстро затолкал девочку в машину, не дав разгореться новому скандалу.
Для того, чтобы расставить все точки: я был НЕ ПРОТИВ идеи шефа, как таковой. Мне не нравилось присутствие Маши. И опять же: я ВСЕГДА рад её обществу, но вот прямо сейчас, а точнее, этой ночью… Я бы предпочёл, чтобы девочка осталась дома. Мирно спала в своей кроватке.
Мечты, мечты. Никак не могу научиться принимать реальность такой, как она есть.
— Гони в центр, — велел шеф. — По дороге отца Прохора подберём.
— Шеф, вы уверены?..
— Сам подумай, мон шер. Если бы тебе хотелось устроить такую бучу, чтобы нам всем жизнь мёдом не казалась… С чего бы ты начал?
— С общественных мест, — сразу сказал я. — Супермаркеты, большие торговые центры. Кинотеатры. Всё, что открыто вечером и где много людей.
Почта, телеграф и дом правительства — это прошлый век, никому они сейчас не нужны. У всех смартфоны с камерами, и если Сказочник хочет посеять панику, то выпустить Тварей посреди Невского Центра — самое оно.
Но как только это случится…
Закон о тайной жизни нашего сообщества и так трещит по всем швам. События пятилетней давности послужили бомбой замедленного действия: люди не просто стали догадываться о том, что их вид — не единственный разумный вид на планете.
Припомнились все старые мифы, легенды и байки, люди стали внимательнее прислушиваться и присматриваться к тому, что творится вокруг.
В девяностые мир захлестнула волна повального увлечения НЛО. Теперь было модно увлекаться сверхъестественным. Фильмы, сетевая литература — все, кто раньше специализировались на литрпг и попаданцах, быстро поймали тренд и переключились на «тайный мир»: изнанку, скрытых от людского глаза сверхъестественных существ.
Люди почуяли сенсацию. И не отступят, пока не получат свой «фунт плоти».
— В крупных общественных местах дежурят люди Котова, — прервал мои мысли шеф. — Гиллель и Мириам обещали проехаться везде, где можно, и поставить «защиту» от порталов. Настасья со своими ведьмами тоже подключилась.
— Город большой, — с заднего сиденья сказал Семёныч.
— Да и мы не в бирюльки играем, Володенька, — улыбнулся Алекс, чуть повернувшись назад. — Не беспокойся. Всё под контролем.
— Да я и не беспокоюсь.
Я видел его лицо в зеркале заднего вида. Он действительно был спокоен, даже расслаблен. Улыбался чему-то своему, с интересом смотрел в окно…
А вот Маша сидела, как на иголках. Ёрзала, шмыгала носом — она думала, что я не слышу. Но я слышал.
Ремингтон в чехле она поставила между коленей, также, как шкипер.
Увидев на тротуаре знакомую фигуру в чёрном, я прижался к поребрику.
Отец Прохор влез в салон, молча сунул всем руку — даже Маше — и откинулся на сиденье.
— Ночка сегодня будет бурная, — объявил он.
— Кто это сказал? — сварливо спросила Маша, по извечной подростковой привычке возражать всему, что слышит.
— Гидрометцентр, — пояснил чудо-отрок, снимая капюшон.
Сейчас они с девочкой казались ровесниками. Тощая бородёнка не делала святого отца старше, даже наоборот. Она как бы говорила: я хочу казаться более взрослым, чем есть на самом деле.
Отличная вещь — маскировка.
— Куда дальше? — подъезжали к площади Восстания. Дальше или на Невский, или на Лиговский.
— Давай на Невский, в сторону Мойки, — скомандовал Алекс. — Посмотрим, что творится на том берегу.
— Не в Эрмитаже же они появятся, — буркнул я.
— А почему нет? — сказал шеф чуть громче, чем надо.
— Ну, положим, в Эрмитаже мои вдовушки командуют, — небрежно бросил отец Прохор.
— Также, как и в соборах? — ядовито поинтересовался Семёныч.
— Святые места охраняет иная сила, — строго ответствовал чудо-отрок, совершая крёстное знамение.
Придуривается, — я тихо усмехнулся. — Сроду святой отец не крестился на людях — ему это не надо. Значит, представление для шкипера, персонально.
— Почем опиум для народа? — ядовито осведомился Семёныч.
И они вместе заржали, как старые приятели.
Я прикусил губу.
«Наука имеет много гитик» — говорил один писатель.
Вот и я об том же…
— Это здесь, — неожиданно сказала Маша.
Я с удивлением оглянулся на девочку:
— В библиотеке?
— Да.
Как в том анекдоте, честное слово… Ну кому может понадобится библиотека, да ещё и ночью?
А впрочем… Место безлюдное, тихое. Там им точно никто не помешает.
— Уверена? — Я всё равно переспросил. Хотя и сам уже что-то чувствовал.
— ДА.
Алекс повернулся к отцу Прохору.
— Здесь кто-нибудь из твоих был? — тот молча покачал головой.
Тогда шеф достал телефон и тронул пару раз экран.
— Настасья, душа моя, — сказал он через пару секунд. — Как насчёт библиотеки? Как какой? Императорской, конечно. Ясно. Да, я понял, понял, — он убрал телефон. — Заезжай во двор, Сашхен.
Ясно: на библиотеку защиту поставить не подумали…
Я свернул на Садовую, а уже с неё — в обширную подворотню.
— Кто там сейчас директором? — забеспокоился отец Прохор. — Надо бы позвонить, а то не пустят.
— Не надо звонить, — Алекс пошарил под сиденьем и извлёк мигалку на магнитной подушке. Открыл окно и отработанным движением забросил её на крышу. — Чего зря людей беспокоить? — добавил он.
Я кашлянул.
— Котов нам разрешение выправил. На все городские объекты.
С улицы казалось, что Императорская библиотека — это одно здание. На самом деле, их четыре, построенных в разное время. Маша указала на Соколовское, то есть, возведённое архитектором Соколовым, в самом начале девятнадцатого века. Это здание было моим любимым. Русский книжный фонд: поэты Серебряного века.
— Быстрее, — сказала Маша, и как только я нажал на тормоз, полезла прямо через отца Прохора к двери.
Ремингтон она оставила на сиденье. Молодец: стрелять в здании совершенно не нужно…
Выпрыгнув из Хама, я побежал за ней, к подвальной лестнице, притулившейся в самом углу, метрах в двадцати от нас.
— Надо бы сторожа позвать, — Семёныч бежал рядом — все мы заразились Машиным нетерпением. — Дверь-то железная.
— Не надо сторожа, — на бегу я сложил пальцы в мудру. — Маша, в сторону.
Она сделала шаг влево, я направил энергию на замок… Пару секунд ничего не происходило, затем двери — громадные, двустворчатые, обитые листами железа, — беззвучно распахнулись и мы влетели внутрь.
И сразу остановились: куда бежать?
Темно, узкий коридор — я едва проходил плечами — вёл куда-то в глубину здания, и там, скорее всего, ветвился, как настоящий лабиринт.
Узким он был от того, что вдоль стен, с обеих сторон, был уставлен шкафами. Старыми, ещё дореволюционными, из окаменевшего от старости дерева. В шкафах, разумеется, были книги. Эх, как бы я сейчас в них покопался!.. Бесценные сокровища, сплошные первоиздания.
— Сашхен, пусти меня вперёд.
Я хотел возмутиться: женщины и дети не должны бросаться на амбразуру… Но прикусил язык: только Маша знает, куда надо идти. Я просто пойду следом, не отставая ни на шаг, вот и всё.
Прижавшись спиной к шкафу с стеклянными треснувшими дверцами, я пропустил девочку, и рванул за ней.
Сзади ругались, столкнувшись, Алекс и отец Прохор, Семёныч голоса не подавал. Но что-то мне подсказывало, что характерное шуршание за спиной — это его пресловутый плащик.
Огнемёт не брали — да я бы руки оторвал тому, кто взял… Вместо огнемёта у нас отец Прохор: его святость покруче будет.
Кишки коридоров змеились в произвольном порядке — так мне казалось на бегу. Аж голова кружилась — от волнения, что можем не успеть…
Наконец мы вбежали в один из читальных залов. Понеслись мимо пожелтевших от времени лаковых столов, на каждом — обязательная лампа с зелёным абажуром; по центру зала были высокие шкафы — современные, герметично закрытые, сохраняющие внутри особую температуру и влажность.
Зал старинных рукописей, — сообразил я на бегу. — Уникальный фонд.
Слава Богу, Маша пробежала мимо.
— Далеко ещё? — прохрипел я не останавливаясь, но сбив дыхание.
— А ты сам не чувствуешь?
Она бросила мимолётный взгляд через плечо, в голосе до сих пор ощущалась неприязнь.
Обиделась. И главное, на что?.. Хрен разберёт этих подростков.
И тут я споткнулся.
Словно влетел в паутину — я даже почувствовал её на лице, и с отвращением замахал руками… С детства не терплю пауков.
— Ходу, ходу, — подтолкнул меня в спину Семёныч. — А то заблудимся.
— Теперь не заблудимся, — Маша исчезла за вереницей шкафов, а я всё стоял, пытаясь стряхнуть с себя невидимые нити.
— Гляди-ка, — шкипер привлёк внимание, дёрнув меня за рукав.
Круглый уютный зальчик, ограниченный невысокими каталожными шкафами, по периметру — стулья с красной плюшевой обивкой, в центре — стол, покрытый такой же скатертью…
Странно. Раньше мне казалось, что скатерть на столе намного светлее, она как бы выцвела от времени — на самом деле лишь создавая настроение старины, или как теперь модно говорить, «ламповости».
Сейчас скатерть была багровой. Края её обвисли, и с них на каменный пол капала…
— Ёрш твою!
— Ну-ну, — Семёныч взял меня за плечо. — С нами дети.
Я огляделся: детей и след простыл.
— Маша!
— Здеся я, — она выглянула из-за одного из шкафов со множеством ящиков, каждый украшала белая табличка с маркировкой.
Зал старинных книг, — я оглядел расходящиеся концентрическими кругами стены, сплошь уставленные бесценными реликвиями.
Господи, — прошептал я. — Не дай Бог нам испоганить это место. Я себя никогда не прощу…
— Сашхен, — это был Алекс. — Не стой столбом.
Я встряхнулся. Несмотря на кровь, здесь никого не было — или ещё не добрались, или…
— Они ушли, — сказал Семёныч. Он указал на один из шкафов, с багровым отпечатком лапы.
Проследив направление, я тоже заметил следы: отпечатки лап на полу, чуть сдвинутые стулья, неплотно закрытые ящики…
Они были здесь ещё несколько минут назад — Маша их почуяла.
Мы сворачивали на Садовую, а они лезли… Откуда? Не из стола же?..
Фарфоровая цветочная ваза валялась на полу — расколотая. Живые цветы увяли, стебли превратились в чёрные ниточки.
Маша уже стояла у стола, не прикасаясь к скатерти, стараясь, чтобы капли не попали на кроссовки… Но зря: белые подошвы были измазаны красным, даже на шнурках налипли неприятные сгустки.
— Портал, — сказала девочка.
Это слово повисло в воздухе, а мы все стояли молча, вокруг, и смотрели в центр скатерти.
— А не такая уж и фантастическая у вас была идея, шеф, — медленно проговорил я. — Протянул руку к центру стола… Да. Несомненно, там что-то было. Недавно. Какие-то… Явления. Возмущения. Как бывает в самую жару, когда над асфальтом появляются столбы зеркального воздуха…
Сирийцы говорят, что из таких столбов выходят ифриты.
— В старые времена такими Путями ходили многие, — не отрывая взгляда от скатерти, сказал отец Прохор. — Торговцы-рахдониты, святые дервиши, королевские гонцы…
— Я думала, им давали семимильные сапоги, — подала голос Маша.
— Это и БЫЛИ сапоги, — скривил губы в ухмылке отец Прохор. — Образно говоря. Входишь в проран в одном месте, а выходишь в другом.
— Типа, червоточина, как в космосе?
— Про космос не ведаю, — качнул головой чудо-отрок. — Древние звали их Путями Земными.
— Древние? — Маша смотрела испытующе, словно не верила. Хотя сама озвучила идею портала.
— Ну уж точно древнее нас, — чудо-отрок усмехнулся.
— И что, с тех пор этими Путями никто не пользовался? — требовательно спросила девочка.
— Поезда, — пожал плечами отец Прохор. — Самолёты, подземка, атомные ледоколы…
— Надобность отпала, — пояснил Алекс. — Даже я о таком никогда не слышал.
— Но догадывался ведь? — хитро прищурился чудо-отрок.
— Не без того, — покладисто кивнул шеф.
Мы стояли вокруг круглого стола, как потерявшие знамя рыцари.
— Значица так, — прервал дискуссию Семёныч. — Пути никуда не делись. И теперь какой-то урод смущает общественность, насылая сквозь эти… «прораны» Тварей. Непорядок.
— Мы забыли о главном, — мрачно напомнил Алекс. — О том, что Твари из него уже ВЫБРАЛИСЬ. И теперь они где-то в городе.
— А я-то всё думала: откуда они берутся? — потрогав скатерть, Маша отдёрнула руку. Кончики пальцев она автоматически вытерла о джинсы. — Я что хочу сказать: в закрытом гараже ещё ладно. Подкоп там, дыра в стене… Но на крыше, в бетонной каптёрке? Откуда?.. — она посмотрела на Семёныча. — Мы ещё думали: а где же трупы, если тут столько крови? А оно вон оно как выходит. Трупы на другой стороне остаются.
Я содрогнулся.
А ведь Маша права: где-то всё равно должны быть трупы: кровь синтезировать пока не получается, а значит, добывать её в промышленных количествах можно только из живых существ.
Это не Сказочник. Мясник.
Горло пересохло и я пошевелил языком. От запаха меня ужа давно мутило — никакого вожделения или голода он не вызывал. Кровь была старая, с разрушенными кровяными тельцами.
— Идём отсюда, — скомандовал Алекс. — Мы всё равно опоздали.
— А как же… Это? — я кивнул на стол.
— Это?.. — шеф посмотрел на меня с недоумением. — А, ты имеешь в виду следы…
Я представил, как с утра приходят смотрительницы библиотеки — все, как на подбор, дамы пожилые…
— Скатерть возьмём с собой, — решил отец Прохор. — Я хочу провести анализ. А остальное?.. — он оглядел зал. — Полагаю, надо вызвать бригаду зачистки.
Точно. И как я сам об этом не подумал? Последние мозги отшибло, с этими порталами.
Алекс уже говорил с Котовым, задумчиво шагая к выходу — парадному. Мы потянулись за ним.
— Сашхен, — Маша пошла рядом.
Раньше она всегда брала меня за руку. Но сейчас не взяла.
— Что?
— Так, ничего. Просто странно всё это.
— Уж куда страннее.
— Я хочу сказать: ну кому это нужно? Новый доктор Зло? "Если не принесёте гору золота до заката, я напущу на вас Страшных Тварей из Подземельных Измерений?
— Кстати да, — к беседе присоединился Семёныч. — Где Сказочник их берёт? В смысле: их же много. По-настоящему много… У него что, инкубатор?
Отец Прохор задумчиво кивнул на ходу.
— Сколько времени требуется для того, чтобы вырастить одну Тварь? — пробормотал он. — Год? Месяц?..
— Одна минута, — сказали мы втроём, хором. Святой отец остановился и удивлённо посмотрел на нас.
— Поясните, — повелительно бросил он.
Мы напомнили, как Твари лезли из надстройки на крыше в виде влажных мешков, по пути преобразуясь в подобие двусущих, но без шерсти и с гладкой, словно облитой мазутом кожей.
— Эмбрионы, — сказала Маша. — Мы как раз в школе проходим: плацентарные мешки, как у кенгуру. Это не полноценные Твари, понимаете?
— С одной только функцией: вылупиться и напасть… — задумчиво проговорил святой отец.
— Кенгуру вылизывает на брюхе проход к сумке, — сказала Маша. — Чтобы детёныш знал, куда ползти. В сумке он присасывается к соску…
— Кровавый след, — сказал Семёныч. — И если они не находят пищи, то…
— Умирают, — сказала Маша. — У них есть определённый запас энергии — как у заводного цыплёнка. — И если он кончается…
— Ну где вы там? — крикнул Алекс. Он уже стоял у двери, рядом топтался заспанный сторож в синей ливрейной форме.
Вид у мужика был совершенно ошалелый, но воинственный: он никак не мог уяснить, кто мы такие: если грабители, то почему без добычи?.. А если добрые граждане, то почему с оружием, да ещё и ночью?
А ведь если это место ограбить, можно неплохо навариться, — я усмехнулся. — Древние рукописи, первоиздания — коллекционеры платят за такие вещи огромные деньги. Это ж практически музей.
Но сигнализация не сработала — хотя и должна здесь быть.
— Уходим, — скомандовал шеф. — Попробуем поискать их на улицах.
Идея про порталы пришла мне в голову довольно давно. Я от неё отмахивалась, считала глупостью — не бывает порталов, хоть наизнанку вывернись.
Но всякий раз, обнаружив Тварь там, где она просто не могла появиться — по определению — я возвращалась к этой мысли. Даже Хокинга немножко почитала, про струны и червоточины.
Знаний, конечно, не хватало: теоретическую физику в школе не преподают. Так, ерунду всякую, про правило буравчика и разные полюса у магнитов.
Да, в этом смысле образование у нас хромает. Ну кто мешает рассказать о по-настоящему интересных вещах, о чёрных дырах там, сингулярностях и растяжении времени? Так нет же: учи дурацкие формулы «е равно эм-цэ квадрат», и хватит с тебя.
И когда Прохор поведал об этих самых Путях, я себя поздравила: — Йес! Я была права.
Только вслух я этого говорить не стала: Алекс терпеть не может «вульгаризмы», и делает такое лицо, что… В общем, лучше при нём «йес» не говорить.
Единственное, о чём я жалела: надо было спросить, являются эти «Пути» односторонними, или нет? Ну в смысле, можно через них проникнуть «туда» — в обратную сторону…
Я что хочу сказать: если собраться, хорошенько вооружиться и ломануться сквозь этот портал, то как раз и можно выйти на Сказочника!
Ну, и навешать ему по самое не балуйся, чтобы перестал Тварей клепать. А то какой-то Урфин Джус получается, только солдаты у него не деревянные, а… Да. Из чего он их делает?
Насколько я знаю, вырастить кого-то из стволовых клеток, на коллагене из акульих хрящей, пока невозможно. Это всё ещё фантастика.
Интересно, что Сказочник выдумал?
На выходе из библиотеки мы остановились. Столпились сиротливой кучкой — холод собачий, ночь на дворе, а ночи в Питере сырые, это вам не Крым.
Иногда я скучаю по детдому. Нет, честно: ну какие тогда у нас были проблемы?.. Шоколадку раздобыть? С подружкой помириться? О родителях помечтать? Детский сад, честное слово.
— Куда теперь? — спросил Алекс у Прохора.
Сашхен пошел за Хамом, его во дворе бросили, а мы-то с другого конца вышли, и до машины чуть ли не километр топать.
Прохор пожал плечиками — вечно от выглядел, будто у него вместо рук две вешалки, причём сломанные.
— Куда ехать, совершенно без разницы, — заявил Семёныч. — Мы ничего не знаем о противнике, поэтому всё просто: нам или повезёт, или нет.
— Смотря что считать везением, — хмыкнул Прохор.
— Мы ДОЛЖНЫ найти портал, — надавил Алекс. — ДЕЙСТВУЮЩИЙ портал.
Прохор посмотрел на Алекса, как инквизитор на ведьму.
— Что-то ты, Алексашка, не договариваешь, — проговорил он тихо.
Алекс многозначительно покосился на меня.
— Ой, ну конечно, — я фыркнула. — Брать детей на охоту — это значит нормально, а хрен ли? Но вот делиться стратегической информацией…
Алекс фыркнул.
— Ну ты и загнула, Звезда моя. «Стратегическая информация», — сказал так, чтобы было понятно: дразнится.
Я набрала воздуху: ну щас я его припечатаю…
— Да нет у меня никакой информации, — Алекс мягко тронул меня за плечо. — Так, одни домыслы.
— Гоплит, поди, о ваших путях всё-ё-ё знает, — ядовито сказала я. — Чего бы у него не спросить?
Они переглянулись так, словно я только что доказала, что дважды-два — вовсе не четыре, а семь с половиной.
— Вы забываете о гигантах, — напомнил Семёныч. — Годзилла успел разрушить порт во Владике, прежде чем его подбили ракетами.
— Годзилла? — переспросила я.
— Рабочий псевдоним, — пояснил Семёныч.
— Как ураганы, которым дают женские имена, — я кивнула со знанием дела. — Катрина там…
— А вот японцы женские имена ураганам не дают, — наставительно сказал Алекс. — Потому что считают их КРОТКИМИ и НЕЖНЫМИ.
Я фыркнула.
И чего он ко мне привязался? У самого девчонки — оторвы, а мне, значит, нельзя.
— Ну где он там? — Алекс потёр руки одна о другую. — Холод собачий, а Сашхен там телится.
— Ты совершенно прав, — мрачно кивнул Семёныч. — Его нет слишком долго.
Они ещё не договорили, а я уже шла к арке, через которую должен был выехать Хам.
Услышав за спиной шаги, я ускорилась, затем — побежала.
И только сейчас почувствовала характерный кислый привкус во рту: от волнения я прикусила язык…
Во дворе было пусто. Хам сиротливо глядел на нас потушенными фарами, дверцы его были заперты.
Сашхена нигде не видно.
— Что за чертовщина? — громко вопросил Алекс, а потом покосился на Прохора.
Тот не обратил внимания.
Он смотрел на что-то, скрытое от нас корпусом Хама, и только тощий хвостик на затылке чуть подрагивал.
Я успела первая. Как бежала, так и застыла, ухватив Прохора за руку, чтобы не упасть…
Гора Тварей была выше Хама. Как мы её не заметили — хрен знает, может, из-за того, что была ночь, а во дворе не светил ни один фонарь, и в окнах света не было, и луна за тучи зашла…
Но запах? Но эманации?… И вообще: КАК я могла не почувствовать, что с Сашхеном что-то не так?
А почему я думаю, что с ним не так?
Да потому что я его не вижу, вот почему.
Первым делом, оглядев пустой двор, я схватилась за ладанку на шее. Обычно так: стоит прикоснуться к серебру, и я уже знаю: где он, что он…
Стараюсь делать это пореже. А то вклинилась как-то в их с Аннушкой бурные игрища, меня потом до утра тошнило.
Но сейчас — иной случай, так что за ладанку я схватилась сразу. И — ничего. Ноль без палочки. Словно его никогда и не было, а ладанка — это так, побрякушка пустая.
— Думаешь, он может быть там, внизу?.. — тихо спросил Прохор, указав подбородком на кучу из Тварей.
— Однозначно нет, — я шагнула к куче и принялась разглядывать отдельные э… фрагменты. Мне для этого даже нагибаться не пришлось — всё было на уровне глаз.
Отрубленные лапы, перерубленные морды, слизь — чёрная, склизкая, в ней тут перемазано всё.
Протянув руку, я вытянула из кучи коготь: длинный, изогнутый, как полумесяц, и тоже с ровным срезом.
— Ассегаем рубил, — пояснила я Прохору. — Видишь?
— А у тебя хорошие нервы, — с какой-то даже завистью сказал тот, с отвращением рассматривая коготь.
— Это ещё что, — коготь я завернула в платочек и сунула в карман джинс. Геньке подарю. Ему будет приятно. — Вот тебе приходилось есть по утрам манную кашу? Несладкую. Холодную. С комками?..
— Это в детдоме, да? — в глазах его появилось что-то такое… жалостливое.
— Скажешь тоже, — я фыркнула. — В детдоме у нас тётя Глаша знаешь, как готовила? А вот манка, сваренная ядерным физиком с двумя докторскими — это, я тебе скажу…
— О чём диспут? — к нам деловито подгрёб Алекс.
— О манной каше, — саркастически поведал Прохор. — И о её вкусовых качествах в зависимости от количества диссертаций.
Алекс смотрел на нас пару секунд, затем отмёл всё, что услышал — буквально, махнув рукой, — и спросил у меня:
— Ты что-нибудь чувствуешь?
Я поняла, о чём он. И молча покачала головой.
Вот только что Прохор похвалил мои нервы.
Знали бы вы, чего мне это стоило!..
Сашхен пропал.
В двух шагах от меня, на ровном месте. А я ничего не почувствовала, не заподозрила, не предотвратила…
Сашхен пропал.
Ну что мне стоило пойти за Хамом вместе с ним!..
Сашхен пропал.
А я стою тут, как дура, и рассуждаю о манной каше.
— А он мог просто удалиться… — Семёныч покрутил пальцем в воздухе. — На недосягаемое для твоего Дара расстояние?
— Нет.
— Однозначно, нет.
Мы с Алексом сказали это вместе.
— Если я его не чувствую, значит… — я судорожно вздохнула. — Его нет нигде.
Алекс посмотрел на меня так, словно хотел спросить:
— Ты уверена?
Но не спросил. Знал, куда я его пошлю, невзирая на чины и различия.
— То есть, получается, на него напали, — это сказал Семёныч.
Сказал, и замолчал, задумчиво глядя в арку.
Защемило сердце: Сашхен! Вот сейчас он выйдет оттуда, как ни в чём ни бывало, живой и здоровый… А мой дар — это ерунда, поросячий хвост, на помойку его.
С той стороны арки характерно затарахтел двигатель, а потом нас ослепили фары.
— Как раз вовремя, — Алекс направился к пикапу, на котором обычно приезжала бригада зачистки.
Из пикапа выпрыгнули техники в синих комбезах химзащиты и принялись расшпиливать брезент над кузовом.
Алекс поскакал распоряжаться.
А я подумала: как он может? Сашхен пропал, и надо носом землю рыть, чтобы понять, что случилось. Но вместо этого он…
В глубине души я всё понимала: Твари сами себя не уберут, и нужен кто-то, чтобы объяснить людям, что нужно делать.
Но всё равно: Сашхен пропал.
— Ты как? — ко мне подошел Прохор.
— Нормуль.
— Врёшь поди. А мне врать нельзя, я лицо духовное.
— Не наглей, не на исповеди, — отбрила я и отошла подальше, встав с другой стороны кучи.
Чёрная лужа пропитала дорожную пыль вокруг, но не успела засохнуть. Да и срезы совсем свежие…
Из пикапа, кабину которого мне было видно, выпрыгнул Чародей.
Это меня отвлекло.
Чтобы Чародей по собственному почину выбрался из своей провонявшей формальдегидом анатомички…
У него там целый музей. Особенно интересные конечности или головы он оставляет себе на память: спиртует, препарирует и… В общем, чучела делает — не помню, как это по-научному называется.
И чтобы Чародей вылез из своей норы среди ночи — это нонсенс. По-моему, он темноты боится. Во всяком случае, у него свет всегда горит — синий такой, противный. Как у ацетиленовой горелки.
Сейчас Чародей был в клеёнчатом фартуке — чем-то он напоминал плащик Семёныча, в перчатках с раструбами до локтей и в смешной панамке.
Панамка — круглая, с простроченным краем, в весёленький розовый горошек, на фоне кучи трупов смотрелась ОСОБЕННО кринжово.
Но я ни разу не видела, чтобы он куда-то ходил без неё. Даже когда надевал стильный костюмчик от Армани, панамка — всегда при нём.
Все уже забили, и не обращали внимания, но сейчас эти розовые горошины на белом фоне вызывали тошноту.
Словно кто-то плюнул ему на голову кровью, оставив несмываемые пятна.
— Ну-кася… — пробормотал Чародей вместо приветствия. Всегда он так: ни здрасьте, ни до свидания, только о своём, о девичьем. — Что у нас тут?..
Иногда мне кажется, что у него что-то с головой. Ну в смысле: пришибли его в грудь, а повредили при этом голову.
Был Шаман — стал Чародей. Полная реинкарнация, он сам так говорит. И хрен знает, шутка это, или на серьёзных щах.
Всякий раз, как я думаю, что узнала Чародея чуток получше, он так на меня смотрит — как кот на соевую тушенку, честное слово.
— Тебя полковник Котов прислал? — спросила я.
— А?.. — Чародей посмотрел на меня поверх маски, глаза спрятаны за очками, и хрен пойми, о чём он вообще думает. — Нет, я сам.
— Зачем?
И правда: ему ведь Тварей прямо на порог оформляют, так сказать «с доставкой». Кой хрен ему из норы вылазить?
— Так, проверить кое-что…
Вот и весь разговор. Никогда этот Чародей не ответит по-человечески.
Достав пинцет и пакет для вещдоков, он углубился в препарирование кучи, а я стояла рядом и смотрела.
— Видишь, — сказал он неожиданно, так, что я вздрогнула. — Псевдокровь ещё не коагулировала. Обычно ей хватает пяти-шести минут, на открытом воздухе.
— Псевдокровь? — что угодно, чтобы отвлечься от мыслей о Сашхене, и раз Чародей сам затеял разговор…
— В ней даже «кровяные тельца» есть, — хвастливо добавил он, словно сам и «сварил» сей неаппетитный бульончик.
— Ты уже знаешь, как Сказочник это делает? — спросила я.
— Нет. Но очень хочу узнать. Познакомиться, обменяться опытом…
Я поёжилась.
— Сказочник — полный псих, если что, на минуточку, — напомнила я.
Чародей улыбнулся.
— Если что, на минуточку, я тоже.
Отвернувшись, он пошлёпал к другому краю кучи, сжимая в одной вытянутой руке — пакет с чем-то неаппетитным, а в другой — длиннющий пинцет.
Мне стало не по себе. И зачем я про психов ляпнула?.. Обидно же. Ну ладно, слово — не воробей.
— Звезда моя!
Я опять вздрогнула. Холодно здесь, двор — как колодец.
А потом пошла к Алексу.
— Узнали что-нибудь про Сашхена?
— Нет.
— О.
— Но мне нужна твоя помощь.
— Любые причуды за ваши деньги.
Он посмотрел на меня с предубеждением.
— Не говори так больше. Ты же…
— Я же что?..
Маленькая девочка, дурочка малолетняя, заноза в заднице…
— Ты же взрослый человек. Изволь выражаться культурно.
Хитёр, лис. Не купился.
— Ладно, что вам нужно?
— Нужно проехаться по городу и попытаться локализировать другие порталы.
— А… Как же Сашхен?
ВЕДЬ ОН ЖЕ ПРОПАЛ! — хотелось закричать. — ТОЛЬКО МНЕ ДО ЭТОГО ЕСТЬ ДЕЛО?
— Ты же сама сказала: здесь его нет, — мягко напомнил Алекс.
— Его НИГДЕ нет, — уточнила я.
— Вот если бы его утащили Твари… Ты бы его нашла?
Я об этом уже думала.
Возможно, ВОЗМОЖНО, что-то экранирует Сашхена от поиска. Но раньше они никого не утаскивали, и никогда не изъявляли такого желания, так что информации слишком мало.
И следов нет.
Я что хочу сказать: если б его принялись куда-то волочь, он бы живым не дался, а? Закричал бы, привлёк наше внимание…
Отсюда вывод:…
Ох, нет. Об этом я думать не буду. Это уж слишком, думать, что он… К тому же, «портал» из которого вышли Твари, был в библиотеке, а сюда они могли просто наползти…
Я посмотрела на Алекса.
— Хотите от меня избавиться?
— В смысле?
— Ну чтобы я перестала путаться под ногами, и вы на свободе проверили бы, не мог ли он прыгнуть в портал.
Алекс медленно подошел ко мне ещё ближе, и как бы заслонил собой от остальных, встал так, чтобы никто не видел, о чём мы говорим.
— А почему ты решила, что он мог прыгнуть в портал?
За что люблю Алекса, он не намного выше меня. Не приходится задирать голову, знаете ли.
— Элементарно, Ватсон, — я пожала одним плечом. — Раз Твари из него ВЫХОДИЛИ, значит, кто-то мог и ВОЙТИ. А во-вторых… — я помялась. — Сашхен же — стригой.
— Мёртвая материя, — страшным шепотом возвестил Алекс. — По-сути, он такой же, как они!
Неожиданно он притянул меня к себе и звонко чмокнул в лоб. Пахнуло сигарами, коньяком и чесноком: перед рейдом Алекс успел поужинать бутербродами с копчёной колбасой.
— Ты гений, Звезда моя!
— Пойдите завтра со мной в школу и расскажите об этом учителям, — буркнула я.
И вдруг стало так муторно, так… крипово: что бы не произошло сегодня ночью, утром я должна буду встать, умыться и топать в школу.
Одна мысль греет: Там Генька.
Хотя… Вряд ли он со мной будет общаться. После всего, что было, он меня и знать не захочет.
Я горько вздохнула: вот и осталась Маша совсем одна…
Сашхен пропал, с Генькой поругалась. Есть, правда, Рамзес. Но мне теперь просто страшно: а вдруг и с ним что-нибудь случиться? Получается, это ведь Я — ходячая катастрофа, раз вокруг меня всё рушится, а?
Алекс на меня уже не смотрел: говорил по телефону. Я расслышала имя «Гоплит», и даже чуток успокоилась: уж он-то знает, что с этими порталами делать. Стопроцентов.
Только вот… Если Сашхен умудрился встать на этот Путь… Что ждёт его с ТОЙ стороны?
Хотя не факт, что так и есть, — одёрнула я себя. — Может, его и правда Твари утащили.
Сашхен — единственный, кто может вынести их общество больше пяти минут. Живые — я, Алекс, даже Рамзес — рядом с Тварями начинали стремительно умирать.
Нехватка жизненной силы. Ведьма Настасья называла такую силу «нагуаль» — это что-то из ведьминского, я пока не разобралась.
Суть в том, что у Сашхена её в принципе не было, а значит, и отбирать у него нечего.
— Как же стригои вообще умудряются существовать? — как-то спросила я ведьму. Та лишь плечами пожала: сие науке неизвестно. Одно слово: магия.
— Ты готова, Звезда моя?
— Всегда.
— Поедешь с группой товарищей, — он кивком указала на парочку техников в химзащите. — Попробуете отыскать ещё портал. Желательно — действующий. Задача ясна?
— Если я его найду, можно я в него прыгну?
— Ни Боже мой! Ослушаешься — ноги оторву.
Ага. Как же… Если я уже буду там?
Алекс троекратно облобызал меня в щёки — срам какой, перед людьми стыдно… И втолкнул в кабину пикапа.
Семёныч влез следом и подмигнул. А за руль неожиданно скользнул Чародей — не глядя на нас, завёл двигатель и рванул с места в карьер.
Техники стояли за бортом, как оплёванные, Алекс что-то неслышно кричал — я слышала, как у него открывается рот…
Но мы уже вылетели из подворотни и пылили по Садовой.
Никто за нами не гнался.
Что это за место такое?..
Посмотрев вверх, я зажмурился: солнце светило так ярко, что обжигало.
Небо было почти белым, а горизонт очень близким и почему-то ярко-зелёным. Из-за спины раздавался равномерный неумолчный шум…
Контраст был потрясающий.
Только что я пребывал в промозглой Питерской ночи, по пояс в дохлых Тварях. Я даже дверь Хама открыть не успел: они накинулись, словно ждали, причём ждали именно меня.
Стрелять во дворе библиотеки я не решился и взялся за ассегай.
Когда Твари закончились, решил ещё раз наведаться внутрь, к книгам — так, на всякий пожарный.
Вдруг портал вновь открылся?..
И честно говоря, что было потом, я совсем не помню. Словно накрыло меня, душным и пыльным мешком, а очнулся уже здесь.
Кстати, неплохо бы разузнать, где это «здесь» находится.
Глаза к свету так и не привыкли.
Слабенькое Питерское солнце мне почти не вредило, но здесь всё было по-другому. Раскалённый шар в самом зените намекал, что я нахожусь на другой широте, и может быть, даже на другом континенте.
Или на острове.
Сплошная стена зелёнки перед глазами оказалась сельвой, сзади шумело море, а я стоял на узкой полоске пляжа между ними. Такие дела.
Надо найти тень.
Эта мысль заставила меня устремиться к зелени, подальше от пляжа.
Кожу саднило, в висках стучали молотки, волосы начали потрескивать.
Тут же вспомнились старые байки о том, что стригои не выносят солнечного света и страдают самовозгораниями. Всегда считал их вымыслом — до этого момента…
К зелёной полосе я уже бежал: на скулах появились волдыри, уши обгорели до состояния шашлыка.
В тени сразу стало легче.
Сельва создавала сплошной зелёный полог, с крупных листьев непрестанно капало, где-то в глубине этой массы кричали попугаи.
А может, это были мартышки. Или бегемоты.
Сердце колотилось, как бешеное, и я его остановил. Нечего тратить энергию впустую. Кто знает, когда я смогу восполнить запас? В крайнем случае, можно поймать мартышку…
Но мысль питаться от животных претила. Не из-за брезгливости, нет. Просто я твёрдо уверен, что существо, дающее стригою кровь, должно чётко понимать, что оно делает. И принимать решение самостоятельно.
Ладно, пока можно об этом не думать.
Первоочередная задача: локализировать местонахождение и разработать план возвращения.
Представляю, как мои там с ума сходят. Алекс, поди, рвёт и мечет, отец Прохор озадаченно теребит бородёнку, а Маша… Маша.
Никак я не могу понять эту девочку. Кажется, только мы стали друзьями, и тут раз! Всё с ног на голову.
С взрослыми дамами гораздо проще. Они всегда чётко знают, чего хотят и добиваются этого с бесстыдным изяществом пантер.
Ладно, не стоит сейчас отвлекаться. Надо подумать о насущном: где я, что я и главное — зачем?
И думать можно прямо на ходу, так что…
На берег я выходить не решился — попробую ночью, а сейчас лучше попытаться понять, остров это, или материк.
С одной стороны — разница небольшая. Но с острова труднее выбраться. Памятуя опыт разнообразных Робинзонов, которые ГОДАМИ ждали подходящего корабля…
Усмехаясь собственным мыслям, я принялся подниматься в гору — чем дальше от пляжа, тем склон становился круче. Целью я себе постановил взобраться на такую высоту, которая позволит оглядеть всю местность целиком и наконец-то определиться с местоположением.
Нет, ну какой сюрприз, а? Порталы.
Весь человеческий опыт, вся мировая история говорили за то, что этого не может быть, потому что не может быть никогда.
С другой стороны — физика.
Впрочем, в этих материях я не силён. К тому же, порталы могут действовать на совершенно ином принципе — например, системе заклятий. Магии, в общем.
Несмотря на жару, я невольно поёжился. Как человек, родившийся в эру технологий, магии я не доверял. И то, что я сам — маг, только укрепляло моё недоверие. Потому что главное, что я усвоил звучит так: магия ненадёжна. Никто, НИКТО на Земле не владеет предметом ДОСКОНАЛЬНО — это просто невозможно.
А ещё магия непредсказуема. В ней нет проверенных формул, аксиом и подтвержденных теорий. Каждый маг оперирует Силой в меру своего разумения — и фантазии.
И тот, кто создал эти Пути… Словом, это не железная дорога, вот и всё, что я хочу сказать.
Не факт, что кто-то, шагнув в портал вслед за мной, окажется именно здесь, а не в жерле вулкана, например.
Несмотря на удушающую жару, меня пробрала дрожь.
Самым очевидным кандидатом была, конечно же, Маша. Да и у Алекса вполне хватит авантюризма, чтобы проверить, куда он ведёт…
С другой стороны, если бы в портал мог шагнуть ЛЮБОЙ, мы бы об этом уже знали. Стало быть, есть какой-то маркер, опознавательный код, ключ, пароль…
Признаюсь, как на духу: была, была у меня мыслишка проверить, куда ведёт Путь, просто встав на него. Но я её отринул: во-первых, нельзя бросать своих в разгар кризиса. Во-вторых, если бы я делал это осознанно, я бы подготовился. Оружие, экипировка, кровь… Хотя бы фляжка. Потому что шагать в неизвестность с одним ассегаем наперевес — верх неосмотрительности.
Кстати сказать, в данный момент он меня очень выручает: сельва колосится плотно, в иных местах и пролезть меж стволов нельзя.
Я уподобился первопроходцам типа Миклухо-Маклая и Лоуренса Аравийского. Впрочем, последний путешествовал к бедуинам, а не в первобытную сельву.
Около часа потребовалось, чтобы подняться на вершину и убедиться: я таки да, на острове.
Ёрш твою медь.
Остров совсем небольшой, вокруг плещется водная гладь, это наталкивает на мысль, что выбросило меня где-то в Тихом океане, в районе экватора. Точнее сказать не могу — не имею нужных знаний. Максимум, изучив ночное небо, я смогу определить где примерно находится моё новое пристанище.
И всё-таки: как я здесь оказался? В смысле, я точно знаю, что не делал этого сам. Я долго шел по библиотечным коридорам, с отвращением отмечая следы присутствия Тварей — сломанные стулья, сдвинутые шкафы, слизь… И когда вышел к тому самому залу, с покрытым красной скатертью столом, меня словно по кумполу ударили, и я оказался здесь.
Это могло быть заклятье — я не был готов отражать магическую атаку. Твари — максимум, на что я рассчитывал. И неизвестный злоумышленник мог этим воспользоваться: что он и сделал.
Логично?
Пока будем считать, что да.
Напрашивается вывод, что моему перемещению мог поспособствовать Сказочник… Но зачем я ему?
И ещё: никто и ничего не делает просто так, даже полные психи. У всего есть причина и следствие — а значит, мне нужно лишь подождать, и они себя проявят.
Стоя на возвышенности в центре острова — очень похожего на потухший вулкан, кратер весь зарос пальмами — я раз за разом вглядывался в подробности ландшафта, стараясь уложить их в памяти, хорошенько запомнить. Не взбираться же сюда всякий раз, чтобы сориентироваться.
Через каждые пару минут мне приходилось прятаться в тень — рядом рос гигантский банан, или нечто очень похожее, с разлапистыми кожистыми листьями.
Вскоре ландшафт перестал казаться сплошным зелёным пятном на фоне голубой воды, хотя мне остро не хватало солнцезащитных очков.
Глаза немного привыкли, и я стал различать отроги, возвышенности и впадины, запомнил несколько ориентиров… Например, вон та голубая бухта неподалёку от места, где меня выбросило из портала.
Ощущения я испытывал двойственные: с одной стороны, я был в бешенстве — вырван из привычного окружения, не в силах вернуться…
С другой — постепенно стал ощущать нечто вроде облегчения. Чувства свободы, освобождения. Нарушился привычный ход вещей, я совершенно один и могу делать всё, что захочу.
Вероятно, подобные эмоции испытывает всякий человек, вдруг оказавшись на тропическом острове.
Море, солнце, золотой пляж…
Не будем вспоминать, что от солнца у меня лопается и обугливается кожа, а в воде наверняка водятся опасные хищники.
Кстати, вот и один из них.
Даже с высоты было видно, как вода в лагуне вспучилась, побелела, а потом на поверхности показалась Тварь…
Что это именно Тварь, у меня не было никаких сомнений: чёрная, лаково поблёскивающая кожа, невероятные размеры и особая аура, которую я ощущал даже здесь.
Отряхнувшись, Тварь припустила к зелёной сельве — также, как и я, она не выносила яркого света.
И я уже было собрался спускаться, как из воды показалась ещё одна Тварь. Немного другого типа. Та была гладкая, как лишенный шерсти орангутан, а эта напоминала крокодила: мощный хвост, длинные челюсти… Та шла на двух ногах, эта передвигалась на четырёх.
Солнце палило нещадно, я даже через куртку чувствовал, как кожа на плечах покрывается волдырями, но уйти со своего поста не мог: из воды показалась третья Тварь, а за ней — четвёртая.
Инкубатор, — подумал я. — Где-то Сказочник должен выращивать своих чудовищ… Тёплая вода мелкой лагуны вполне для этого подходит: они могут вылупляться в ней, как лягушки из икринок.
Об этом я размышлял на бегу: крепко запомнив направление, припустил вниз, по свежей просеке — рассудив, что так будет быстрее, чем прорубать новую. А добраться до бухты я смогу по пляжу, короткими перебежками.
Теперь я сидел в кустах, напротив лагуны, и наблюдал, как из воды появляются Твари…
Они выходили методично, с постоянством маятника, и исчезали в сельве. Я насчитал штук пятьдесят. За вычетом тех, что вылупились, пока я спускался с горы.
Следующим этапом было проследить, куда они идут — остров ведь небольшой, и если бы рождение Тварей шло непрерывно, они заполонили бы его целиком.
Логично предположить, что где-то там, в сельве, находится портал, и Твари бегут прямиком к нему, ведомые инстинктом или элементарным чувством голода — на острове поживиться было нечем.
Надо решаться.
Нырнуть в воду, чтобы осмотреть место появления Тварей я не мог — по многим причинам.
На берегу делать нечего, а следуя за ними, я смогу хоть что-то узнать.
Единственная опасность: придётся подобраться к Тварям почти вплотную, чтобы не потерять их в густом подлеске. Они могут меня почуять, и тогда… Впрочем, это не важно. Сидя на одном месте, я всяко ничего не узнаю.
Твари меня не трогали.
Возможно, инстинкт убийцы включался при переходе сквозь портал, а ещё вернее — его пробуждала кровь, которой Сказочник поливал их путь.
Осмелев, я подошел к ним вплотную, и даже положил одной руку на морду — она глядела на меня, как доверчивый щенок. Впечатление усугублялось тем, что основой для создания именно этой Твари послужил вервольф — острые уши, характерной формы лапы и хвост нельзя было не узнать.
— Ну, Дружок, показывай, куда вы направляетесь.
От звуков собственного голоса сделалось не по себе: вряд ли в этом безлюдном месте часто звучит человеческая речь.
Тварь-вервольф припала к земле и завиляла хвостом… Как пёс, который очень хочет поиграть.
Я бросил ей палку — просто не удержался. Тварь сорвалась с места и высунув синий язык, унеслась в кусты…
Вот тебе и раз.
Никакой агрессии, никакого желания выпить мою энергию… А впрочем, я — такой же, как и они. Твари просто чувствуют своего, вот и не нападают. И кстати. По той же причине портал мог меня пропустить. Если он «настроен» на такие вещи. Но это уже домыслы.
Дружок прибежал, неся в пасти не палку, которую я ему бросил, а кость. Бедренную, кажется. И если я хоть что-то понимаю, кость принадлежала человеку. Когда-то принадлежала — сейчас она была выбеленной и сероватой от старости.
Это меня отрезвило: признаться, за последние полчаса я подрастерял привычную бдительность.
Отобрав кость и погладив Тварь по голове — на ощупь кожа её была, как резина — я пошел дальше. Твари протоптали в сельве широкую тропу…
Логика не обманула: здесь был портал.
Место, очень похожее на то, которое мы с Семёнычем нашли на крыше высотки. Аура, своеобразное «давление» на психику… И конечно же, кровь.
Свежая. И много. Ею были политы кусты вокруг небольшой полянки, к которой вёл отчётливый красно-бурый след.
Твари шли по этому следу и исчезали. Просто растворялись в воздухе, словно их и не было.
Первым порывом было бросится за ними… Но слава Богу, включились мозги.
Далеко не факт, что Путь ведёт прямиком в Питер. Тварей видели и в других городах, и не только нашей Родины.
Оказаться где-нибудь в Австралии — хрен редьки не слаще.
К тому же, находясь здесь, на острове, я могу узнать что-нибудь о Сказочнике: логично предположить, после всего увиденного, что он где-то рядом. Ведь кто-то же должен регулярно обновлять «след», по которому идут Твари. Да и разобраться в механизме их «рождения» было бы неплохо. Судя по всему, версия того, что их создают искусственно — не подтвердилась, мне трудно представить конвейер, работающий под водой. Да и какой в этом смысл?
А вот разместить в тёплой лагуне «садки»… Второй раз на ум приходит лягушачья икра. Колонии чёрных икринок плавают на илистом мелководье, и в них без помех зреют…
Другой вопрос: откуда они там берутся? И где та лягушка, что откладывает столь э… крупные икринки?
Я вспомнил, как из пристройки на крыше вываливались склизкие мешки — по-сути, зародыши, и как они преображались и росли прямо на глазах… Гормон роста?
Вероятно, пока я не найду источник проблем — Сказочника — я этого не узнаю.
Аккуратно обойдя по краю «портал» — чтобы, не дай Бог, не затянуло — я вновь углубился в сельву.
Дружок весело скакал рядом, портал его не привлекал. Понюхав жирный кровавый след, он брезгливо сморщил нос, фыркнул и весело погнался за бабочкой… Что это? Сбой программы, или на него так повлияло моё присутствие?
Вы будете смеяться, но в обществе Дружка я чувствовал себя спокойней. У него не было сердца, не было души, и он был мёртв — в обычном понимании — но фраза «приятно, когда рядом живая душа», здесь пришлась как нельзя кстати.
Через пять минут пешего хода мы с Дружком вышли к…
Впрочем, начну издалека.
Что в вашем понимании значат слова «армейский госпиталь»? Зелёные брезентовые палатки, стоны раненых, запах страха и боли. Это — в кино.
В современной жизни, армейский госпиталь — это прочные железные модули, для надёжности укрытые камуфляжной сеткой.
Генераторы, кондиционеры, новейшее оборудование — вплоть до МРТ — вот что значит современный армейский госпиталь.
И здесь, посреди тропического острова, я на него наткнулся.
Купола были раскрашены зелёными и коричневыми пятнами — явно, из аэрозольных баллончиков, и увидеть их в плотной сельве было невозможно. Только наткнуться.
Где-то над головой палило солнце, кричали попугаи, вокруг резвился Дружок, а я стоял, и словно идиот наблюдал за тем, как из одного из куполов выходит человек в зелёной пижаме хирурга, в латексных перчатках и в осмотической маске, как он сдирает, наворачивая одна на другую, окровавленные перчатки, опускает маску на шею и закуривает.
По сельве плывёт отчётливый запах марихуаны…
Действия человека выглядели настолько обыденно, привычно, что становилось ясно: делает он это далеко не в первый раз. Перчатки — в мусорное ведро перед входом, на ведре натянут пластиковый пакет, чтобы убрать, не прикасаясь к содержимому…
Руки у мужчины белые, как у мертвеца, долго пролежавшего в воде — такие бывают у плотно практикующих хирургов, вынужденных несколько раз в день проходить дезинфекцию.
На лице, через всю правую щеку — большое красное пятно, похожее на старый ожог. Одна рука искалечена: на ней не хватает двух пальцев…
Докурив, мужик вновь натянул маску, достал из кармана свежую пару перчаток и исчез за герметичной мембраной купола.
Настала тишина.
Если бы я вышел к лагерю сейчас, я бы решил, что здесь пусто, а лагерь заброшен — учёных пожрали Твари.
Но судя по хладнокровию, с которым мужик стаскивал окровавленные перчатки, именно здесь и был центр производства, или рождения Тарей…
Надо подобраться поближе, — я принялся высматривать место, откуда открывался наилучший обзор. — Надо всё здесь осмотреть, и самое главное, понять, что здесь происходит.
И в этот момент мои глаза накрыли прохладные ладони.
Вернее то, что это именно ладони, и что они — прохладные, я понял чуть позже, когда схлынул первый приступ паники и последовавшей за ним агрессии.
Я подскочил, попытался повернуться, и когда это не вышло — пнуть назад. Вцепился в эти руки — они были достаточно тонкими — и попробовал оторвать их от своего лица…
Меня словно обнимала каменная статуя.
И наконец осознав, что статуя эта никакого вреда мне не причиняет, я сумел расслабиться и встать спокойно.
И тогда ладони убрались.
Повернувшись, я уставился в самые прекрасные глаза из тех, что мне приходилось видеть.
— А ты боевая, — заметил Семёныч, когда мы свернули с Садовой в какой-то проулок.
Пикап сразу заколыхался на колдобинах, меня толкнуло сначала на него, потом на Чародея…
— Маша-камикадзе, — вставил Чародей, глядя на дорогу.
Мотор рявкал, как простуженный Рамзес, желтые круги фар скакали вверх-вниз, с покрытого ямами асфальта на стены домов, тоже все в дырах, словно улица пережила бомбёжку.
— А ты зачем с нами намылился? — буркнула я, в очередной раз повалившись на Чародея.
Слова про камикадзе мне не понравились. И одновременно — польстили. Чародей нечасто говорил о ком-то, кроме тех, кого препарировал.
— Я буду вам полезен.
Руль он ворочал с трудом, на рычаг передач вообще смотрел, как на крокодила. Машина двигалась толчками.
— Ты водить-то умеешь? — спросила я.
Глухая улица кончилась, впереди была ещё более глухая: переулок настолько узкий, что мы на пикапе с трудом могли протиснуться.
— А давай-ка я сяду за руль, — вдруг предложил Семёныч.
Надоело, наверное, носом о ружьё стукаться — он его между колен держал, стволом вверх.
— Сделайте одолжение.
Пикап скакнул вперёд, словно ему дали пинка.
— Другая педаль! — рявкнул Семёныч.
— Извините, — Чародей передвинул ногу и все мы повалились вперёд. — Совсем нет опыта.
— Так за каким хреном ты… — я осеклась. — Ладно, проехали.
Если уж Чародей нарушил все свои, чародейские, заповеди и даже полез за руль — значит, ему это позарез надо.
Приоткрыв дверцы — полностью они не открывались из-за узости переулка — Семёныч и Чародей выбрались из машины и принялись протискиваться назад, чтобы поменяться местами.
И тут мне приспичило… Ну, вы понимаете.
Причём так, что аж в глазах забулькало.
Блин. Что делать? Советовать себе поменьше пить перед рейдом — как-то поздновато.
Надо принимать меры.
Выскользнув из пикапа, я нагнулась и проползла под дверцей к его морде.
— Ты куда?
Чародей уже стоял рядом, нас разделяла пассажирская дверь.
— Так, проверить кое-что.
И я поспешила в темноту — не объяснять же, что мне приспичило…
Отбежала метров на десять, оглянулась — фары светят всё ещё ярко. Тогда я отбежала ещё немного, а потом ещё…
В темноте я видела, так что отсутствие фонарей было только на пользу.
Питер вообще напоминал коробку конфет: снаружи — красивая упаковка, а заглянешь внутрь — одни мятые фантики. Конфетки-то кто-то слямзил…
Ну вот, как будто хорошее место.
Расстегнула джинсы, присела… И тут почувствовала, как что-то обожгло бедро — словно нож воткнули, только холодный, как айсберг.
Я подскочила.
Чёрт, не осмотрелась, как следует, раззявила варежку… Может, укусил кто? Да вроде рано ещё. Не проснулись кусачие насекомые. Наткнулась на арматуру? Ну не совсем же я дура, чтобы голым задом на железяку садиться.
Бедро всё ещё жгло.
Забыв обо всём, я натянула джинсы, и только успела застегнуть, как оно накатило. Тварь!
Схватив ассегай Сашхена, — а вы думали, я до ветру с пустыми руками пойду?.. — я взмахнула рукой, заводя её себе за спину, почувствовала сопротивление, надавила… Всё.
Тварь лежала, перерубленная пополам, я ощущала небольшой упадок сил — но не более того. А бедро перестало жечь.
— Цела? — ко мне подбежал Семёныч, светя во все стороны мощным фонариком.
Когда круглое белое пятно наткнулось на половинки твари, он посмотрел на меня с уважением.
— Вот, почувствовала… — пробормотала я. — Алекс же сказал искать порталы.
— И как? Нашла?..
К нам подошел Чародей, на ходу разворачивая полиэтиленовый мешок для трупов. Вид у него был деловой и нисколько не удивлённый: уж он-то знал, чего я стою: сколько тварей мы с Рамзесом к нему перетаскали…
— Куда лезешь, — прикрикнула я. — Сначала монету гони.
— Ой, — рукой в чёрной латексной перчатке он хлопнул себя по карману. — А я бумажник дома оставил.
Ну чистый лох. Шуток не понимает.
— За счёт заведения, — припомнила я фразу, которую иногда, особо ценным клиентам, говорит Антигона.
— Какая у тебя любимая книжка? — ни в красную армию спросил Семёныч.
— Капитан Немо, — брякнула я.
В детстве я любила Гарри Поттера — в смысле, книжки. Но приоритеты со временем меняются.
— Любопытно, — поджал губы Семёныч, внимательно наблюдая, как Чародей пакует Тварь. — Вы оба любите Жюля Верна.
— Оба — с кем?
— Ты и Сашхен.
Я покраснела.
Хорошо, что темно — не так стыдно. Но на Верна именно Сашхен меня подсадил, стопроцентов.
Сначала я читала, чтобы сделать приятное ЕМУ, но потом и правда увлеклась. Сейчас так писать уже не умеют…
Я что хочу сказать: у Верна всё чётко. Если чувак злодей — то у него даже имя злодейское, а если герой — то герой на всю катушку. Без вариантов.
В жизни всё не так. А жаль.
— Зачем ты завёз нас в этот переулок? — спросила я Чародея, чтобы скрыть чувства.
Стыдно признаться, но в данный момент они меня ОБУРЕВАЛИ. Раньше я не слишком хорошо представляла, что означает это слово. Теперь — да.
Я и Сашхен. Круто звучит.
— Да, парень, объясни-ка свою позицию, — Семёныч, не дожидаясь просьбы, взялся за один конец мешка, Чародей — за другой и они потащили Тварь к пикапу. Раскачали, закинули в багажник…
Понимаю, почему бригада зачистки предпочитает пикапы. В салоне Тварь будет вонять даже через герметичный мешок, обивку никакая химчистка не спасёт.
— Я просто подумал, что неплохо бы проверить изнанку города, — достав баллончик, Чародей принялся тщательно обрабатывать руки в перчатках. Запахло антисептиком.
— И всё? — Семёныч иезуитски прищурился, но на Чародея сколько ни щурься, ему всё по барабану.
— Да, — он передал антисептик Семёнычу и полез на пассажирское сиденье.
Семёныч сел за руль, а я оказалась рядом с Чародеем.
Мы переглянулись.
Я знала, что он не договаривает, и он знал, что я знаю. Но я трепаться не буду. Также, как и Чародей не треплется о моих «подвигах».
Хотя… Клёво было бы как-нибудь поболтать с ним о всяком. Да только как с ним поболтаешь, он ведь Чародей. Вылупиться своими белыми глазищами и сделает вид, что тебя здесь не стояло.
Вторая стадия аутизма — так про него Ави говорит. Она его, между прочим, жалеет, и всегда с ним ласковая — не то, что некоторые. Аннушка, например, иначе, чем Имбицилом и не зовёт…
Он знал, что в этом переулке вылезет тварь, — думала я, сидя рядом с Чародеем, касаясь его плечом и коленом. Клеёнчатый фартук его негромко похрустывал и вонял формальдегидом.
Невольно я пощупала бедро — только этот холодный укол меня и спас, когда она прыгнула — даже думать не хочу, что бы было, если бы… Ладно. Проехали.
Ощупывая ногу сквозь джинсы, я вдруг наткнулась… Ну да, точно! Я о нём и забыла.
Кулон Аннушки, вот что было таким холодным. И тогда, в гараже, когда я почуяла Тварь — тоже.
Сунув руку в карман, я вытянула за цепочку кулон и положила на ладонь. Синий камень вспыхнул в свете блеснувшего в окно фонаря, серебряная цепочка мягко опутала пальцы…
— Любопытно, — внезапно сказал Чародей.
Я вздрогнула, камень скользнул с ладони и закачался на цепочке. Как маятник.
— Любопытно что?
— Портативный детектор неживой материи, — сказал он.
Камень чует умертвий, — перевела я.
Но любопытно даже не это. А совсем другое: зачем такая вещица Аннушке?.. Представить, что она тоже охотница — я вас умоляю. С таким маникюром, на таких… коблах? Да она себе все ногти обломает, пытаясь на спусковой крючок нажать.
И тут у меня сработал собственный детектор — тот, который в голове.
— Слушай, Чародей, — для уверенности, что он ТОЧНО слушает, я схватила его за руку. Он так и сидел в перчатках, так что я поморщилась. — А может это быть не… детектор Тварей, а определитель… порталов. То есть, Путей?
Я что хотела сказать: кулон стал холодным ДО того, как появилась Тварь. В смысле — я же их чувствую, на большом расстоянии. Так вот: кулон стал ледяным ЗАДОЛГО до того, как я почуяла тварь — секунд за пять.
Если вспомнить: вот я иду по переулку, нахожу удобное место в уголке, возле забора, где самая густая тень…
ОТКРЫВАЕТСЯ портал — кулон становится ледяным.
И только ПОТОМ из него выходит Тварь — и я её чувствую.
Эти мысли кубарем проносились в голове — в то время как Чародей тоже о чём-то думал, надеюсь, о моём вопросе.
— Чтобы это проверить, нужно найти ещё один портал, — наконец сказал он.
— ТОЧНО! — закричала я шепотом. И как я сама не додумалась?.. Помутнение мозга. — Давай так и сделаем.
— О чём это вы там шушукаетесь? — благодушно спросил Семёныч. Он бодро рулил по какому-то освещённому проспекту — по сторонам я не смотрела, и понятия не имела, где мы ехали.
— Чародей чувствует тварей, как и я, — сказала я громко. Потом покосилась на парня, тот едва заметно кивнул. — Мы думаем, что если объединим наши силы…
— Твари выходят из порталов, — пояснил Чародей. — Александр Сергеевич приказал отыскать портал.
— Действующий портал, — добавила я.
— К сожалению, схлопываются они довольно быстро, — буркнул Семёныч. — Так что, даже и не знаю.
— Когда одна Тварь — то быстро, — сказала я. Это тоже была догадка. Но вполне логичная. — А когда их много…
— Требуется время, чтобы вышли все, — кивнул Семёныч. — Как в библиотеке.
— Или на крыше, — вспомнила я. Наклонившись вперёд, я смотрела на него мимо Чародея. — Но так как портал небольшой, то они сначала появляются в виде зародышей, а потом вырастают.
— Прямо на глазах, — он смотрел на дорогу и говорил как бы в лобовое стекло.
— Прямо на глазах, — повторила я и повернула голову к Чародею.
— Что может быть такого, что помогает тварям за полминуты вырасти из вот таких, — я показала руками. — До… Вот таких, — я обвела взглядом кабину пикапа.
Чародей молчал. Думал — глазные яблоки так и бегали под прикрытыми веками.
И вдруг…
— Стой! — выбросив руку, он рванул ручной тормоз.
Покрышки завизжали, пикап пошел юзом, Семёныч крепко выматерился, навалившись на руль.
Как только пикап перестало нести — мы встали посреди дороги, слава фаберже, никто в нас не врезался, немногие тачки объезжали с воем клаксонов и матом из окон — Семёныч повернулся к Чародею, чтобы высказать всё, что думает о его идиотизме, и на этот раз я была с ним полностью согласна.
Но Чародей уже распахнул дверцу и выскочил прямо под колёса какого-то мерса, тот завизжал покрышками и вильнул в сторону.
— Придурок! — донеслось из окна. И это было самое ласковое, что Чародею сегодня сказали…
И тут я это почувствовала. Бедро словно обожгло — настолько холодным сделался Аннушкин камень, я сразу его вытащила — он походил на кусок льда. Даже капельками воды покрылся.
Мы стояли на мосту — не знаю, каком, я уже говорила, что не следила за дорогой. Но Чародей уже бежал к тротуару, миг — и схватившись за ограждение, он перемахнул на ту сторону…
Я бросилась за ним.
И тоже прыгнула, не глядя, что там внизу — если Чародей прыгнул, значит, невысоко, да? Он, конечно, придурок, но всё-таки не полный.
Оказалось и правда невысоко.
Это была не судоходная река, просто канал. Вода текла в бетонированном ложе, а вдоль бортов шла такая дорожка — по ней ещё бегают, и на велике можно.
И вот на этой самой дорожке…
Нет, видно его не было. Не было никакого мерцания, или там провала в «никуда». Казалось, кровь выливается прямо из воздуха, расползаясь густой вонючей лужей, и это была нормальная, живая кровь — в смысле, из живых существ.
И вот когда её стало ОЧЕНЬ МНОГО — к нам давно подбежал Семёныч, и теперь мы трое стояли рядком, и смотрели, как лужа становится шире, и как будто глубже, а в середине её появилась рябь, — Тварь вылезла прямо из центра, хотя минуту назад там был асфальт.
Это было эпичненько.
Тварь появлялась медленно. Сначала — голова с острыми ушами, с длинной крокодильей мордой, затем — плечи, широкие и могучие, голый торс с длинными лапами и чёрными загнутыми когтями…
По-своему, по-своему, Тварь была даже красива. Ну знаете, ГОТИЧНАЯ такая вся из себя. А ещё у неё были желтые глаза. Словно в чёрной резине прорезали две дырки и посветили изнутри фонариком.
И вот когда эти желтые дырки уставились на меня, я не выдержала.
— Лихо ты её, — прокомментировал Семёныч, тронув носком сапога голову.
Та перевернулась и стал виден чистый и ровный срез…
— Я бы сказал, ХИРУРГИЧЕСКИ лихо, — добавил Чародей, и неожиданно икнул.
А потом отошел к краю тротуара, нагнулся, и его стошнило.
Мы с Семёнычем переглянулись, а потом я пожала плечами.
Вот не понимаю я этого Чародея, хоть тресни. То он хладнокровно препарирует Тварей, спиртует отдельные части тела, пакует их в мешки… А стоило при нём УБИТЬ — сразу блевать побежал…
— Вот почему я не люблю выходить из дому, — сердито пояснил он, вернувшись к нам и опять опрыскивая себя с ног до головы антисептиком. Я зажала нос.
— То есть, ты — своего рода теоретик, — хмыкнул Семёныч, похлопав Чародея по плечу. — Ничего. С кем не бывает.
— Я согласен изучать этих существ, — кивнул Чародей. — Но СМОТРЕТЬ, как их убивают — не обязан.
— Ох ты ж, тонкая психика… — пробормотал Семёныч. — Каждому своё, я хочу сказать, — добавил он, когда я посмотрела на него с ОСУЖДЕНИЕМ.
Чародей прав. Он не обязан на это смотреть. Но ведь…
— Ты САМ остановил машину, — сказала я вслух. — И прибежал сюда. Что-то почуял?
— А ты? — он посмотрел на меня искоса, натянув панамку на самые глаза. И кстати: на ней таки прибавилась парочка новых пятен.
Я молча кивнула, похлопав себя по карману.
— Так, — Семёныч встал между нами и положил руки обоим на плечи, как нашкодившим деткам. — А ну, вываливайте дяде Вове свои секреты.
Отпираться не было смысла.
К тому же, как назло припомнились слова Спока: нужды многих… Ну, дальше вы знаете.
Так вот: способность кулона определять открытие порталов ОДНОЗНАЧНО нужнее нам. То есть, мне, Семёнычу и Алексу.
Для Аннушки это обычное украшение, скорее всего, крёстная знать не знает о его свойствах.
Вздохнув, я вытянула из кармана кулон и показала Семёнычу — на синем камне вновь появились мелкие капельки, конденсат от переохлаждения.
В двух словах поведав свою теорию, я замолчала. Чародей стоял рядом и не отсвечивал — о его способности чуять порталы я промолчала. ЭТО — точно не моя тайна, захочет, сам расскажет.
Может, в нём это от того, что он слишком много времени проводит в обществе Тварей — в смысле, дохлых? И как-то перенял часть их способностей… А вообще не знаю. Он же — Чародей, что с него взять?
— Так что, можем вернуться к Алексу и отдать ему кулон, — закончила я. — Он же хотел определять порталы.
Для того, чтобы вытащить Сашхена, — добавила я про себя. А для чего же ещё?..
— Значица так, — сказал Семёныч, уперев руки в бока. — Проверяем эту цацку ещё раз, и если всё сходится — едем к Сергеичу.
— Где пикап? — я была не против. Семь раз отмерь, как говориться.
Семёныч махнул рукой себе за спину и мы пошли. Чародей не двинулся с места.
Как всегда, он разворачивал мешок, чтобы сунуть в него… Ну да. На краю кровавой лужи валялась одна голова.
Когда я не выдержала и рубанула Тварь ассегаем по шее, голова отлетела. А остальное туловище погрузилось в лужу и исчезло в портале. Больше здесь никто не появился.
Хотя портал был рассчитан на кучу Тварей — к гадалке не ходи. Столько крови… Но теперь он схлопнулся, ни Чародей, ни мой кулон ничего не чувствовали.
Чародей тщательно упаковал голову, побрызгал всё антисептиком — мы с Семёнычем закатили глаза, — и только после этого выпрямился и мило улыбнулся.
— Я готов ехать дальше, — сказал он. И мы пошли к пикапу.
Возле которого топтался полицейский в форме, толстый такой, пузо на ремень налезло.
— Лейтенант Колобородько, — козырнул он, когда мы подошли.
— В чём дело, товарищ? — добродушно вопросил Семёныч.
— Так… Парковка в неположенном месте, — тот растерянно глянул на машину.
Семёныч приткнул пикап у обочины, прямиком под знаком «стоп» у въезда на мост…
И тут я похолодела: а что будет, если он захочет осмотреть багажник? И как долго его будет колотить, когда он увидит Тварь?..
— Дяденька офицер, это я виновата, — громко сказала я, выходя вперёд. Чародей со смердящим мешком стоял позади, и я постаралась встать так, чтобы он не слишком отсвечивал.
— Де-е-евочка! — лейтенант расплылся в улыбке. — А у тебя права-то есть?
— Сейчас я позвоню дяде, и он всё уладит, — я уже достала телефон и набирала номер полковника Котова.
У Алекса и Сашхена есть корочки — я знаю, я видела. А Семёныч у нас чувак новый, вряд ли кто-то озаботился сделать корочки и ему.
— А давайте мы сначала проедем в отделение, и уже оттуда вы позвоните своему дяде? — попытался наладить контакт лейтенант.
Но я уже кричала в трубку:
— Дядя Яша! Это я, Маша, твоя племянница! Дядя Яша, меня тут дорожная полиция остановила… На пикапе, ага… Окей, сейчас передам, — я протянула свой телефон Колобородько. — Вас.
Тот со вздохом взял телефон, послушал без особой надежды, затем вдруг, неожиданно, вытянулся, расправил плечи… И посмотрел на меня. С уважением посмотрел. И с неодобрением — как на фифу какую-то.
— Виноват, — он даже поклонился, отдавая мне телефон. Неловко так, нехотя. — Был не прав. Всего хорошего.
— Спасибо, гражданин, — Семёныч, перехватив его руку, крепко пожал и чуть подтолкнул к полицейской машине с мигалками.
— Вы всё-таки присмотрите за девочкой, — попросил мент. А потом ушел.
Мы смотрели ему вслед.
— Хороший дядька, — сказал задумчиво Семёныч. — Даже жалко его как-то, — а потом посмотрел на меня. — Ну что, егоза. Поехали?
Я покачала головой.
— Не надо никуда ехать, — я это чувствовала вот уже минуты три, и просто не могла говорить при полицейском. — Портал снова открылся.
Семёныч перегнулся через перила моста и глянул вниз. А потом быстро выпрямился и посмотрел на меня какими-то бешеными и весёлыми глазами.
— Вызывай подкрепление, егоза, — скомандовал он. — Вечер перестаёт быть томным.
Я назвал её Уна — надо же было как-то звать самую красивую девушку на планете.
Выглядела она лет на двадцать, а формами могла соперничать с любой супермоделью, но по уровню развития не перещеголяла бы слабоумную вешалку. Она не умела говорить — только издавать звуки, впрочем, довольно приятные. И вела себя с непосредственностью младенца.
Уна была стригойкой.
Обнюхав меня, несколько раз лизнув — в шею, в нос и в щеку, она обнажила клыки и впилась мне в руку. Я не стал сопротивляться.
Напившись, Уна кокетливо вытерла кровь, улыбнулась и доверчиво протянула мне своё запястье.
Её кровь была самым вкусным, что мне приходилось пробовать.
Первозданное существо. Вот, что приходило на ум. Она никогда не знала «благ» цивилизации: не дышала выхлопными газами, не пробовала сублимированной пищи — скорее всего, Уна и родилась стригойкой. Не знаю, как это возможно, но глядя на неё, я многого не мог объяснить: например того, что мой «радар» определения возраста выдавал цифру не более трёх дней.
Это объясняло её поведение и неумение говорить, но не объясняло пышных форм и взгляда опытной гетеры…
Впрочем, я уже предполагал, что Сказочник использует какой-то гормон роста. Ускоряющий созревание особей в тысячи раз.
После обмена кровью — я почувствовал себя значительно лучше — Уна взяла меня за руку и потащила вглубь сельвы.
И вновь я не стал сопротивляться. Что-то было в её улыбке такое, что ей ХОТЕЛОСЬ подчиняться, с огромной радостью.
По сельве Уна шла очень уверенно, её босые ноги ступали спокойно и твёрдо, — я забыл упомянуть, что девушка была совершенно обнажена?.. — И время от времени, поворачиваясь назад, улыбалась мне через плечо.
Дружок скакал и резвился вокруг нас, гонялся за бабочками и нестрашно щелкал зубами на удивительно красивых хамелеонов, наблюдающих за нами с длинных лиан неподвижными глазами.
Очень скоро мы вышли к озеру с водопадом — не смейтесь, я и сам был изрядно удивлён. Уна улыбнулась ещё раз, и отпустив мою руку, безбоязненно шагнула в прозрачные воды. Сделала несколько шагов, погружаясь всё глубже, а потом поплыла. Неловко загребая руками — как дети, когда учатся плавать «по собачьи».
Испугавшись, что долго она на воде не продержится, я поспешно скинул одежду, снял кроссовки и поспешил за ней.
Доплыв до водопада, я обнаружил Уну сидящей на камне. Сейчас она напоминала Русалочку, только слегка продрогшую: вода в озерце была ледяной.
Зато здесь не палило солнце. Над озером нависала тень высокой скалы, и под водопадом было и вовсе холодно, здесь стоял вечный туман из мелких брызг…
Увидев меня, Уна образовалась, вновь скользнула в воду и подплыла ко мне. Обняла за шею, и принялась тереться носом о мою щеку, затем сунула язычок мне в ухо, погладила свободной рукой грудь…
В её глазах была откровенная похоть. Такая наивная и чистая, что мне даже не пришло в голову отказываться.
Секс между стригоями несколько отличается от того же процесса, но с людьми.
Мы сильные, выносливые, нас не мучает одышка, и у нас очень, очень высокий болевой порог…
Впервые со времён Суламфь мне не пришлось сдерживаться.
Уна была удивительно сильной — я уже это упоминал. Она не уступала мне ни в чём, и тоже желала доминировать.
С Анной было не так. Да, по-своему, она была женщиной страстной, раскрепощенной и способной на многое. Но Боже мой, я НИКОГДА не мог сделать с ней всего, что хотел.
Вскоре озерко взбаламутилось, теперь оно напоминало лужу, в которую бросили слишком большой камень.
Взяв Уну на руки, я вынес её на берег, на мелкий песчаный пляж, где мы продолжили начатое в воде.
Через некоторое время мы оба оказались в крови. Кровь для стригоев — неотъемлемый элемент любовных ласк, мы кусаем друг друга, нежно, медленно, отпивая по крошечному глотку — не от голода, или чтобы восстановить силы, а для того, чтобы почувствовать ВКУС партнёра, насладиться им целиком, без остатка.
Оглядев себя во время паузы, Уна рассмеялась, а потом произнесла, гладя своё красивое, длинное, сильное тело:
— Уна.
Я чуть не подскочил.
Но тут же сообразил: это имя я повторял раз за разом, как мантру, шептал ей на ухо во время ласк, выкрикивал в экстазе… Она, как ребёнок, который учится говорить, произнесла то слово, которое слышала чаще всего.
Взяв её руку, я приложил её ладонью к своей груди и произнёс:
— Сашхен.
— Сах… — запнувшись, она вновь рассмеялась.
— Сашхен, — повторил я, не отпуская её руки.
— Саш-хен, — послушно повторила Уна, и я вознаградил её поцелуем.
Потом мы вновь пошли в воду: муть осела, и нам очень хотелось смыть кровь, песчинки и следы других жидкостей.
Когда Уна выходила из воды, мне показалось, что её талия несколько раздалась, а ноги ступают тяжелее и… как бы это сказать, основательнее.
Но я решил, что мне показалось.
Усталость, обилие впечатлений, недавний секс — все эти события притупили моё обычно острое чутьё.
Потом мы покувыркались ещё немного. А перед заходом солнца я сходил в сельву и принёс ворох громадных, кожистых, мягких листьев из которых устроил вполне удобную постель, на которой мы в конце концов и уснули.
Проснулся я внезапно.
Вокруг было темно, но небо усеивали мириады крупных и ярких звёзд. Через пару секунд я понял, что это не звёзды — уж очень близко они были, — а светлячки. Они облепили ветви деревьев, пальм, длинные стебли лиан, и перелетали с места на место, создавая удивительные калейдоскопические узоры…
Ничего красивее я не видел.
Рядом заворочалась Уна, и я поцеловал её в висок.
Неожиданный подарок судьбы… Я не представлял, что буду с ней делать, когда выберусь отсюда, но то, что я заберу её с собой, было очевидным.
Улыбнувшись, я ещё раз провёл рукой по волосам девушки, прикоснулся губами к её лбу… И только сейчас осознал, какая горячая у неё кожа.
Неожиданно подскочил Дружок, и ткнулся носом мне в ухо — я его оттолкнул.
С моих глаз словно бы спала пелена.
Тело Уны безобразно распухло. Живот её стал огромным, груди налились, подобно арбузам. Запястья и щиколотки сделались неправдоподобно широкими, а пальцы превратились в сосиски.
Даже лицо претерпело изменения: такое прекрасное в закатных лучах солнца, сейчас оно походило на гротескную маску: губы раздулись, нос сделался большим и плоским, под глазами появились мешки, и даже мочки ушей, которые я с такой жадностью целовал, посинели и выглядели, как мешочки с кровью.
Первой мыслью было, что Уна заболела — подхватила в озере, или сельве какую-то заразу. Но стригои не болеют, для этого у нас нет метаболизма. Бактерии и вирусы не едят мёртвую плоть.
Беременность.
От этой мысли я похолодел.
Ещё вчера стройная и прекрасная, как утренняя заря, сейчас Уна напоминала свиноматку.
Застонав, она открыла глаза и улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ, взял её за руку и прижал кончики распухших пальцев к губам. Лунки ногтей у неё стали чёрными.
Дружок всё время крутился рядом — я отгонял его шутливыми тычками в бок и в морду, но сейчас стал назойливее, и пришлось толкнуть его в полную силу.
И вдруг по телу Уны прошла судорога. Она выгнулась, широко раздвинув ноги, и застонала.
Схватки.
Я не слишком хорошо представлял себе процесс рождения ребёнка. Никогда не интересовался, и став стригоем, окончательно выбросил эту мысль из головы.
Теперь я лихорадочно пытался припомнить то немногое, что присутствовало в памяти благодаря интернету и кино.
Много горячей воды, чистые тряпки… Ах да, ещё нужно дышать.
Но Уна — стригойка, она вообще не дышит, так что я ограничился тем, что принёс ей напиться воды из озера — свернув кулёчком зелёный лист…
Признаться, я вообще не думал, что такое возможно: беременная стригойка. Себя я считал вполне стерильным — мёртвое размножаться не может.
А вот поди ж ты.
То, что я являюсь отцом будущего чада, я почти не сомневался: если Уна прошла все этапы развития от младенца до зрелой девушки за три дня, то почему бы ей не забеременеть и не родить в течении одной ночи?
Фантастика? Магия? Колдовство?.. С этим я буду разбираться потом, когда приму роды.
Была даже мысль сбегать к госпиталю и позвать мужика, которого я видел… Но то, с каким равнодушием он выбросил окровавленные перчатки, меня остановило. Что-то подсказывало, что он — не врач. Скорее, вивисектор.
К тому же, в темноте, без проводника, я вряд ли отыщу не только госпиталь, а хотя бы направление к нему.
Уна стонала всё чаще: схватки ускорялись.
Временами по её громадному животу проходила судорога, и тогда она кричала — громко, протяжно.
А я ничем не мог помочь. Только обнимать её, целовать в макушку и шептать:
— Всё будет хорошо, моя девочка. Всё будет хорошо…
Странно то, что по мере развития э… процесса родов, Дружок вёл себя всё агрессивнее. Его глаза начали светиться недобрым желтым светом, рык обрёл густые, утробные модуляции, а движения не оставляли сомнений: он жаждал добраться до Уны.
Пришлось даже встать, чтобы отогнать его подальше — меня он пока ещё слушался.
А потом я перебрался от головы Уны к её ногам: схватки сделались такими частыми, что я был уверен: ребёнок вот-вот появится.
Всё это время я с ней разговаривал. Чувствуя себя при этом глупо, потому что разговор в одни ворота несёт отпечаток безумия. Впрочем, учитывая ситуацию… Он напоминал разговор ветеринара с собакой, которую собираются усыпить.
Не знаю, почему пришло в голову именно такое сравнение: в удачном исходе родов я не сомневался. Уна была стригойкой. Крепкой, молодой, и если уж обычные женщины с этим справляются… Я говорил, что у нас очень высокий болевой порог?
Уна кричала всё громче, всё протяжнее — в её голосе отчётливо слышался страх. Это на корню разбивало мою гипотезу, но поделать я всё равно ничего не мог. Только держать её за руку и говорить, говорить…
Когда между ног Уны показалась голова младенца, я сразу не понял, что она гораздо больше, чем могло выдержать её тело.
Именно этот момент выбрал Дружок, чтобы напасть.
Он бросился неожиданно. Я сидел на коленях, и голова младенца была совсем близко — я надеялся его подхватить. Пока я выпрямлялся, вставал на ноги — доли секунды — Дружок успел вцепиться в ногу Уны и вырвать изрядный кусок.
Я закричал одновременно с ней, и бросился на Дружка. В моих мыслях больше не было намерения отогнать.
Я собирался его убить.
Это чудовище причинило вред женщине.
МОЕЙ женщине. Которая в данный момент производит на свет моего ребёнка…
Я действовал не задумываясь.
Голые руки — вот и всё, что у меня было, и я дрался голыми руками, бил его, брал на болевой, и в конце концов сломал шею.
Когда я вернулся к роженице, всё было кончено.
Уна была мертва.
Её тело, ещё недавно столь прекрасное, сейчас походило на пустую резиновую оболочку.
На разорванную оболочку, буквально пополам, от паха до шеи, каким-то нечеловеческим усилием.
Впрочем, известно, каким: это сделала ТВАРЬ.
Чёрная, словно облитая жидким гудроном, с пронзительно-желтыми глазами, длинными руками и ногами, она отдалённо напоминала человека. Рот её был неестественно широк, и в нём явно было больше, чем два ряда острых и тонких, как иглы, зубов.
И самое страшное: в глазах Твари светился РАЗУМ.
Никогда раньше я такого не видел. Твари были… просто твари: бездумные, бездушные, они напоминали слизней или амёб, стремящихся к пище, подгоняемых инстинктом.
Эта Тварь обладала разумом.
Поймав мой взгляд, она широко улыбнулась и бросилась на меня.
Росту в ней было мне по-пояс. Но силой Тварь обладала нечеловеческой — гораздо сильнее и меня, и покойной Уны.
Быстрая, ловкая, она наносила молниеносные удары и тут же отступала, отскакивала за стволы деревьев.
Зря я убил Дружка, — мысль мелькнула на краю сознания. Она была горькой. Безысходной, как и то, что сейчас творилось. — Он всего лишь пытался меня защитить.
Я отступил на пляж. Здесь было ровнее и гораздо больше места для манёвра. Тварь шипела, приближаясь ко мне. Она словно хотела что-то сказать, но острые зубы мешали языку двигаться правильно.
Почему мне никто не сказал? — билось в голове. — Вряд ли я — первый, кто оплодотворил стригойку, наверняка мировая история имеет опыт таких рождений. Но почему никто не сказал, что когда беременеет стригойка, получается… Вот ЭТО?
Тварь бросилась на меня и ловко сбила с ног. Я упал лицом в песок, она вскочила на меня верхом, но вместо того, чтобы вцепиться в шею и вырвать позвоночник, провела языком по спине.
Инкубатор, — вспомнил я. — Мы всё гадали, откуда же берутся Твари?.. Возможно, Уна — далеко не единственная стригойка, которую подвергли такому испытанию. Смертельному испытанию.
Но… Почему ЭТА тварь отличается от других?
Ты — ВЛАДЫКА, — вспомнил я давнишние слова Суламифь. — Мы все принадлежим тебе.
Извернувшись, я сам попытался схватить Тварь. Кожа её была скользкой и такой плотной, что ухватить было буквально не за что. Как высоковольтный провод.
И когда она, наклонившись, вцепилась зубами мне в шею… я закричал. От неожиданности, от боли — никогда я ещё не дрался с Тварями голыми руками.
На мне ничего не было, кроме джинс — перед сном я натянул их из извечной мужской потребности защитить «самое ценное».
Потом, когда проснулась Уна, было уже не до того, и теперь Бог весть, где находятся мои кроссовки, рубашка и куртка.
И вновь, укусив меня, она не стала рвать плечо — я почувствовал, как зубы Твари входят в мышцу всё глубже, как лопаются мелкие сосуды, как рвутся плечевые связки… А потом она отскочила.
И улыбнулась.
Она играет со мной, — понимание было холодным, как шлепок ледяной грязи. — Как кошка с мышью, как садист со своей жертвой… Она хочет измотать меня, высосать все силы. Дождаться, когда я по-настоящему испугаюсь. И только тогда нанесёт последний удар.
Как ни странно, но эта мысль вселила в меня уверенность, даже ободрила. Я больше не думал о Твари, как о произведении своих чресел. Или о ребёнке, что вышел из прекрасного лона Уны…
Это был полноценный враг.
Улыбнувшись, я наклонился и поднял из-под ноги камень.
Дальше неинтересно.
Просто драка: нечестная, злая, лишенная как красоты, так и благородства. За первым камнем последовал второй — побольше. Затем — третий. Им я размозжил Твари сначала обе ноги — она пыталась добраться до меня на руках, — а затем и голову.
После этого я упал на песок, и последних сил хватило лишь на то, чтобы отодвинуться от мёртвой Твари подальше.
А потом я разрыдался. Наверное, я отпустил себя, лишь потому что вокруг никого не было. Я был совершенно один, и мог себе позволить оплакать Уну, нашего неродившегося ребёнка, и свою судьбу, которая в последнее время хромала уже на обе ноги.
Я привык быть стригоем. Притерпелся, адаптировался, и даже начал получать от подобного существования удовольствие.
Но сейчас я ненавидел свою стригойскую сущность так, как ничто другое в этом мире.
Рыдания быстро кончились — всё-таки я человек прагматичный, и мысль, что на звуки битвы, а ещё вернее — на запахи, вполне могут сбежаться другие Твари, помогла мне собраться.
А мысль о Сказочнике — человеке, из-за которого всё случилось, и которому я имею полное право отомстить, подняла на ноги.
Я не стал мыться. Кровь, грязь и пот будут напоминанием о том, что я пережил. Осталось отыскать путь к госпиталю…
К добру или к худу, но горизонт в той стороне, где был морской пляж, начал розоветь, светлячки исчезли, да и другая живность, как это бывает в преддверии рассвета, затаилась и молчала.
А возможно, их разогнала моя драка с Тварью.
Инкубатор, — додумывал я на ходу, стригойским зрением отыскивая микроследы, оставленные мной и Уной на пути к озеру. Примятый листок, обломанная ветка, сдвинутый камень…
Вероятно, Уна тоже была опытным образцом. Каким-то образом ей удалось бежать, а может, её и не удерживали насильно — младенческий интеллект не способствовал развитию хитроумных планов.
Её должны были нашпиговать смертельной начинкой — но тут появился я. Из-за ускоренного метаболизма беременность прошла стремительно, но то, что в результате получилось…
Я тряхнул головой, отгоняя видение желтых, абсолютно разумных, полных ненависти глаз.
Ладно, а кто рожает тех Тварей, что выходят из лагуны? Гигантская черепаха? Черепахи откладывают яйца…
Может быть, акула? Кажется, они живородящие.
Я узнаю. Я обязательно всё узнаю. Найду Сказочника и выбью из него это знание. А потом всё здесь уничтожу.
Эти мысли помогли мне отвлечься, они придавали сил: ненависть часто придаёт сил, на какое-то время.
Я вышел к куполам в тот момент, когда на них упали лучи солнца.
Мужик с обгорелой рожей сидел на камне и смолил самокрутку — и его, и сам купол я отыскал по запаху марихуаны.
Когда я подошел, почти вплотную, он вскочил и отшатнулся — любой бы на его месте отшатнулся.
Но через секунду мужик расплылся в улыбке.
— Владыка, — произнёс он. — Добро пожаловать домой.
Оптовая распродажа, вот что это такое.
Я хочу сказать: Сказочник, видать, прикупил где-то большую партию Тварей за три копейки, а потом понял, что девать ему столько некуда, вот и отправил в портал — нате вам, на тарелочку.
Замучились их гасить, чесслово.
Начали вдвоём с Семёнычем: пока я звонила Алексу, да пока они до нас ехали… Я просто ткнула геопозицию на карте, не вдаваясь, где это.
Твари лезли, как на крыше: сначала маленькие, похожие на слизней, но если дать ей отползти от портала метра на полтора, начиналось превращение.
Рука бойца рубить устала — где-то читала я такой стишок. Точняк, про меня.
Мы с Семёнычем не справлялись.
Портал всё не затыкался. Твари лезли из него, как фарш из мясорубки, жуткое зрелище, даже в канал свалилась парочка…
Их сразу унесло течением, и если Твари умеют плавать — кого-то ждёт большой сюрприз.
Даже Чародей: подумал-подумал, а потом достал из кармана портативную электропилу и присоединился.
Я её уже видела: Чародей этой пилой вскрывал Тварям черепушки.
Клёвая штука.
И действовал он ею грамотно: не размахивал куда попало, а прицельно и точно пилил Тварям конечности.
Электропила — это вам не перочинный ножик, листопад ушей шел густо, как никогда. Но и пила через десять минут устала — батарейки сели.
А с меня пот катил градом, даже неудобно как-то: девочки так не потеют. Аннушка говорит, что потеют только мужланы. Джентльмены покрываются испариной, а дамы всего лишь слегка блестят. Посмотрела бы я, как она заблестит, когда постоит в Тварях по самое не балуйся.
— Поворотись-ка, сынку… — раздалось из-за спины.
В запаре я не слышала, как они подъехали, как скатились к нам по откосу…
Алекс задвинул меня себе за спину могучей рукой, а сам встал наизготовку, с водяным ружьём наперевес. Рядом — отец Прохор и ещё один незнакомый дядька в костюме химзащиты — видать, кто-то из бригады зачистки.
— Товсь… — скомандовал Алекс и дождавшись, когда Чародей с Семёнычем отойдут, заорал: — Пли!
В Тварей ударили три густые пахнущие хлоркой струи…
Ну прямо охотники за привидениями, ёшкин-матрёшкин.
Полюбовавшись полминутки, как Тварей от доместоса крючит, я села на попу прямо на поребрик, и ножки вытянула.
Эх, сюда бы Рамзеса! Он этих слизняков одной лапой бы давил, как тараканов.
С другой стороны, может, и хорошо, что его нет: думаю, Ави не очень обрадуется, если я его опять к ней в ванну потащу.
— Устала? — ко мне подошел Чародей. Когда-то белой тряпочкой, в которой с трудом опознавался носовой платок, он протирал круглое лезвие пилы.
— А ты как думаешь? — я тут же захлопнула варежку. Все устали. Нефиг на ближнем срываться. — Извини. Я не хотела грубить.
Чародей кивнул.
Уже одно то, что он обратился ко мне сам, по своей воле — почти что чудо. А то, что говорит он на «отвлечённые темы», а не о своих любимых Тварях — ваще капец.
— Хорошо бы оставить парочку эмбрионов для изучения, — мечтательно произнёс тот.
Я усмехнулась: всё-таки Чародей остаётся Чародеем, хоть кол ему на голове чеши.
— Как ты их оставишь, если они сразу трансформироваться начинают? — говорить не хотелось. Хотелось закрыть глаза и отключиться. Но я сделала над собой усилие — пусть не думают, что я слабачка.
— Если бы у меня был консервант… — Чародей говорил уже не со мной. Он смотрел туда, где росла куча из склизких чёрных мешков, которым Алекс с Прохором не давали даже отползти от портала. — Ну ничего. В следующий раз я подготовлюсь лучше.
— Тоже охотником заделался, а? — спросила я. Помнится, ещё недавно его от убийств тошнило, а теперь — туда же.
Но Чародей меня уже не слушал, и даже не посмотрел, а ломаной ходульной походкой направился прямиком к порталу…
— Стой, дурачина! — Алекс его поймал за шиворот. — Ну куда ты поперёд Батьки, а?
— Мне показалось, что я что-то вижу, — спокойно сказал Чародей.
— Когда кажется, креститься надо, — наставительно изрёк Прохор.
Иронию Чародей воспринимает также, как клингонскую поэзию.
В то же время… И мне показалось, что я что-то вижу — там, откуда вываливались чёрные склизкие мешки. Какой-то свет или мерцание… Даже подумала: вот сейчас из портала выйдет Сашхен.
Но нет. Чудес на свете не бывает.
Как только мешки перестали лезть, портал схлопнулся, словно его и не было. На тротуаре растеклась здоровенная лужа вонючей слизи.
Твари в ней растворились — как в серной кислоте…
— Да, — ко мне подошел Семёныч. — Отбеливатель пополам со святой водой — это страшная сила, — он внимательно посмотрел на меня. — Как жизнь, егоза?
— Всё путём, Семёныч.
— Зови меня дядя Вова, — великодушно предложил тот.
Я пожала одним плечом: и чего все ко мне в родственники набиваются? Прям дочь полка какая-то.
— Ты, Звезда моя, не отказывайся, — Алекс, оказывается, всё слышал. — Дядя Вова далеко не каждому предлагает себя по имени звать.
— Большая честь, типа? — от усталости меня всегда тянет дерзить.
— Вырастешь — сама поймёшь, — и Алекс ускакал.
Я хотела разозлиться: да что мне опять все тыкают, что я маленькая? Но навалилась усталость, и какая-то апатия. Всё стало пофиг.
Веки слипались, я прилагала ОГРОМНЫЕ усилия, чтобы не заснуть, но всё-таки заснула. Наверное.
Потому что очнулась уже в Хаме, на заднем сиденье. Рядом примостился Прохор, моя голова лежала у него на коленях. Впереди сидели Алекс с Семёнычем, Алекс за рулём.
Я попыталась подняться, но Прохор придавил меня за плечо.
— Отдыхай, далеко ещё, — тихо сказал он.
Но я вывернулась, поднялась на руках и села.
— Что это было?
— Твари, — коротко ответил Прохор.
— Высосали тебя почти до самого донышка, — с переднего сиденья повернулся Семёныч и улыбнулся мне сквозь щетину. Подбородок у него сейчас был — хоть котлы начищай. — Боец ты, егоза, знатный, но телосложения субтильного. Вот и досталось тебе больше всех.
— Да ничего мне не досталось, — буркнула я, хотя чувствовала: голова до сих пор кружится, и есть охота, аж переночевать негде. — Всё путём.
— Скоро приедем, — подал голос Алекс. — Примешь ванну, выпьешь чашечку кофе…
— Я не пью кофе.
— Тогда какао, — покладисто согласился тот. — Антигона приготовит.
— Ави, наверное, волнуется, — как всегда, о мамочке я вспомнила, когда всё закончилось.
— Всё в порядке, — Алекс смотрел на дорогу, и только чуть повернул голову. — Я ей звонил.
Я хотела съязвить. Но тут же опомнилась: ведь это же Алекс! Он же… Как бы… А, не знаю, как сказать. Но когда он рядом, всегда спокойнее.
При нём всё хорошо заканчивается.
А самое главное: Алекс всегда признавал ценность меня, как самостоятельной боевой единицы.
Даже когда мне было восемь. Ну, почти девять, если быть точной.
— Спасибо, — сказала я вслух.
И душераздирающе зевнула.
Прохор взял меня за руку. Нашел кончиками пальцев центр моей ладони, а потом надавил так, что я ойкнула.
— Лучше? — спросил он через пару секунд, когда я отобрала у него свою руку.
Я прислушалась к себе.
— Ага, — спать и правда расхотелось. — Как ты это сделал?
— Поделился своей силой.
— Божья сила — это Божья масса на Божье ускорение, — привычно пошутила я. Все засмеялись. Даже Прохор.
Вообще он чувак что надо. Для попа. Ну в смысле, для святого отца.
Сашхен как-то пытался мне объяснить, что это значит. Ну там, чудеса разные и всё такое… Но я-то Прохора с детства знаю. Как-то непривычно думать о нём, как о святом — святые в церкви, на иконах. А Прохор — вот он. Живой и язвительный, как огуречный рассол с хреном.
— Научи меня, — потребовала я тут же.
Прохор улыбнулся.
Щас, думаю, скажет: ты ещё маленькая, и нефиг тебе…
— Ты это лучше меня умеешь, — сказал он.
— Я?..
— Ага. Ты же магичка, Маня. Забыла?
У ведьмы Настасьи я сто лет не была. Всё как-то недосуг. То одно, то другое…
— Забыла, — честно признаться — иногда наилучший выход. Друзья это ценят. — Так что давай, напомни-ка.
— Ладно… — он опять взял меня за руку и надавил большим пальцем на центр ладони. Ойкать я не стала — была готова. — Поняла?
— Давай я теперь.
Не дожидаясь разрешения, я схватила тощую лапку Прохора и тоже надавила.
— Эй, полегче, девушка!.. — Прохор отдёрнул руку, словно я шибанула его током. — Силу рассчитывать надо.
— Даже если это Божья сила? — ехидно спросила я.
Прохор уже открыл рот, но тут его перебил Семёныч.
— Про цацку твою я Сергеичу рассказал, — вставил он, не парясь, что влезает в чужой разговор.
— Не мою, — тут же переключилась я. — Это Аннушкина цацка. Я уже говорила.
— А вот с этого места поподробней, — не оборачиваясь, попросил Алекс.
Я закатила глаза. Но мужественно взяла себя в руки — понимаю, им же для дела надо, — и рассказала, как мы с Аннушкой заключили Сделку, и как я нашла её цацку в спальне у Сашхена, а потом забыла отдать. То есть, Аннушка-то смылась, так что и отдавать было некому.
Думаю, Сделка поэтому и накрылась медным тазиком, и мне за это ничего не было.
— Сделка, говоришь? — переспросил Алекс, и достал телефон. Набрал, почти не глядя, какой-то номер и закричал в трубку: — Аврора Францевна!..
В общем, он поинтересовался, не приходила ли к Ави Мириам — то есть, Аннушка под её личиной, и оказалось, что нет. Не приходила.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — загадочно выразился Алекс, убирая телефон.
— Получается, мы обе не выполнили условия сделки? — спросила я через пару минут — мы уже подъезжали к дому, я даже видела крышу «Покойся с Миром» за деревьями.
— Или так было и задумано, — подал голос Прохор. Я посмотрела на него. — Аннушка и хотела подбросить этот кулон, — пояснил тот.
— Сашхену? — удивилась я.
— Тебе.
— Чушь собачья, — отрезала я. — Мне она могла его просто подарить — знала, что кулон мне нравится.
— Не о том, господа хорошие, думаете, — вдруг сказал Семёныч. — Если речь идёт о той дамочке, что я видел, то главный вопрос: на хрена ей вообще кулон, который чувствует порталы?
Я тоже об этом думала. Только вслух пока не говорила: хотела сама разобраться. Позвонить Аннушке, напомнить про кулон и случайно так, ненавязчиво, поинтересоваться: для чего козе баян.
Как я говорила, мы уже почти доехали?..
Мысленно я уже лежала в ванне с гидромассажем, Ави на кухне пекла блинчики, а рядом со мной, на полочке, стояла огромная кружка с горячим какао…
Алекс так вдарил по тормозам, что все повалились.
Ругаясь, он стал разворачивать Хам.
«И ведь даже словечком не намекнул, лорд паршивый», — долетело до заднего сиденья.
— На понт брать будем? — флегматично поинтересовался Прохор.
— И «за понт» тоже, — прошипел сквозь зубы Алекс. — Где он там остановился? В Метрополе?
— В Эмеральд, — глядя в окно, как удаляется гостеприимная парковка клуба, ответил Семёныч. — Он мне звонил.
А ведь десяти метров не доехали, — тихонько вздохнула я. И тут же пнула себя по заднице. — Соберись, Маша, тебя ждёт ещё одно приключение. И радуйся: на месте Алекса, Сашхен бы высадил тебя, как миленькую, и отправил домой, под крыло мамочке.
Алекс — не такой.
— Скажу вам, как на духу, господа: я здесь ни при чём, — брыли на длинном личике лорда Бэкона качнулись, как у породистого бассет-хаунда.
Узнав, что кулон принадлежал Аннушке, Алекс рванул с места в карьер, за двадцать минут домчал до Эмеральда, вихрем влетел в раздвижные двери — у швейцара аж фуражку сдуло — и через пять минут выволок за шиворот сэра Фрэнсиса, в шелковом халате и лысого, как шарик для пинг-понга.
Я знала! Чувствовала, что этот лукавый старик парик носит.
Череп был покрыт коричневыми пятнами.
Фу, мерзость.
Пленного усадили к нам с Прохором и рванули назад, в клуб. Тот сразу начал ныть, что в полпятого утра он обычно не в форме, что ему нужно припудрить носик…
— А мне вот, например, в школу к восьми утра, — надоело слушать. Как баба, чесслово. — И первый урок — физкультура.
Услышав моё признание, Прохор противно захихикал, а сэр Фрэнсис заткнулся и молчал всю дорогу.
Не люблю я его. Прекрасно помню, как эта старая обезьяна хотела меня убить, чтобы отобрать дар. Аннушка клялась, что это всё неправда, и вообще понарошку… Но знаете, как говорят? Ложечки нашлись, а осадок остался.
Как только приехали, Бэкона усадили за стол, так, чтобы ему в лицо било восходящее в окне солнце, и тот сразу продолжил ныть: я — не я, физиономия не моя…
— Врёшь, контра, — ласково сообщил лорду Семёныч, кровожадно потроша сухого леща.
Как только мы приехали в клуб, он тут же достал свой сидор, из него — газету с сушеной рыбой, и принялся завтракать.
Меня Семёныч осчастливил поджаренным на спичке пузырём. Сказав спасибо, я отнесла его к мусорке и выбросила.
Даже Рамзес такую пакость не ест.
— Вы сами пришли за помощью, сэр Фрэнсис, — спокойно напомнил Алекс. — Пришли по своей воле, никто вас не звал.
— Сказал «раз», — пробормотал Прохор, глядя куда-то за левое плечо лорда.
— Я ничего не знаю! — простонал тот.
Зал был пуст. Не было за стойкой привычной Антигоны, не шумела кофеварка, и только пивные краны начищенно поблёскивали, призывая налить кружечку… Что я и сделала. Ну, не пива, конечно. У них тут был отдельный кран. С лимонадом. Круто, правда?
Что характерно: меня никто не гнал. Думаю это, опять же, из-за отсутствия Сашхена. Тот бы сразу разорился: детям надо спать, детям надо учиться…
Нет, не думайте, что я радуюсь, что его нет. Просто… Приятно иногда побыть, как все.
— Скажу по-другому, — вздохнул Алекс и принялся набивать трубку. Делал он это так зловеще и многозначительно, что любой бы признался во всех преступлениях. — Пропал наш друг.
Лорд Бэкон оглядел зал и кивнул.
— Судя по всему, это господин Стрельников?
— И мы пойдём на всё, чтобы его вернуть, — веско добавил Семёныч, дыша рыбой. Леща он запивал сладким чаем. — А ты меня знаешь, Феня, — добавил он. — Когда я говорю «на всё»…
— Ну ладно, — сдался он довольно быстро, на мой взгляд. Никакой шпионской школы у господина лорда. — Хочу отметить особо: не рассказал я сразу, потому что… — он прерывисто вздохнул. — Потому что мне очень стыдно.
— Нам всем за тебя стыдно, Феня, — согласился Семёныч. — Так что колись. Чистосердечное признание облегчает больную совесть. Но не избавляет от ответственности.
— Да я и не отпира… — начал сэр Фрэнсис.
— Ближе к телу, — неожиданно рявкнул Алекс и все замолчали.
Господин лорд подвинул к себе пепельницу, нашел в ней самый длинный бычок и закурил.
— Сказочник — мой ученик, — произнёс он так, словно забивал гвозди в крышку гроба. Ну, патетически: «Киньте жертву в пасть Ваала» и всё в таком духе. — Мой бывший ученик.
А стоило ему открыть варежку, и слова полились ну просто поносом:
— Двадцать лет прошло, а кажется, только вчера это было, — он вытер лысину вышитым платочком с монограммой и продолжил: — Сам он называл себя Аспид. Никто не возражал, аспид он и есть: расчётливый, быстрый и скользкий, как гадюка. Он был очень талантлив. Схватывал на лету. Заклинания, формулы — ему было всё равно. Этот человек не отличал магии от науки, нечувствительно смешивая древние знания с новейшими технологиями…
— Ещё ближе к телу, — сквозь мундштук трубки проговорил Алекс. — У нас мало времени.
— Извольте, — развёл руками господин лорд. — Но… Что вы хотите знать?
— Порталы, — вырвалось у меня. — И как с ними связана моя крёстная.
— А-а-а… Вот вы о чём, — казалось, он постарел сразу лет на сто. — Это моя отдельная боль.
— Мы вам сочувствуем, сэр Фрэнсис, — вякнул Прохор. И непонятно было, шутит он, или правда жалеет старика.
— Анна и Аспид подружились, ещё когда тот жил у нас, на Острове. У них было много общего: ум, целеустремлённость… Впрочем, вы хотели о другом, — Алекс поощрительно кивнул. — Узнав, что Аспид проводит опыты по созданию искусственных существ, я воспротивился. Богу — Богово, поймите меня правильно. Мы — маги и кудесники, но есть же пределы! Когда я обнаружил его тайный питомник… — он поёжился. А потом посмотрел на всех по очереди. — Поверьте, это страшный человек. У него абсолютно отсутствуют понятия добра и зла, он не видит меж ними разницы — также, как между магией и технологией. Я так жалел, что позволил Анне дружить с ним… Но она поклялась, что больше с ним не общается, дала слово чести! — он помолчал, отыскивая в пепельнице ещё один окурок. Семёныч сжалился, и протянул лорду папиросу, тот благодарно кивнул и закурил. — В общем, мы поругались, и я его выгнал. Точнее, изгнал: у нас состоялся поединок. Самонадеянный крысёныш, — лорд Бэкон фыркнул. — Думал, что победит меня. Меня!.. В общем, он сбежал, унося страшный ожог на своей крысиной физиономии. А когда я принялся приводить в порядок бумаги в кабинете, то обнаружил, что пропала карта с координатами порталов.
— Как ты меня назвал? — от удивления я остановился, хотя собирался бросится на этого вивисектора, как только увижу. Схватить и трясти, пока он не выдаст, где прячется Сказочник.
— Владыка, — повторил мужик, и даже сообразил нечто вроде поклона. — Мы ждали тебя. Мы надеялись…
Безобразное пятно на его лице действительно было ожогом. Сейчас оно налилось красным, делая незнакомца ещё уродливее.
— Кто ты такой? Откуда ты знаешь моё имя?
— Имя — ничто, — отбросив самокрутку в траву, он шагнул ко мне. Я попятился. — Настоящего мага определяют его поступки. Именно они подсказывают, как его будут звать потомки. С восхищением, благоговейно, или… Презрительно, сплёвывая через плечо.
— Мне нет дела до потомков, — проговорил я, чувствуя, что разговор повернул не туда, но не имея сил остановиться: этот человек говорил загадками, и я испытывал потребность их разгадать.
— О, я понимаю, — он уже стоял рядом со мной. Как приятель, будто мы уже подружились. — Ты Вечный, тебе нет дела до короткоживущих смертных. Обрати же свой взор на меня, Аспида, ползающего у ног Твоих, и возвысь до уровня Твоего…
— Ты что курил? — я брезгливо отодвинулся. — А впрочем, мне без разницы. У меня есть дело, и если ты будешь мне полезен…
— Конечно, я тебе помогу! — глаза его засветились преданно, по собачьи. — Всё, что пожелаешь, Владыка!
Я моргнул. Не ожидал такой сговорчивости, думал, что придётся добывать сведения клещами.
— Со мной была девушка, — я чуть не зазвал Уну по имени, но сдержался. Ему это ни к чему. — Стригойка. Она…
— Хороша, не правда ли? — осклабился Аспид. — Отличный племенной материал, вершина селекции. Надеюсь, она доставила тебе удовольствие?
— Что?
Не это я ожидал услышать. Совсем не это.
— Геном сто три дробь шестнадцать, — не смутился Аспид. — В последнем поколении сиблингов удалось закрепить нужную мутацию. Я выделил несколько подходящих локусов и экспрессировал эти участки генов. К сожалению, пока не могу избавиться от рецессивных признаков, но надеюсь, что с твоей помощью…
— Что ты несёшь? — я ничего не понимал. — Какая помощь?
— Улучшение генотипа, — с готовностью пояснил Аспид. — Она ведь забеременела? — Ответ он прочёл в моих глазах, и удовлетворённо кивнул. — Я так и думал. Свежий семенной материал в сотни раз превосходит по качеству консервированный. Не удивлюсь, если мутация приобретёт новое перспективное направление… Кстати, а где плод? — он посмотрел на меня с чисто исследовательским интересом. — В том, что суррогатная мать умерла, я не сомневаюсь, но плод должен был обладать повышенной жизнеспособностью. Где он? — Аспид заглянул мне за спину, словно ожидал увидеть там младенца.
— Это была Тварь, — сказал я ровным голосом. — Я её убил.
Злость схлынула. Мной овладела ярость — холодная, расчётливая. Я уже понял, что вытащил джек-пот, нарвался на самого Сказочника. В принципе, я мог уничтожить его прямо сейчас, он был полностью в моей власти.
Но я решил: нет. Сначала пускай признается во всём, что натворил — во всех душераздирающих подробностях.
А потом я сдам его Совету.
Я не буду опускаться до суда Линча. Я Владыка, а не разбойник с большой дороги. Аспид должен ответить за свои грехи. И никто не может заставить его мучиться сильнее, чем Оковы Справедливости.
— Очень жаль, — склонив голову, Аспид помолчал. Словно скорбел о Твари.
Голос его изменился. Он больше не звенел показным восторгом — Сказочник тоже понял, с кем имеет дело.
— Что ты там говорил о живом семени? — спросил я.
Аспид пожал плечами.
— Гаметы, зиготы… Половые клетки. Я получал их законсервированными, но всегда мечтал провести скрещивание… Напрямую.
В горле застрял комок.
— И поэтому подсунул мне стригойку?
— Это был счастливый случай, — Сказочник опять пожал плечами, а потом достал кисет, присел на камень и принялся сворачивать новую самокрутку. — Я не мог упустить возможность поработать с генетическим материалом пробанда.
— Кого?
— Так называют того, с кого начинается генетическая линия. Прародителя. Первоисточник. Я мечтал закрепить геном, скрестив потомков с родоначальником. Сделать имбридинг на производителя.
Солнце давно взошло.
Небо, в просветах зелёной чащи, было пронзительно-голубым, от побережья доносился мерный шум волн.
Кричали попугаи.
Порхали бабочки.
— Хочешь сказать… — я откашлялся. — Хочешь сказать, эта стригойка в какой-то степени… Моя дочь?
— Не в какой-то! В самой прямой. Поколение F-1, если ты понимаешь, о чём я.
Я скрипнул зубами и сжал кулаки. Так, что ногти впились в ладони.
Я могу убить его прямо сейчас, — билось в голове. — Просто протяну руку и сломаю позвоночник. Всё произойдёт быстро: он не будет мучиться.
Но как раз это меня и не устраивает.
— Для того, о чём ты говоришь, нужна ещё и яйцеклетка, — выдавил я севшим голосом.
Аспид посмотрел на меня с интересом — словно я только что изрёк новое откровение.
— Вы правы, Владыка, — спокойно подтвердил он, а потом затянулся. Глубоко, до самых печёнок. — И для них мне тоже необходим был донор. Добровольный донор.
Он смотрел на меня в упор, а в моей голове начинало ворочаться, биться и корчиться понимание…
— Анна.
Это короткое слово далось мне с таким трудом, словно весило десять тонн.
— Леди Бэкон была заинтересована в моих скромных опытах. И сама предложила себя в качестве донора. Её яйцеклетки прекрасно подошли для моих планов. Они прекрасны. Также, как и ваши сперматозоиды, Владыка. Вы с леди Бэкон составили идеальную племенную пару.
Сейчас я уже не хотел его убить. Уничтожить. Растоптать — так, чтобы и следа его на Земле не осталось. Ломать кость за костью — медленно. Я жаждал насладиться его болью.
Прислонившись к гладкому стволу пальмы, я закрыл глаза и сполз на землю. Сел, обняв руками колени, а потом спросил:
— Как она… — голос не слушался. — Как ей удалось?
Я не смог закончить вопроса. Но кажется, он меня понял. И даже хихикнул, дружески подмигнув.
— Вы очень темпераментны, Владыка. Перед каждым… свиданием с вами я вводил леди Бэкон эликсир, прямо во влагалище — это позволяло доставить сперматозоиды живыми и в естественной среде.
— Эликсир? — спрашивая, я чувствовал себя мазохистом. Но остановиться уже не мог: я должен знать всё.
— Гениальная формула, моя личная разработка, — Аспид неспешно попыхивал самокруткой, распространяя вокруг терпкий запах с примесью…
Ну да. Гашиш. Его я тоже прекрасно помню по Сирии. Смертники-гашишины — это главный предмет экспорта «чёрных» и подобных им группировок.
— Основу я выделил из генома оборотней. Их способность к регенерации, к быстрым метаморфозам, абсолютная нечувствительность к боли… Приняв мой эликсир, вы сможете бегать с переломанными ногами, — добавил Аспид. — Или же вообще без ног, — собственная шутка ему так понравилась, что он захихикал.
Почему она так поступила?
То, что Анна встречается со мной не из великой любви, я знал всегда. И никогда не обольщался. Но я думал, что она расценивает меня, как свой билет в вечную жизнь. Анна не раз заводила разговор о том, что хочет стать стригойкой — такой же, как я. И когда она стала СЛИШКОМ навязчива в этом своём желании, я согласился. Но честно предупредил, что процесс включает в себя три метки. И каждая последующая даст мне всё больше власти над ней. Последняя метка введёт Анну в моё полное подчинение, она не сможет сопротивляться.
После этого моя прекрасная леди разговоры об обращении быстро свернула…
И видимо, обратила взор к другому источнику.
— Как давно Анна с тобой сотрудничает?
— Мы с леди Бэкон давние друзья, — он сидел, блаженно вытянув ноги и прикрыв глаза — демонстрируя полное ко мне доверие. Или же беспечность. Уверенность, что я не причиню ему вреда. — С тех пор, когда я ходил в учениках у её папаши, — я вскинулся. — Ещё девчонкой она прибегала ко мне. Чтобы получить то, чего требовала молодая плоть в расцвете пубертатного периода. Тогда я был красив, — подняв руку, он неосознанно погладил обезображенную щеку. — Как молодой Бог… — он грустно усмехнулся. — Но Анна полюбила меня не за красоту, о нет. Я был единственным, кто разделял её взгляды. Её желание и готовность взять от жизни всё. Её прагматичность. Именно ТОГДА у нас с Анной появилась Цель, — последнее слово он выделил особо. — Быть теми, кто стоит выше всех законов, и божьих и человеческих. Не на словах. На деле.
— И принялись создавать новый… Вид?
Сказочник тонко усмехнулся.
— Не надо оскорблять нас. «По образу и подобию» — это слишком просто. Слишком примитивно. ВСЕ самки справляются с этим — чего ж здесь божественного? Мы с Анной решили получить идеальных последователей: бесстрашных солдат, способных завоевать для нас весь мир.
— То есть, вы знали, что миру вы не понравитесь, — усмехнулся я. Кровавая корочка на лице давно высохла и потрескалась. Теперь она осыпалась тонкими чешуйками.
— Мы с Анной — реалисты, — он вновь улыбнулся. С той стороны, где был ожог, зубы у Аспида были чёрными, гнилыми насквозь. — История учит нас, что мир всегда сопротивляется новому. А мы хотим принести миру новый порядок — самое высшее благо, которого он, может быть, недостоин. Мы хотим подарить миру СТАБИЛЬНОСТЬ.
— Под вашим руководством, разумеется? — но он меня будто не слышал. Так бывает с теми, кто, садясь на любимого конька, ничего больше не замечают вокруг.
— Посмотри вокруг, Владыка, — попросил Аспид. — Мир болен. Человечество разобщено. Это глупое разделение на обычных и… Сверхъестественных. Тебе не кажется, что в самой сути этого заложено унижение? Мы, стоящие на высшей ступени эволюции, должны скрываться, таиться в ночи, ДРОЖАТЬ, опасаясь, что люди узнают о нас и предадут огню? Разве тебя это не БЕСИТ, о Владыка Ночи? Разве ты не хочешь занять место, которое принадлежит тебе ПО ПРАВУ?
Я посмотрел на Аспида. Сосуды в его глазах полопались, окрасив белки в болезненно-розовый цвет. Зрачки расширились на всю радужку, взгляд сделался стеклянным, словно он видел что-то, недоступное другим…
В своём пафосном откровении он вызывал тошноту.
— Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, — процитировал Аспид. — Тебе не кажется, Владыка, что само это высказывание — оскорбительно? Более того: оно в корне не верно. Землёй всегда правили хищники. Те, кто не стесняется вырвать кусок мяса изо рта других. Разве тебя не будет греть мысль, о Владыка, что привилегия населить Землю новой расой принадлежит именно ТЕБЕ?
Я молча покачал головой.
С такими договариваться невозможно. Вбив в голову одну мысль, они никогда не отступают, никогда не сдаются и никогда не думают о других. Ведь они несут ВЫСШЕЕ благо, а значит, у них ВЫСШАЯ цель.
К сожалению, даже страдания они воспринимают, как награду.
— Где остальные подопытные? — спросил я. — Здесь, на острове?
— О нет, — он покачал головой и улыбнулся. — Нет, не здесь. Я собирался. Ведь суша, со всех сторон окруженная водой, идеально изолирована от магических атак. Но Анна меня отговорила. Она предложила устроить питомники там, где их априори никто не будет искать — на территории поместья лорда Бэкона, неподалёку от Лондона. Старик ни о чём не догадывается, — презрительно добавил он. — Анна давно отбила у лорда охоту влезать в её дела…
Порталы.
— Как ты научился ходить Путями Земными?
— Анна украла карту у своего папочки, — он отвечал охотно. Словно отличник, который хвастается своими успехами перед бабушкой. — И отдала её мне. Разобраться не стоило никакого труда, и она стала не нужна: достаточно минимального магического дара, и… — он сделал пальцем движение, словно протыкал лист бумаги. — Это значительно облегчило наши перемещения по всему миру. Полная свобода. Никаких координат, никаких карт…
Анна всегда приходила неожиданно. В разгар дня. Среди ночи. Под утро — она обожала это время, говорила, что на рассвете я кажусь ей наиболее уязвимым.
Мне никогда не приходило в голову сопоставить её появления с расписанием рейсов из Лондона, например. Иногда она говорила, что прибыла из Парижа, иногда — из Кот-Дивуар…
— И что, всякий раз при перемещении нужна кровь?
Сказочник фыркнул.
— Конечно нет. Вам, Владыка, не нужно ничего — только лишь желание. ДОСТАТОЧНО ЛИШЬ ПРЕДСТАВИТЬ. Это можно делать не задумываясь, словно переходишь из комнаты в комнату. Но вот таким людям, как Анна…
— Ты сказал, достаточно минимального Дара.
— ВРОЖДЁННОГО Дара, — перебил он. — Таланта, с которым ты появился на свет. Бедняжка никогда им не обладала, — он скорбно покачал головой. — На детях природа отдыхает, — слышали такое выражение? Анна всецело его доказывает. Подумать только! У такого выдающегося отца — такая беспомощная, в магическом плане, дочь. К счастью, она компенсировала этот недостаток другими достоинствами.
— Но я знаю, что Анна может колдовать!
— Артефакты, — Аспид опять полез в кисет. На этот раз он не стал смешивать гашиш с марихуаной. Чёрный шарик, размером со спичечную головку, он поместил в небольшую трубку и раскурил. Я не стал мешать. Гашиш делает людей разговорчивыми. — Например, для того, чтобы пользоваться Путями, она изготовила ключ из сапфира, и носила его в виде кулона.
Я видел у неё этот кулон сотни раз. Красавица Востока — или как-то так, она говорила, что её отец выиграл этот камень у раджи Удайпура в кости… Странно, почему я никогда не чуял в этом камне никакого колдовства?
— Драгоценные камни обладают способностью скрывать свою сущность, — сказал Аспид, хотя я ни о чём не спрашивал. — Придавая им свойства артефактов, драгоценности можно носить просто так, не скрываясь — до тех пор, пока они не понадобятся. Иначе как объяснить, почему некоторые из этих побрякушек так дорого стоят? — и он игриво подмигнул.
— Но всё-таки, причём здесь кровь?
Я вспомнил целую реку крови на крыше высотки. И проём двери, который кровь пропитала так, что становилось понятно: её наносили долго и тщательно, далеко не одним слоем.
— Кровь открывает Путь любому, — ответил Аспид. Голос его замедлился, взгляд сделался совсем отсутствующим. Теперь он говорил, глядя в одну точку перед собой. Я спохватился: не надо было позволять ему принимать чистый гашиш. Но теперь уже поздно. — Твари не обладают магией. Хотя сами — существа отчасти магические… — И он вновь захихикал.
— Кровь открывает Путь любому, — повторил я, а потом встряхнул его за плечо. — Эй! Не спать!.. Почему кровь? Отвечай!
— Как ребёнок движется в крови и муках по родовым путям… — Он опять хихикнул и откинулся назад. Опоры не было, и Аспид просто повалился в траву, задрав ноги. — Мы с тобой родственники, Владыка, — неожиданно сказал он. — Как у Киплинга, помнишь? Мы с тобой одной крови. Ты и я.
— Что ты несёшь?
Он задрал зелёную хирургическую штанину и показал вены на голенях, все сплошь в следах от уколов и гематомах.
— Я вводил себе сыворотку, добытую из крови Твоих детей Владыка, — сказал Аспид.
Я сглотнул.
— То есть, ты вводил себе кровь Тварей? Но… Почему ты это делал?
Он опять улыбнулся — так, что у меня свело мускулы щек.
— Когда меня спрашивают: — почему? Я отвечаю: — а почему нет? Мой Эликсир — это ПАНАЦЕЯ, — он уселся на прежнее место, лицо Аспида было расслабленным и довольным. — К генам оборотней я добавил твою способность питаться жизненной энергией других существ, а потом УСИЛИЛ её — мои дети могут выпить человека за три, пять секунд — разве это не совершенство? А ещё у тебя есть быстрота, сила, выносливость, способность подчинять своей воле и… Бессмертие. Кто откажется от такого коктейля?
— Анна… — в горле пересохло. — Анна тоже принимала твой коктейль?
— Я же тебе говорил: ЕЙ я вводил его прямо во влагалище. Средоточие женской СИЛЫ. По-сути, в каком-то смысле, она ТОЖЕ твоя дочь…
Сидя на земле, вцепившись в траву руками, я переждал приступ ярости, а потом задал последний вопрос.
— Ктулху.
— Что, Владыка?
— Морские чудовища. Кайдзю. Как тебе удалось вызвать из небытия древних гигантов?
— Это не я, — он беспечно рассмеялся и затряс головой. — О, безусловно, я — гений. Но я работаю с живой материей. С тем, что можно смешать, взболтать и подогреть, если ты понимаешь, о чём я. Чудовища, Автохтоны — это всё Анна.
— Анна? Но ты сказал…
— Она кого-то нашла, — перебил Аспид. В голосе его прорезались нотки ревности. — Мага, с талантом пробуждать все заклинания, когда-либо созданные другими магами на Земле. Восстановление из пепла. Так она это называла. Анна убедила, или уговорила, или даже СОБЛАЗНИЛА этого мага. И заставила делать то, что ей нужно.
Я почувствовал, как немеет лицо. Как руки и ноги наливаются новой, неизведанной раньше тяжестью — словно в жилах моих течёт не кровь, а свинец.
— Ты… — я облизал губы. — Ты знаешь, кто это?
— Не знаю и знать не хочу, — он отвернулся, устраиваясь на травке поудобнее. Наступала заключительная стадия наркотического опьянения: глубокий тяжелый сон… — Да и какая разница? Анна как раз направилась её убить.
— Кто? — зарычал я, хорошенько встряхнув Аспида за плечо. — Кто этот маг?
— Я же сказал: не знаю, — на секунду взгляд его прояснился. — Какая-то девчонка. Но она больше не нужна, — Аспид хихикнул. — Кайдзю выполнили свою работу — привлекли твоё внимание, Владыка. Теперь она не нужна. Анна убьёт девчонку и вернётся ко мне…
Я его ударил.
Струна моего терпения лопнула неожиданно. Казалось, я уже ко всему привык, и никакие его слова не смогут поколебать моего равновесия.
Но я ошибался.
Я ударил его в голову, очень сильно. Но вместо того, чтобы размозжить череп, моя рука застыла в воздухе — её держал Аспид.
— А знаешь, это будет даже интересно, — в его глазах не было никакого безумия. — Сразиться с тем, у кого я взял свою силу. Творение уничтожает своего создателя — это будет очень символично.
— Странно, — сказал Гоплит. — Я думал, все карты, приложения и само руководство по созданию порталов уничтожены. Сгорели, вместе с хранилищем Ватикана. Там были последние копии.
Все подскочили.
Я что хочу сказать: когда мы ввалились в клуб, никакого Гоплита здесь не сидело. В смысле, зал был пуст, даже за стойкой никого.
А тут РАЗ — и он сидит на своём месте у окна, как ни в чём ни бывало, и читает газетку…
Стоп. А ведь Сашхен говорил, что Гоплит не умеет читать. Да и я всегда об этом знала… И в то же время, никогда не удивлялась, увидев старика с газеткой наперевес. Наверное, потому что старики ВСЕГДА так ходят — это их специальная, стариковская суперсила такая: всегда иметь при себе газетку, хотя все нормальные люди новости с мобильников читают.
Ладно, это я от испуга. Словесный понос открылся — уж очень неожиданно, что Гоплит здесь сидит и всё слышит, что мы говорим.
— Сгорели? — придя в себя, тут же фыркнул Бэкон. — Скорее, их СОЖГЛИ. Намеренно. Великая Мать Церковь считает чудеса своей прерогативой. И прилагает ОГРОМНЫЕ усилия к тому, чтобы так оставалось и впредь.
— Это всё неважно, — вбросил Алекс. — Сгорели, не сгорели… Главное, что они действуют, и есть люди, способные этим воспользоваться, — он строго посмотрел на Сэра Фрэнсиса. — Ну же, Феня! Теперь ты должен рассказать нам всё.
— А ведь мы с вами на брудершафт не пили, — обиженно буркнул Бэкон и покосился на меня: стрёмно ему, видите ли, когда отчитывают при ребёнке.
Ну да ничего, перетопчется.
— Аннушка украла карты, — брякнула я.
Сама от себя не ожидала, но дело в том… В общем, как только Бэкон сказал, что это у него были карты порталов, и что их украли, у меня в голове щелкнуло.
Последний кусочек головоломки встал на место, пазл сошелся, пасьянс… Ну в общем, вы поняли.
Все посмотрели на меня.
Один Бэкон тряс головой, словно ему в ухо залетела пчела.
— Этого не может быть, мадемуазель, — заявил он так категорично, что сразу напомнил мне Истеричку. — Анна — хорошая девочка, она никогда бы…
— Это сделала Аннушка, она с Аспидом заодно, — сказала я.
И вот теперь наступила тишина.
Она РАЗРАЗИЛАСЬ. Как гром. Только беззвучный.
— Звезда моя, — нарушил тишину Алекс. Как всегда, он первым пришел в себя. Сориентировался, в общем. — Соблаговоли пояснить свою мысль.
Я поморщилась. Терпеть не могу, когда он так разговаривает — по старообрядчески. «Соблаговоли…» Нет бы просто сказать: колись, подруга. И всё.
Но на самом деле, я просто боялась. Ну, не то, что боялась, а просто… Накосячила я. Конкретно накосячила, одной тарелочкой не обойдёшься. Тут вагон нужен, и ещё тележка.
И ведь Ави меня за этим и отправила: рассказать.
Нужды многих и всё такое. Но сразу не вышло, а потом как-то не до того было, потом Сашхен пропал, мы с Семёнычем Тварей мочили…
В общем, в глубине души я надеялась, что обойдётся без меня. Старички сами всё узнают, а я как бы и ни при чём.
Походу, не получилось.
Глубоко вздохнув, я отлепилась от стойки, где потягивала лимонад с солёными сухариками, и вышла в центр зала.
В голове сразу появилось дежа-вю: я, маленькая, стою на табуретке, а сзади — украшенная игрушками ёлка…
Странное такое дежа-вю. Сроду у нас в детдоме на табуретку никого не ставили, да и ёлка была совсем другая, раз в семь больше… Ладно, потом разберусь.
А сейчас…
— Милостивые государи, я должна сделать признание.
Чёрт, чёрт, чёрт! Это всё Алекс, этой старообрядщиной я от него заразилась.
— К нам едет ревизор? — спросил Гоплит, и подмигнул.
Все рассмеялись. У меня в животе распустился узел из толстых верёвок, и я смогла вздохнуть.
— Говори, Звезда моя, — подтолкнул Алекс. И я была ему благодарна: иначе телилась бы ещё полчаса.
Мелькнула мысль: хорошо, что Сашхена нет. При нём бы я реально от стыда сгорела. Как спичка.
— Ктулху на город напустила я.
Ну вот. Я это сказала.
И стала считать про себя: раз ромашка, два ромашка, три…
Интересно, на какой ромашке меня прибьют?
И тут они все заржали.
Нет, правда.
Первым начал Бэкон, подхватил Прохор, за ним — Семёныч, тихо улыбнулся Гоплит…
Один Алекс не смеялся. Смотрел на меня своими тёмными, как вишни, глазами, и молчал.
— Ну ты молодец, егоза, — наконец выдохнул Семёныч. — Повеселила — так повеселила. Разрядила обстановку.
Я стояла, как оплёванная.
Нет, я конечно не горжусь, но…
Не выдержав, я побежала к двери.
Просто поняла: если останусь на месте — точно разревусь при всех, а это ещё хуже, тогда они мне ТОЧНО не поверят.
Выскочив на улицу, я растерялась. Ну и что дальше?
Домой?
Ави спросит, рассказала ли я… Ну да, рассказала! И что?..
Вот что: пойду, куда глаза глядят. Не пойду даже, побегу. Пускай потом ищут.
Выбежав за ворота, я припустила по улице, ничего не видя. Слёзы застили глаза, всё расплывалось, сердце бухало в горле… А в груди было так больно, словно там что-то лопнуло, взорвалось, и разбрызгалось по всей грудной клетке.
— Мари!
Подскочив от неожиданности, я споткнулась и полетела носом в асфальт.
Больно было — жуть.
Больше всего саднило ладони: коленки были под джинсами, а ладошки открыты, и когда я растянулась, они проехались по всем выбоинам.
Чёрт. Больно-то как.
— Вставай, — ласковые руки помогли мне подняться, отряхнули, привели в порядок одежду…
— Аннушка, я…
— Идём со мной, дорогая.
— Нет, послушай… Они мне не поверили. Я сказала, что это я вызвала Ктулху, а они смеются. Пойдём со мной, скажи им! Скажи, что это правда!
А в ответ — тишина.
Поспешно утерев слёзы, я вылупилась на Аннушку. Та стояла, сложив руки на груди и кусая нижнюю губу — явно напряженно о чём-то думала.
— Крёстная!
Наконец она посмотрела на меня…
— Послушай, Мари, — вообще-то мы почти одного роста. Не считая того, что Аннушка выше на целую голову, да ещё и на коблах. — А не забить ли тебе на них?
— В смысле?..
— Мы с тобой знаем, что это ТЫ вызвала Ктулху?
— Ну да. Ты же сказала, что у меня получится, и дала прочитать ту бумажку…
— Я помню, спасибо большое, — бросив тревожный взгляд в ту сторону, где был РИП, она взяла меня за руку и затащила под прикрытие машины на обочине.
— И значит, можешь им подтвердить…
В глубине души я понимала, что Аннушке совсем не в жилу ничего подтверждать. Ведь это ОНА попросила меня… Ну, не то, чтобы попросила. Аннушка сказала, что у неё есть одно заклинание, и что она очень хотела бы узнать, кто круче: я, или те, кто его создал.
Я тогда посмеялась: что я, маленькая, на слабо вестись? Но она заверила, что это не слабо, а научный эксперимент: те, кто создал заклинание, жили страшно давно, пять, а то и шесть тысяч лет назад. А я — вот она, молодая, красивая и талантливая.
Она так и сказала. Ей богу, не вру.
В общем, Аннушка объяснила, что эволюция на месте не стоит, и что за шесть тысяч лет человечество стало ого-го, взять хоть бы спортсменов, которые каждый год бьют свои же рекорды…
И вот, на моём примере она хочет ДОКАЗАТЬ, что современное магичество куда круче всякого древнего старья, и если я смогу реализовать заклинание — это и послужит доказательством.
И я согласилась. А хрен ли? Мне тоже было интересно, смогу я переплюнуть древних старичков, типа Сашхена и Гоплита, или они по праву считают меня мелочью пузатой.
И тогда Анна отвела меня на корабль.
Корабль, точнее, яхта, плавала в Финском заливе. Она была белая и воздушная, как пирожное Павлова, и ею никто не управлял. Ну может, там кто-то и был: рулевой там, механики какие-то, но я никого не видела.
Аннушка дала мне бокал шампанского — кислятина, а потом достала из сумочки скрученную в рулончик бумажку с заклинанием, хрустящую и пожелтевшую, будто её вымочили в чае, и предложила прочитать.
Странно это было. Буквы вроде знакомые, а слова чужие. Транскрипция — как на уроках латинского языка…
Когда я его читала, казалось, что слова превращаются в букашек и живые выползают изо рта. Противно до ужаса, но я не остановилась: ведьма Настасья говорила, что прерывать однажды начатое заклинание нельзя: боком выйдет. В смысле, ударит по самому магу, а не по тому, на кого оно направлено.
Тогда я спросила: а что, если заклинание ни на кого не направлено, а просто так, само по себе?
Настасья сказала, что так ВООБЩЕ не бывает. Маг, создавая заклинание, преследует определённую цель. Как правило — личную выгоду, такие уж мы, маги, меркантильные кю… Получается, прерывая процесс, он как бы лишает себя этой самой выгоды — вот тебе и бок.
Я честно не знала, что это Ктулху. Думала: ну может, невидимость, или там свежий всегда маникюр, или чтоб волосы хорошо лежали… В смысле, Аннушка же больше НИЧЕМ не интересуется! Только чтоб очешуенно выглядеть целый день и смотреть на всех свысока. Как Жанка с Юлькой из школы.
В каком-то смысле, Аннушка и БЫЛА ими — только ей домашку не надо готовить, а так — один в один.
Я, может, и дружила с ней именно поэтому: доказать, нашим школьным фифам, что я лучше.
ТАК ВОТ…
Ктулху.
Когда он полез из воды — громадный, лысый… Я испугалась. И чуть не прекратила читать — а хрен ли, всё равно он нас сожрёт.
Но Аннушка меня пнула. В прямом смысле: в щиколотку, очень унизительно, между прочим. И напомнила, что теперь все узнают, НАСКОЛЬКО я круче.
Она так и сказала: как только Сашхен увидит Автохтона — это на так Ктулху звала — сразу обделается, а когда поймёт, что это я — последние мозги растеряет.
А мне только того и надо: будет знать, как меня малявкой обзывать.
Да только я не совсем уж дура, прости господи, и когда эта Хтонь показалась вся, целиком, а потом взяла, да и отправила к побережью осьминожек… Вот тогда я и поняла, как сильно влипла.
Паника, стрельба, суматоха…
Надо, надо было мне допетрить, что Ктулху — это тоже Тварь, только очень большая. И что наши, когда его увидят, не восхищаться будут — ай, Маша молодец!.. А попытаются его убить, потому что будут бояться за город, за жителей — да их всех Кондрашка похватает, когда эдакое диво увидят.
В общем, допетрив, что лично, собственными силами, вызвала из Небытия Тварь… И не одну: когда мы с Аннушкой приехали утром в клуб, по телику как раз передавали, как по Владивостоку ходит Годзилла и давит здания, словно песочные замки на пляже…
Вот ТОГДА я и описалась по-настоящему.
Образно говоря, конечно.
Если Сашхен узнает, что это я — никогда-никогда меня не простит.
Мы ж — Охотники, твою налево, и Тварей обязаны мочить, а не размножать где ни попадя.
Короче, полный капец.
А он ещё и пристал потом: расскажи, да расскажи, что вы с Аннушкой ночью делали?.. Через речку прыгали. Непонятно, что ли?
И сначала я успокоилась: Ктулху благополучно удалось затопить, кайдзю от берега отогнали, остальных Гигантов посбивали ракетами…
Но тут вылез чёртов Спок со своей присказкой, и Ави отправила меня признаваться.
И я призналась.
А они принялись смеяться.
И если бы с ними Сашхен был, и… и ТОЖЕ, как все, смеялся?.. Я бы на месте умерла.
— А знаешь, Аннушка, ты права, — сказала я вслух. — Нет мне до них никакого дела, увези меня куда-нибудь.
— Чудненько, — говорит крёстная. — Поехали. Кулончик мой, кстати, у тебя?
— А как же, — и хлопаю себя по карману.
Упс… Кулончика-то и нет.
Вспомнила: перед тем, как признание сделать, я за баром сидела, лимонад пила, и кулончик в руках вертела… Ну типа, доказательство: что Аннушка с Аспидом дружит.
И тут я похолодела. Чёрт. За всеми этими расстройствами совсем забыла, что Аннушка — предательница.
Спёрла у папаши Бэкона карту с порталами, оттащила дружку, и давай они Тварей на мир добрых людей напускать…
Прямо злая колдунья, твою налево.
А она уже тащит меня за руку к своему мини-куперу, он чуть дальше у поребрика припаркован, под знаком «остановка запрещена». У Аннушки, конечно, никаких корочек нет, да только ей на это плевать. Сроду ей ни один полицейский штраф не выписал, и не выпишет никогда.
Магия красивой женщины, — объяснила она. — Они мне в глаза смотрят, и обо всём забывают…
Мне остаётся только молча обтекать. Сроду мужики на меня, как на Аннушку, смотреть не будут. Ну, да не больно-то и хотелось, я всё равно одного Сашхена люблю, и всегда любить буду, хоть он и чурбан бесчувственный.
О том, что кулон в клубе остался, я ни гу-гу. Главное сейчас, подальше отсюда уехать, чтобы, когда всё выяснится, Аннушка не могла отправить меня назад, за своей собственностью.
Перед Ави неудобно. Опять я её как бы пробрасываю…
Но ведь она думает, что я с Алексом, а значит, всё путём.
Я же вернусь.
Нет, правда.
Точно вернусь…
И тут до меня дошла ещё одна штука, и стало ясно: я НИ ЗА ЧТО от Аннушки не отстану, пока всё до конца не выясню.
Она может знать, где Сашхен.
Если это она украла карту порталов, и отдала её своему дружку Аспиду, и они вдвоём напускали на Питер Тварей… Значит, она ЗНАЕТ куда эти порталы ведут.
Ну в смысле: Твари же должны где-то быть ДО того, как попадут в портал? А значит, Сашхен сейчас именно там и есть! И если я поведу себя очень умно, то Аннушка САМА приведёт меня к нему.
И вот тогда…
— Знаешь, а мне даже понравилось, — говорю я, старательно глядя в окно.
Аннушка сидит за рулём в белых перчатках, она НИКОГДА за руль без перчаток не садиться, ладошки боится натереть. Они у неё мягкие, как у младенца…
— Понравилось что? — на меня она не смотрит.
Давит педальку так, что покрышки визжат, видать, тоже хочет подальше смыться. А вообще она всегда быстро водит. Даже хвасталась, что в гонках участвовала, да только я не верю: уж очень она напрягаться не любит.
— Вызывать Ктулху, — говорю. — А как они все тогда обделались — вот круто было! — это я так вру. Надо же бдительность усыпить, чтобы она размякла и всё мне выдала. — А вот интересно, — смотрю незаметно так на неё, и примечаю. — У тебя ещё какие-нибудь старинные бумажки есть? Я бы и их прочитала. Один раз — не пи… В смысле, эксперимент повторить бы.
Она на это смеётся. Не обидно, а наоборот.
Я, говорит, уже во всём убедилась. Ты, Маша — уникальный маг с поразительными способностями. Так и сказала: С ПОРАЗИТЕЛЬНЫМИ. — И поэтому я хочу пригласить тебя в Англию, в свой замок.
Ну наконец-то.
Всю жизнь она мне свистела: в моём замке то, в моём замке сё… И лошади у неё там крутые, и оранжерея с настоящими мангустинами, и бассейн с золотыми рыбками.
Я уже думала: брешет, чтобы впечатление произвести. А иначе, чего бы не пригласить, чтобы я своими глазами увидела?
— Ух ты, — говорю. — Давно пора. И как мы туда попадём?
— А с помощью моего кулона, — улыбается и подмигивает. Ну прямо сама милота, ямочки на щечках… — Помнишь, как мы с берега сразу на яхту шагнули? Вот так и на остров.
Я поёжилась.
Одно дело — вот он, Финский залив, весь, как на ладони. А Англия — это ого-го, как далеко. А вдруг промахнёмся?
А может, говорю, по старинке? На самолёте… А то засекут старички возмущения эфира, и поймут, куда мы сквозанули.
Это я только щас придумала.
— Может, ты и права, — кивает Аннушка и поджимает губки.
АГА!
— Найдут точку входа, прыгнут за нами и не дадут повеселиться, — продолжаю ковать.
На самом деле, не то, чтобы я испугалась. Разницы-то никакой: на два километра шагать, или на две тысячи.
Да только кулона-то у меня нет, и если Аннушка потребует его отдать… То лучше мы уже будем в самолёте, а ещё лучше — по другую сторону Ла-Манша. Там она меня точно не прогонит, и я узнаю, где Сашхен.
— Хотя нет, — качает головой крёстная. — В самолёт тебя без паспорта не пустят. А домой возвращаться некогда… Давай сюда кулон.
— Но ты же умеешь глаза отводить, — хватаюсь за соломинку. — Вот и стюардессе отведи, и чувачку тому, который билеты проверяет… Делов-то!
— Не получится, — поглядывает на меня уже с подозрением, но педальку давит. — Людям я глаза отведу, а фейс-контроль? Аппарат, который сетчатку сканирует, не обманешь — у него воображения нету. Так что, давай кулон.
Блин. Ну ладно, видать, день сегодня такой. Признания в косяках.
Я делаю вид, что лезу в карман, что шарю там, приходя во всё большее недоумение…
— Что? — точно подозревает. Голос, как у гарпии, чесслово.
— Найти не могу, — говорю. — Видать, выронила, когда в машину садились.
И тут она дала по тормозам.
Если б не подушки — точняк бы угробились, нас так юзом закрутило, что в бок другой машины принесло.
Грохот, мужики матерятся…
— Идём, — не моргнув глазом, она сминает подушку, хватает меня за руку и тащит из мини-купера. Ремень не поддаётся, и тогда Аннушка отращивает здоровенный коготь — ей богу, не вру — и одним махом режет этот ремень нафиг. А потом опять хватает меня за руку и буквально выдёргивает на проезжую часть.
— Вы целы? — спрашивает какая-то тётенька.
Но Аннушка машет вокруг рукой, и мы с ней погружаемся как бы в сумрак.
Вокруг всё то же: тачки, народ из них повыскакивал, но все застыли, рты раззявив, и только пучатся, а сказать ничего не могут.
А мы идём.
— Держи меня за руку, — тихо командует Аннушка. — Ни в коем случае не отпускай.
А мне интересно — жуть. Как это она так сделала? Надо будет спросить. Я тоже так хочу.
Выбрались мы таким макаром из пробки, нами же устроенной, вышли на тротуар, а потом зашли в какой-то магазин.
И всё вернулось.
Оказалось, мы не в магазине, а в кафе: Аннушка уже села за столик, я рядом с ней, и командует официантке: два капуччино, пор фавор.
А потом смотрит на меня, только не злобно, а как бы… Расчётливо.
— Настала пора открыть тебе ещё одну тайну, — говорит крёстная. — Дело в том… Что кулон для путешествий Путями не очень-то и нужен. Мы можем попасть в мой замок прямо отсюда.
— Да ну на хрен!
Она даже не обратила внимания на то, что я ругаюсь. Просто кивнула и продолжила:
— Для этого тебе нужно знать, как выглядит место, в которое ты хочешь попасть, а потом чётко представить это место.
— Мне?..
— Ты — крутая, — говорит Аннушка. — Круче всех, кого я знаю. И если постараешься…
Я в курсе, как выглядит лесть. И вот сейчас крёстная не просто сахарком посыпает, она ТОПИТ МЕНЯ В БОЧКЕ МЁДА С ГОЛОВОЙ.
Но я не обижаюсь. Потому что хочу того же, чего и она: войти в портал и отыскать Сашхена.
И я мило краснею. Хлопаю ресничками, и лепечу, как дурочка:
— Нет, правда? Ты так думаешь?..
— Я не думаю, я знаю, — она роется в сумочке, достаёт мобильник и выводит на экран фотографию. — А теперь, золотко, хорошенько запомни это место, а потом закрой глазки, и представь, что мы уже там.
Он был хитёр и силён, а его мускулы походили на металлические, обтянутые резиной жилы.
И он не сомневался, что убьёт меня.
Я видел это в его глазах: торжество. Уверенность в том, что он умнее, быстрее, что он ЛУЧШЕ меня.
Сумев подобраться вплотную, он схватил меня за пояс, раскрутил над головой и послал по широкой дуге спиной вперёд, в ствол пальмы.
От удара растение надломилось, послышался громкий протяжный стон. Я думал, это сломанное дерево, но оказалось, мой позвоночник.
Я не мог больше пошевелиться.
Кроной пальма обрушилась прямо на один из модулей госпиталя — я увидел это, скосив глаз. Крыша лопнула, разрывая модуль пополам, брызнули обломки, осколки и блестящие, словно живые, хирургические инструменты.
— Что ты наделал, Владыка?
Я опешил: эта Тварь могла говорить.
— Ты лишил меня одной из лабораторий, — с ловкостью обезьяны он вскочил на поваленный ствол, и помогая себе удлинившимися передними конечностями, быстро побежал ко мне.
Я походил на пришпиленное булавкой насекомое. Я чувствовал сломанные рёбра, характерное клокотание — одна щепка проткнула лёгкое — но останавливать дыхание не стал.
Вдруг я понял, что задевало меня больше всего: Сказочник считал меня СВОИМ. Таким же, как они. Тварью.
Но прежде всего я — человек. Что бы там некоторые не говорили…
Мы с Машей как-то смотрели старый фильм: приключения Электроника. Сказка о Пиноккио, который хочет стать настоящим мальчиком, рассказанная на новый лад. Так вот там был один персонаж, двоечник и хулиган, который сказал простую вещь: хочешь быть человеком? Ну так будь им!
Для меня это стало потрясением.
Сидя в темноте, рядом с Машей, я вдруг почувствовал, как по щекам течёт влага: я плакал.
Не от излишней сентиментальности. Её я, слава Богу, давно лишился.
От злости на себя: столько времени потеряно впустую, в бессмысленных сожалениях о своей несчастной судьбе…
Надо было давно забить. И просто БЫТЬ тем, кем хочется, а не мечтать об этом.
И я изменился.
Мешают эмоции? Отключим их, не будем пользоваться. Остановим сердце, перестанем дышать — и мы ничего не будем чувствовать. Ведь так проще. Так можно жить очень и очень долго… Захар бы меня понял.
Собственно, он-то и послужил примером для подражания: вечно молодой, вечно пьяный…
Но сейчас, лёжа с переломанным хребтом и порванным лёгким, я ОТЧАЯННО захотел вернуть то, от чего отказался: свои чувства.
Решил, что если я хочу стать человеком, то сделаю это прямо сейчас.
И я не перестал дышать. Не приглушил зверскую боль, не остановил сердце. Ведь быть человеком, в основном, довольно хреново.
И суперсила каждой отдельной личности в том, чтобы жить, несмотря на этот непреложный факт.
Нависнув надо мной, Сказочник широко улыбнулся — зубы в его рту изменились, стали острей, их сделалось больше.
— Ну же, Отец, — проговорил он слегка шепеляво. — Ты доволен Своим Сыном?
На моих губах вздулся пузырь.
— А ведь я только сейчас понял, — присев надо мной на корточки, он разразился гулким ухающим смехом. — Мы — новая Троица! Ты, Анна и Я…
Его причиндалы болтались прямо около моего лица. Он был гол: тонкая ткань хирургической пижамы осыпалась хлопьями при метаморфозе.
И вот теперь я был вынужден смотреть на эти отвратительные причиндалы и нюхать его вонь…
Страшно напрягшись, сконцентрировавшись только на этом движении, я пошевелил одной рукой. А затем поднял её и изо всех сил сжал пальцы на его мерзких тестикулах.
Тварь издала пронзительный, на грани переносимости, визг. А потом дёрнулась, пытаясь освободиться — с чувством самосохранения у неё было так себе…
Но я держал крепко, и продолжал сжимать руку, вкладывая в это усилие всё, что у меня ещё оставалось.
Согласен: картинка неаппетитная. Да и способ победить, мягко говоря, ниже пояса.
Но играть в благородство я не собирался: цель ещё не достигнута.
Настоящий Сказочник на свободе: уверен, не этот горе-экспериментатор был мозгом всего проекта.
Почувствовав, что вторая рука тоже вполне мне подчиняется, я потянулся к шее Сказочника и сломал её. Но сломал так хитро, что Тварь, недавно бывшая человеком, осталась жива.
Аспид обмяк, шмякнулся на меня — шевелить он мог лишь глазами. Я столкнул его и поднялся.
Больно было адски — особенно, когда я снимал себя с длинной иззубренной щепы, проткнувшей грудную клетку почти насквозь. Но кровь Владыки делала своё дело: несмотря на физические муки, я восстанавливался.
Аспид валялся в густой траве. Сейчас он походил на гигантскую белёсую личинку, не вызывая ничего, кроме омерзения.
Раздавить ногой, размазать склизкую тварь — вполне закономерное желание, как по мне.
Но очень скоро он восстановится — также, как и я. А ко второму раунду я всё-таки не готов…
Оставив его в траве, я побрёл к разбитому корпусу госпиталя.
Влез в него через дыру и через минуту вылез, неся в одной руке объёмистую кювету для сбора образцов, а в другой — одноразовый скальпель.
О том, что я там видел, я старался не думать. Все эти вольеры…
Когда я вновь подошел к Аспиду, тот уже начал понемногу шевелиться: сучил ногами, рыл, вырывая пучки травы, пальцами землю, пытался встать.
Я не дал ему такой возможности.
Присел рядом, показал скальпель — я хотел увидеть панику в его глазах, а потом перерезал горло.
И подставил под струю кювету.
Когда она наполнилась, я окончательно отделил голову Аспида от тела и забросил её далеко в сельву.
Вряд ли он сможет регенерировать после декапутации…
Потом я отошел подальше, встал на ровное место и вылил кровь из кюветы себе на голову.
Аспид говорил: надо чётко представлять, куда хочешь попасть.
Лучше всего я представлял комнату допросов в Идлибе.
Но сейчас мне это никак не могло помочь, поэтому я сосредоточился на зале Клуба.
Я стал представлять стойку бара, с лебедиными шеями пивных кранов и шеренгами хрустально-прозрачных кружек. Антигону с её рыжей тугой гулей на макушке. Высокие модерновые стулья с другой стороны…
Не скажу, что я заметил САМ переход: просто вдруг понял, что уже не надо ничего представлять, потому что реальный клуб вокруг меня.
А в следующий миг раздался грохот выстрелов, меня пронзило то ли восемь, то ли девять пуль и я рухнул на пол.
Сознание помутилось, я стал проваливаться прямо в пол, в котором открылся глубокий колодец…
Я силился что-то сказать, предупредить, попросить, чтобы меня не отправляли обратно на остров, потому что я не Тварь, я человек…
Не знаю, сколько я провёл в отключке, но пришел в себя от ведра ледяной воды, выплеснутой прямо в лицо.
Вздохнул, закашлялся, сел, чтобы удобнее было отплёвываться… И увидел вокруг родные озабоченные лица.
— Ну вы, блин, даёте, — это я вместо приветствия.
— А что ты хотел, архангел мой? — Алекс протянул руку, помогая мне подняться. — Поставь себя на наше место: сидим, никому не мешаем, и вдруг… — он взмахнул руками.
— Посреди зала открывается портал и из него выходит… — продолжил отец Прохор.
— Тварь, — закончил Семёныч. — Вся в кровище, и глаза желтым горят.
— У нас было оружие и оно было заряжено, — пожал плечами сэр Фрэнсис. — Что нам ещё оставалось делать?
Я посмотрел на Алекса.
— Сбылась давняя ваша мечта, шеф. Всадить в меня весь барабан.
— Вообще-то я не стрелял, — Алекс ехидно усмехнулся и откинул полу пиджака, за которой была видна рукоятка его любимого револьвера — он так и остался в кобуре. — Но остальных предупредить не успел, уж извини.
— Реакция есть — дети будут, — изрёк чудо-отрок бородатую шутку.
Обстановка разрядилась, все расслабились.
Я оглядел себя.
М-да. Выражение «краше в гроб кладут» ко мне как-то даже и не подходит: слишком приличное. А у меня на уме одни маты.
— Где Маша?
Алекс с Семёнычем неуверенно переглянулись. Я почувствовал себя нехорошо.
Чтоб вы понимали: я был весь в крови, и своей, и Аспида. Недавно у меня был сломан позвоночник. Ещё во мне сидело около десятка пуль: я чувствовал, как они шевелятся, потому что ткани, регенерируя, начинают выталкивать их из отверстий.
И только сейчас, увидев, какими взглядами обмениваются Алекс с Семёнычем, мне реально стало НЕХОРОШО.
— Что случилось? — голос охрип, я едва разжимал губы: обезвоживание.
— Да ничего, в общем-то, — виновато изрёк шеф. — Даже смешно. Где-то.
— В общем, мы её обидели, — решительно сказал Семёныч.
— Вы? — я обвёл взглядом лица: шефа, лорда Бэкона, отца Прохора, Семёныча, Гоплита, притулившегося в самом уголке, за своим любимым столиком… — ОБИДЕЛИ маленькую девочку? Это что ж надо было такого сделать?
Отняли шоколадку? Не согласились поиграть в мячик? Посмеялись над…
— ГОСПОДИ! — не своим голосом прошептал я. — Вы над ней ПОСМЕЯЛИСЬ.
Они опять виновато переглянулись.
В яблочко.
— Понимаешь, она… — начал шеф. — Я знаю, что Маша — очень сильная магичка, — попытался он ещё раз. — В перспективе, конечно. Когда подрастёт. И выучится.
— И вы ей об этом сказали?
Я знаю, как Маша реагирует на свой возраст. Что-то у неё с этим связано, очень болезненное. Ещё в детстве она страшно дулась, когда её называли маленькой…
Я иногда пользовался этим её свойством — не со зла.
Но бывало так, что её присутствие не просто нежелательно, а СМЕРТЕЛЬНО опасно. Тогда я разыгрывал карту бесчувственного чурбана, считающего её ребёнком. Обычно она надувалась, как жабка, и уходила — в будку к Рамзесу…
От сердца отлегло: значит, она дома. Обиделась и убежала плакаться в жилетку любимой собаченьке — как делала это миллион раз.
Сейчас я выплюну пули и пойду к её дому. Затаюсь, и буду сидеть, пока не появится Анна. А она обязательно появится — Аспид сказал, что Анна собирается убить девочку.
— Мари утверждает, что это она вызвала Ктулху, — я кивнул.
Слова лорда Бэкона меня не удивили: успел переварить, усвоить и как-то сжиться с этим фактом.
— И что дальше?
В смысле: какие они меры приняли к тому, чтобы дипломатично и аккуратно объяснить ребёнку, что вызывать из небытия древних гигантских головоногих — нехорошо…
— Мы засмеялись, — сказал отец Прохор.
Я подавился.
— Вы… Что? — пришлось сделать глубокий вдох. — Маша призналась, что это она вызвала Ктулху, а вы… Просто заржали, как кони?
— Мы не могли удержаться, — сказал Семёныч. — Знаю: нехорошо смеяться над детьми, но… Сам подумай: сидим, обсуждаем, как искать тебя и что делать со Сказочником. А тут эта егоза выходит на центр залы и заявляет: так мол, и так…
— То есть, вы ей не поверили, — я мрачнел с каждой секундой. — И не придумали ничего лучше, чем…
— Мы ей ПОВЕРИЛИ, — перебил Алекс. — Я поверил. Но понимаешь, Сашхен…
— Её признание произошло столь неожиданно и звучало так дико… — вздохнул лорд Бэкон. — Мы не могли ничего с собой поделать.
— Разрядка смехом, — сообщил отец Прохор. — Когда мы угодили в Демянский котёл, ржали, как сумасшедшие. Любая мелочь могла вызвать истерику.
Господи. Бедная Маша. Она-то не знает, что мужики таким образом просто пытались сохранить рассудок. И ведь было от чего его потерять! Как там Семёныч сказал? Выходит эдакая егоза, да и говорит…
Ужас стариков.
Маша вызвала Ктулху. А другой подросток возьмёт, да и сотворит… ну не знаю. Дракона, который спалит город. Третий… Выйдет в открытый космос. Без скафандра.
Акселерация — то, чего все мы боимся. Подсознательно.
Мы боимся оказаться за бортом, отдать бразды правления молодежи и мирно почить на лаврах.
Этого боятся все герои: почить на лаврах. Потому что тоскливее этого нет ничего на свете.
Но тем не менее, Машу нужно найти. Устроить засаду… А лучше — привести сюда, уж здесь Анна её ни за что не достанет.
— Я иду к ней, — объявил я и направился к двери.
— Сашхен! — крикнул шеф. — В зеркало посмотри.
Чёрт. Если Аврора Францевна увидит меня ТАКИМ, она переедет. Схватит Машу в охапку и свалит в другой город, на другой континент, на другую планету…
— Шеф, вы не могли бы присмотреть… Пока я…
— Уже иду, — Алекс направился к двери чёрного хода. — А ты… — он ещё раз оглядел меня с головы до ног. — Оденься во что-нибудь приличное, мон шер ами.
Открыв дверь, Алекс нос к носу столкнулся с Чародеем.
Тот влетел в зал, даже не заметив, что оттолкнул шефа, прижал его к стенке, сдул, как травинку со своего пути…
— МАША! — закричал он дурным голосом.
— Её здесь нет, — тихо ответил я.
Чародей бросил на меня безумный взгляд, кивнул и успокоился.
— Вы уже знаете? — спросил он.
— Знаем что? — Алекс отлип от стены и вновь взялся за ручку двери. Но не уходил — ждал развития событий. — Что Маша вызвала Ктулху?
Глаза у Чародея расширились, на скулах вспыхнули красные пятна. Стряхнув озабоченность, он улыбнулся и восхищенно прищелкнул языком.
— Ай да девчонка! — заявил он. — Просто огонь, — и добавил, посмотрев на меня: — А ты, дурак, не ценишь.
— Я?.. — нет, я всё понимаю. Но… Причём здесь именно Я?
— Ты, ты, Сашхен, — он впервые назвал меня по имени. И это было странно… — Она так старалась. Так хотела, чтобы ты её ЗАМЕТИЛ.
— Я всегда её замечал, — холодно сказал я. — Мы живём по соседству, мне было бы трудно не заметить столь активного ребёнка.
— Ребёнок, — передразнил он меня. — Ты не заметил главного, стригой: ребёнок вырос. Превратился в девушку и успел влюбиться.
— И в кого? — брякнул я, не подумав. И сразу понял, к чему он… — Нет, — я затряс головой, во все стороны полетела подсохшая кровь. — Нет, этого не может быть. Я старше! Я не подхожу на роль первой… В конце концов, я…
— Мёртв, как гвоздь, — мерзко улыбаясь, подсказал Чародей.
Он смотрел только на меня, и разговаривал только со мной — словно остальных здесь не было.
— Мёртв, как гвоздь, — прошептал я вслед за ним, а потом ещё раз посмотрел на себя в зеркало.
Краше за эти пару минут я не стал.
— Из любви к тебе она вызвала Ктулху, — сказал Чародей.
Я кивнул.
Потому что понимал: она бы на это пошла. Чтобы доказать, что может.
— Из-за любви к тебе она открыла портал. И из-за любви к тебе Маша, скорее всего, умирает прямо сейчас.
Последние слова дошли до моего сознания не сразу.
Но когда дошли…
— Что ты несёшь? — я схватил Чародея за тощие грудки и хорошенько потряс.
Накатило дежа-вю.
— Я не успел, — стуча зубами, ответил парнишка. — Я пытался её остановить, но… Она ездит слишком быстро, я едва их не упустил, а потом была авария, я ударился головой, а когда пришел в себя… Их уже не было.
— КОГО?..
Я тряхнул его так, что в уголке рта Чародея показалась кровь: он прикусил язык.
— Маши и её. Той, второй.
— АННЫ? — к нам подошел Бэкон. — Ты имеешь в виду мою дочь?
Чародей на него даже не глянул. Он всегда такой: может сосредоточиться лишь на одном разговоре, не больше.
— Маша шагнула в портал вместе с Анной? — переспросил я.
Чародей кивнул.
Девчонка больше не нужна, — вспомнил я слова Аспида. — Анна направилась её убить.
Я чуть не подавился собственным сердцем, которое неожиданно прыгнуло в горло, да так там и застряло.
Убить она могла её и здесь, — вертелось в голове. — ПРОСТО убить. Но Анна не так проста. От Маши ей нужно…
Оставив в покое Чародея, я подскочил к Бэкону.
— Помнишь, как ты хотел забрать Машин Дар?
— Почему все сегодня мне тыкают?
— ПОМНИШЬ?..
— Конечно помню, но это всё в прошлом, поверьте, господин Стрельников, я давно осознал…
— Анна хочет это сделать. Сейчас.
Бэкон молча сглотнул. А потом кивнул. Уголки старческих губ опустились, посерели, и он сразу стал похож на больную лошадь.
— Полагаю, это так, — выдавил сэр Фрэнсис.
— Если она это сделает, я её убью.
— Нисколько в этом не сомневаюсь, господин Стрельников.
— Но если я успею раньше, — он вскинул на меня взгляд. В нём была надежда. — Если я успею спасти девочку… Я просто передам Анну Совету. Потому что она и есть — Сказочник.
Надежда погасла: сэр Фрэнсис не хуже меня понимал, какое наказание ждёт его дочь.
— Я думаю, они в моём старом поместье, под Лондоном, — тем не менее сказал он. — Анна что-то там делала в последние месяцы. Сказала, что это сюрприз для меня — к дню рождения. И просила не беспокоить.
Я принялся лихорадочно прикидывать: для перехода нужна кровь. Лететь на самолёте бессмысленно, я просто не успею.
Значит, нужна кровь.
КЕМ я готов пожертвовать, чтобы спасти Машу?.. Ведь крови понадобиться много — литров пять…
Холодильник! Мысль сверкнула, как молния.
Обычно Антигона держит для меня запас в холодильнике, и так как я не появлялся в клубе несколько дней…
Я бросился в кухню, к громадному металлическому монстру, рванул ручку… Ничего. Пусто. Антигона не пополняла запас.
Не знаю, почему: может, уехала, по заданию Алекса, такое и раньше бывало.
Пусто.
Вернувшись в зал, я обречённо опустился на стул и положил руку на барную стойку. Пальцы наткнулись… Потянув за цепочку, я увидел синий проблеск, а потом…
Она сделала ключ из синего камня, — сказал Аспид.
— Это он?.. — я сунул кулак с кулоном под нос Бэкону. — С помощью ЭТОГО я попаду, куда надо?
— Да, — просто сказал тот. — И я знаю, как его настроить именно на вас.
— Не надо, — я полез в карман джинс и достал небольшой шелковый комочек: старую Машину ленточку. Косичек она уже не носила, но я сохранил её, из ностальгических побуждений. — Я справлюсь.
Посмотрев в зеркало, я вздохнула, а потом решительно вытащила из ноздри колечко.
Что бы там не говорила Аннушка, насчёт бунта против системы, не хочу походить на корову — которую водят за привязанную к кольцу верёвочку.
Надо найти собственный путь для самовыражения.
Синяки ещё не прошли.
Запястья выглядели так, словно мои руки долго держали связанными — и так оно и было — но я не собиралась расстраиваться по этому поводу. Просто надену любимую кофту Ави, ту, растянутую, с капюшоном.
— Тук-тук… — в комнату просунулась голова мамочки. — К тебе можно?
Ух ты. Раньше она никогда не спрашивала.
— Заходи, — я вздохнула. А потом посмотрела в зеркало ещё раз.
Некрасивая, — давно, в прошлой жизни, сказала одна дамочка. — И красивой никогда не будет…
Она приехала в детдом выбирать себе ребёнка, и посмотрев на меня, сказала это. Директриса её выпроводила, вежливо сообщив, что ничем не может помочь.
Но я запомнила. Может, именно благодаря реакции Альбины Фёдоровны.
— Может, всё-таки не ходить? — отвернувшись от зеркала, я посмотрела на Ави. — Закажем пиццу, кино посмотрим…
— Ты справишься, — она улыбнулась и стала разворачивать какой-то шуршащий пакет. От пакета пахло очень подозрительно: сиренью и жасмином.
— Что это? — я бросила взгляд в окно.
Солнце садится. Не опоздать бы…
Наконец Ави справилась с бумагой — тонкой, полупрозрачной, цвета моих любимых клубничных карамелек.
— Вот! — она торжественно развернула…
— Платье?
Чего угодно я могла ожидать от Ави. Но только не этого.
Платье было шелковым. Наверное.
Оно было красным, и выглядело очень по-взрослому. А ещё оно было узким, длинным, до самого пола, и с высоким разрезом сбоку.
— Я подумала… — начала Ави.
— ПЛАТЬЕ?.. — русский речь меня покинул, — как иногда язвительно говорит Алекс.
— Я подумала, вдруг ты захочешь его…
— Но где ты его взяла?..
Я точно знаю: Ави не любит ходить по магазинам. Не любит и не умеет. Она считает шоппинг просто ЧУДОВИЩНОЙ тратой времени.
— Это моё платье, — щеки её порозовели. — Я была в нём в Стокгольме. Ну знаешь, когда получала…
— Премию, — договорила я. — И ты хочешь, чтобы я его померила?
— Я хочу, чтобы ты его НАДЕЛА.
— Но я не ношу платьев! — растерянно оглядев в зеркале свои тощие ноги в джинсах, свои исцарапанные, в синяках, руки, свои едва начавшие отрастать волосы… Корни уже начали темнеть, и эффект был странным.
— Я слышала, что тебе кое-кто нравится, — многозначительно сказала Ави.
Я перестала дышать. Она знает про Сашхена, она знает про Сашена… Господи, господи, что же делать?..
Я была такая дура!
Вообразив, что смогу освободить его, проследив за Аннушкой, я загнала себя в ловушку.
Когда я открыла портал и мы оказались в Англии… Я там была, помните? Этот солёный йодистый запах и это бледное высокое небо.
Пройдя сквозь червоточину, сразу поняла, где мы.
Сердце упало: вряд ли Сашхен преспокойно сидит в Аннушкином замке, пока в Питере все его ищут, сбиваясь с ног.
Не успела я опомниться, как Аннушка кольнула мне чем-то шею. Ноги и руки сразу перестали повиноваться и я упала.
Набежали Твари. В первый момент я просто офигела: Аннушка и Твари. Эти два понятия НЕВОЗМОЖНО было совместить — они из разных миров, из разных Вселенных.
Жуткие чёрные масляные твари и вылизанная, утончённая Аннушка.
Но они её почему-то совсем не ели, а слушались, и делали всё, что она скажет. У них были человеческие глаза. Это было хуже всего: видеть на мордах тварей нормальные человеческие глаза…
Вот и всё, — решила я. — Ха-ха-ха. Моя песенка спета…
Но Твари почему-то не стали на меня набрасываться, а деловито подхватили и потащили меня в небольшую пристройку готического вида. Внутри были витражные стёкла и пахло ладаном.
Церковь.
Да только кроме запаха и цветных стёклышек от церкви тут больше ничего и не было: стены завешаны чёрной тканью, и пол тоже чёрный, в центре — алтарь, или большой чёрный камень, плоский и весь в потёках.
Над камнем возвышалось колесо — я такие видела в цирке.
Твари привязали меня к колесу — как Витрувианского человека, я видела такое на гравюре Леонардо. А потом стали крутить колесо вокруг своей оси…
Перед глазами всё замелькало, и дальше я видела события, как в стробоскопе.
Аннушка разделась до гола и принялась петь. Она извивалась, трясла грудями и волосами, а слова походили на те, что крёстная давала мне читать по бумажке…
Дурдом на колёсиках, чесслово.
Одна из Тварей стучала по камню палками — звук был, словно громадный бегемот пускает газы, смех да и только.
И я бы ОБЯЗАТЕЛЬНО посмеялась, да только от вращения меня уже начало тошнить, верёвки уже до крови натёрли, а сколько я не пыталась, освободиться не получалось…
…Не знаю, сколько прошло времени. В голове была полная муть, и меня всё-таки стошнило.
Аннушка перестала петь и принялась швырять в меня ножи.
Ножики она разложила перед собой, на низком столике, и теперь нашаривала их вслепую, глядя всё время на меня, а потом кидала.
Но почему-то всё время промахивалась. Колесо вращалось быстро, и ножики попадали куда попало: то в ногу, то в руку… Кровь капала на камень и разбрызгивалась во все стороны.
Капец.
Полный.
Не можешь ср… — не мучай жопу, так я всегда говорю. В смысле: ну не получается у тебя попасть в движущуюся мишень, останови колесо, подойди, и перережь горло по-человечески.
И тут до меня дошло: ОНА ЭТО ДЕЛАЕТ СПЕЦИАЛЬНО!
Я опять вспомнила цирк.
Не то, чтобы я любила туда ходить… Но в детдоме нам всё время давали бесплатные билеты — типа, помощь бедным сироткам, — и нас стройными рядами водили на представления.
Только в цирке никого до крови ни разу не пришибли, хотя Колька Хвать и надеялся, что канатоходец сорвётся и шмякнется на землю, или метатель ножей хоть раз не промахнётся, и попадёт-таки в красивую девушку на колесе…
И я закричала — не от боли, от страха: кровь брызгала во все стороны, она попадала на Аннушку, на Тварей… Я просто побоялась, что они озвереют — Твари, то есть. И разорвут нас обеих.
И тут открылся портал. Вряд ли этому поспособствовала моя кровь, просто так совпало.
Из портала вывалился Сашхен — я сразу его узнала, несмотря на то, что был он весь грязный, как чушка, с слипшимися волосами и с безумным взглядом серийного маньяка.
И вот теперь язык меня не послушался…
Я хотела предупредить Сашхена, сказать ему об Аннушке, о Тварях…
Но видать, гадость, которую вколола мне Аннушка, наконец-то добралась до головы: я всё слышала и видела, но на этом — хана.
Болталась на этом дурацком колесе, как дурацкая тряпичная кукла.
Стыдоба, одним словом.
Жуткая стыдоба.
А вот Аннушка, увидев Сашхена, сначала даже испугалась. А кто бы нет? Я бы и сама описалась от страха, но я-то его знаю, как облупленного, и понимаю, что нет на свете чувака более доброго, чем он. Ну, и отмороженного одновременно, этого тоже у Сашхена не отнять.
Крёстная тоже быстро освоилась. Улыбнулась, и покачивая всем, чем можно — задницей, грудями, плечами… Пошла к нему навстречу, широко раскинув руки.
Обняла, прижалась всем телом… И улыбнулась. Глядя мне в глаза.
Вот сучка.
Стошнить бы прямо на неё…
Но тошнить было нечем, и пришлось просто показать язык — в тот момент, когда колесо повернулось к ним.
.
Сашхен — вот гадство! — тоже её обнял, погладил по голой заднице, и даже зашептал что-то на ушко… Ненавижу его! Убила бы, если б могла.
Аннушка ему что-то ответила, и они вместе рассмеялись. А потом, обнявшись, подошли к столику с ножами.
Сашхен выбрал один, спокойно посмотрел мне в глаза и метнул нож прямо в сердце.
Так мне показалось, потому что на самом деле нож воткнулся в верёвку, которая обхватывала мою шею.
Аннушка дёрнулась. Глаза её злобно сверкнули, она попыталась схватить нож…
Но Сашхен удержал её одной рукой, а другой, не меняясь в лице, послал ещё четыре стилета в меня.
Я упала на камень и больно рассадила подбородок — руки не слушались, и смягчить удар не получилось.
Краем глаза я успела увидеть, что Аннушке удалось вырваться, она что-то закричала, и на Сашхена набросились Твари…
Упала я неудачно: лицом к стене, затылком к всему остальному. Я слышала, как рычат и взрёвывают Твари, как Сашхен раздаёт им влажные и хрусткие удары, как он при этом тяжело дышит, а ещё хекает, как мужик, который колет дрова…
Потом я почувствовала, как меня переворачивают на спину, и увидела перед глазами перекошенное Аннушкино лицо.
Оно было в крови: частично той, что брызнула из меня, частично — измазалась о Сашхена, когда обнималась.
В руке Аннушки был самый большой нож, и она занесла его надо мной.
— Маленькая сучка, — прошипела она. — Не мечтай, что он тебя спасёт. Столько лет! Столько лет я тратила на тебя своё время, сносила твой дебилизм… Наконец-то я могу убить тебя.
А я и не могла ничего сказать. Не могла крикнуть, или хотя бы отползти — да я даже камня, на котором лежала, не чувствовала.
Я просто смотрела на неё, и не могла понять: у неё что, СОВСЕМ крыша съехала? Нет, я понимаю: дело в моём магическом даре. Она хочет его себе, и всю эту лабуду затеяла из-за него… Но ведь Аннушка могла ПРОСТО ПОПРОСИТЬ! В любой момент — и я отдала бы ей этот дар, не задумываясь.
Ну да, я в курсе, что это довольно редкая штука — мне Настасья все уши прожужжала, и Алекс прожужжал, и Гоплит — носились со мной, как с фарфоровой куклой, и самое в этом противное знаете, что?
НОСИЛИСЬ они на самом деле не со мной.
А с этим Даром.
Если б не он — они бы меня даже не заметили. Просто не узнали о моём существовании. Никогда.
А вот Ави — наоборот.
Я ТОЧНО знаю, что не будь у меня этого Дара — она была бы куда более счастлива. И я тоже.
Обычная мама, обычная дочка — о чём ещё можно мечтать?..
И вот я и подумала: Аннушка сошла с ума. Сбрендила. Чокнулась, как старуха Шапокляк из древнего комикса. Потому что ЗАЧЕМ убивать за то, что тебе отдают просто так?..
Но сказать я ей этого не могла — язык не слушался, слюна текла из уголка рта, как у младенца, и я даже не могла толком сглотнуть, Аннушкин нож был уже в самой высокой точке, а потом он начал долгое падение на мою грудь… Прямо в ослика Иа на футболке.
Время растянулось — оно это умеет — а я всё смотрела на кончик этого кинжала, и не видела, как к нам подлетел Сашхен и одним плавным движением ассегая, который был продолжением его руки, снёс Аннушке голову.
Дальше я вспоминать не люблю.
Как вспомню — сразу начинаю икать, и к горлу подкатывает так, что на языке становится горько, и приходится часто сглатывать.
И вот что обидно: нет бы мне потерять сознание! Отключиться, и ничего не помнить, и очнуться уже дома, в своей кровати, и рядом сидит Ави и шпигует меня, как гуся, невкусной манной кашей.
Но не-е-ет.
Сначала я вижу, как отлетает Аннушкина голова с пучком растрёпанных чёрных волос, как из обрубка шеи начинает толчками выходить кровь — прямо на меня, попадает в глаза, в нос, в рот, хотя я стараюсь сжать губы, и я чувствую эту кровь на языке, она кисло-сладкая и противная, и меня наконец-то скручивает в судороге рвоты, и паралич начинает отпускать…
Сквозь розовую плёнку на глазах я вижу, как прямо в центре замкового двора открывается большой проран, и из него, похожие на гигантских насекомых из-за ночников на шлемах, один за другим выходят люди полковника Котова, в брониках и с автоматами. Они рассыпаются по двору, тут и там сверкают вспышки выстрелов, а к ним бегут чёрные гигантские Твари…
Но в этот момент Сашхен берёт меня на руки — вот глупо, словами не передать, вместо того, чтобы обнять его за шею и положить голову на плечо, я повисаю, как тряпочка, и тут понимаю, что джинсы у меня тоже мокрые — и это САМОЕ страшное, что могло со мной случиться…
…А? — я вздрогнула, приходя в себя. — Прости, ты что-то говорила?
— Я подумала: раз ты уже выросла, и тебе уже кое-кто НРАВИТСЯ, то ты захочешь надеть платье.
— Мам, я…
— Думаю, Герман обязательно заметит… Да нет, он просто ОБАЛДЕЕТ, когда увидит, какая ты красавица!
Герман.
Облегчение омыло меня, как тёплый бульон.
Ави думает, что мне нравится Генька, она поэтому и тыкает в меня этим своим платьем…
Но Генька на выпускной не идёт: прыгая с крыши, он очень удачно сломал ногу пару недель назад, когда мы с ним охотились на взбесившегося лугару…
Ави об этом не знает. Ведь не знает, да?..
— Ладно, — я решительно вырвала из её рук шелковую тряпку. — Если ты думаешь, что Геньке понравится…
— Надень.
Я послушалась.
Стащила майку, джинсы, и…
Платье скользнуло как змеиная кожа — Ави лишь чуток помогла. А потом застегнула молнию и подвела к зеркалу.
— Ну как?
— Офигеть не встать.
— У меня и босоножки подходящие есть.
— А перчаток у тебя нет? Подлиннее? — я показала запястья.
— Я дам тебе шаль. А впрочем… И так всё прекрасно. Ты очень красивая, Маша.
— Нет, правда?..
— Конечно правда. Ядерные физики не лгут, ты же знаешь.
— Ми-и-р вашему дому…
Он впервые на моей памяти взял гитару.
Просто так, никто об этом не просил. Но когда зазвучал первый аккорд, все замолчали, притихли и принялись завороженно слушать.
В горле стоял привкус Аннушкиной крови: когда я снёс ей голову, брызги попали на лицо, и я облизнулся — невольно, инстинктивно. Лучше б я этого не делал. Этот вкус теперь будет преследовать меня всю жизнь.
— Спасибо, — сказал лорд Бэкон, когда мы с Машей вернулись.
Котов со своей группой остался зачищать территорию, собирать записи безумных экспериментов Сказочника и выпускать на волю оборотней — тех, кого ещё можно было вернуть к нормальной жизни; об остальных будет заботиться Гоплит, он добровольно взял на себя эту миссию.
— Спасибо, — сказал лорд Бэкон. — За то, что не отдали мою дочь Совету. Я знаю, что она была далеко не ангелом — сам не такой. Но всё равно спасибо. Вы даровали ей то, о чём мечтаем, так или иначе, все мы: быструю смерть.
— Скажите, — попросил я. — Если б вы знали, чем она занимается… Чем ОНИ с Аспидом занимаются… Вы бы попытались её остановить?
— А я что, по-вашему, делал? — его собачье лицо брюзгливо обвисло, без парика сэр Фрэнсис казался совсем старым. — Я ведь пришел к вам, моим старинным врагам. И вручил свою судьбу и судьбу своей дочери.
«Но тот, который во мне сидит, считает, что он — истребитель…» — Пел Семёныч.
А я усмехнулся: слова песни удивительно гармонировали с мыслями в моей голове…
К сожалению, загадок осталось больше, чем разгадок.
Но на остров отправился Чародей, что внушает.
В составе исследовательской группы, разумеется — Котов его всё ещё недолюбливал. И там, в лабораториях, они обнаружили горы записей, лабораторных дневников и даже видео — Аспид скрупулёзно фиксировал все свои леденящие душу «достижения».
Надеюсь, удастся выяснить, почему Твари выходили из лагуны, каким образом эмбриональные мешки за считанные минуты превращались в взрослых Тварей…
На это уйдут месяцы — если не годы.
Кроме прочего, там были огромные чаны с кровью: Чародей заверил, что она искусственная, и брался восстановить технологию.
Для меня, и остальных стригоев это открывало ОГРОМНЫЕ перспективы — ни на вкус, ни по качествам эта кровь не уступала настоящей.
Я же на острове побывал ещё только раз: отыскал на берегу озера остатки тела Уны, вырыл глубокую могилу и похоронил девушку. А потом вернулся в клуб и пил, не просыхая, три недели…
Теперь уже конец мая.
В Багдаде всё спокойно — не считая обычных наших реалий и того, что Мириам подумывает открыть школу охотников на нечисть, а Алекс этому сопротивляется, считая, что ремеслом должны заниматься лишь те, кого оно само ударит по кумполу.
Мириам на это отвечала: Сашхена вот ударило — и что из этого вышло?.. И Машу.
Шефу крыть было нечем. Да и сопротивлялся он, лишь потому что в директора новой «де-сиянс академии» она прочила именно его, Алекса.
Но он согласится. Во-первых, потому что существование такой академии просто назрело — как фурункул на заднице, уж простите мой французский.
А во-вторых, потому что шеф просто ОБОЖАЕТ учить. А уж опыта у него столько, что черпать можно экскаватором.
…На пороге клуба появилась Маша.
«Я в прошлом бою навылет прошит, меня механик заштопал. А тот, который во мне сидит, опять заставляет в штопор…» — билось в голове.
— Ты… Выглядишь великолепно.
Вот и всё, что я смог сказать. Язык прилип к гортани, сердце глухо забухало, ладони вспотели.
— Это всё Ави, — Маша очень мило покраснела и шаркнула ножкой.
Разрез на платье был такой, что в зобу дыханье спёрло.
— Боже мой, мон шер ами! При такой даме просто позор быть без смокинга, — прошелестел из-за спины Алекс. — Да-да-да, просто стыд и позор.
Я растерянно на него оглянулся.
Выпускной.
Я сам предложил сопровождать Машу. Чувство вины — если вы понимаете, о чём я… Но я знать не знал ни о каком платье! Думал: придёт егоза в джинсах и кроссовках, и кто я такой, чтобы не соответствовать моменту?
А вот поди ж ты.
— Дуй наверх, — приказал шеф. — Антигона уже всё приготовила, одна нога здесь, другая тоже здесь. Я пока займу твою барышню.
— Это заговор, — обвинил я.
— А ты как думал? — Алекс усмехнулся, а потом подмигнул, обошел меня и протянул руки к Маше… — Мари! Звезда моя, вы сегодня неотразимы!
Когда я спустился — смокинг, хризантема в петлице, начищенные до блеска туфли — все собрались внизу, поздравляя Машу с окончанием девятого класса.
Всего лишь девятого. Это огромное облегчение — знать, что всё-таки она ещё ребёнок.
— Идём?.. — я предложил ей руку.
— Ага…
Пальцы у неё были ледяные, с обкусанными ногтями.
Алекс торжественно распахнул дверь и мы вышли.
Я знаю, что она в меня влюблена. И она знает, что я знаю. Но мы об этом не говорим — не о чем ещё говорить.
Слава Богу, есть ещё несколько лет, за которые она повзрослеет — по-настоящему. А потом ещё несколько — чтобы стать моей ровесницей. И ещё — чтобы стать намного старше меня…
Но я этого не допущу.
Я знаю: просто ХОТЕТЬ быть человеком, вести себя, как человек — недостаточно. Но зато у меня появилась цель.
Жить, взрослеть и состариться вместе.
Мы шли по парковке, к нашему Хаму, а из клуба, сквозь открытые двери, звучал легендарный, и такой знакомый голос:
"Досадно, что сам я не много успел,
Но пусть повезёт другому
Выходит, и я напоследок спел
Ми-и-иррр вашему дому
Мир.
Вашему.
Дому."
Конец
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.
У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: