Официально коммунистическая партия была образована в 1898 г. Её роспуск совпал с распадом СССР (1991 г.). Всё это время партийным исполнительным органом был Центральный Комитет (ЦК). Он ни разу не менял своего названия, для истории партии это исключительный случай. Обычно ЦК переизбирали на каждом съезде партии, всего за время существования партии было 28 подобных съездов. ЦК начал своё существование за 20 лет до Октябрьской революции. К 1917 г. он уже имел богатую историю. Когда-то он представлял собой небольшую группу людей и находился под влиянием фракционных сражений в высших эшелонах российского марксизма[40]. На деятельности ЦК сказывалось и то обстоятельство, что он был вынужден действовать как внутри, так и за пределами Российской империи в качестве нелегальной или полулегальной организации, находящейся в конфликте с самодержавием и его политической полицией. Первый ЦК, состоявший целиком из большевиков, был избран в 1912 г. на так называемой VI (пражской) конференции Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), когда фракция Ленина стала самостоятельной организацией, представлявшей одно из направлений российского марксизма. Состав ЦК, избранный на этой конференции, не менялся в течение пяти лет, то есть вплоть до VII партийной конференции в революционном Петрограде в конце апреля 1917 г.

Каким был состав ЦК в 1917–1923 гг.? Он существенно отличался от элиты последующих лет, даже той, что сформировалась в середине 1920-х гг. В целом ситуация в указанные годы была следующей (табл. 1.1). В 1917–1923 гг. ЦК переизбирался каждый год (на ежегодных партийных съездах). Позднее съезды стали созывать раз в пять лет, а то и реже. Число членов ЦК оставалось небольшим даже в сравнении с серединой 1920-х гг. В течение нескольких лет после революции количество членов ЦК было строго ограничено. В таком составе они работали успешно и продуктивно. Тем не менее штат руководителей рос хоть и медленно, но неуклонно: были образованы Оргбюро и Политбюро, чья роль в жизни партии с каждым днём увеличивалась[41].

Среди членов ЦК нельзя выделить кого-то в качестве типичного представителя революционной элиты. Однако Николай Николаевич Крестинский и Андрей Андреевич Андреев в какой-то степени могут служить примерами её признанных типов. Крестинский — образованный человек, представитель интеллигенции, Андреев — сын крестьянина. На пике своей карьеры и Крестинский, и Андреев были членами Политбюро: Крестинский в 1919–1921 гг., а Андреев с 1926 г. Однако в период с 1917 по 1923 г. они не входили в число политических фигур первого ряда.

В 1918–1922 гг. Николай Крестинский служил наркомом финансов. В 1921–1930 гг. — полпредом в Веймарской Германии. С 1930 г. он — заместитель наркома иностранных дел СССР. На этом посту Николай Николаевич оставался до 1937 г.[88] С 1919 г. по март 1921 г. он также был секретарём ЦК РКП(б) и входил в состав Политбюро и Оргбюро. Крестинский избирался в ЦК в 1917, 1918, 1919 и в 1920 г., но не переизбирался в его состав ни в марте 1921 г., ни в апреле 1922 г., ни на последующих съездах партии. Крестинского расстреляли в 1938 г. в возрасте 55 лет. Его дочь, Наталья Крестинская, позднее писала об отце как об «интеллигенте старой школы», однако его нельзя считать типичным представителем эмигрантской среды. После революции Крестинский занимался главным образом внешней политикой. А ведь он не знал иностранных языков и до 1917 г. не принимал участия ни в одном из заграничных съездов партии. Нельзя его отнести и к партийным теоретикам — он не оставил после себя значительных работ.

^{1.1. Николай Крестинский, 1927 г. (РГАКФД. г. Красногорск)}

Будущий большевик Крестинский родился в 1883 г. в провинциальном городе Могилёве. Его родители — украинцы по национальности, но Могилёв — это территория будущей Белоруссии. Они являлись, по-видимому, типичными представителями обрусевшей интеллигенции, которую в то время можно было встретить во всех уголках Российской империи. И хотя в партийных документах Крестинский значился как украинец, его карьера никак не связана с Украиной. В молодости его отец увлекался нигилизмом, но остепенившись и став главой семейства, преподавал и занимался административной работой в Могилёвской классической гимназии. Николай Крестинский в 1901 г. окончил Виленскую гимназию (в современном Вильнюсе). В последних классах он, юноша 16 или 17 лет, увлёкся радикальными политическими идеями под влиянием одного из своих учителей, сторонника марксизма. В отличие от большинства своих современников, большевиков-интеллигентов, Крестинский получил высшее образование: в 1907 г. окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Политикой юноша начал заниматься с конца 1901 г. Отсчёт его партийного стажа ведётся с 1903 г., когда он вступил во вновь организованное Виленское отделение РСДПР. В то время Крестинскому было 20 лет. По его собственному утверждению, он стал причислять себя к большевикам только во время революции 1905 г. До того, как переехать в Петербург на постоянное место жительства, он состоял в нескольких городских партийных комитетах в западном регионе России. Помимо партийной деятельности Крестинский совершенствовал профессиональные навыки: он был присяжным поверенным. В отличие от большинства представителей русской интеллигенции Крестинский не оставил политику даже после поражения революции 1905 г. В течение 1907–1914 гг. он защищал интересы профсоюзов, публиковался в периодических изданиях, выполнял работу в интересах фракции социал-демократов в Государственной думе. В 1912 г. он баллотировался на выборах, правда, безуспешно. Молодого радикально мыслящего юриста лишь в незначительной степени затронули репрессии со стороны властей. В возрасте 22 лет во время кризиса 1905 г. он по вполне понятным причинам был захвачен борьбой с самодержавием. С осени 1904 г. Крестинский лишь несколько раз подвергался арестам и заключениям на непродолжительное время. Первый серьёзный инцидент произошёл в 1914 г., уже после начала Первой мировой войны. Крестинскому тогда был 31 год. Его выслали из Петербурга, но не в сибирскую глушь, а на Урал, где он жил в крупных городах.

В марте 1917 г., после свержения самодержавия, Крестинский участвовал в работе проходившего в Петрограде Всероссийского совещания Советов, был делегатом Всероссийского демократического совещания, собравшегося осенью того же года. Но главная его деятельность проходила по месту ссылки. В апреле 1917 г. Крестинского избрали председателем Уральского областного комитета большевистской партии, кроме того, он был заместителем председателя Екатеринбургского городского комитета партии. В августе 1917 г. на VI съезде РСДРП(б) его заочно избрали в ЦК. Таким образом, он стал одним из немногих представителей глубинки в ЦК. Очевидно, в то время партия всецело полагалась на Крестинского. В значительной степени благодаря его заслугам большевикам удалось установить контроль над местными советами Урала, в ходе Октябрьской революции он был председателем Екатеринбургского военно-революционного комитета. Определяющую роль в его судьбе сыграл перевод в центральные органы власти. Видимо, Ленин следил за работой Крестинского на Урале и оценил его усилия и энергию. Как бы то ни было, в декабре 1917 г. Крестинский вернулся в Петроград в качестве делегата от Пермской губернии для участия в работе несостоявшегося Учредительного собрания. Образованный и энергичный, обличённый к тому же доверием партии, Крестинский вскоре стал комиссаром Народного банка и членом Коллегии наркомата финансов РСФСР. Хотя он не поддержал подписание Брест-Литовского мирного договора, это не помешало его переизбранию в ЦК на VII съезде партии. Когда в марте 1918 г. столица официально была перенесена в Москву, Крестинский остался в Петрограде в качестве заместителя комиссара Народного банка. Так как он имел юридическое образование, то какое-то время был «комиссаром юстиции» эфемерного Союза коммун Северной области.

В августе 1918 г. в возрасте 34 лет Крестинский возглавил Народный комиссариат финансов (Наркомфин). Он получил это назначение, скорее всего, благодаря опыту работы в Народном банке. Формально он занимал этот пост до октября 1922 г., хотя уже в 1921 г. отправился в Германию в качестве полпреда СССР. Наряду с должностью наркома финансов с ноября 1919 по март 1921 г. Крестинский был секретарём ЦК. Однако он не занимал сколько-нибудь значительных постов в действующей армии, поэтому не участвовал в проведение продразвёрстки и не был военным комиссаром. В марте 1921 г. Крестинского не переизбрали в ЦК. По-видимому, Ленин больше не доверял ему, несмотря на то или, наоборот, из-за того, что в конце 1920 г. Крестинский близко контактировал с ним. В 1920–1921 гг. Крестинский принял сторону Троцкого в острой полемике с Лениным по поводу роли профсоюзов. За два года до этого он также разошёлся с лидером партии во мнении относительно заключения Брест-Литовского мирного договора[89].

В 1920–1930-е гг. Крестинский занимал важные посты в наркомате иностранных дел. После 1921 г. он в качестве делегата участвовал в работе всех съездов РКП(б) (кроме XV съезда в 1927 г.) и с февраля 1924 г. был членом Всесоюзного Центрального Исполнительного комитета (ЦИКа). Однако его больше не избирали в ЦК. В 1927 г. Крестинский поддерживал Зиновьева, Троцкого и других сторонников оппозиции в противостоянии сталинско-бухаринскому большинству в ЦК и Политбюро. Однако в 1928 г. он публично порвал с оппозиционерами. В мае 1937 г. Крестинский был арестован и исключён из партии. В марте 1938 г. он предстал перед судом как один из главных обвиняемых на показательном процессе по делу Антисоветского правотроцкистского блока. Судебный процесс был показательным. Бухарин, Рыков другие 15 обвиняемых признали себя виновными, несмотря на всю абсурдность обвинений, в государственной измене, терроризме, шпионаже и участии в антиправительственном заговоре. Только Крестинский отказался признать свою вину. Это был один из самых драматичных моментов процесса: на первом же заседании бывший адвокат отказался от ранее подписанных им показаний и заявил о своей невиновности. На следующий день Крестинский пересмотрел свои показания и признал свою вину, но это уже не могло его спасти. Его признали виновным, и через два дня после вынесения приговора он был расстрелян, как и большинство других обвиняемых[90].

Андрей Андреев представляет собой другой пример большевистского лидера, но несколько иного типа[91]. Он был на 12 лет моложе Крестинского и происходил из социальных низов. Андреев занимал высокое положение среди соратников Сталина: в 1926–1952 гг. был бессменным членом Политбюро, в 1945–1953 гг. — заместитель председателя Совета министров СССР. Как и Крестинский, являлся уроженцем одного из западных регионов России — Смоленской губернии. Родился в 1895 г. в бедной крестьянской семье. Его мать батрачила в течение 13 лет, её отец был крепостным. Андрей оказался сообразительным ребёнком, но он лишь два года провёл в деревенской школе — с восьми до девяти лет. Его дядя жил в Москве, где работал дворником. В 1905 г. отец Андрея последовал примеру своего брата и переехал в Москву со всей семьёй. Несколько лет мать, отец и трое детей ютились в тёмной, крохотной клетушке в промозглом и сыром подвале. Вскоре они вернулись в деревню. Андрей остался в Москве, там он какое-то время служил в трактирах, где выполнял грязную работу. В 15 лет он кочевал по Южной России и Кавказу, перебираясь из города в город в поисках заработка. Первая мировая война изменила его жизнь к лучшему: он приехал в Петербург (уже переименованный в Петроград) и нашёл работу, сначала в патронно-гильзовых мастерских, затем мелким служащим в страховой кассе Путиловского завода.

^{1.2. Андрей Андреев, 1920 г. (РГАКФД, г. Красногорск)}

Андреев увлёкся марксизмом, когда был ещё подростком. Он посещал собрания просветительного рабочего клуба, который располагался в одном из промышленных пригородов Москвы. В 1914 г., в возрасте 18–19 лет, он вступил в партию[92]. Андреев проявлял активность в делах организации и вскоре познакомился с партийными товарищами из Северной столицы. Конечно, в то время Андреев был слишком молод, чтобы принимать участие в партийных съездах за границей. Зимой 1915–1916 гг. Андреева кооптировали от Нарвы в подпольный Петроградский комитет большевиков. Это был первый шаг в его политической карьере. Нарва — это небольшой фабричный городок, здесь располагался Путиловский завод и другие крупные предприятия. Карьерный рост Андреева, вне всякого сомнения, оказался возможен только благодаря массовым арестам его старших товарищей. Приблизительно в это время Андреев познакомился со своей будущей женой Дорой Хазан, которая была старше его на год. Её семья не относилась к числу зажиточных. Детство и юность Доры прошли среди евреев Риги. Она являлась членом партии с 1912 г. В 1916 г. работала в страховой кассе Путиловского завода и распространяла подпольные издания, за что в том же году была сослана в Сибирь. Дора Хазан вплоть до своей смерти в 1961 г. оказывала сильное влияние на мужа. После забастовки на Путиловском заводе в феврале 1916 г. Андреев вынужден был перейти на нелегальное положение. С этим событием связана его единственная в дореволюционный период поездка за пределы территории России — он нашёл прибежище в Финляндии. В конце 1916 г. он вернулся в столицу и устроился на работу в страховую кассу другого завода. Андреев был среди тех, кто вышел на улицы во время Февральской революции 1917 г.

После свержения царя Андреев в свои 22 года организовал Петроградский союз металлистов. По-видимому, молодой партийный активист не сыграл заметной роли в Октябрьском вооружённом восстании[93]. Однако подхваченный водоворотом гражданской войны, он не раз подвергался смертельной опасности. Зимой 1917–1918 гг. его отправили на Урал, затем перебросили на Украину. Повсюду мужа сопровождала Дора Хазан. В 1919 г. в Харькове у них родился первенец, сын Владимир. В конце 1919 г. Андреев вернулся на Урал, откуда тотчас был направлен в Сибирь для организации работ на местном производстве. Уже тогда он являлся членом Президиума Совета профсоюзов (ВЦСПС). В марте–апреле 1920 г. проходил IX съезд партии. Впервые в подобном мероприятии в качестве делегата принимал участие и Андреев. Что ещё удивительнее, тогда он был избран полномочным членом ЦК, хотя ему было всего 24 года. По всей видимости, такой взлёт в его карьере обусловлен тем, что уже существовало решение о его переезде в Москву, где он должен был занять ответственный пост секретаря Совета профсоюзов. Мы не можем говорить об этом с уверенностью, но известно, что сразу после избрания в ЦК Калинин представил Андреева Ленину, и тот сообщил ему о новом назначении. Андреев оставался на этом посту до 1922 г. На X съезде он не был переизбран в состав ЦК. Видимо, неудача постигла его по той же причине, что и Крестинского: во время дискуссии о профсоюзах он поддержал не ту сторону. Однако в 1922 г. его членство в ЦК было восстановлено. В этом же году Андреев, которому исполнилось 28 лет, получил назначение на стратегически важный пост председателя Союза железнодорожников. На этой должности он оставался вплоть до 1927 г. Занимая все эти ответственные посты, с июня 1924 по декабрь 1925 г. Андреев выполнял обязанности секретаря ЦК РКП(б), что позволяло ему регулярно переизбираться в его состав. За этими назначениями последовали другие, не менее ответственные.

В первой части этой главы мы рассмотрели революционную элиту как обособленную группу. Крестинский и Андреев — индивидуальности. В тоже время революционный и жизненный опыт этих людей не уникален. Схожий путь прошли многие представители советской элиты 1917–1923 гг. или представители ранней сталинской элиты 1923–1937 гг. — все они принадлежали к первому поколению революционеров. При этом ошибочно утверждать, что Крестинский и Андреев — типичные представители элиты. Никто из них, находясь на службе революции, не принадлежал к ядру элиты. Крестинский входил в состав ЦК только в 1917, 1918, 1919 и 1920 г. и не переизбирался в последующие годы. Андреев стал членом ЦК лишь в 1920 г., когда победа коммунистов в гражданской войне была уже несомненной. Крестинский был старше, вступил в партию на 10 лет раньше Андреева. Крестинский прошёл революционное крещение ещё в 1905–1907 гг., когда Андреев был ребёнком. Родители Крестинского принадлежали к интеллигенции, а у Андреева — к крестьянству. Образование Крестинского, получившего диплом Санкт-Петербургского университета, разумеется, невозможно сравнить с двумя начальными классами деревенской школы. Адвокат обладает несравнимо высшим социальным статусом, чем разнорабочий (или низкооплачиваемый служащий). В годы гражданской войны Крестинский находился в Петрограде и Москве, а Андреев, находясь в непосредственной близости от линии фронта, вёл борьбу, чтобы закрепить за большевиками освобождённые территории. После 1920 г. Крестинский находился на вторых ролях. Он умер ужасной смертью признавшего свою вину троцкиста. Андреев четверть века был членом Политбюро и помогал Сталину вести наступление на оппозицию.

В то же время похожесть биографий Крестинского и Андреева наводит на мысль, что нельзя отбрасывать факт наличия различий внутри революционной элиты. Но их не стоит рассматривать в качестве заданной парадигмы: Крестинский — обречённый на смерть интеллектуал, а Андреев — выходец из народа, человек будущего[94]. Крестинский и Андреев не имеют прямого отношения к потомственному городскому пролетариату, к тому же оба они приехали в столицу из глубинки. Нельзя сказать, что Крестинский или Андреев пострадали от царских репрессий. Во время Первой мировой войны никто из них не был мобилизован, хотя отца Андреева и призвали в армию. Они не были активными участниками внутрипартийных противостояний, не присутствовали на партийных съездах и не принимали большого участия в работе партийных комитетов. И Крестинский, и Андреев вели партийную работу на территории России, а не в эмиграции. В этом смысле Крестинский был таким же комитетчиком, как и Андреев. Никто из них не принимал активного участия в Октябрьской революции в Петрограде. Не отличались они и бездумной преданностью: в ходе дискуссии о профсоюзах приняли сторону Троцкого, за что и поплатились — на следующий год не были переизбраны в ЦК. Но у Крестинского и Андреева больше общего, чем может показаться на первый взгляд: они, как и другие представители революционной элиты, принадлежали к старым большевикам — подпольщикам. Оба были ещё молоды, когда после победы большевистской революции заняли ответственные посты.

В этой книге мы отождествляем революционную элиту с членами ЦК коммунистической партии. В теории входившая в ЦК элита должна была подчиняться уставу партии. В годы революции и гражданской войны приняли три его редакции: на VI съезде в августе 1917 г., VIII партийной конференции в декабре 1919 г. и на XII съезде в августе 1922 г. Ещё в дореволюционный период, когда большевики только начинали свою деятельность, признавалось, что ЦК не будет постоянно действующим органом. Это положение сохранялось, хотя и по другим причинам, и тогда, когда ЦК стал собираться более регулярно: сначала при Временном правительстве в качестве российской легальной политической организации, и затем как фактическая часть советского правительства. В августе 1917 г. в партийный устав было внесено правило, что для текущей работы из ЦК необходим подкомитет, в который должно входить ограниченное количество членов (узкий состав). В декабре 1919 г. устав закрепил решения VIII съезда, принятые за девять месяцев до этого: текущей работой должны были заниматься Политическое бюро (Политбюро), Организационное бюро (Оргбюро) и Секретариат. В 1922 г. их полномочия прописали с большей чёткостью. Одновременно сам ЦК получил чрезвычайно широкие полномочия, которые были закреплены в разных редакциях партийного устава. В 1917 г. роль ЦК определялась следующим образом:

Устав 1919 г. в целом сохранил те же самые слова, но в него была внесена одна важная поправка: «Центральный комитет направляет работу центральных советских и общественных организаций через партийные группы в них». Эти полномочия ЦК подтвердил партийный устав 1922 г.[96]

Первые годы существования ЦК — непосредственно перед Октябрьской революцией и несколько лет после — без преувеличения являлись его золотым веком. Заседания ЦК происходили регулярно и часто. На повестку дня выносились и горячо обсуждались жизненно важные для государства вопросы. Так, на знаменитых совещаниях 10 и 16 октября 1917 г. было принято решение о захвате власти. После победы восстания в ЦК велись горячие споры о принципах организации новой власти. На чередовавших друг друга заседаниях в январе–феврале 1918 г. остро обсуждался вопрос войны и мира с державами Центральной Европы. 4 ноября 1917 г., через неделю после прихода к власти большевиков, Каменев, Рыков, Милютин, Зиновьев и Ногин заявили о своём выходе из состава ЦК из-за несогласия с предлагаемым составом нового правительства. С их уходом состав высшего органа партии сразу сократился на целую четверть, правда, Зиновьев уже 7 ноября пересмотрел своё решение[97]. Впоследствии никто из членов ЦК не совершал подобных поступков. Поскольку этот эпизод не раз становился предметом научных дискуссий и в действительности был связан с политической ситуацией в высшем руководстве большевистской партии, мы не будем на нём останавливаться. Нас больше интересует становление ЦК как государственного института.

После тревожной зимы 1917–1918 гг. заседания ЦК стали собираться реже. Согласно уставу партии от 1917 г., пленарные заседания ЦК должны были проходить каждые два месяца. В марте 1918 г. было принято решение о проведение еженедельных заседаний узким составом, которые также именовались «бюро». Раз в три недели созывался пленум ЦК. На первом пленуме после VIII съезда РКП(б) в 1919 г. члены ЦК приняли решение собираться в первое и третье воскресенья каждого месяца[98]. В декабре 1919 г., когда в партийный устав 1917 г. внесли значительные изменения, число заседаний ЦК было увеличено в четыре раза — с одного заседания раз в два месяца до двух каждый месяц. Впрочем, в 1922 г. снова вернулись к норме 1917 г. Между VIII (1919) и IX (1920) съездами официально состоялось восемь пленумов (по три каждые два месяца). Между IX и X съездами прошло всего 29 пленумов (по два в месяц)[99]. Эти данные создают не совсем верное представление об уровне активности ЦК — порой несколько пленумов собирались в течение нескольких дней, и в тоже время бывали месяцы, когда заседания вообще не проводились (табл. 1.7). Ясно, что при таком положении дел ЦК не мог представлять собой настоящий государственный институт[100]. Тем не менее значительная часть полномочных членов ЦК имели возможность как минимум воздействовать на политику государства и партии в других руководящих органах (табл. 1.8). К последним относились Политбюро, Оргбюро и Секретариат в партии и Совнаркоме со стороны органов государственной власти[101].

В главе 1 были рассмотрены первые шесть лет советской власти, когда ЦК переизбирался на проходивших ежегодно партийных съездах. Здесь мы постараемся охватить период времени длительностью почти в 15 лет. За это время элита претерпела значительные изменения. Первые три съезда (XII, XIII и XIV), как и прежде, проводились каждый год (в 1923, 1924 и 1925 гг.). Однако XV съезд ВКП(б) прошёл только через два года после XIV (1927). XVI съезд был созван через два с половиной года после XV (1930). До того, как собрался следующий XVII съезд (1934), прошло три с половиной года. Состав ЦК также постоянно расширялся, сократившись лишь однажды — в 1930 г. За период между XII и XIII съездами число членов ЦК увеличилось на 53%. Состав ЦК, избранный на XVI, XVII и XVIII съездах, в три раза превышал показатели 1922 г. (табл. 2.1).

Создать портрет типичного представителя нового призыва партии далеко не так просто, как в случае с революционной элитой. Однако во второй половине 1920-х гг. в высших эшелонах власти стали появляться новые лица. Биографии двух из них, Иосифа Варейкиса и Панаса Любченко, мы рассмотрим подробнее.

Однако прежде проследим дальнейшую карьеру двух представителей революционной элиты, о которых шла речь в главе 1. А.А. Андреев и Н.И. Крестинский в 1920–1930-е гг. принимали активное участие в политической жизни страны. В 1920-е гг. Андреев был уже не рядовым членом ЦК, он вошёл в узкий круг его руководителей. Крестинский же, наоборот, был понижен в своём статусе. Во времена гражданской войны он занимал ответственные посты наркома финансов и секретаря ЦК. Однако после 1921 г. Крестинский уже не переизбирался в ЦК. Для этого существовали две причины: во-первых, опала со стороны партийного руководства, во-вторых, несоответствие занимаемых должностей уровню представительства в ЦК. Эти два фактора, конечно, связаны между собой. Подобно некоторым другим представителям старой партийной гвардии Крестинский в 1920-е гг. был переведён на дипломатическую работу: он стал послом в Германии. Хотя Веймарская Германия была важнейшим зарубежным партнёром Советской России, дипломаты в то время редко получали статус члена ЦК. Поэтому даже в 1934 г., когда Крестинский стал первым заместителем наркома иностранных дел, его так и не переизбрали в руководящий орган.

Андреев, наоборот, в 1920–1930-е гг. обладал реальным политическим весом и занимал самые разнообразные посты. Похоже, он был задействован на всех направлениях работы правительства за исключением дипломатии. Его карьера представляет классический пример универсального партийного деятеля, который назначался на работу в любую сферу государственного управления, чтобы проводить там линию Сталина. В 1922–1927 гг., когда влияние профсоюзов в ЦК было велико как никогда, Андреев занял пост председателя Союза железнодорожников. Он уже был членом Оргбюро, а в 1924–1925 гг. секретарём ЦК, и всё это совмещал с работой в профсоюзе. В середине 1920-х гг. Андреев активно боролся с внутрипартийной оппозицией. В 1925 г. был одним из руководителей так называемой дикой дивизии — группы членов ЦК, отправленной в Ленинград, чтобы снять Зиновьева в соответствии с решением съезда партии. Следующая ступень на пути его восхождения — Политбюро. На июльском пленуме ЦК в 1926 г., на котором Зиновьева исключили из Политбюро, Андреев стал кандидатом в его члены и вошёл в его состав вместе с четырьмя другими представителями команды Сталина: Кировым, Кагановичем, Микояном и Орджоникидзе. Андрееву тогда было всего 30 лет. Он оставался членом Политбюро, с небольшим перерывом, до 1952 г. Молотов оказался прав, когда писал, что Андреев, как и Калинин, никогда не входил в группу, существовавшую при любом составе Политбюро, определявшую политику страны. Тем не менее он считался важной фигурой[144]. В конце 1920-х гг. проблемы снабжения продовольствием и развития сельского хозяйства вышли на первый план, и в 1927 г. Сталин назначил Андреева секретарём Северокавказского крайкома — важнейшего агропромышленного региона страны. Он находился на этом посту весь период сначала принудительных хлебозаготовок, а затем коллективизации. В конце 1930-х гг. Андреев вновь перебрался в центр. Теперь он был одновременно председателем Центральной контрольной комиссии (ЦКК), комиссаром Рабоче-крестьянской инспекции (РКИ) и заместителем председателя СНК. С октября 1931 по февраль 1935 г. Андреев занимал пост наркома путей сообщения и играл одну из центральных ролей в проведении политики индустриализации[145]. В 1935–1946 гг. он снова занимал должность секретаря ЦК и отвечал за подбор кадров.

Андреев успешно продвигался по служебной лестнице, так как, будучи безоговорочно предан Сталину, пользовался его доверием. Достаточно сложно хотя бы в общих чертах описать людей ближайшего круга Сталина как определённый социальный тип[146]. Андреев, судя по всему, оставался искренне убеждённым, аскетичным бывшим подпольщиком и ветераном гражданской войны. Сын крестьянина, который за десять лет до вхождения в ЦК начищал самовары и мыл полы в московских трактирах, всем в своей жизни был обязан партии. Его формирование как государственного деятеля происходило в годы революции и гражданской войны. Письма Андреева к жене, Доре Хазан, показывают, что его мировосприятие времён гражданской войны сохранялось и в последующие годы. Реквизиция хлеба у крестьян на Северном Кавказе в 1927 г. виделась ему фронтом, командующим на котором был он сам. Андреев серьёзно относился к марксизму. В 1931 г. он делился с женой впечатлениями от чтения «Капитала» и «Критики политической экономики»[147]. Андреев яростно защищал Сталина на пленуме в 1953 г.[148], и даже в своих мемуарах, написанных в брежневскую эпоху, выражал бывшему вождю свою неизменную преданность.

Андреев прочно утвердился в высших эшелонах власти. Когда в 1930 г. он вернулся с Северного Кавказа в Москву, то перевёз свою семью в новую квартиру — в Кавалерский корпус Кремля. Соседом Андреевых был М.И. Калинин, близкий друг семьи[149]. Дора Хазан так же, как жена Сталина, Надежда Аллилуева, слушала лекции в Московской промышленной академии (Промакадемии). Подобно жене Молотова, она достигла высоких постов: от директора текстильной фабрики до заместителя наркома лёгкой промышленности (с 1938 г.). Однако в отличие от Полины Молотовой и эстонки Екатерины Калининой, Доре Хазан удалось избежать ареста[150]. Дочь Андреева, Наталья, очевидно, была замужем за родственником Куйбышева[151]. Сам Андреев во всём старался походить на Сталина, подражал ему даже в одежде и манере общения. Он носил косоворотку (простая крестьянская рубаха), и в этом не было и тени притворства. Современники описывали Андреева как простого и доступного человека, однако отмечали и его крайнюю жёсткость. Андреев вместе с тем развил в себе любовь к литературе и классической музыке, обладал простыми вкусами и был, по всей видимости, трезвенником. В 1950-х гг., когда партийные руководители выезжали из Кремля, Андреевы забрали из квартиры только ту мебель, с которой они въехали в квартиру в 1930 г.

Представителей революционной элиты Крестинского и Андреева можно сравнить — отчасти в порядке противопоставления — с двумя представителями нового призыва. Во многих отношениях Иосиф Варейкис и Панас Любченко являлись типичными представителями ЦК 1920–1930-х гг. При жизни Ленина они не входили в его состав, похоже, были верными сталинистами и оба пали жертвами репрессий[152]. Варейкис входил в ЦК на протяжении всего первоначального периода правления Сталина: кандидат в члены ЦК с 1924 г., в 1930 г. он получил статус полномочного члена. Это продвижение по службе было, по-видимому, следствием его преданности Сталину и готовности выполнять его программу. Любченко, в отличие от Варейкиса, был избран в кандидаты в члены ЦК в 1934 г. на Съезде победителей. Участники этого съезда принадлежали к первому поколению партийной элиты, они ровесники многих членов ЦК. Любченко родился в 1897 г., Варейкис, который был на год старше Андреева, — в 1894 г.

^{2.1. Иосиф Варейкис (Известия ЦК КПСС. 1989. № 12.)}

Герой гражданской войны Варейкис происходил из низших слоёв литовского рабочего класса. В 1920–1930-х гг. он представлял собой типичного аппаратчика с широкой сферой ответственности: занимал важные посты в московских и региональных партийных органах. Активно способствовавший возрастанию влияния Секретариата, весной 1924 г. молодой литовец (ему было всего 30 лет) стал секретарём ЦК Коммунистической партии Туркестана. Уже в мае на XIII съезде он был избран во всесоюзный ЦК. С октября 1924 по январь 1926 г. Варейкис снова работал в центральном аппарате партии, возглавляя отдел печати ЦК. Согласно Бажанову, это назначение объяснялось стремлением досадить Зиновьеву, который не любил Варейкиса и считал его бесчувственным аппаратчиком. Как бы то ни было, последний внёс весомый вклад в политизацию литературы — им была написана книга «Возможно ли построение социализма в отдельно взятой стране?» (1925) — и поражение внутрипартийной оппозиции[153]. В общей сложности он издал 70 книг и памфлетов, а также 100 статей. Оставив ответственный пост в отделе печати, Варейкис возглавил Саратовский губком ВКП(б). В 1928 г., когда на базе четырёх губерний была образована Центрально-чернозёмная область (ЦЧО), стал первым секретарём её обкома. Высокая должность упрочила его положение в партии: в 1930 г. он избран полномочным членом ЦК. Варейкис и Андреев управляли крайне важными для проведения коллективизации регионами. Но в отличие от Андреева Варейкис остался в должности первого секретаря Воронежского обкома и после ликвидации ЦЧО в 1934 г. Весной 1935 г. он занял кресло первого секретаря Сталинградского краевого комитета ВКП(б). В декабре 1936 г стал первым секретарём Дальневосточного краевого комитета ВКП(б), располагавшегося в Хабаровске. Здесь ему пришлось противостоять растущей экспансии Японии в Маньчжурии. Варейкиса можно назвать влиятельным чиновником среднего звена Он пользовался доверием Сталина, занимал ответственные государственные посты, активно участвовал в борьбе с оппозицией, проведении коллективизации и способствовал укреплению обороноспособности страны.

Любченко, как и Варейкис, не принадлежал к великороссам; доминирование последних в ЦК пока ещё не было установлено. Он также являлся ветераном гражданской войны, однако принадлежал к иной политической группе — к руководителям Украинской ССР и Компартии Украины (КП(б)У). Именно на Украине Любченко занимал важнейшие государственные посты. Первым из серьёзных назначений в советской государственной системе была должность председателя Правления Союза сельскохозяйственной кооперации Украинской ССР, которую он занимал с октября 1922 по декабрь 1925 г. В декабре 1925 г. (в возрасте 28 лет) его назначили председателем Исполнительного комитета Киевского окружного Совета. К этому времени Сталин укрепил контроль над Украиной, поставив своего верного соратника Л.М. Кагановича первым секретарём ЦК КП(б) У. В 1927 г. Любченко продвинулся дальше по служебной лестнице и занял кресло секретаря ЦК КП(б)У, отвечая за идеологию. На этом посту он способствовал проведению политики индустриализации и коллективизации и оставался на нём в годы ужасного рукотворного голода (зимой 1932–1933 гг.). Более того, он занял пост заместителя председателя СНК Украины и работал под руководством В.Я. Чубаря. В 1933 г. участвовал в травле национал-уклониста Н.А. Скрыпника, которая закончилась самоубийством последнего, а на XVII съезде ВКП(б), семью месяцами позднее, в гонениях на бывших оппозиционеров. Тогда же он был избран кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Хотя должность заместителя председателя правительства союзной республики не подразумевала обязательного членства в ЦК, его избрание предшествовало дальнейшему продвижению в карьере. В апреле 1934 г. он был назначен председателем СНК Украины, в то время как Чубарь переехал в Москву, где занял должность заместителя председателя СНК СССР.

Варейкис и Любченко, как и многие другие новички в ЦК в 1920-е – 1930-е гг., являлись выходцами из социальных низов. Иосиф Варейкис родился в небольшом городке Ковенской губернии. Его отец — литовский крестьянин, с трудом изъяснявшийся по-русски. В поисках заработка он перебрался в Россию и поступил на завод Зингера (по производству швейных машинок) в подмосковном Подольске. До поступления токарем на завод Зингера Иосиф окончил ремесленное училище. На заводе он посещал рабочие кружки самообразования, читал Максима Горького. В 1913 г., в возрасте 19 лет, рабочий Варейкис примкнул к большевикам. Однако в отличие от Андреева, с которым его роднили происхождение и возраст, он оставался рядовым членом партии и не находился на нелегальном положении. Он всё ещё работал на заводе Зингера, когда в 1917 г. его избрали в Подольский совет рабочих депутатов[154].

Любченко был на три года младше Варейкиса, происходил из украинской крестьянской семьи Киевской губернии. В отличие от Варейкиса и Андреева он получил хорошее образование: поступил в Киевскую военно-фельдшерскую школу. Для этого ему, сыну ветерана Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., была выделена специальная субсидия. Как и многие его сверстники, Панас Любченко увлёкся революционным движением. Правда, его учителями были ориентированные на крестьян социалисты-революционеры. Однако война началась прежде, чем он смог включиться в активную политическую жизнь. Любченко служил санитаром, дважды был ранен и на всю жизнь остался хромым. После этого работал в киевском госпитале. В начале 1917 г. Любченко выдержал вступительные экзамены в Киевский университет, но в его дальнейшую судьбу вмешалась революция. Варейкис начал свою политическую деятельность в Совете рабочих депутатов Подольска, Любченко был избран в имевший намного большее значение Киевский совет, стал членом его Исполнительного комитета. Его избрали от украинских социалистов-революционеров в Центральную раду Украины. Однако из-за возникших разногласий с Радой Любченко арестовали, и лишь вступление в январе 1918 г. в Киев частей Красной армии спасло ему жизнь.

Головокружительная карьера Варейкиса началась, когда он оставил провинциальный Подольск. В августе 1917 г. молодой литовский активист, по-видимому, выполняя приказание Московского комитета партии, отправился в Екатеринославль (Днепропетровск) агитировать украинских заводских рабочих. Варейкис, тогда ещё рядовой член партии, внёс заметный вклад в установление советской власти в этом городе. Свой первый пост в партии он получил в январе 1918 г., когда был назначен секретарём, а затем народным комиссаром эфемерной Донецко-Криворожской республики с центром в Харькове. Когда германские войска заняли Харьков, Варейкиса в мае 1918 г. перебросили на среднюю Волгу в Симбирск (родной город В.И. Ленина) — для него это был знаменательный момент. Он занимал пост председателя местного губкома, когда в июле 1918 г. М.А. Муравьёв, главнокомандующий Красной армии на Восточном фронте, перешёл на сторону антибольшевистских сил. Его предательство грозило обрушить все позиции красных на Востоке. Варейкис с несколькими соратниками смог организовать внезапное нападение на Муравьёва, убить его и восстановить контроль над Симбирском[155]. После того как к осени 1918 г. обстановка в районе Средней Волги стабилизировалась, Варейкис оставался председателем Симбирского губкома до 1920 г.

В августе 1920 г. в ходе перелома в Советско-польской войне Варейкис был направлен в Витебск (на западе России), где возглавил губернский революционный комитет (ревком). В конце 1921 г. его перевели в Закавказье. Здесь он занимал посты члена закавказского Бюро ЦК, члена Закавказского краевого комитета РКП(б), входил в состав горкома партии г. Баку, был заместителем председателя (эту должность занимал С.М. Киров) городского Совета, участвовал в восстановлении местной нефтяной промышленности. Несмотря на высокую занятость, он успел жениться. Его избранница — инструктор местного горкома партии. В августе 1923 г. Варейкис вновь переехал на Украину, где занял должность председателя Киевского губкома партии. На этом посту он зарекомендовал себя как преданный сторонник Сталина[156]. В мае 1924 г. Варейкис был переведён в Туркестан, где стал секретарём ЦК КП(б) Туркестана. Благодаря этому назначению он вошёл в состав ЦК ВКП(б).

Карьера Любченко не столь яркая и остаётся в рамках одного региона. Он являлся лидером Украинской партии социалистов-революционеров — крестьянской организации, на базе которой создавалась партия боротьбистов. Последняя фактически была орудием в руках коммунистов, и Любченко выступал за её самоликвидацию и образование Украинской коммунистической партии — КП(б)У — в начале 1920-х гг. В Киеве он вёл подпольную работу по ликвидации украинских националистов и белогвардейцев. В перерывах между оккупациями участвовал в работе революционного трибунала. В конце 1920 г. в ходе борьбы с белым генералом Врангелем в Крыму Любченко служил заместителем начальника Политического отдела 2-й Конной армии. По окончании гражданской войны он занял пост председателя Исполнительного комитета Черниговского губернского Совета (губисполкома). Его основной задачей была борьба с бандитизмом. Затем его назначили заместителем председателя Исполнительного комитета Донецкого губернского Совета.

^{2.2. Панас Любченко (Известия ЦК КПСС. 1990. № 10)}

Андреев, Крестинский, Варейкис и Любченко, родившиеся до 1901 г., относятся к первому поколению партийной элиты. Трое из них, включая Андреева, вошли в состав ЦК в 1934 г. Все они примерно одного возраста, во время XVII съезда им не было и 40 лет. Крестинский имел более высокое социальное происхождение и хорошее образование. И, судя по всему, Молотов — не единственный, кто видел в нём барина[157]. Другие происходили из более низких социальных слоёв, обладали скромным образованием. Их национальная принадлежность — русский, литовец и двое украинцев (включая Крестинского) — была типичной для элиты первых двух послереволюционных десятилетий. Трое из наших героев принимали активное участие в революционном движении до 1917 г., однако никто из них не занимал важных позиции в небольшой довоенной большевистской партии Ленина. Варейкис и Любченко в то время даже не относились к числу комитетчиков. В 1917 г. также никто из них не сыграл выдающейся роли. Тем не менее до февраля 1917 г. Андреев, Варейкис и Любченко являлись людьми действия, типичными революционерами. Их возвышение приходится на годы гражданской войны, они внесли весомый вклад в укрепление власти большевиков. В 1920-е гг. все трое принимали активное участие в сталинской реорганизации партийного аппарата и были участниками масштабных государственных преобразований конца 1920-х – начала 1930-х гг. Они считались партийными работниками широкого профиля, девствуя на государственных, партийных и хозяйственных должностях.

В действительности политические функции ЦК были намного незначительнее, чем можно было бы предполагать, исходя из юридических положений партийного устава или того влияния, которым обладали отдельные представители высшей элиты, являвшиеся членами ЦК. Однако в 1931 г. советский диктатор горячо защищал коллективное руководство, основанное на широком представительстве[158]:

Устав партии 1925 г. наделял ЦК широкими полномочиями по руководству работой партийных и государственных органов. Соответствующая статья Устава предварялась введением, в котором ясно было сказано: «Центральный комитет в промежутках между съездами руководит всей работой партии». Справедливо также и то, что государственный орган, бывший правительством при Ленине, — Совнарком (Совет министров), занимал теперь подчинённое положение по отношению к партийным органам. В то же время реальная власть находилась в руках не столько самого ЦК, сколько у его подкомитетов: Политбюро, Оргбюро и аппарата секретариата, персонифицированного фигурой генерального секретаря (с 1922 г. эту должность занимал И.В. Сталин). Подобное развитие событий подтверждало знаменитое предсказание Троцкого, сделанное им в 1904 г.: «Ленинская схема ведёт к следующему: партийная организация подменяет партию, затем Центральный комитет подменяет партийную организацию и, наконец, диктатор подменяет Центральный комитет». Тот же вопрос поднял М.Н. Рютин в 1932 г. в своей знаменитой «антисталинской платформе»: «Политбюро и ЦК… из полновластных органов партии превратились в совещательные органы при Сталине, над которыми Сталин издевается не менее цинично, чем царь издевался над государственной думой»[159].

Было бы ошибкой утверждать, что пленумы ЦК являлись простой формальностью. В октябре 1923 г. на очередном пленуме были подвергнуты критике Троцкий и другие оппозиционеры. На пленуме в мае 1924 г. зачитали завещание Ленина; в июле и октябре 1926 г. состоялись пленумы, на которых ЦК принял решение об исключении из Политбюро Троцкого, Зиновьева и Каменева; на пленумах в октябре и ноябре 1927 г. из ЦК и компартии были исключены Зиновьев и Троцкий. Курс на ускоренную индустриализацию в соответствии с первым пятилетним планом был также принят на пленуме в ноябре 1928 г. Ровно через год на очередном пленуме приняли решение о проведении принудительной коллективизации и исключении из Политбюро Бухарина. В феврале–марте 1937 г. очередной пленум ЦК подготовил почву для сталинских чисток. Но ход всех этих собраний ЦК определялся высшим партийным руководством.

В наиболее полном современном исследовании пленумов ЦК как части политической структуры 1920-х – 1930-х гг. совершенно верно указывается, что ему так и не удалось развиться в самостоятельный политический институт[160]. Частота заседаний ЦК нередко рассматривается как показатель его активности и могущества. С середины 1920-х гг. количество заседаний ЦК сокращается, это нашло отражение и в партийном уставе. Пленарные заседания, согласно Уставу ВКП(б) от 1925 г., должны были проходить не реже, чем раз в два месяца, однако в редакции Устава 1934 г. требовалось созывать пленум ЦК раз в четыре месяца. Идея двух– и трёхдневных пленумов появилась зимой 1926–1927 гг. Заседание ЦК, длившееся более трёх дней, — с 13 по 16 апреля 1927 г. — рассматривалось как один отдельный пленум (№ 14). В то же время каждое заседание, проходившее между 14 и 23 июля 1925 г., официально считалось отдельным пленумом (№ 3–7).

После 1929 г., в первые десять лет единоличного правления И.В. Сталина, заседания ЦК проводись чаще, чем в последующие годы его нахождения у власти. Согласно данным табл. 2.7, вплоть до 1938 г. в среднем за год происходило два-четыре пленума В то же время после XVIII съезда ВКП(б) в период с 1938 г. до смерти Сталина в 1953 г. было всего 11 пленумов. В 1942–1943, 1945, 1948 и 1950–1951 гг. пленумы вообще не проводились. Мы также знаем, что члены ЦК имели право присутствовать на заседаниях Политбюро. Судя по спискам, их посещали обычно около 25 полномочных членов ЦК и 20 кандидатов. Но в 1930-е гг. и это правило соблюдалось все реже[161]. Вследствие того, что ЦК так и не оформился в полноценный политический институт, его значение постоянно падало. В 1938 г., например, фактически состоялся лишь один пленум, хотя партийная статистика и считает пленумами заочные голосования 17–20 февраля и 28 февраля – 2 марта 1938 г. К этой же категории относится и голосование 9–11 января 1939 г. по вопросу проведения очередного съезда[162]. Упомянутые собрания были, по сути, псевдопленумами, так как заочное голосование засчитывалось лишь для того, чтобы не нарушать правила, предписанные уставом. Однако помимо того, что полномочия ЦК как коллегиального органа власти сократились в течение этих лет, ещё хуже обстояло дело с представителями элиты, которые в него входили.

На XX съезде КПСС 25 февраля 1956 г. Хрущёв выступил со своим знаменитым секретным докладом, обличающим Сталина. Одним из самых сильных, поражающим воображение моментов его выступления стал рассказ о судьбах членов ЦК, избранных в 1934 г. на XVII съезде (так называемом Съезде победителей). Засекреченная стенограмма выступления показывает тот шок, который испытали делегаты последующего поколения[163]: «Установлено, что из 139 членов и кандидатов в члены Центрального Комитета партии, избранных на XVII съезде партии, было арестовано и расстреляно (главным образом в 1937–1938 гг.) 98 человек, то есть 70 процентов. (Шум возмущения в зале.)»

Хрущёв отметил, что из всех делегатов с правом решающего голоса на XVII съезде 80% вступили в партию ещё до 1921 г., и 60% из них составляли рабочие. Поэтому «совершенно немыслимо было, чтобы съезд такого состава избрал Центральный Комитет, в котором большинство оказалось бы врагами партии».

Большой террор 1937–1938 гг. выкосил большую часть старой элиты, и съезды партии, состоявшиеся в 1938 и 1952 г. ознаменовались возникновением новой. Значительная часть первого поколения лидеров, то есть когорты революционеров, родившихся до 1901 г., была уничтожена в ходе Большого террора. В республиках и областях страны, в наркоматах, армии на места репрессированных, как правило, пришли не их сверстники, а более молодые люди. Это второе поколение элиты, появившееся на свет между 1901 и 1920 гг., если не считать отдельных индивидуальных перестановок, будет доминировать в составе Центрального комитета следующие 40 лет. Таким образом, позднюю сталинскую элиту составили 328 человек, входивших в состав ЦК партии за период, начиная с её консолидации после Большого террора в 1939 г. и вплоть до развенчания Сталина на XX съезде, то есть те, кто избирался в состав ЦК на XVIII и XIX съездах и на XVIII партийной конференции в 1939, 1952 и 1941 годах соответственно[227].

Какую роль в системе играли эти 328 представителей поздней сталинской элиты? Насколько прочным было их положение? Чем они отличались от тех, кто пришёл в ряды элиты до них, в частности, в 1917–1923 гг. или в 1923–1939 гг.? Насколько однородную группу они составляли? Получить информацию о полномочных членах ЦК, избранных в 1939 или 1952 г., намного сложнее, нежели о людях, входивших в его состав до или после них, но общая картина представляется абсолютно прозрачной. Экстремальные перемены в численности и темпах обновления ЦК показаны в табл. 3.1. Истребление ранней сталинской элиты во времена Большого террора, то есть между 1934 и 1939 г., было беспрецедентным по своим масштабам и жестокости. XVIII съезд партии, состоявшийся в 1939 г., выдвинул на первый план новую элиту. Особенно поражают изменения в составе ЦК, избранном на этом съезде, по сравнению с XVII съездом. При одинаковой численности обоих составов ЦК в 1939 г. сменилось не менее 115 из 139 его членов. О жертвах репрессий было рассказано в главе 2. Обновление элиты являлось вполне осознанным. Этот момент особо подчеркнул Сталин, посвятивший значительную часть отчётного доклада ЦК партии XVIII съезду вопросам «подбора, выдвижения и расстановки кадров». В этом смысле политика в эпоху позднего сталинизма не претерпела заметных изменений. По крайней мере в докладе Н.М. Пегова, председателя мандатной комиссии XIX съезда, состоявшегося в 1952 г., соответствующие слова Сталина воспроизведены более или менее точно[228].

Большой террор не привёл к принципиальным изменениям в элите, хотя по своим биографическим данным члены новой сталинской элиты заметно отличались. А.А. Андреева, Н.С. Байбакова и Н.К. Патоличева можно считать характерными представителями трёх основных типов членов ЦК партии эпохи позднего сталинизма. Если Андреев представляет собой пример члена ЦК, выжившего во время Большого террора, то двух других можно считать людьми нового типа. Байбаков являл собой пример технократа, а Патоличев — разностороннего партийного функционера.

Карьера Андрея Андреева, начиная со времён деревенского детства и в ходе различных чисток партии, уже была прослежена в главах 1 и 2. Он избирался в состав ЦК в 1939 и 1952 г., и его почитали как ветерана-сталинца, хотя во время съезда 1939 г. ему было всего 43 года. Андреев принадлежал к группе руководителей, входившей в ближайшее окружение Сталина. Насчитывалось очень немного людей, которым Сталин звонил по телефону лично, не прибегая к услугам секретарей, и Андреев был одним из них. Он был секретарём ЦК с 1935 по 1946 г., а с 1939 г. одновременно с ним секретарями ЦК являлись Сталин, Маленков и Жданов. С 1943 по 1946 г. Андреев исполнял обязанности Наркома земледелия, а с 1946 по 1953 г. — работал заместителем Председателя Совета министров СССР, где главной сферой его ответственности, по-видимому, было сельское хозяйство. Андреев также являлся членом Политбюро (в 1932–1952 гг.) и членом Оргбюро (в 1939–1946 гг.) ЦК и председателем Комитета партийного контроля[288]. Занимаемый им пост Председателя Совета Союза Верховного Совета СССР был во многом формальным, но служил подтверждением его высокого престижа.

Однако в конце 1930-х гг. Андреев выбыл из числа ближайших сподвижников Сталина. Его не включили в состав Государственного комитета обороны, действовавшего во время войны 1941–1945 гг. Позиции Андреева оставались слабыми и после окончания войны, а к концу жизни Сталина он попал в настоящую опалу. В марте 1946 г. он не был переизбран в состав Оргбюро ЦК партии. Хотя в июне 1946 г. Андреева избрали в Бюро Совета министров, но он не возглавил ни одно из восьми функциональных бюро, созданных позднее в том же году. Сельскохозяйственным направлением теперь руководил Маленков, а Андреева, возможно, обвинили во всех бедах этого сектора экономики, и на него была возложена ответственность за неурожай и голод 1946 г.[289] Очевидно, Андреев продолжал нести некоторую ответственность в Совете министров за сельское хозяйство, поскольку Хрущёв, бывший тогда секретарём ЦК, отвечавшим за этот сектор, публично, в оскорбительном тоне критиковал его за незнание особенностей крестьянского труда. В то же время Хрущёв в своём секретном докладе XX съезду обвинял Сталина в том, что тот отстранил Андреева от работы в Политбюро. (По словам Хрущёва, отстранение своих старых товарищей было одним из наиболее разнузданных проявлений самодурства Сталина[290].) Вероятно на положении Андреева сказался и тот факт, что он был женат на еврейке (Доре Хазан), поскольку в то время Сталин развязал антисемитскую кампанию[291]. Но, вполне вероятно, падение Андреева объясняется и более прозаическими причинами, например его прогрессировавшей глухотой. К концу войны Андреев обнаружил, что ему стало трудно участвовать в обсуждении вопросов, поднимаемых на совещаниях руководства страны, чему способствовала привычка Сталина говорить на совещаниях негромко, расхаживая при этом по залу. Калинин писал для Андреева записки, поясняющие сказанное вождём, но всесоюзный староста умер в 1946 г. А Берия, напротив, отпускал злые шутки в адрес глохнувшего Андреева[292]. Так или иначе, но Андреев не был включён в расширенный состав Президиума (Политбюро) ЦК, избранный в октябре 1952 г.

Когда в 1953 г. был утверждён состав первого после смерти Сталина Совета министров под председательством Маленкова, Андреев уже не являлся заместителем председателя. У него остался единственный пост — члена Президиума Верховного Совета, хотя в 1956 г. он был вновь избран в состав ЦК. Его лебединой песней стало выступление на июльском 1953 г. пленуме ЦК. Он оставался достаточно значительной фигурой, чтобы попасть в число 24 выступавших на пленуме, но его критика в адрес Берии свелась к обвинению того в недостаточно последовательном сталинизме[293]. Хотя в то время Андрееву исполнилось всего 57 лет, и ему ещё предстояло прожить 18 лет, его карьера фактически закончилась. Если некоторым представителям старой гвардии, например Молотову или Ворошилову, удалось временно усилить свои позиции во власти после смерти Сталина, то Андрееву этого было не суждено. Он стал политической обузой. У него имелись противоречия с новой восходящей звездой — Хрущёвым по вопросам сельского хозяйства. Возможно также, что он оказался слишком несгибаемым сталинистом. Сыграло свою роль и плохое здоровье. Помимо уже упомянутой глухоты, у него возникли серьёзные проблемы с сердцем[294]. Бывший носильщик в гостинице наряду с другими лидерами первого поколения, выжившими во времена Большого террора, окончательно выпал из активной политической жизни.

Если в 1950-х гг. Андреев был представителем сходящего с политической арены первого поколения элиты, человеком вчерашнего дня, то Николай Семёнович Патоличев и Николай Константинович Байбаков представляли собой людей сегодняшнего и завтрашнего дней. Первый был избран в состав ЦК в 1939 г., а второй — в 1952 г. Оба представляют собой фигуры, относительно которых доступны подробные биографические сведения и информация о карьере[295]. Н.С. Патоличеву предстояла долгая и разнообразная политическая карьера. За свою жизнь он побывал на различных высоких партийных и государственных должностях, но когда в 1939 г. его впервые избрали в ЦК, был первым секретарём Ярославского обкома партии, руководил важным промышленным регионом страны. В период между 1938 и 1950 г. Патоличев неоднократно перемещался из центрального партийного аппарата в региональные комитеты и обратно, побывав за это время первым секретарём Ярославского, Челябинского и Ростовского обкомов партии. В 1950–1956 гг. он работал первым секретарём ЦК компартии Белоруссии. Н.К. Байбаков являлся скорее техническим специалистом, и его ввели в состав ЦК в соответствии с занимаемой им должностью министра нефтяной промышленности. Хотя это произошло только в 1952 г., он работал на этой должности, дающей право быть членом ЦК партии, с 1944 г. и занимал её вплоть до 1955 г. Они оба достигли высоких постов, едва перевалив за тридцать, и ушли на пенсию в глубокой старости. Оба работали на высоких государственных должностях при Хрущёве и Брежневе. Патоличев был Министром внешней торговли (в 1968–1985 гг.), а Байбаков возглавлял Госплан СССР (в 1957–1958 и 1965–1985 гг.).

Патоличев и Байбаков принадлежали ко второму поколению руководителей страны, и их происхождение можно считать типичным для той части элиты, которую они представляли, но совершенно отличным от тех, кто пришёл во власть до них. Оба достигли взрослого возраста уже при Советской власти и вышли из простонародной среды. И Патоличеву, и Байбакову исполнилось 13 лет в 1921 г., когда закончилась гражданская война. Отец Патоличева был кавалерийским унтер-офицером в императорской армии, но происходил из крестьянской семьи, жившей в деревне в 75 км от Нижнего Новгорода. Родители Патоличева умерли во время гражданской войны. Его отец погиб, служа в Красной кавалерии, а мать скончалась от тифа. До 16 лет Патоличев прожил в деревне у родственников, где получил начальное образование. В конце 1924 г., после нескольких лет работы в деревне, ему, так же как его братьям и сёстрам, удалось устроиться работать на близлежащем химическом заводе им. Свердлова в Растяпино (с 1929 г. — г. Дзержинск). Родители Байбакова были в числе тех, кому во времена царизма пришлось искать работу вдали от родного дома. Они переехали из Белоруссии в Азербайджан, на Бакинские нефтяные промыслы — один из наиболее быстро развивающихся экономических регионов Российской империи. Семья устроилась там неплохо, и Николай Байбаков, родившийся в 1911 г., всегда считал Азербайджан своей родиной. Его отец работал кузнецом на одном из предприятий, принадлежавших Нобелю. Подобно семьям всех нефтяников, Байбаковы были довольно обеспеченными людьми, но всё же вместе с семью подрастающими детьми были вынуждены ютиться в двухкомнатной квартире.

^{3.1. Николай Патоличев (репродукция с портрета, написанного в 1970 г. Новости)}

Возможно потому, что его семья жила на окраине большого города, перед Байбаковым открылся простой и прямой путь к получению образования. В 1932 г. в возрасте 21 года он окончил Азербайджанский нефтяной институт в Баку, откуда его сразу направили работать на нефтяные промыслы в качестве инженера. В отличие от него, Патоличев был типичным продуктом массовой компании по ликвидации безграмотности, проходившей в рамках культурной революции. Работая аппаратчиком на химическом заводе, он в середине 1920-х гг. поступил в заводскую вечернюю школу рабочей молодёжи (школу ФЗУ). Свой первый значительный скачок в карьере он совершил в конце 1931 г., поступив во Второй Московский химико-технологический институт, из которого затем перешёл в Военную академию химических войск. Своим зачислением в академию он был обязан прежде всего природным способностям, но свою роль в этом сыграли и иные факторы. Его отец погиб на фронте во время советско-польской войны, будучи командиром бригады в самом знаменитом соединении Красной армии — в Будённовской Первой конной армии. Его старший брат тоже являлся героем гражданской войны, а впоследствии служил в органах госбезопасности. Сам Николай Патоличев был политически активным человеком. Он вступил в партию, когда ему было всего 20 лет (1928), и был активным комсомольским лидером, работая секретарём заводского комитета комсомола завода им. Свердлова, а затем и секретарём Дзержинского райкома комсомола Нижегородской области. В 1930 г. его направили в качестве агитатора на Урал, где он принял участие в компании по коллективизации.

Решающим периодом в жизни обоих стал конец 1930-х гг. Если верить мемуарам Патоличева, он привлёк к себе внимание Секретариата ЦК партии в чрезвычайных обстоятельствах. После прохождения курса обучения в Военной академии химических войск, где он опять возглавлял комсомольскую организацию, Патоличев был направлен в штаб Московской пролетарской дивизии Красной армии. Когда в начале 1938 г. командир дивизии попал под подозрение, Патоличев лично обратился с апелляцией напрямую в ЦК партии. Он произвёл там настолько хорошее впечатление, что был приглашён самим Андреем Андреевым, тогдашним секретарём ЦК по кадрам, на работу в аппарат ЦК в качестве инструктора. (Патоличев всегда отзывался об Андрееве с большим уважением и признательностью.) После столь неожиданного выдвижения, которое Патоличев сам называл «громом среди ясного неба», его направили парторгом ЦК на Ярославский резинотехнический комбинат. Это предприятие, расположенное на северо-западе от Москвы, являлось одним из флагманов сталинской индустриализации и основным производителем автомобильных шин в стране. Руководство комбината было уничтожено в ходе Большого террора. Под руководством Патоличева, которому тогда было всего 30 лет, комбинату удалось быстро нарастить объёмы производства, за что предприятие и сам Патоличев были удостоены орденов Ленина. Это был первый из восьми полученных им орденов того же достоинства. После пятимесячного штурма его назначили первым секретарём Ярославского обкома партии. Столь космический взлёт не стал прямым следствием Большого террора, поскольку его предшественник Шахурин был переведён на аналогичную должность в Горьковский обком партии. Надо отметить, что Шахурина назначили первым секретарём Ярославского обкома только в конце апреля 1938 г., когда ему было всего 34 года[296]. В назначении Патоличева Большой террор не сыграл значительной роли. Ярославская область была образована в конце 1930-х гг. путём отделения северной части Ивановской области. Первым секретарём Ивановского обкома партии с 1932 по 1937 г. работал старый большевик и член ЦК И.П. Носов, появившийся на свет 20 годами ранее Патоличева. Носов был арестован в августе 1937 г. и в том же году расстрелян. Шахурин, а потом Патоличев стали его преемниками. К счастью для Патоличева предприятия и колхозы Ярославской области успешно выполняли напряжённые планы, установленные в преддверии войны, и на XVIII партийной конференции, проходившей в феврале 1941 г., он стал одним из четырёх человек, переведённых из кандидатов в полномочные члены ЦК.

Взлёт Байбакова оказался не менее впечатляющим. Он решил пойти на службу в армию в 1935–1937 гг. в том числе и для того, чтобы избежать репрессий, которым подвергались инженеры, работавшие на нефтепромыслах. После возвращения с Дальнего Востока, на волне Большого террора он стал быстро продвигаться по службе и был назначен руководителем треста «Лениннефть». Как и Патоличев в Ярославле, Байбаков добился перевыполнения производственных заданий, чем привлёк к себе внимание первого секретаря ЦК компартии Азербайджана Багирова и железного наркома тяжёлой промышленности Кагановича. В конце 1938 г. Каганович приказал Байбакову, которому тогда было всего 27 лет, возглавить четыре нефтедобывающих треста так называемого Второго Баку, нефтяных промыслов, расположенных между Волгой и Уралом. Каганович, ставший наркомом топливной промышленности, перевёл Управление, возглавляемое Байбаковым, из Куйбышева (Самары) в Москву, где тот в феврале 1940 г. стал заместителем, а с июля 1940 г. — первым заместителем Наркома топливной промышленности. Что бы он ни писал о своих новых назначениях, Байбаков всегда был скорее техническим специалистом, нежели партийным деятелем. Хотя в студенческие годы он являлся секретарём факультетского бюро комсомола, но только в 1939 г., после достигнутых успехов в качестве руководителя производства, он был принят в ряды партии. Поэтому в 1939 г. Байбаков не был даже делегатом XVIII съезда.

То были времена непрерывной, ответственной работы, оставляющей мало времени для личной жизни. Байбаков повстречался со своей будущей женой, Клавдией Андреевной, когда она принесла ему какой-то документ на подпись. Она окончила инженерно-экономический институт и работала помощницей заместителя наркома строительства. Девушка Байбакову приглянулась, и он немедленно пригласил её в кино. После нескольких свиданий он сделал ей предложение за ужином в ресторане гостиницы «Метрополь», дав на размышление не более получаса. Их брак был зарегистрирован на следующий день, но Байбаков ухитрился опоздать в ЗАГС на регистрацию, поскольку задержался на совещании у Кагановича. Этот брак, свершившийся в темпе сталинских пятилеток, продлился 43 года[297].

Большой террор сыграл важную роль в быстром продвижении по службе этих продуктов культурной революции, но не меньшее значение имело и нацистское нашествие. И Патоличев, и Байбаков занимали во время войны важнейшие должности. В конце декабря 1941 г. Патоличев был переведён из Ярославля в ещё более важный промышленный регион — в Челябинскую область. До эвакуации Челябинск считался второстепенным городом, но после перемещения на Урал эвакуированных с Запада предприятий превратился в важнейший промышленный центр. Став первым секретарём Челябинского обкома, Патоличев, отвечавший за выпуск значительной доли военной продукции для Красной армии — стали, двигателей, самолётов, танков и автомобилей — превратился в очень значимую фигуру в среде партийных руководителей. Всё это происходило, когда он был в достаточном молодом возрасте. В июне 1945 г., когда он оказался среди приглашённых наблюдать Парад Победы на Красной площади в Москве, ему исполнилось всего 36 лет. Маршал Жуков удостоил Патоличева нескольких фраз в своих мемуарах: «Николай Семёнович был человеком огромной энергии, великих организаторских талантов. Его упорство в выполнении задач, поставленных партией, часто отмечалось правительством, а Сталин нередко ставил его в пример другим»[298].

Тем временем Байбаков работал заместителем наркома нефтяной промышленности под началом И.К. Седина, который являлся таким же партийным чиновником, как Патоличев. Его производственный опыт был связан с текстильной промышленностью. После Большого террора он стал одним из самых молодых первых секретарей обкомов партии сначала в Тамбове, а потом в Иваново, и слабо разбирался в нефтяной промышленности. Байбаков отзывался о Седине как о ставленнике Маленкова и был о нём невысокого мнения[299]. Только в ноябре 1944 г. Байбакова назначили на должность наркома.

В послевоенные годы пути Байбакова и Патоличева разошлись. Первый, как специалист, оставался на посту наркома, а позднее министра нефтяной промышленности до 1955 г. Вместе с тем он был одной из заметных фигур среди делегатов, выступавших на XIX съезде в 1952 г., а также одним из тех, кто приложил руку к свержению Берии на июльском (1953 г.) пленуме ЦК. Байбаков был тесно связан с Кавказом, а Берия в ту пору командовал там нефтяной промышленностью. Байбаков критиковал Берию в основном за неэффективность применявшихся им методов управления. (Возможно, он был озабочен тем, чтобы избежать клейма Бериевского протеже[300].) Ему предстояло продвинуться на важные посты в руководстве экономикой во времена правления Хрущёва и Брежнева.

Послевоенная карьера Патоличева оказалась намного разнообразнее и сопровождалась невероятными взлётами и падениями. После окончания войны на мартовском (1946 г.) Пленуме ЦК он был введён в состав Оргбюро, а в апреле возглавил Организационно-инструкторский отдел ЦК. В мае 1946 г. после совещания со Сталиным, Ждановым и Кузнецовым Патоличев заменил Маленкова на посту секретаря ЦК. Это назначение, по-видимому, было одобрено членами ЦК посредством письменного голосования[301]. Патоличев продержался на этой должности всего год, до мая 1947-го, после чего был заменён Сусловым. В конце 1940-х гг. консолидация управления западными приграничными областями приобрела приоритетное значение, Патоличев в 1947 г. был перемещён на пост секретаря ЦК компартии Украины под начало Кагановича, который прибыл на Украину в качестве первого секретаря двумя месяцами раньше. Как и в случае с предвоенным назначением, Патоличев получил красный конверт с приказом о переводе на Украину без всякого предупреждения. Он счёл для себя невозможным работать с Кагановичем и попросил освободить его от нового назначения. Именно после этого Патоличев был понижен до должности первого секретаря второстепенного Ростовского обкома. Он вернулся из этой своеобразной ссылки в 1950 г., получив новое удивительное назначение. В один из перерывов в заседании Верховного Совета его подозвал к себе Сталин и спросил, не желает ли Патоличев стать первым секретарём компартии Белоруссии. Патоличев, как он пишет в мемуарах, немедленно согласился (««Готов, товарищ Сталин», — ответил я»). В последние годы жизни Сталина назначение этнических русских на руководящие посты в нерусских республиках стало вполне обычным делом. Перед Патоличевым была поставлена задача поднять сельское хозяйство Белоруссии. На XIX съезде партии он являлся одним из главных докладчиков и был снова избран в состав ЦК. Более того, вскоре его ввели в расширенный руководящий орган ЦК — в Президиум.

После смерти Сталина партийная карьера Патоличева сошла на нет. Он пережил в конце июня 1953 г. попытку Берии, заигрывавшего с национальными кадрами, сместить его с занимаемого поста в Минске, но в конце концов был смещён Хрущёвым, с которым они, очевидно, обменялись недружелюбными репликами по поводу состояния сельского хозяйства на январском (1955 г.) пленуме ЦК. Эту стычку сам Патоличев позднее назвал своей лебединой песней. Его заменил белорус Мазуров, после чего Патоличев, навсегда покинув партийную работу, стал в июле 1956 г. первым заместителем министра иностранных дел. (Эту же должность в своё время занимал Крестинский.) Последним его перемещением стало назначение министром внешней торговли в 1958 г.[302] За три года до того, как покинуть Белоруссию, Патоличев был вынужден публично защищаться во время напряжённого пленума ЦК компартии этой республики. Произнесённые им тогда слова, вероятно, могут служить обобщающей характеристикой отношения к порученному делу людей из его когорты[303]: «Я пришёл в Белоруссию по воле партии, и я покидаю свой пост также по воле партии. Ни одно моё усилие за прошедшие три года не пропало даром, и я всегда работал так, как положено коммунисту. Таким я останусь до конца жизни, так я буду работать всюду, куда меня направит наша великая Коммунистическая партия».

Оба, и Байбаков, и Патоличев, как и все представители поколения элиты, к которому они принадлежали, были убеждёнными сторонниками строгой дисциплины. Как сказал Сталин Байбакову, «…народному комиссару для успешной работы необходимо обладать «бычьими нервами» в сочетании с оптимизмом». Теми же качествами должны были обладать и сталинские секретари региональных комитетов партии. Кажется, они оставались сталинистами до конца своих дней. Во втором томе воспоминаний Патоличева, вышедшем из печати в 1995 г., практически отсутствует критика Сталина. Выступая в 1946 г., он заявил: «Да, на наше поколение партийных работников, прошедших испытание на зрелость в годы Великой отечественной войны, ныне легла большая доля ответственность за судьбы Родины и народа». Восьмидесятилетний Байбаков в интервью, данном в 1992 г, предстаёт в образе несгибаемого сталиниста и защитника производственной дисциплины[304]:

Меня часто спрашивают: как могло так получиться, что мы всё же выиграли войну, когда Гитлер дошёл до Москвы, до Ленинграда. Я сам поражаюсь, как? Я считаю — это результат высокой дисциплины. Сталин был очень сильным организатором. Простить ему нельзя, что много людей невинных погибло. Но тут больше всего виноваты два человека: это Берия и Каганович… А с точки зрения общего руководства, конечно, Сталин сыграл огромную роль… И первая, и вторая пятилетки шли с темпами роста национального дохода по 15% ежегодно. Ни одна страна в мире ничего подобного не имела. Почему мы смогли от сохи перейти к атомной энергетике? Это стоило больших усилий, как народ работал — это трудно себе представить! Ругают теперь стахановское движение — но это была идея! Мы знали, за что драться… Не знаю, кто как, но я ничего не боялся — что меня репрессируют, арестуют. Я верил в победу социализма; и, как коммунист, я головой отвечал за всё. И мои товарищи, подчинённые — все верили в победу. И мы добились огромных результатов. Мы добились того, что нас начали бояться англичане, американцы. Потому что они видели, какими сумасшедшими темпами мы шли, видели наш промышленный потенциал, военный потенциал…

^{3.2. Николай Байбаков (репродукция с портрета, написанного в 1979 г. Новости)}

Примерно то же самое писал Байбаков в своих мемуарах, опубликованных после падения коммунизма, отвечая на вопрос, с кем ему было интереснее работать, со Сталиным или с Хрущёвым: «Я твёрдо и прямо скажу — со Сталиным. С ним было труднее, но интереснее. Помимо всего прочего потому, что тогда существовала жёсткая исполнительская дисциплина, принимаемые решения были обязательными для исполнения, не могло быть никаких отговорок или оправданий, бумажной волокиты». Он недвусмысленно отвергал обвинения в том, что является сталинистом, но, что знаменательно, не видел никакой альтернативы Сталину и проводимой им политике[305].

1939–1953 гг. были периодом деградации Центрального Комитета партии как активно действующего органа. Именно это стало главной темой секретного доклада Хрущёва в 1956 г.:

По словам Хрущёва, даже члены Политбюро стали жертвами капризов Сталина, «заседания Политбюро проводились только время от времени», а решения принимались неофициальными комиссиями[306]. С учётом ситуации, сложившейся в конце 1940-х – начале 1950-х гг., интересно отметить, что реальные полномочия Президиума ЦК (так по-новому называлось его Политбюро в 1953–1966 гг.) были впервые чётко обозначены в принятом в 1952 г. новом Уставе партии, согласно которому «Президиум предназначен для руководства работой Центрального комитета между его пленумами»[307].

Очень большие промежутки между съездами партии и малое число проводившихся пленумов ЦК являлись наиболее вопиющими примерами игнорирования уставных требований. Хотя партийные конференции более низкого уровня всё же проходили, в первые послевоенные годы не было созвано ни одного съезда республиканских компартий. Всё это можно объяснить нежеланием Сталина делиться своей властью. Известно, что были предприняты две попытки созвать съезд партии, но, как писала «Правда» в апреле 1964 г., Сталин тогда заявлял, что ему требуется больше времени для подготовки отчётного доклада[308]. Есть веские основания предполагать, что на отсрочке съезда настаивали те члены правящей элиты, которые временно оказались в немилости у вождя. При этом Жданов, фаворит Сталина, в январе–феврале 1947 г. вёл активные приготовления к созыву XIX съезда, который очевидно должен был состояться зимой 1947–1948 гг. Проект повестки дня съезда включал принятие новых Программы и Устава партии наряду с утверждением состава послевоенной элиты. Шли также разговоры о том, что съезду будет предшествовать XIX партийная конференция[309]. Этому сопротивлялись те, кто подобно Маленкову и Молотову опасались укрепления лидерства Жданова, и они имели возможность блокировать проведение открытой дискуссии[310]. Смерть Жданова в августе 1948 г. отсрочила весь проект почти на четыре года, до октября 1952 г.

В соответствии с Уставом партии (в редакции 1939 г.) пленумы ЦК должны проводиться не реже, чем раз в четыре месяца. Это означало, что элита обязана была собраться не менее пятидесяти раз за период с весны 1939 г. по осень 1952 г. На самом деле, как следует из табл. 3.7, за это время состоялось менее дюжины подобных собраний. Устав 1952 г. содержал на этот счёт более реалистичное требование и предусматривал проведение пленумов ЦК раз в полугодие, хотя увеличение промежутков между пленумами можно отчасти объяснить увеличением численного состава ЦК. Так или иначе, но стремление проводить пленумы с разумной частотой всё ещё присутствовало.

Пленум ЦК готовились провести в октябре 1941 г., когда германская армия вплотную подошла к Москве, но он так и не состоялся, хотя многие члены ЦК тогда собрались в столице[311]. Январский пленум (1944 г.) рассмотрел второстепенные вопросы: создание республиканских наркоматов обороны и иностранных дел, выдвижение Шверника на пост первого заместителя Председателя Верховного Совета (в помощь Калинину) и утверждение нового государственного гимна[312]. Мартовский (1946 г.) пленум ЦК был посвящён предстоящей сессии Верховного Совета и утверждению персональных изменений в аппарате ЦК[313]. Февральский (1947 г.) пленум стал единственным, очень пространная резолюция которого была опубликована под заголовком «О мерах по совершенствованию сельского хозяйства в послевоенный период». Это решение, очевидно, было принято в ответ на неурожай и голод 1946–1947 гг. Пленум также утвердил уход Сталина с поста министра обороны[314].

Поздний сталинский период принято считать временем определённого оживления партийной жизни, но при этом возникает вопрос, почему пленумы ЦК тогда не созывались хотя бы с той периодичностью, что и в конце 1930-х гг.? Одно из возможных объяснений, вытекающее из тоталитарного характера сталинского режима, заключается в следующем: Сталину уже не требовалось убеждать партийную элиту в своей правоте, что он был вынужден делать ещё недавно, в 1936–1937 гг. Другое объяснение сводится к ослаблению позиций самого вождя. Игнорирование им устава партии могло быть следствием присущего ему страха перед возможными действиями элиты. Подобное объяснение представляется особенно справедливы с учётом попыток оживления партии, предпринимавшихся в 1946–1948 гг. под руководством Жданова и, возможно, в 1952 г. Хрущёвым[315]. Подспудная тенденция по меньшей мере к олигархической форме правления или к так называемому коллективному руководству была достаточно ощутимой и могла угрожать тому уникальному положению, которое установил для себя Сталин. Она способна была ограничить его свободу действий в политике и в принятии единоличных решений. В этом смысле августовский (1952 г.) пленум ЦК имел особое значение не только потому, что был созван 31 месяц спустя после проведения последнего по счёту пленума, но и в связи с тем, что на нём была определена дата открытия XIX съезда партии[316].

Персональное обновление состава элиты было главной особенностью хрущёвской эпохи. Известная ст. 25 новой редакции Устава партии, принятой в 1961 г., гласила: «При выборах партийных органов должен соблюдаться принцип систематического обновления их состава и ограничения длительности пребывания руководителей у власти». В ней также содержалась специальная оговорка относительно выборов Центрального Комитета, согласно которой «…при всех очередных выборах состав Центрального Комитета КПСС обновляется не менее чем на четверть». Как видно из табл. 4.1, исполнение требования устава об обновлении состава ЦК не менее, чем на 25%, не представляло особых трудностей, если учесть, что из 236 его членов, избранных в 1952 г., 44% (или 104 человека) не были переизбраны в 1956 г. Из 255 членов ЦК, избранных в 1956 г., 50% (128 человек) не были переизбраны в 1961 г. (В 1966 г. доля переизбранных полномочных членов ЦК понизилась до 27%, но всё ещё оставалась в пределах, установленных уставом.)

Менее болезненным способом обновления состава ЦК по сравнению с непереизбранием отдельных членов служило расширение его численного состава. Важной особенностью эры правления Хрущёва было постоянное увеличение численности Центрального Комитета партии. Номинальная численность ЦК оставалась практически неизменной в период между XII и XVIII съездами партии, то есть фактически с 1917 по 1952 г. Всё это время ЦК состоял из 71 полномочного члена и 50–68 кандидатов. Но ещё при жизни Сталина, в 1952 г., его численность была увеличена почти на 70%. Как показано в табл. 4.1, Хрущёв лишь сохранил набранные при Сталине темпы расширения состава ЦК и провёл в 1961 г. ещё одно увеличение его численности, в результате которого общее количество полномочных членов и кандидатов в члены ЦК в два с половиной раза превысило показатели почти всей сталинской эры. Всего в ЦК стало 330 полномочных членов и кандидатов против прежних 139. В 1956–1961 гг. абсолютное пополнение ЦК новыми полномочными членами и кандидатами выросло на 80% (в 1961 г. было избрано 203 новых члена и кандидатов в члены ЦК, то есть обновление составило 63%, а 1956 г. появилось всего 113 новичков, или обновление произошло на 44%). Если взглянуть на приведённые данные с иной стороны, то примерно половину (82 из 175) полномочных членов ЦК, сместивших Хрущёва в 1964 г., составляли его ставленники.

Карьеры людей, избиравшихся в Центральный Комитет в 1950-е и в начале 1960-х гг., высвечивают некоторые характеристики элиты тех лет и указывают на сохранение преемственности в подборе кадров. Андреев, Патоличев и Байбаков, о которых рассказано в предыдущих главах, были переизбраны в состав Центрального Комитета в 1956 г., знаменуя собой его преемственность по отношению к предыдущим периодам. Теперь обратимся к трём новым членам ЦК — Николаю Журину, Владимиру Новикову и Николаю Егорычеву[344].

Хотя Андрею Андрееву в 1956 г. исполнилось всего 60 лет, то есть он был на год моложе Хрущёва, занимаемые им должности носили сугубо церемониальный характер. Некоторые соратники Сталина активно оппонировали Хрущёву и были изгнаны из Центрального Комитета в 1957 г. Хотя Андреев не принадлежал к числу противников нового Первого секретаря, его, вместе с Булганиным и Ворошиловым, не переизбрали в ЦК в 1961 г. В отличие от них такие ярые сталинисты, как Микоян и Шверник, были тогда переизбраны, и даже Ворошилов позднее, уже при Брежневе, в 1966 г. возвратился в состав ЦК. В октябре 1957 г. Андреев был назначен председателем Общества советско-китайской дружбы, что возможно являлось провокацией против Мао Цзэдуна со стороны Хрущёва. Андреев возглавлял общество весь период напряжённых отношений с Китаем в 1960-х гг., несмотря на поразивший его в 1965 г. инсульт (после которого у него парализовало левую часть туловища). Когда в декабре 1971 г. Андреев умер, его не похоронили у Кремлёвской стены позади Мавзолея Ленина. Как и скончавшийся месяцем ранее Хрущёв, он нашёл покой на Новодевичьем кладбище. Ни Брежнев, ни Косыгин, находившиеся тогда за рубежом (один в Польше, а другой — в Норвегии), не приехали в Москву, чтобы принять участие в похоронах[345].

Карьера Патоличева, бывшего во время войны партийным руководителем Челябинской области, а затем (недолго) секретарём Центрального Комитета, пошла на спад после прихода во власть таких его сверстников, как Брежнев. Пребывание в расширенном Президиуме ЦК, в который он был избран в 1952 г., прервалось со смертью Сталина, а в 1956 г. его сместили с должности первого секретаря ЦК компартии Белоруссии, заменив белорусом Мазуровым. Его назначение первым заместителем министра иностранных дел фактически стало отстранением от привычной партийной работы. В 1958 г. Патоличев был перемещён на должность министра внешней торговли, на которой пребывал 27 лет — вплоть до момента, когда Горбачёв отправил его на пенсию[346]. Впрочем, он оставался до 1986 г. членом ЦК, олицетворяя собой в течение почти полувека кадровую стабильность времён правления Брежнева.

Байбаков, принадлежавший к юному поколению непартийных технократов и ставший заместителем наркома нефтяной промышленности в 1939 г., также входил в число долгожителей ЦК, членом которого состоял с 1952 по 1989 г. Он был из числа тех представителей класса 38-го года, которые, в отличие от Патоличева, процветали при Хрущёве и его наследниках, но так и не сумел возвыситься до членства в Политбюро. Успешная работа в нефтяной промышленности способствовала его назначению в 1955 г. главой Государственной комиссии по долговременному экономическому планированию, а затем и председателем Госплана РСФСР. Этому помогло и то, что химическая отрасль входила в круг интересов Хрущёва. Выдвижение Байбакова на место, занятое ранее М.3. Сабуровым, было, возможно, одной из составляющих проводившейся Хрущёвым кампании по отстранению от власти группы высших руководителей экономики, связанных с его соперником Маленковым[347]. Процедура назначения Байбакова была столь же неожиданной, как и во времена Сталина. Вызванный на собеседование к первому секретарю ЦК в 1955 г., он попытался избежать перехода из нефтяной промышленности, сказав: «Никита Сергеевич, я ничего не понимаю в планировании, не передвигайте меня, я ведь нефтяник до мозга костей», на что Хрущёв заявил: «Не волнуйтесь, научитесь». Хотя Байбаков попросил сутки на размышление, вернувшись в свой кабинет в министерстве, он обнаружил доставленный спецкурьером красный пакет с приказом о новом назначении, подписанным ещё накануне[348]. Позднее, ещё до назначения председателем Государственного комитета химической и нефтяной промышленности в 1963 г., Байбаков возглавлял два из созданных Хрущёвым совнархозов — Краснодарский и Северокавказский. Он снова попытался высказать свои сомнения, сказав Хрущёву: «Никита Сергеевич, но я же ничего не понимаю в химии», на что тот возразил собственными словами Байбакова: «Но вы же нефтяник!» Год спустя после свержения Хрущёва Байбаков был назначен Председателем Госплана СССР и оставался на этом посту до 1985 г. Интересно отметить, что позднее Байбаков был даже благодарен Хрущёву за то, что тот вырвал его из нефтяной отрасли и загнал в Краснодарский совнархоз. «До того я совсем ничего не понимал в сельском хозяйстве и лёгкой промышленности», — вспоминал он.

Что касается новых людей, то Николай Журин, бывший кандидатом в члены ЦК в 1956–1961 и в 1966–1976 гг., происходил из рядов провинциальных руководителей второго эшелона, занимавшихся преимущественно сельским хозяйством. Он участвовал в освоении целинных земель в Казахстане, являвшемся одним из узловых пунктов политики Хрущёва. Владимир Новиков принадлежал к числу так называемых хозяйственников. Он был председателем Госплана в 1960–1962 гг. и полномочным членом ЦК с 1961 по 1981 г., являясь одним из главных исполнителей проводившейся Хрущёвым реформы управления экономикой. Николай Егорычев входил в состав ЦК партии в 1961–1971 гг., будучи впервые избранным в него как второй секретарь Московского горкома КПСС. Он считался городским руководителем высокого полёта. Ни одного из этих людей нельзя назвать типичным представителем полномочных членов ЦК, но Журин мало отличался от шестидесяти или семидесяти других партийных руководителей сельскохозяйственных регионов и республик, избранных в ЦК одновременно с ним в 1956 г., а Новиков (безусловно, самая важная фигура из этой тройки) имел происхождение, во многом сходное с теми хозяйственными руководителями, что вошли в состав ЦК в 1961 г. Егорычев походил на десятки других партийных аппаратчиков высокого уровня, работавших в центральном и местных городских партийных комитетах, но, как мы увидим в дальнейшем, он был тем самым исключением, которое лишь подтверждает правило.

Подобно большинству своих сверстников среди членов ЦК, все эти трое являлись русскими по национальности и происходили из сельской местности или небольших провинциальных городов. Журин вырос в Оренбурге, городе на Южном Урале вблизи границы с Казахстаном. Новиков родился в Центральной России, в деревне, расположенной в 80 км от Горького, Егорычев жил со своей овдовевшей матерью в Строгино, ныне являющимся одним из микрорайонов Москвы, а в то время — подмосковной деревне. Отец Новикова был медиком, Журина — железнодорожным рабочим, а Егорычева — крестьянином. Двое из трёх были малолетними детьми во время революции, а третий родился после неё. Новиков (1907 г.р.) и Журин (1908 г.р.) очевидно принадлежали к тому же второму поколению элиты, что и Байбаков (1911 г.р.), и Патоличев (1906 г.р.), и большинство полномочных членов ЦК, избранных в 1956 и 1961 г. (как, впрочем, и в 1939 и 1952 г.). Сам Брежнев, родившийся в 1906 г., был ненамного старше. Все трое выдвинулись на важные руководящие посты в совсем молодом возрасте благодаря экономической революции и Большому террору. Егорычев, родившийся после революции, в 1920 г., принадлежал к самой молодой части второго поколения элиты.

Журин и Новиков, в отличие от более молодого Егорычева, выдвинулись на ответственные должности ещё до войны. Николай Журин стал первым секретарём Кустанайского обкома партии в Казахстане в августе 1939 г., когда ему был всего 31 год. Его отец-железнодорожник воевал на фронтах гражданской войны и в конце 1930-х гг. стал уважаемым рабочим-коммунистом. Сам Журин после окончания профтехшколы и до вступления в партию в 1931 г. работал машинистом паровоза и железнодорожным техником. (Он озаглавил свои мемуары «От паровозного машиниста до первого секретаря обкома».) В 1930-х гг. он находился на партийной и профсоюзной работе, руководил колхозом.

^{4.1. Николай Журин (сб.: Депутаты Верховного Совета СССР, 1966 г.)}

Владимир Новиков стал в 32 года (в 1939 г.) директором Ижевского оружейного завода, находящегося в историческом центре производства оружия, чуть западнее Урала. На заводе тогда трудилось почти 50 тыс. человек. Своим происхождением и карьерой Новиков напоминает Байбакова. В 1941 г. он был назначен заместителем наркома (замминистра) вооружений, сменив на этом посту своего арестованного предшественника. Поскольку он являлся пасынком учителя то есть человека нерабочего происхождения (служащего — но советской классификации), ему было отказано в приёме в Ленинградский институт физкультуры им. Лесгафта. Но, несмотря на своё классовое происхождение, ему всё же удалось поступить в новгородский техникум, после окончания которого его в конце 1920-х гг. направили по распределению на работу в военную промышленность. Новиков провёл 16 лет в Ижевске, где без отрыва от производства закончил местное отделение Военно-механического института. Его приёмный отец в 1934 г. был арестован и осуждён на принудительные работы, но это не помешало Новикову в 1936 г. вступить в партию. Позднее, будучи министром, он сумел воспользоваться своим влиянием, чтобы содействовать освобождению отчима.

В подавляющем большинстве случаев членство в ЦК становилось следствием назначения человека на должность высокого уровня, а не результатом выдвижения его кандидатуры непосредственно на съезде перед выборами. Это в равной мере справедливо для Журина, Новикова и Егорычева. Второй секретарь ЦК компартии одной из крупных республик (Журин), председатель Госплана (Новиков) и второй секретарь столичного горкома партии (Егорычев) — все они по своему рангу принадлежали к уровню ЦК. Но когда Новиков был первым заместителем Д.Ф. Устинова в Министерстве вооружений в 1952 г. или занимал пост первого заместителя министра общего машиностроения в 1956 г., ни одна из этих должностей не считалась достаточно высокой для его избрания хотя бы делегатом XIX или XX съездов партии. После ликвидации Хрущёвым министерств в 1957 г. Новиков получил значительно более ответственный пост председателя Ленинградского совнархоза[349]. Вновь созданные совнархозы возглавляли бывшие министры и заместители министров. При назначении Новикова сыграла свою роль протекция. Первым секретарём Ленинградского обкома (и членом Президиума ЦК) в то время был Фрол Козлов, который в конце 1930-х гг. работал парторгом ЦК в Ижевске, он и поспособствовал выдвижению Новикова на пост руководителя Ленинградского совнархоза.

В последующие четыре года, вплоть до XXII съезда партии в 1961 г., Новиков ещё не достиг статуса, позволявшего ему стать членом Центрального Комитета. Тем временем он был назначен вначале председателем Госплана РСФСР, а затем и председателем Госплана СССР, в обоих случаях следуя за своим покровителем Козловым, ставшим Председателем Совета министров РСФСР, а затем — первым заместителем Председателя Совета министров СССР. Когда Козлов стал секретарём ЦК, Новикова в мае 1960 г. назначили одним из пяти заместителей Председателя Совета министров СССР Хрущёва, что, естественно, возвело его в ранг, достойный избрания в 1961 г. на XXI съезде в ЦК. К сожалению Новиков утратил доверие Хрущёва и был в июне 1962 г. понижен в должности до Председателя Комиссии по внешнеэкономической деятельности, ещё одного органа, изобретённого Хрущёвым[350]. Подобная стремительная перестройка институтов власти и назначение на ответственные должности являлись одной из особенностей эры Хрущёва, впоследствии подвергавшихся суровой критике. Во всяком случае, Новиков остался членом ЦК, и к 1966 г., когда к руководству страной пришёл Брежнев. Он был назначен на новый высокий пост, сохранявший за ним право на членство в ЦК. Его покровитель Козлов к тому времени уже умер, но Новиков успел в 1960–1962 гг. успешно поработать под началом Косыгина, ставшего Председателем Совета министров. В марте 1965 г. Новиков вновь был назначен заместителем Председателя Совета министров, отвечающим за внешнюю торговлю и машиностроение, и оставался на этом посту до ухода на пенсию в 1980 г.

^{4.2. Владимир Новиков (сб.: Депутаты Верховною Совета СССР, 1974 г.)}

Между тем Николай Журин попал в беспокойный мир партийного руководства сельским хозяйством. Когда руководимый им регион не выполнил план заготовок зерна, его в октябре 1941 г. понизили до скромной должности первого секретаря одного из райкомов Семипалатинской области. Затем, пройдя по цепочке более важных областных партийных должностей в Казахстане, Журин сумел в ноябре 1951 г. подняться вновь на уровень первого секретаря обкома партии, на этот раз в Акмолинской области. Ещё не будучи членом ЦК, он был приглашён участвовать в его сентябрьском (1953 г.) пленуме по сельскому хозяйству, где Хрущёв начал выдвигать на первый план вопросы сельскохозяйственного производства. На XX съезде в феврале 1956 г. Журина избрали кандидатом в члены ЦК, вероятно, в свете грядущего его назначения вторым секретарём ЦК компартии Казахстана. К тому времени пост второго секретаря ЦК компартий ряда важнейших союзных республик уже приобрёл статус, дающий право членства в ЦК[351]. Однако в декабре 1957 г. последовало новое понижение Журина в должности, он был назначен первым секретарём Северо-Казахского обкома партии. В 1961 г. несколько областей Казахстана утратили статус, позволявший им быть представленными в ЦК, и Журина, делегата XXII съезда, не переизбрали в состав ЦК. Однако к моменту проведения очередных съездов партии в 1966 и 1971 г. право представительства в ЦК принадлежало уже большему количеству областей. В их число попала и Актюбинская область, где Журин работал первым секретарём обкома в 1964–1972 гг., и он вернулся в состав ЦК

Тем временем Егорычев стал вторым секретарём Московского горкома партии, что дало ему право быть избранным в 1961 г. в состав Центрального Комитета. Москва тогда являлась единственным городом, где пост второго секретаря горкома давал право на членство в ЦК. В ноябре 1962 г. Егорычев был повышен в должности до первого секретаря горкома. Оба эти поста открывали ему дорогу в высшие эшелоны власти.

Подобно Байбакову и Патоличеву, эти три человека, достигшие высокого положения в рядах элиты при Хрущёве, сохранили свои посты и при Брежневе. Это было характерно для большого числа представителей элиты[352], извлёкших все возможные выгоды от установившейся после 1964 г. стабильности институтов власти. Журин все следующее десятилетие вплоть до ухода на пенсию по состоянию здоровья в 1972 г. (которое у него действительно ухудшилось) проработал первым секретарём обкома в нескольких областях Казахстана. Новиков провёл 15 лет на посту заместителя Председателя Совета министров СССР. Стремительный взлёт карьеры Егорычева продлился всего три года, но до своего падения он успел переизбраться в состав ЦК на XXIII съезде в 1966 г. (его преемник на посту первого секретаря Московского горкома В.В. Гришин оставался на нём 18 лет, до 1985 г.).

Что ещё можно сказать об этих членах ЦК, кроме того, что на их дальнейшую карьеру не очень повлияло падение Хрущёва? Появление в элите этих трёх новичков — показатель тенденции к более узкой специализации членов ЦК, чётко обозначившейся в годы правления Хрущёва, но, в то же время, наблюдавшейся и до, и после него. Перебрасывание партийных функционеров типа Патоличева с одного направления деятельности на другое становилось скорее исключением из правил, да и он сам в конце концов (после 1956 г.) сосредоточился на иностранных делах и внешней торговле. Журин всю жизнь проработал преимущественно в сельскохозяйственных регионах одной республики — Казахстана, и никогда не занимал постов в Москве. Он обладал очень ограниченным техническим образованием и только на весьма короткий период (в 1947–1948 гг.) покидал Казахскую ССР, когда его послали в Москву на годичные курсы повышения квалификации партийных работников высшего звена при Высшей партийной школе. Байбаков и Новиков являлись специалистами по управлению экономикой, причём Байбаков специализировался в области химической и нефтяной промышленности, а Новиков — на руководстве военно-промышленным комплексом. Никто из них никогда не только не работал на партийных должностях, но не имел даже формального партийного образования. Уже после выхода на пенсию Новиков чётко отделял себя от партийной элиты, заявив в интервью: «Вы знаете, это элита всё обратила в руины, но я не принадлежал к элите… Я никогда не был на партийной работе, я занимался только экономической работой. Мы не брали взяток»[353].

Егорычев, подобно Патоличеву, был скорее партократом, такие люди также присутствовали в составе ЦК. Хотя его обязанности в основном замыкались на делах столицы, одной из трёх порученных ему задач во время краткосрочного пребывания в аппарате ЦК в течение 1960 г. была проверка работы партийной организации Северо-Казахстанской области, руководимой тогда Журиным. Любопытно, что Егорычев также просил никогда не называть его профессиональным партийным работником[354]. Будучи, по существу, аппаратчиком, он по крайней мере номинально имел более качественное техническое образование, чем Новиков или Байбаков. Большая часть его обязанностей заключалась в надзоре за развитием промышленности вначале в Бауманском районе Москвы, а затем и во всей столице.

Байбаков и Патоличев пришли в ЦК при Сталине, а Журин и Новиков — при Хрущёве. Все они, подобно многим другим представителям второго поколения элиты, являлись продуктом сталинских лет и обратили себе на пользу программу ускоренного образования в ходе культурной революции и результаты Большого террора. В этом отношении Егорычев — человек совсем иного рода. Родившись в 1920 г., он был на полпоколения младше остальных четырёх и поэтому менее типичен для среднестатистического члена ЦК 1956 и 1961 гг. Стать членом ЦК в возрасте 41 года (а именно столько было Егорычеву в 1961 г.) считалось вполне обычным делом в 1920–1930-е гг. Байбакову было столько же лет в 1952 г., Патоличеву исполнилось всего 30 в 1939 г., а Андрееву, представлявшему особый случай, в 1920 г. исполнилось всего 24 года. Но в 1961 г. лишь 6% нового состава ЦК (20 человек из 330) достигли возраста Егорычева или были младше. Другими заметными представителями молодёжи можно назвать А.И. Аджубея и В.Е. Семичастного. В конце 1930-х гг., когда большинство представителей второго поколения элиты уже занимало ответственные посты, Егорычев ещё был подростком. Ему исполнилось 18 лет в 1938 г., он поступил в технический вуз, но образование было прервано войной. (Он был дважды ранен и награждён орденом «Красной звезды».) После демобилизации в 1946 г. он завершил курс обучения в институте (1948) и начал подниматься вверх по карьерной лестнице благодаря работе в комсомоле. Путь Егорычева напоминает продвижение Хрущёва: вначале партийная работа в важном Московском техническом вузе (Хрущёв — в Промакадемии, Егорычев — в Московском высшем техническом училище им. Баумана), затем руководство партийными организациями нескольких московских районов, включая Бауманский, а затем — должность сначала второго, а потом и первого секретаря Московского горкома. Ещё два известных первых секретаря Московского горкома партии — Молотов и Каганович.

В последующем судьба Егорычева сложилась совсем по-иному, если сравнивать его с большинством членов ЦК, избранных в 1956 и 1961 г. Он очень критично относился к старшим товарищам и написал в своих воспоминаниях следующее: «Вы знаете, в сталинские времена была уничтожена значительная часть ведущих партийных работников и были искалечены оставшиеся кадры. Я думаю, что это было самой большой раной, нанесённой культом личности нашей стране и её народу». Он отделял себя от них, утверждая: «Наше поколение прошло через 1937–1938 гг., мы были свидетелями событий, столь трагических для нашей страны, но наши руки были чисты. Наше поколение было первым после революции, получившим настоящее образование. Но оно было разорвано на куски войной»[355]. Но Егорычев представляет собой исключение. Ни он сам, ни другие представители третьего поколения элиты, то есть родившиеся после 1920 г. (года рождения Егорычева), не успели выдвинуться на ведущие роли во времена правления Хрущёва. Тогда они ещё были слишком молоды. Но и позднее, в 1960–1970-е гг., Брежнев и люди его поколения, предпочитали держать «молодёжь» на почтительном расстоянии от власти. Сам Егорычев был обречён на «падение с Олимпа» в 1967 г.[356]

^{4.3. Николай Егорычев выступает на XXIII съезде КПСС в 1966 г. (РГАФКД, г. Красногорск)}

Одним из важных аспектов партийной жизни после смерти Сталина стала личная безопасность членов Центрального Комитета, обеспечение которой явилось главной целью кампании десталинизации, проведённой Хрущёвым и его соратниками. Это особо подчёркивалось в известном секретном докладе, произнесённом Хрущёвым в феврале 1956 г. на XX съезде партии. Многое в публичной хрущёвской политике десталинизации основывалось на использовании имевшихся противоречий между разными поколениями элиты с тем, чтобы привлечь на свою сторону молодых, но влиятельных членов ЦК. Доклад был адресован партийной аудитории самого высокого уровня — делегатам XX съезда партии, в числе которых находились будущие члены ЦК. С самого начала своего доклада Хрущёв осудил тиранию и произвол Сталина по отношению к партии и её Центральному Комитету. Приведённые им цифры, согласно которым 98 из 139 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК были расстреляны, нашли отклик у элитной аудитории, выразившийся, как отмечено в стенограмме, «в шуме и возгласах возмущения в зале»[357].

Чудовищные эпизоды, описанные в секретном докладе, были в большинстве случаев связаны не с простыми советскими гражданами или рядовыми членами партии, а с членами ЦК. Сам секретный доклад можно рассматривать как защиту интересов элиты. Авторитетный источник, в котором описано происхождение доклада, утверждает, что наибольшее влияние на его содержание оказало осуждение «ведущими кругами партии» сталинских репрессий против её лидеров: «Кадры государственных чиновников, члены ЦК, многочисленные местные партийные работники устали от непрерывного ожидания ареста, тюрьмы, смерти, преследований членов семьи. Они нуждались в твёрдой гарантии личной безопасности»[358]. Как представляется, большинство членов Президиума ЦК, а не только Хрущёв, признали необходимость осуждения Сталина и согласились с тем, что Хрущёв должен произнести секретный доклад по этому вопросу на предстоящем съезде партии. Действительно, этот вопрос был поднят и одобрен на секретном заседании Пленума ЦК, состоявшемся 13 февраля 1956 г.[359] Безусловно, критика сталинского периода, прозвучавшая на заседании Президиума ЦК в конце 1955 г., касалась исключительно судьбы членов Центрального Комитета, особенно тех, кто был избран в него на XVII съезде партии 1934 г. Это стало исходным пунктом работы комиссии Поспелова, созданной для «изучения материалов, касающихся массовых репрессий против членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б), избранных XVII съездом партии, и против других советских граждан в период 1935–1940-х гг.». Комиссия предоставила информацию для доклада Хрущёва[360].

Другой сильной стороной ЦК партии того периода является рост его политического влияния. Формально полномочия Центрального Комитета в соответствии с редакциями Устава партии 1952–1956 гг. были всеобъемлющими, оставаясь практически неизменными по сравнению с его более ранними редакциями (1934 г. и ранее). В уставе, в частности, записано, что Центральный Комитет «направляет всю работу партии, представляет партию в её взаимоотношениях с другими партиями, организациями и учреждениями, создаёт различные партийные органы и руководит их деятельностью…». Формулировки этого раздела устава немного изменились в редакции, принятой при Хрущёве в 1961 г., но полномочия ЦК остались прежними. Появилось лишь одно важное дополнение: «ЦК КПСС регулярно информирует партийные организации о своей работе». Именно в эпоху Хрущёва стенографические отчёты о Пленумах ЦК, ранее рассылавшиеся только отдельным людям и организациям, стали открыто публиковаться. Впервые такая публикация появилась после декабрьского (1958 г.) Пленума ЦК. Эта практика прервалась в первый же год прихода Брежнева на пост Первого секретаря ЦК[361]. На некоторое время утвердилась также практика заблаговременной публикации дат проведения и повесток дня очередных пленумов ЦК.

Редакциями Устава партии 1952–1956 и 1961 г. предусматривалось проведение пленумов ЦК не реже, чем один раз в шесть месяцев (между тем, Устав 1939 г. требовал, чтобы пленумы проводились по крайней мере каждые четыре месяца). Важным новшеством, появившимся после 1953 г., стало соответствие предписанных уставом и проводимых пленумов. В своём секретном докладе XX съезду партии Хрущёв подчёркивал отход Сталина от ленинской практики. В течение последних 15 лет сталинского руководства пленумы ЦК почти не проводились и «…в этой практике нашло своё выражение игнорирование Сталиным норм партийной жизни, попрание им ленинского принципа коллективности партийного руководства»[362].

Продолжительные и многолюдные совещания, собиравшиеся Хрущёвым, являлись заранее отрежиссированным. Нередко приглашённые люди являлись не только не членами ЦК, но даже беспартийными. Вместе с тем некоторые исследователи считают, что в те годы ЦК постепенно превращался в подобие внутрипартийного парламента[363], общегосударственную и постоянно действующую платформу для обсуждения ключевых проблем, волнующих общество: совершенствование системы образования, развитие сельского хозяйства, освоение целинных земель или проблемы внешней политики.

С точки зрения активности (табл. 4.4) пленумы ЦК во времена Хрущёва являлись институтом, существенно отличавшимся от того, каким они были при Сталине или стали при Брежневе. В целом за период с 1953 по 1964 г. интервалы между очередными пленумами ЦК составляли 6–7 месяцев, хотя один был более продолжительный (10 месяцев) — между февральским (1956 г.), собравшимся сразу после закрытия XX съезда для утверждения состава центральных органов партии, и декабрьским (1956 г.).

Кворум на всех пленумах был, как правило, почти полным. Редко, когда на них отсутствовало более 5–10 полномочных членов или кандидатов в члены ЦК. Иными словами, на пленумах присутствовало обычно 90–95% списочного состава ЦК. Даже на июньском (1957 г.) и октябрьском (1964 г.) пленумах, собиравшихся в кратчайшие сроки и проходивших в необычной обстановке, присутствовало примерно 90% полномочных членов ЦК[364].

Брежневскую элиту отличал прежде всего рост численности. В общей сложности в 1966, 1971, 1976 и 1981 г. в ЦК вошли 740 человек, что составляет более трети от общего количества его членов, избранных за годы Советской власти. Одновременно росла численность самой партии, увеличившаяся с 12.5 млн человек во время первого при Брежневе съезда (1966 г.) до 17.5 млн в начале 1980-х гг. К тому времени членство в партии в советском обществе приобрело массовый характер. В её рядах состоял каждый пятый мужчина в возрасте старше 30 лет, членами партии была треть выпускников высших учебных заведений[398]. Рост численности ЦК явился следствием большей доступности самой партии. Он отражал также перемены в обществе, одна из которых — увеличение числа министерств и государственных комитетов, академических институтов, общественных организаций разного рода. Вполне естественно, все они стремились к тому, чтобы их руководители были представлены на высших уровнях принятия партийных решений. Естественно также, что и сама партия желала инкорпорировать опыт этих организаций и расширить своё влияние на представляемые ими слои общества. Кроме того члены руководства стремились усилить свои позиции, выдвигая в ЦК представителей тех областей или организаций, за которые они отвечали. Совместное действие всех перечисленных факторов обусловило устойчивый рост численности ЦК и последовательное сокращение сменяемости его членов на очередных съездах. В отличие от западных обществ, в КПСС отсутствовали всеобщие выборы, способствующие обновлению состава руководящих органов, а в отличие от предыдущих периодов советской истории — больше не было войн, чисток или революций сверху.

Фактически численность Центрального Комитета в брежневские годы достигла максимальных размеров. Например, количество его полномочных членов, избранных на последнем при жизни Брежнева съезде партии в 1981 г., выросло до максимального за всю историю партии (до 1990 г.) уровня, составив 319 человек. При этом доля членов ЦК, сохранявших свои позиции при очередных выборах на съездах, была также самой высокой в истории партии, особенно в 1976 и 1981 г. (табл. 5.1). На первый взгляд, число членов ЦК, оставшихся в его составе после выборов 1966 г., кажется удивительным, учитывая, что у нового руководства партии, сменившего Хрущёва, возникла возможность укрепить свои позиции. Возможно, это объясняется тем, что тогда имели место весьма ограниченные персональные изменения среди первых секретарей региональных комитетов партии и на других постах, обладатели которых имели все основания обрести статус членов ЦК. Аналогичная картина с сохранением членства в ЦК наблюдалась и в 1971 г., поскольку брежневская группа сумела укрепить своё влияние на этом уровне. (Брежнев к тому времени обладал неоспоримым первенством в руководстве.) Тенденция к увеличению числа людей, сохранявших за собой занимаемые посты, усилилась в 1976 г., поскольку те, кто завоевал своё положение в партии при новом руководстве, стали в ней доминировать. Доля старых членов ЦК, переизбиравшихся в его состав на каждом очередном съезде партии при Брежневе, составляла не менее двух третей, и по крайней мере 43% полномочных членов ЦК, избранных в 1966 г., оставались в его составе после выборов 1981 г. (Если учитывать только тех, кто оставался в живых к тому моменту, то среди них доля переизбранных в третий раз составила 56%). К началу 1980-х гг. членство в Центральном Комитете можно было обоснованно назвать своего рода пожизненным пэрством[399].

Какие люди избирались и переизбирались в ЦК, возглавлявшийся Леонидом Брежневым? Как и следовало ожидать, то была эра правления брежневского поколения, или класса 38-го года, приход которого к власти и характерные черты его представителей описаны в главах 3 и 4. Это люди, родившиеся в период между 1901 и 1920 гг., составляли самую крупную по численности когорту полномочных членов ЦК вплоть до XXVI съезда партии, прошедшего в 1981 г., и даже после него бо́льшая их часть (167 человек из 219) относилась именно к этому поколению.

Второе поколение элиты стало превращаться в доминирующую группу ещё в последние годы жизни Сталина, и этот процесс продолжился во времена правления Хрущёва. Сохранение его доминирования при Брежневе означало постепенное старение Центрального Комитета. К концу 1970-х гг. в нём не осталось ни одного человека моложе 40 лет, а самую многочисленную группу составили люди в возрасте 60–70 лет. Средний возраст членов ЦК к 1981 г. поднялся до 62 лет, то есть превысил возраст выхода на пенсию для мужчин. Более трети членов ЦК родились до Октябрьской революции, а четверо — в прошлом веке. Старение ЦК происходило не только в результате того, что становились старше люди, неизменно переизбиравшиеся в его состав, но также (и даже в большей степени) вследствие увеличения возраста вновь избираемых. Вместе с тем, если говорить о жизненном опыте членов ЦК, то среди них было немного людей, помнивших революцию и гражданскую войну, а также времена смешанной экономики и относительной открытости периода нэпа. В тот период люди второго поколения элиты были ещё детьми. Большой террор имел более отдалённые последствия, поскольку менее половины полномочных членов ЦК 1986 г. достигли взрослого возраста к 1937 г., когда репрессии набрали наибольшую интенсивность. Вторая мировая война оказала значительно более сильное влияние на формирование членов ЦК, поскольку более 80% из тех, кто работал в последние годы жизни Брежнева, были взрослыми людьми в 1946 г. Очевидно, именно здесь следует искать истоки внимания к торжествам, которые ежегодно происходили 9 мая, когда отмечался День Победы над фашистской Германией. Это также послужило причиной серьёзного внимания, которое уделялось военным воспоминаниям Брежнева и битве под Новороссийском, в которой он участвовал. Для многих людей, особенно для представителей второго поколения элиты, военный опыт, включая потери и конечный триумф в войне, являлись не подлежащим сомнению мандатом на правящую роль партии и на их собственное высокое положение в стране.

Не вызывает удивления почти полное отсутствие в составе ЦК представителей первого поколения старых большевиков, если учесть естественный ход времени и репрессии против них во времена Сталина и Хрущёва. Только четверо из этого поколения сохранились в составе ЦК 1981 г. избрания, причём присутствие троих из них было чисто декоративным. Маршалы Жуков и Баграмян, давно пребывавшие на пенсии, жили исключительно воспоминаниями о Второй мировой войне. Старый латышский большевик Арвид Пельше, вступивший в партию в 1915 г., являлся символом Октябрьской революции. Он избирался в ЦК только в 1961 г. в качестве первого секретаря ЦК Компартии Латвии, а позднее был назначен Председателем комитета партийного контроля и членом Политбюро. Последним из могикан, переизбранным в 1986 г., стал Ефим Славский, родившийся на Украине в 1898 г. и являвшийся членом партии с 1918 г., но он представлял собой, как писали, «крупную, влиятельную фигуру, сохранив организационные способности до конца жизни»[400]. Многолетний министр среднего машиностроения, производившего в том числе ядерное оружие, Славский нёс на своих плечах огромную ответственность. Ещё важнее была стратегия сдерживания представителей третьего поколения, заметное количество которых появилось в ЦК только после 1971 г. Но даже в 1976 г. они составляли не более трети его состава, не считая рядовых членов партии, работавших на производстве, чья роль была скорее декоративной. Более того, ещё в 1981 г. из 470 человек, входивших в ЦК, нашлось место всего для 5 представителей четвёртого поколения, причём все они исполняли символические роли. К ним относились металлург Геннадий Баштанюк, доярка Мария Голубева, ткачиха Валентина Голубева, мастер-строитель Леонид Казаков и узбекская колхозница Холбуви Рустамова.

Как уже было сказано выше, состав Центрального Комитета постепенно и всё отчётливее стал формироваться из представителей определённых групп элиты — работников центрального партийного аппарата, министров, республиканских лидеров, дипломатов и генералов, слегка разбавленных представителями рабочих и крестьян. Основную часть составляли (и это стало особенно явным в последние годы существования СССР) первые секретари региональных партийных комитетов, возглавлявшие партийные аппараты в краях, областях и автономных республиках. Михаил Всеволжский, например, представлял в ЦК регион, имевший в брежневские годы особенно важное значение — Запорожскую область, центр металлургической промышленности. Всеволжский являлся членом ЦК 20 лет, начиная с 1966 г. Родился он 7 ноября 1917 г. (в день свержения большевиками Временного правительства) в деревне, расположенной в Екатеринославской губернии, позднее ставшей Днепропетровской областью[406]. Его отец был русским, строил мосты на Днепре, а красавица-мать переехала в эти места вместе с семьёй из Курской области. Сам Всеволжский трудился на строительстве Днепрогэса, одного из важнейших объектов первой пятилетки. Эта гидроэлектростанция должна была снабжать электроэнергией металлургические заводы строящегося рядом Запорожья — города, вскоре ставшего широко известным. Относившийся ко второму поколению элиты, Всеволжский оказался на несколько лет моложе той когорты руководителей, о которых шла речь в главах 3 и 4. До войны он был слишком молод, чтобы успеть занять какой-либо важный пост. В 15 лет, после окончания школы, он поступил в техникум, а затем и в авиационный институт в Рыбинске (городе на Верхней Волге, к северу от Москвы) и там в начале войны познакомился со своей будущей женой. Всех студентов отправили работать на производстве после четвёртого курса. Всеволжского распределили на завод № 26, гигантское предприятие на окраине Рыбинска, производившее двигатели для истребителей конструкции Яковлева. С этого момента началась долгая карьера Всволжского в оборонной промышленности. Ему удалось завершить своё образование только в 1965 г., заочно окончив Днепропетровский металлургический институт.

С началом войны Рыбинск стал подвергаться бомбардировкам, и Всеволжского, как и других работников завода, эвакуировали вместе с семьёй. Его дочери тогда было две недели от роду. Путешествие оказалось трудным, около 20 детей умерло во время него. Но в конце концов они прибыли в столицу Башкирии Уфу, куда был переведён Рыбинский завод. Директор завода Василий Баландин, являвшийся также заместителем министра авиационной промышленности и совершивший в своё время несколько деловых поездок в Германию, попал под подозрение, был по приказу Берии арестован, но его вскоре, после нескольких допросов, освободили. Завод стал важной составляющей военной экономики, и Сталин почти ежедневно звонил по телефону, справляясь о его производительности. В конечном итоге руководству завода удалось довести выпуск двигателей до 50 штук в сутки. Всеволжский всё это время работал в цеху, но в 1943 г. был переведён на комсомольскую работу. Очевидно, этому он был обязан своей любви к джазу. Ещё в школе он начал играть на кларнете, а потом, в конце 1930-х гг., перешёл на саксофон. Человек, официально руководивший заводской комсомольской организацией, внезапно умер, и Всеволжскому приказали возглавить комсомол. В его обязанности входила в основном организация различных развлечений, чтобы удержать на заводе молодых людей, рвавшихся на фронт. Он вступил в партию в 1944 г. и проработал вплоть до 1949 г. в комсомольских органах Запорожья, а потом в Крыму. Всеволжский присутствовал на последнем при жизни Сталина съезде партии в 1953 г., а затем был включён в группу украинских партийных аппаратчиков, закончившую курс обучения в республиканской Высшей партийной школе, где также занимался совершенствованием украинского языка.

^{5.1. Михаил Всеволжский (сб.: Депутаты Верховного Совета СССР, 1966)}

Оставшуюся часть жизни Всеволжский провёл на партийной работе. Первые четыре года после войны он был вторым, а потом и первым секретарём одного из райкомов в Запорожье, а затем более 10 лет состоял в областном партийном аппарате, поднявшись до должности второго секретаря Запорожского обкома партии. В самом начале пребывания Брежнева на должности генерального секретаря ЦК, в 1966 г., Всеволжский достиг республиканской известности, став первым секретарём Запорожского обкома, его избрали в Верховный Совет СССР и ввели в состав ЦК партии в качестве кандидата в члены. Полноправным членом ЦК Всеволжский стал только через 10 лет. Постепенно он накопил другие знаки политического признания в годы правления Брежнева. В 1974 г. он стал Героем социалистического труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и молот». Этого звания его удостоили за рекордный урожай зерна, собранный в области, а в 1977 г. к своему шестидесятилетию он был награждён вторым орденом Ленина[407]. Когда Брежнев в 1979 г. посетил родной Днепродзержинск, именно Всеволжский сопровождал его в поездке[408].

Всеволжский внёс особый вклад в кампанию по сокращению объёмов ручного труда в промышленности, проходившую под лозунгом «Переложим ручной труд на плечи машин». Кампания была одобрена лично генеральным секретарём, её всячески восхваляли на XXV съезде партии в 1976 г. Её значение было специально отмечено в резолюции пленума ЦК в 1979 г.[409] Но звезда Всеволжского закатилась в середине 1980-х гг., когда к власти пришло менее снисходительное руководство. Запорожье оказалось среди регионов, подвергнутых критике за падение производственных результатов на пленуме ЦК Украинской компартии в марте 1985 г. В республике произошёл спад производства молока, и Всеволжский попал в число тех, от кого потребовали объяснений относительно предпринимаемых мер по скорейшему преодолению недопоставок[410]. В ноябре того же года Всеволжский был освобождён от должности первого секретаря, как было объявлено, «в связи с уходом на пенсию». Его преемнику на этом посту в тот момент было всего 50 лет, что тоже можно считать знамением времени[411]. Хотя деятельность Всеволжского — не худший пример стагнации, его судьба очень подходит в качестве свидетельства того, что карьера первых секретарей классического брежневского типа, сидевших на своих постах в обкомах по 19–20 лет, закончилась с приходом перестройки.

Зия Нуриев представлял другую группу полномочных членов Центрального Комитета брежневского времени. Башкир по национальности и председатель Совета министров своей автономной республики, он был выдвинут на должность министра заготовок и заместителя председателя Совета министров СССР. Подобно Всеволжскому, он был выходцем из села, одним из восьми детей в крестьянской семье[412]. В материальном отношении семья относилась к числу середняков или даже зажиточных — у них имелись лошади, несколько коров и овец. Но отец Нуриева умер в 1918 г., когда мальчику было всего три года, а мать оказалась не в состоянии выучить всех детей в школе. В голодный 1921 г. семья распалась, и только он один в конце концов сумел добраться к родственникам в ближайший город, чтобы там учиться. После окончания школы Нуриев поступил в педагогическое училище в Уфе, по окончанию которого работал сельским учителем. В возрасте всего 21 года его назначили заведовать образованием целого района. Позднее Нуриев был вынужден оставить семью, поскольку его призвали в армию, где он служил политруком и в 1939 г. вступил в Коммунистическую партию. Будучи одним из самых юных представителей второго поколения элиты, Нуриев к 1941 г. не успел выдвинуться на какой-либо серьёзный руководящий пост.

Он не участвовал в активных боевых действиях во время войны, но продвигался вверх по партийной лестнице, став первым секретарём одного из райкомов, а затем, в конце войны, заведующим сельскохозяйственным отделом Башкирского республиканского комитета партии. В 1952 г. он вошёл в секретариат Башкирского рескома, став в 1964 г. его вторым, а в 1957 г. — первым секретарём. В соответствии с должностным рангом Нуриев на следующем съезде партии в 1961 г. был избран полномочным членом ЦК. Он также продолжил своё образование, окончив заочную аспирантуру в Высшей партийной школе в Москве и защитив кандидатскую диссертацию по вопросам экономики зернового хозяйства Башкирии[413]. В 1969 г. он переехал в столицу и, что намного важнее, сменил партийную карьеру на работу в государственных органах, став министром заготовок СССР, а затем и заместителем председателя Совета министров СССР[414]. Во всех назначениях и перемещениях, по словам самого Нуриева, никогда не было ничьего покровительства. «Я никогда не ощущал, что чья-то рука меня поддерживает, — утверждал он. — Всё дело было в том, как человек относится к своей работе, как ведёт себя в семейной жизни, не пьёт ли он, каких результатов он способен добиться». Его выдвижение на министерский пост оказалось для него неожиданным. Возвратившись поздно вечером из поездки за Урал, Нуриев принимал ванну, когда раздался телефонный звонок Михаила Суслова, сообщившего ему, что вчера он назначен на должность министра заготовок. «Как, — удивился Нуриев, — не поставив меня в известность?» «Но вы же не человек с улицы, — пояснил Суслов, — напротив, вы член Президиума Верховного Совета, много лет работаете первым секретарём рескома». Нуриев попробовал протестовать, ссылаясь на то, что его жена не захочет переезжать. «Все жёны одинаковы», — парировал суровый секретарь ЦК.

^{5.2. Зия Нуриев (репродукция с. портрета, написанного в 1970 г. Новости)}

Похожая история случилась с Нуриевым и в 1973 г. Когда он ехал в служебном автомобиле, ему позвонил из Кремля Брежнев, чтобы сообщить о его назначении заместителем председателя Совета министров и о том, что на следующий день он должен явиться на представление к Косыгину. Личного мнения Нуриева опять никто не спрашивал, хотя тот не испытывал особого желания перемещаться на новую должность, поскольку только начинал осваивать министерские обязанности. Но Брежневу было достаточно того, что его коллеги заметили позитивные результаты деятельности Нуриева, о чём он сообщил тому при личной встрече. В качестве заместителя председателя Совета министров Нуриев отвечал за сельское хозяйство и пищевую промышленность, а позднее сфера его ответственности расширилась за счёт вопросов охраны окружающей среды и рационального использования природных ресурсов. На эту тему за несколько месяцев до ухода на пенсию он сделал доклад на сессии Верховного Совета в 1985 г. Он также возглавлял некоторые советские делегации в зарубежные страны[415]. Подобно Всеволжскому, Нуриев собрал богатую коллекцию наград, включая три ордена Ленина, которыми его награждали в связи с пятидесяти–, шестидесяти– и семидесятилетним юбилеями[416]. Он говорил речь на съезде партии в 1966 г., часто выступал на пленумах ЦК и заседаниях Политбюро с сообщениями по сельскохозяйственным вопросам[417]. Но в отличие от Всеволжского профессиональная компетентность Нуриева никогда не подвергалась сомнениям, и он смог уйти на пенсию без ущерба для своей репутации.

Нуриев присутствовал на XIX съезде партии в 1952 г. и слышал заключительное выступление Сталина. Но намного более тесные отношения сложились у него с Хрущёвым, который в 1964 г. посетил Башкирию и с которым Нуриев довольно часто контактировал напрямую. Энергичному и глубоко заинтересованному проблемами оживления экономики Хрущёву, по мнению Нуриева, недоставало культуры. Как-то Хрущёв собрался на пленуме ЦК раскритиковать Нуриева за плохое знание сортов кукурузы, но тот сумел доказать, что хорошо разбирается в пшенице, ржи, ячмене и во всех других культурах, выращиваемых в его республике. Нуриев полагал, что создание совнархозов трудно назвать примером авантюризма, по крайне мере с точки зрения интересов Башкирии, где промышленное производство за семь лет существования совнархозов удвоилось. Но разделение партийных комитетов на промышленные и сельскохозяйственные Нуриев, как и Всеволжский, считал бессмысленным экспериментом. При этом он утверждал, что Хрущёв, увлечённый созданием совнархозов, стал уделять меньше внимания проблемам сельского хозяйства.

Напротив, Брежнев занимался этими проблемами очень активно, по крайней мере до своей болезни. И хотя в его бытность генеральным секретарём допускались крупные недостатки в использовании химических удобрений и проведении земельной реформы, зато значительно возросла урожайность. Именно в эти годы СССР стал крупнейшим в мире производителем молока и превзошёл США по производству зерна и мяса. Брежнев даже летом, находясь на отдыхе в Крыму, звонил Нуриеву по телефону почти ежедневно, справляясь о том, как идут дела в сельском хозяйстве, особенно интересуясь закупками продовольствия. Он находился в постоянном контакте с обкомами. И в ответ на предложения Нуриевым, Брежнев всегда был готов оказать поддержку сельскохозяйственному сектору. Перед представлением очередного пятилетнего плана на утверждение Верховному Совету Брежнев имел обыкновение подробно изучать положения, касающиеся сельского хозяйства, и всегда выделял необходимые ресурсы. Он проявлял искреннюю заинтересованность в этих вопросах, причём даже большую, чем Хрущёв, и именно Брежнев поддержал предложение Нуриева о реорганизации малоэффективного Госкомитета заготовок с целью превратить его в полноправное министерство с увеличенным штатом сотрудников и более чётко прописанными обязанностями. Но спустя пять и более лет, после того как Брежнев заболел и уже с трудом выступал на пленумах ЦК, Нуриев и другие члены элиты продолжали его поддерживать. «Брежнев, которого мы все помнили, стал совершенно другим, — сказал в заключение Нуриев, — жалко, что его не освободили от должности ранее, чтобы он мог уйти, не оставив о себе дурной памяти».

Пётр Горчаков был представителем небольшой, но не менее важной группы членов ЦК от Вооружённых Сил, которых в послевоенных составах Центрального Комитета всегда насчитывалось около 8%. Сам Горчаков поднялся по служебной лестнице до поста начальника политуправления Ракетных войск стратегического назначения, занимая эту должность с 1970 по 1984 г., и кандидата в члены ЦК с 1971 по 1986 гг. Он родился в деревне и происходил из семьи потомственных каменщиков, проживавших в Липецкой области. Как и Всеволжский, он родился в ноябре 1917 г. Мать, старшая сестра и два брата умерли во время гражданской войны, и его отцу пришлось в одиночку поднимать оставшихся детей — дочь и трёх сыновей. Отец Горчакова работал каменщиком на сахарном заводе и в начале века участвовал в русско-японской войне, где получил тяжёлое ранение. Он недружелюбно относился к царской власти. Горчаков впоследствии вспоминал, что в 1924 г., когда ему было всего семь лет, отец рассказал ему о смерти Ленина, и это известие «глубоко его потрясло». От сбежавших владельцев сахарного завода остался дом, который, как рассказывал Горчаков, «можно было назвать дворцом». В этом доме была организована школа, там же размещались библиотека, а на втором этаже — кинотеатр. Горчаков вспоминал, как он облачённый в красные штаны, с синим галстуком на шее, гордо провозглашавшего, что ему 10 лет, и он — ровесник Октябрьской революции. Секретарём обкома партии в то время был Иосиф Варейкис, ленинист-сталинист, о котором рассказывалось в главе 2 и который являлся полномочным членом ЦК в 1924–1937 гг. (до своей гибели в водовороте Большого террора). Как же интенсивно он работал! Когда в начале 1930-х гг. в Липецке строился литейный завод, местные комсомольцы были мобилизованы на рытьё траншей под бетонные фундаменты. Варейкис приезжал на стройплощадку ночью, причём без предупреждения (а не так, как это делали впоследствии партийные лидеры — с предварительным оповещением и шумной рекламой) и имел обыкновение на следующее утро рассказывать директору завода обо всех творившихся там безобразиях. Позднее Горчаков работал шофёром в колхозе, в 1937 г. его избрали секретарём местного комитета комсомола. То было, — по словам Горчакова, — трудное время. Комитет комсомола, например, получал шифрованную телеграмму, требующую сообщить, сколько врагов народа удалось разоблачить и что делается для ликвидации вражеских элементов. В конце концов комсомольцам обычно удавалось удовлетворить центр сообщениями о том, что никаких врагов народа выявить не удалось, но зато на производстве были побиты все мыслимые рекорды.

Горчаков имел незаконченное среднее образование, а позднее обучался в Воронежской партийной школе. Он продолжал работать в местном комсомоле в качестве пропагандиста и организатора политического образования. Одновременно он увлёкся литературой и прочитал от корки до корки Пушкина, Гоголя и Достоевского. В 1938 г. его призвали в армию. Позднее Горчаков вспоминал, с каким рвением он изучал армейский распорядок дня: в 6 часов утра подъём, завтрак, служебные обязанности, отход ко сну. Он сомневался, сможет ли ложиться спать позже часа ночи, чтобы иметь время для завершения образования, и вставать утром вместе со всеми? Но ему всё же удавалось находить время для учёбы, и он наконец сдал экзамены за среднюю школу. Через пару месяцев его выдвинули на должность политрука. В 1939 г. (одновременно с Нуриевым) он вступил в партию. Тогда было непросто преодолеть все необходимые формальности, поскольку требовались рекомендации пяти человек, состоявших в партии не менее 10 лет каждый. По воспоминаниям Горчакова, одним из них был председатель колхоза, в котором он раньше работал, ещё один работал в уездном исполкоме, расположенном в 20 с лишним километрах, третий являлся директором местной фабрики. Все они обязаны были присутствовать на собрании, на котором ставился на голосование вопрос о его приёме в партию, то есть порядок приёма сильно отличался от того упрощённого подхода, который стал применяться позднее. Вскоре Горчаков стал секретарём партийного комитета батальона, расположенного в Чите (на Дальнем Востоке), а затем Воронежский обком отозвал его обратно и направил в качестве политинформатора в его родную деревню. Потом неожиданно началась война: он узнал об этом случайно, во время поездки за покупками с сестрой. Вскоре радио подтвердило эти слухи.

Горчаков обнаружил себя в списке имевших броню (отсрочку от призыва в армию), но потребовал, чтобы его отправили на фронт[418]. После ранения и лечения в госпитале он вернулся на работу в полковой комитет партии, став затем политическим комиссаром гвардейского полка. В итоге всю войну Горчаков провоевал в пехоте. Поначалу, вспоминал он, солдаты сражались без особого ожесточения. Германские войска просто превосходили их по численности. Но позднее, когда немцы стали сжигать деревни вокруг Москвы и систематически забивать крестьянский скот и даже цыплят, все российские солдаты, не исключая самого Горчакова, начали испытывать ненависть к захватчикам. Он трижды был ранен и всю жизнь носил в себе пять неизвлечённых минных осколков. Это ранение он получил в 1943 г. во время проходившего под его руководством форсирования Днепра, за которое был удостоен звания Героя Советского Союза[419]. Позднее Горчаков участвовал в Параде Победы на Красной площади в Москве. Его участие в этом параде одобрил член Военного Совета 38-й армии Алексей Епишев, ставший впоследствии начальником Главного политического управления Вооружённых Сил. На параде Горчаков маршировал бок о бок со своим начальником, главой политуправления 4-го Украинского фронта Леонидом Брежневым[420].

Партийное руководство с большой неохотой позволяло людям с таким положением и опытом, какими обладал Горчаков, увольняться из армии. Его знакомство с Епишевым и Брежневым, безусловно, также этому способствовало. Поэтому после окончания Военно-политической Академии им. Ленина его направили на политическую работу в войсках, размещённых вначале в Белоруссии и на Украине, а затем в Эстонии. Отношения армии с местным населением в Эстонии выстраивались тогда непросто. Русских всегда обслуживали в в магазинах в последнюю очередь, и, по словам Горчакова, его жена не раз возвращалась домой «вся в слезах». У самого Горчакова возникали разногласия с руководством Компартии Эстонии, которое пожаловалось на него в ЦК. Он был переведён на Дальний Восток и, пережив ещё несколько перемещений по службе, оказался в конце концов в командовании Ракетных войск стратегического назначения, где проработал до ухода на пенсию. 1970-е гг. стали временем наиболее быстрого развития советского ядерного арсенала, когда на вооружение было принято новое поколение стратегических ракет. Но обязанности Горчакова ограничивались политическим просвещением в войсках, а его опубликованные труды чаще всего касались собственного военного опыта[421]. Он избирался депутатом Верховного Совета СССР четырёх созывов, награждён двумя орденами Ленина и многими другими знаками отличия.

^{5.3. Пётр Горчаков (репродукция с портрета, написанного в 1974 г. в связи с его избранием депутатом Верховного Совета СССР. РГАКФД, г. Красногорск)}

Горчакова избрали кандидатом в полномочные члены ЦК в 1971 г. Впервые он стал делегатом съезда партии в 1961 г., где слушал доклад Хрущёва, но следующее его избрание делегатом съезда произошло десять лет спустя. Тогда Горчаков представлял многочисленную группу войск, размещённых около Владимира, где он достиг командных высот. На последующих съездах он являлся делегатом от Калужской областной партийной организации и ещё дважды выбирался в состав ЦК. Поначалу Горчаков не придавал особого значения выдвижению Хрущёва в руководители партии, но, по его мнению, именно политика, инициированная Хрущёвым, в итоге привела к разрушению Советского Союза. Первыми в ряду его ошибок Горчаков называл урезание личных приусадебных участков колхозников и ограничение количества скота, которое те имели право содержать. Далее последовали директивы о сокращении числа малых деревень, создании агрогородов и запрещении малых форм промышленных предприятий. С точки зрения Горчакова, Хрущёв оставлял желать лучшего и при личном общении, и это его мнение явно не смягчалось известным восторженным отношением лидера партии к вооружённым силам в целом и к стратегическим вооружениям в особенности. Напротив, Брежнев, как считал Горчаков, в первые десять лет правления отличался глубокой рассудительностью, но затем был испорчен безмерными восхвалениями, а в последние четыре года своего правления просто подписывал документы, не вникая в их содержание. Два раза Брежнев просил освободить его от занимаемой должности, но обе просьбы не были удовлетворены.

Как и в случае с министрами и первыми секретарями региональных комитетов партии, на уровне руководителей Вооружённых сил в период правления Брежнева укрепилась и стала ещё явственнее взаимосвязь между занимаемой должностью и правом её обладателя на членство в ЦК. Так, например, начальник Главного политического управления Вооружённых сил, которое являлось частью партийного аппарата, в тот период на всех съездах партии избирался полномочным членом ЦК. То же самое касалось начальника Генерального штаба и главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения. Главнокомандующий ВМФ адмирал Горшков был членом ЦК начиная с 1961 г. Главнокомандующий объединёнными вооружёнными силами стран Варшавского договора стал сначала кандидатом в члены, а после 1971 г. — полномочным членом ЦК. В ЦК были представлены также командующие несколькими военными округами, включая Московский, Ленинградский и Киевский, но они чаще избирались кандидатами. Реже в состав ЦК вводили высших офицеров политических органов, хотя начальник политуправления Московского военного округа был во времена Брежнева кандидатом в члены ЦК, как и предшественник Горчакова в Политуправлении Ракетных войск, избранный кандидатом в члены ЦК в 1966 г. В своё время представительство военных в ЦК достигало наивысшего уровня именно в те периоды, когда политическое влияние Вооружённых сил было самым низким[422]. Напротив, в брежневские годы представительство военных было относительно умеренным, но достаточным, чтобы они имели возможность предъявлять беспрецедентные требования на выделение ресурсов для военных нужд.

Завершая рассмотрение примеров [типичных представителей элиты того периода], можно в заключение отметить два фактора, каждый из которых характеризует важные черты сохранения преемственности власти. Во-первых, представители ЦК, о которых речь шла в главах 3 и 4, занимали важные руководящие посты в эру кадровой стабильности при Брежневе. К их числу относились и Байбаков, и Патоличев, и Новиков, и Журин. А, во-вторых, три человека, о которых рассказано в данной главе: Нуриев, Всеволжский и Горчаков, имели немало общего с теми, кто избирался в ЦК до них. Хотя они впервые попали в Центральный Комитет в конце правления Хрущёва (Нуриев) или уже в брежневские годы (Всеволжский, Горчаков), они также представляли второе поколение советской элиты. Подобное постоянство является, как мы убедились, важной особенностью советского руководства тех лет.

Если пленумы хрущёвского Центрального Комитета представляли собой открытые коллективные образования, имевшие некоторые основания претендовать на роль партийного парламента, то в брежневское время они стали проводиться реже, в менее многочисленном составе и постепенно утратили своё значение в качестве места, где политическая элита могла влиять на принимаемые решения. Вместе с тем при проведении пленумов стали присутствовать элементы режиссуры. Как вспоминал министр угольной промышленности Борис Братченко, существовала хорошо отработанная процедура проведения пленумов, где были расписаны места, которые должны занимать его участники, причём в первых рядах рассаживались представители энергетических, промышленных и других министерств, руководивших отраслями тяжёлой промышленности, а задние ряды отводились представителям культуры, образования и других менее затратных отраслей[423]. Все пленумы, на которых он присутствовал, производили впечатление некоторой искусственности происходящего. Как он вспоминал, «…заранее был согласован список выступающих, тексты их выступлений также были заготовлены заранее». Ему самому довелось выступать дважды на съездах партии, но всего один раз на пленуме ЦК. Тогда его заранее пригласили в соответствующий отдел аппарата ЦК и попросили ознакомиться с текстом написанного для него выступления. «Что, — удивился Братченко, — вы полагаете, что я собираюсь устроить контрреволюцию?» Всё на пленумах носило формальный характер, он не мог припомнить ни одной дискуссии. Напротив, в Совете Министров происходили, по его словам, ожесточённые сражения. По воспоминаниям других членов ЦК, например, директора Института США и Канады Георгия Арбатова, «…перед пленумом звонили из аппарата ЦК и предлагали выступить по определённому вопросу, но только проекта речи не присылали, и уж если давали слово, ты был свободен говорить, что захочешь; но приходилось отдавать себе отчёт о последствиях, если занесёт «не туда», тем более, что прецеденты погубленных карьер из-за непонравившегося выступления существовали»[424].

Заседания Центрального Комитета при Брежневе на самом деле не обходились без споров. Порой из зала раздавались словесные возражения, обычно со стороны министров и руководителей предприятий, столкнувшихся с определёнными трудностями[425]. Иногда возникали и более серьёзные разногласия. Братченко сумел припомнить лишь один подобный случай, когда в 1967 г. секретарь Московского горкома партии Николай Егорычев в своём выступлении на пленуме затронул вопросы внешней политики. Егорычев и прежде критиковал Брежнева за его публичные высказывания о недопустимости возврата к культу личности, а также настаивал на том, что в управлении экономикой больше недостатков, нежели позитивных достижений[426]. (О предыдущей карьере Егорычева рассказано выше, с. 215–222). Его личные отношения с Брежневым окончательно испортились после того, как Егорычев, выступая в июне 1967 г. на пленуме ЦК, состоявшемся сразу после победы Израиля в Шестидневной войне, обрушился с резкой критикой на сионизм и другие формы национал-шовинизма и призвал к усилению военной поддержки арабских стран[427]. Он также заявил, что Москва плохо защищена и в ней, в частности, отсутствует достаточная противовоздушная оборона[428]. Был объявлен получасовой перерыв[429], после окончания которого Брежнев, вернувшийся со всеми в зал заседаний, в ответном выступлении подчеркнул, что Егорычев сам являлся членом Военного Совета, но не удосужился посетить ни одно из его заседаний. Несколько дней спустя Егорычев стал послом в одной из малых стран и при первой возможности, представившейся на съезде партии в 1971 г., был выведен из состава ЦК[430].

Был ещё один случай, когда генеральный секретарь сам внёс элемент разногласий, критикуя неэффективную работу некоторых министров персонально и в их присутствии. В ноябре 1979 г. была устроена выволочка нескольким министрам экономического блока правительства. Среди них оказался министр МПС Иван Павловский, на которого возложили «…значительную долю ответственности» за срывы графиков перевозки сырьевых материалов[431]. Министру энергетики Петру Непорожнему было приказано срочно привести в порядок линии электропередач в Казахстане, а министру чёрной металлургии — уделять больше внимания качеству продукции. Министр строительства Николай Голдин был предупреждён о невыполнении его отраслью плана строительных работ, а министр дорожно-строительного машиностроения Синицын — раскритикован за то, что производимые его министерством промышленные тракторы не способны выполнять те работы, для которых они создавались. Заводы по производству минеральных удобрений простаивали, а химические предприятия работали только в половину проектной мощности, на что было указано отвечавшему за эту отрасль министру Константину Брехову. Министров Леина и Антонова обвинили в дефиците пищевых и молочных продуктов, а министров Тарасова и Струева — в отсутствии на прилавках мыла, стирального порошка и других предметов первой необходимости[432]. Годом позже, в октябре 1980 г., аналогичным образом был призван к ответственности министр сельского хозяйства[433].

В целом, как доложил Брежнев XXV съезду партии в 1976 г., Центральный Комитет вовлечён в решение «очень важных вопросов жизни партии и страны в целом. Каждый декабрь проводились важные заседания, на которых обсуждались проекты годовых планов и бюджетов. Кроме того, в марте 1972 г. пленум был посвящён проблемам внешней политики и вьетнамской войне, а на апрельском 1973 г. обсуждались вопросы внешнеэкономической деятельности»[434]. Выступая в 1977 г., Брежнев уделил особое внимание обсуждению проекта новой конституции, принятой в 1981 г., а предыдущий пленум ЦК утвердил слова и музыку нового гимна страны. Июльский 1978 г. пленум был опять посвящён проблемам сельского хозяйства, а июньский 1980 г., проходивший несколько месяцев спустя после ввода советских войск в Афганистан, рассмотрел вопросы внешней политики, а точнее — вопросы «борьбы за разрядку международной напряжённости»[435]. Другие пленумы были посвящены обсуждению проекта земельной реформы, социальной политики, проблем международного коммунистического движения, подготовке предстоящих партийных съездов и сессий Верховного Совета. Именно на пленумах ЦК утверждались косыгинские экономические реформы в сентябре 1965 г. и амбициозная продовольственная программа в мае 1981 г.

Элита горбачёвского периода, в которую входили члены Центрального Комитета партии, избиравшиеся в него в 1986 и 1990 гг., состояла в общей сложности из 831 человека, то есть в неё входило на 91 человека больше, чем в брежневскую элиту, избиравшуюся в состав ЦК в 1966, 1971, 1976 и 1981 г. Столь заметное разрастание элиты при Горбачёве было обусловлено как беспрецедентным увеличением численности самого ЦК (477 человек, избранных на съезде партии в 1986 г.), так и намного более интенсивным, чем в брежневские времена, её обновлением в период между съездами партии 1986 и 1990 г., (табл. 6.1). При Горбачёве также произошла очень серьёзная смена брежневских партийных кадров, что свидетельствует о повышенном внимании нового руководства к этой проблеме. Из 831 члена ЦК, избиравшегося в его состав при Горбачёве, лишь 259 человек входили в ЦК, избранный в 1981 г. Если при Брежневе наблюдалось усиление тенденции к сохранению старых кадров, то с избранием на пост генерального секретаря Горбачёва обновление состава ЦК на первом при нём съезде партии в 1986 г. несколько ускорилось, хотя его темпы ещё оставались ниже, чем во времена укрепления своих позиций Хрущёвым в 1956 и 1961 гг. Темпы обновления резко возросли в 1990 г., когда смена кадров стала даже более масштабной, нежели во времена сталинских чисток. Если из 139 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, избранных в 1939 г., только 24 или 17% входили в состав ЦК, избранного в 1934 г., то из 412 членов ЦК (кандидатский статус был тогда отменён) лишь 58 (14%) являлись членами или кандидатами в члены ЦК в 1986 г., причём только 15% вновь избранных членов ЦК занимали ранее выборные партийные должности союзного значения[460]. Ещё более примечательным можно считать тот факт, что только 17 полномочных членов ЦК, избранных в 1990 г., были членами или кандидатами в его члены в годы, предшествовавшие началу перестройки, то есть до 1986 г. Долгожителем среди них являлся Борис Патон, президент АН Украины, который стал членом ЦК ещё при Хрущёве в 1961 г. Сам Горбачёв относился к числу старейших членов ЦК, поскольку его стаж пребывания в нём отсчитывался с 1971 г. Менее радикальным было обновление среди членов ЦК, представлявших центральный партийный аппарат или союзное правительство (например, 10 из 24 работников центральных партийных органов ранее являлись членами ЦК). Напротив, только 8 человек из 190, отнесённых по нашей классификации к представителям промышленности, СМИ, науки и культуры, избирались в ЦК на предыдущих съездах, хотя это преимущество отражало весьма значительное увеличение представительства этих категорий элиты (табл. 6.2)[461].

Процедуры формирования Центрального Комитета были уже рассмотрены в предыдущих главах. Процесс избрания первого горбачёвского ЦК в марте 1986 г. мало чем отличался от практики, принятой в предыдущие 70 лет. Ещё с ленинских времён сохранился порядок, в соответствии с которым список кандидатов на избрание представлялся на рассмотрение высшим руководителям и после их одобрения утверждался в целом делегатами съезда. Во времена Сталина возникла система должностных (ex officio) вакансий, при которой предварительный список, представляемый высшему руководству, состоял преимущественно из людей, уже назначенных этим же самым руководством на определённые высокие партийные или государственные должности. Хрущёв даже не пытался изменить эту систему, которая продолжала действовать и при более осторожном Брежневе, хотя процедура предварительного согласования списка кандидатов тогда немного усложнилась. Перед очередным съездом партии списки кандидатов заблаговременно составлялся республиканскими партийными организациями с учётом индивидуальных характеристик претендентов и прочих обстоятельств. Затем списки обобщались, рассматривались и дорабатывались в аппарате ЦК, а после этого представлялись в Политбюро для окончательного утверждения[462]. Утверждённый список получал единогласное одобрение съезда даже в тех случаях, когда включённых в него людей, особенно декоративных членов ЦК, порой даже не предупреждали о том, что они включены в список для голосования[463]. Руководители партии имели возможность продвигать в ЦК собственных фаворитов. Подобным образом был поощрён перед XXVI съездом в 1981 г. Евгений Чазов — врач, лечивший Брежнева. «Вас собираются избрать в ЦК, — кратко заявил ему Андропов накануне, очевидно полагая, что кремлёвский доктор будет одним из его сторонников, — уверен, что с этим не возникнет проблем». Сам Брежнев слегка удивился, но Чазов был, как положено, избран в 1981 г. кандидатом в члены ЦК, а спустя несколько месяцев, на майском 1982 г. пленуме его перевели из кандидатов в полномочные члены ЦК. На этом же пленуме Андропов был избран в Секретариат ЦК[464].

В Горбачёвский период ключевыми политическими фигурами по-прежнему оставались первые секретари региональных партийных комитетов, и они же составляли большую часть партийной элиты, представленной в Центральном Комитете. В начале 1980-х гг. в СССР насчитывалось 128 регионов, и более сотни из них были представлены первыми секретарями соответствующих комитетов партии в Центральном Комитете, утвердившим в 1985 г. назначение Горбачёва на пост генерального секретаря, а впоследствии одобрившего предложенную им программу политических и экономических реформ. Один из них — Виктор Добрик, с конца 1960-х гг. служивший на Украине в должности первого секретаря одного из обкомов партии и бывший полномочным членом Центрального Комитета вплоть до ухода на пенсию многих его долгожителей в апреле 1989 г. Он являлся также первым из числа членов ЦК, которого можно было с полным основанием отнести к третьему поколению партийной элиты (1921–1940 годов рождения). Добрик родился в 1927 г. в деревне в Николаевской области на Украине, его родители — украинцы по национальности, были членами партии. Они вступили в неё во время так называемого Ленинского призыва, объявленного в 1924 г. после смерти вождя. Его отец ушёл на фронт в 1941 г., а семья эвакуировалась в г. Барнаул на Алтае, но через пару лет вернулась обратно на Украину в г. Днепродзержинск. Мать Виктора вначале работала в аппарате горкома партии, а затем учителем. Вернувшийся с фронта отец Добрика стал директором педагогического училища. Сам Добрик окончил местную среднюю школу и поступил в Днепропетровский институт инженеров транспорта, после окончания которого, с 1951 г., работал на Горьковской железной дороге, а с 1953 г. служил в железнодорожных войсках. Он вступил в партию в 1954 г., когда служил на железной дороге, связывавшей Улан-Батор с Пекином. Вернувшись в Днепродзержинск, чтобы учиться в аспирантуре, в конце 1957 г. он сделал судьбоносный выбор, когда принял предложение стать заместителем секретаря парткома Днепрогэса. Всю оставшуюся жизнь Добрик проработал партийным чиновником, хотя, как он настаивал позднее, «ему была органически чужда идея партийной работы как способа делать карьеру»[493].

Добрик уверенно поднимался вверх в конце 1950-х и в 1960-х гг. Он занимал пост первого секретаря горкома Днепродзержинска, затем стал кандидатом в члены ЦК в 1966 г., а с 1969 г. — первым секретарём Ивано-Франковского обкома партии, и этот пост дал ему право избираться в полномочные члены ЦК в 1971 г. («Вы направляетесь в Западную Украину и обязаны будете говорить там по-украински», — заявил ему тогда первый секретарь республиканского ЦК Пётр Шелест.) В те времена мать Брежнева продолжала жить в Днепродзержинске, и однажды сам Брежнев, бывший тогда Председателем Президиума Верховного Совета, приехал её навестить. Оказалось, что женщина проживала всё в той же квартире, которую отец Брежнева получил от местного завода, где работал, и она не испытывала желания улучшить свои жилищные условия. Брежнев совершил свою поездку в августе 1964 г., за два месяца до того, как Хрущёва принудили уйти в отставку, и начал вести откровенные разговоры с местными партийными чиновниками о том, что «дальше так продолжаться не может». Во время таких разговоров, проходивших в присутствии сбитого с толку Добрика, постепенно стало возникать согласие вокруг идеи, что «Никита должен уйти». Брежнев обещал продолжить консультации по этому вопросу, а затем предпринять необходимые действия, поскольку в противном случае «всё может закончиться катастрофой». Владимир Щербицкий, изгнанный годом ранее Хрущёвым с поста Председателя Совета министров Украины, особо настойчиво говорил о том, что «Хрущёва необходимо снимать немедленно». «Пусть так, — недоумевал Добрик, ставший членом ЦК два года спустя, — но как он [Брежнев] не чувствовал себя обязанным оправдать доверие, возложенное на него в то время?» Во всяком случае, снабжение его города продовольствием очень быстро, «буквально в течение года» существенно улучшилось, после того как Брежнев взял верх. Добрик сумел наладить хорошие рабочие отношения с новым лидером и чиновниками, работавшими в аппарате республиканского ЦК партии, кроме «ужасных людей» из идеологического отдела, которые постоянно строчили жалобы о росте националистических настроений и религиозного влияния в руководимой им области.

Добрик как партийный деятель приобрёл всесоюзную известность благодаря проводимой им инновационной политике, которую ставили в пример другим областным руководителям. Имеется в виду использование такого измерителя, как «вагоно-час» вместо объёма перевезённых грузов в качестве индикатора полноты использования мощностей региональной железнодорожной системы. Система измерения вагоно-часов была придумана в Львовской области, когда Добрик работал там первым секретарём обкома партии, и где, благодаря её применению, удалось вдвое сократить простои вагонного парка. Передовая система была распространена на соседние области. Её внедрение приветствовала резолюция Центрального Комитета, принятая в июне 1981 г. и обязавшая партийные организации шире применять новшество, восхваляемое главой МПС[494]. Ещё более существенным достижением стало внедрение при содействии Добрика систем управления качеством на ведущих предприятиях области в начале 1970-х гг. Инициатива была замечена ЦК партии, который одобрил «комплексную систему управления качеством продукции, разработанную в Львовской области, и рекомендовал её к широкому применению»[495]. На следующий год в Львове состоялся всесоюзный семинар для партийных активистов и руководителей предприятий по изучению путей внедрения нового метода, который Брежнев похвалил на совещании в Центральном Комитете в октябре 1976 г. Сам Добрик стал кандидатом в члены Политбюро ЦК компартии Украины в феврале 1976 г. Все работники, отвечавшие за внедрение новой системы, были удостоены на следующий год государственной премии в области техники, а в 1979 г. Добрик оказался в числе членов партийно-правительственной делегации, сопровождавшей Брежнева в его поездке в Венгрию[496].

^{6.1. Виктор Добрик (репродукция с портрета, написанного в 1970 г. в связи с его избранием депутатом Верховного Совета. РГАФКД, г. Красногорск)}

Поначалу Добрик с энтузиазмом встретил перемены, связанные с перестройкой, но потом последовало, по его словам, «идиотское постановление» о борьбе с алкоголизмом, принятое в мае 1985 г., которое вводило ряд суровых ограничений [по производству и продаже алкогольных напитков][497]. Через два месяца из Москвы прибыла партийная комиссия для проверки того, что сделано во исполнение этого постановления. Проверяющие интересовались, как ведёт себя местное партийное руководство, чтобы понять, почему в Москве и Киеве выстраиваются длинные очереди в винные магазины, а в Львове таких очередей нет. Добрик лично доложил о своих сомнениях по этому поводу ЦК, когда ему представилась возможность выступить перед высшим руководством с выдержанным в жёстком стиле и, как вспоминал потом Добрик, тепло встреченным обращением, где содержались жалобы на республиканское партийное руководство. (Впоследствии Щербицкий заявил, что подобных выступлений от него больше не требуется[498].) Вскоре после этого Добрик подвергся нападкам в прессе: в «Правде» в сентябре 1985 г. была опубликована статья, в которой отмечался большой разрыв между планами и реальными достижениями области, за что главная ответственность возлагалась на местное партийное руководство[499]. То ли благодаря своим организационным талантам, то ли наличию протекции в Киеве Добрик сумел пережить переход власти к Горбачёву, оставаясь на своём посту. Но хотя он открыто заявил о своей поддержке политики «последовательной демократизации», о которой было объявлено в январе 1987 г., его в том же году обвинили в «серьёзных недостатках в работе» и вынудили подать в отставку. В апреле 1989 г. он, вместе с другими мёртвыми душами, был выведен из состава ЦК[500]. Подобно своему коллеге Всеволжскому, представителю второго поколения элиты среди секретарей украинских обкомов партии (см. с. 252–255), Добрик, представлявший третье поколение элиты, может служить примером успешного регионального руководителя брежневских времён. Но он также оказался среди тех, чьи методы работы оказались несовместимы с требованиями нового, реформаторского руководства партии.

Эрлен Первышин также относился к третьему поколению элиты, но представлял собой совершенно иной тип руководителя. Он был технократом и успешным министром[501]. Первышин происходил из семьи военного, и в детские годы часто переезжал с родителями с места на место. Он родился в 1932 г. в небольшом городке Тамбовской области в Центральной России и пошёл в школу в г. Кисловодске Ставропольского края. Затем он переехал в столицу, чтобы поступить в Московский электротехнический институт связи (МЭИС). Первышин был представителем хорошо подготовленной технической интеллигенции послевоенного поколения, воспитывавшегося под крылом военно-промышленного комплекса. Как вспоминал Первышин, в 1950-е гг. вся страна представляла собой большую строительную площадку: реконструировались города и предприятия, создавались новые научные центры, военная промышленность перестраивалась на выпуск гражданской продукции. После окончания института Первышин работал в двух закрытых сибирских городах — «Томск–7» и «Красноярск–26», где в том числе производились системы связи для ядерных объектов страны. Он был увлечён своей работой и без особого энтузиазма встретил приглашение на административную должность в Госкомитете по радиоэлектронике, но приказ есть приказ. В те годы Первышин редко сидел в своём кабинете, чаще он разъезжал по стране, участвуя в разработке новых систем связи. Он также принял участие в установке оборудования во Дворце съездов, открывшемся в 1961 г. в Московском Кремле. На все эти разработки выделялись громадные ресурсы, причём в связи с торговой политикой Запада всё оборудование приходилось разрабатывать и изготавливать своими силами.

Первышин стал членом партии в 1959 г., а в 1960-х гг. работал директором объединения «Каскад», гигантского предприятия, в котором работало более 30 тыс. специалистов, занимавшихся в основном созданием систем противовоздушной и противоракетной обороны страны. Но будучи членом партии, он не имел права отказаться от предложения (поступившего из оборонного отдела ЦК) стать заместителем министра радиопромышленности: ответил «Слушаюсь». Одна из основных обязанностей Первышина на новом посту заключалась в том, чтобы возглавить специальную группу, занимавшуюся созданием системы, обеспечивавшей высших руководителей защищённой от перехвата и прослушивания связью в любой точке страны, где бы те не находились. Эта задача была успешно решена в середине 1970-х гг. Одновременно создавалось и вводилось в производство новое поколение спутников, связавших все системы военной связи в единую общенациональную сеть. В 1974 г. в возрасте 42 лет Первышина перевели в Министерство промышленности средства связи на должность министра. Тогда у партийного руководства имелись серьёзные претензии к качеству советских телевизионных приёмников, за что Первышин подвергся критике самого Горбачёва в докладе на июньском 1987 г. пленуме ЦК[502]. Но в 1989 г., после ряда серьёзных критических замечаний в отношении отставания всей возглавляемой им отрасли от западных производителей аналогичной продукции, Первышин тем не менее был переутверждён министром вновь избранным Верховным Советом СССР[503].

В тот же год произошли серьёзные изменения в структуре министерств, и Министерство промышленности средств связи было объединено с Министерством связи. Имея в своём штате более 3 млн работников, новое министерство должно было отвечать за все виды связи, начиная с телефонной и заканчивая системой связи страны. Первышин как мог сопротивлялся своему назначению главой нового суперминистерства, и заявил о самоотводе на пленуме ЦК, когда была названа его кандидатура на должность министра. Но его назначение поддержал казахский лидер Нурсултан Назарбаев и многие другие члены ЦК, и он понял, что сделанное ему предложение относится в категории тех, от которых нельзя отказаться[504]. Немного позднее предприятия, принадлежавшие ранее Министерству промышленности средства связи, были объединены под эгидой холдинговой компании «Телеком», и Первышин стал председателем её совета директоров, оставив свой пост в правительстве в начале 1991 г. Так закончилась типичная для брежневского периода 17-летняя министерская карьера Первышина, хотя по своей продолжительности она заметно уступала карьере его коллеги, министра связи Николая Псурцева, просидевшего в министерском кресле с 1948 по 1975 гг.

^{6.2. Эрлен Первышин, кандидат в члены и впоследствии член Центрального Комитета партии в период с 1976 по 1990 гг. (Новости)}

Министры, возглавлявшие при Брежневе все важные промышленные министерства, автоматически становились членами Центрального Комитета партии и депутатами Верховного Совета СССР. Первышин был избран кандидатом в члены ЦК в 1976 г., а десять лет спустя, уже при Горбачёве, его перевели из кандидатов в полномочные члены ЦК. Он не был переизбран в состав ЦК в 1990 г., но то было время, когда началась трансформация системы должностных вакансий, и большинство министров уже не могло претендовать на включение в состав ЦК (Первышин также был депутатом Верховного Совета СССР с 1974 по 1989 г., куда он избирался от одного из избирательных округов Грузии). Но, как подчёркивал сам Первышин, он и подобные ему министры ещё до 1990 г. являлись «специалистами в своей области и не были слишком вовлечены в политику». Они редко выступали на съездах партии или на сессиях Верховного Совета, но значительно чаще — на еженедельных заседаниях Совета министров и в Военно-промышленной комиссии, которая координировала деятельность руководителей оборонных отраслей промышленности. И, как оказалось, людям вроде Первышина, благодаря их техническим и организационным способностям, было гораздо проще приспособиться к политическим переменам конца 1980-х гг. и к работе в посткоммунистических условиях. Как будет показано в главе 8, сказанное особенно справедливо в отношении тех бывших членов ЦК, которые стали заниматься финансами и менеджментом или взялись за работу в областях, соответствовавших их профессиональной подготовке, поскольку членство в ЦК было для них скорее приложением к занимаемым должностям, нежели результатом собственной политической активности.

Виктор Мишин представлял в Центральном Комитете совершенно особую группу — Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи (ВЛКСМ), или Комсомол[505]. Первые три комсомольских лидера — Ефим Цетлин, Оскар Ривкин и Лазарь Шацкин — никогда не являлись членами выборных партийных органов, а их преемник Пётр Смородин был введён в состав ЦК только в 1930 г., через несколько лет после того, как оставил пост первого секретаря ЦК комсомола. Первым, кто вошёл в состав ЦК партии в качестве представителя комсомола, стал Николай Чаплин, сменивший Смородина на посту первого секретаря ЦК ВЛКСМ в 1924 г. Все его преемники (за исключением непосредственного наследника Чаплина), начиная с Александра Косарева в 1930-х гг. и заканчивая Мишиным и сменившим его Виктором Мироненко, согласно должности являлись полномочными членами ЦК партии. Все первые комсомольские лидеры (вплоть до конца 1930-х гг.) были очень молоды, и их объединяет то, что все до единого испытали репрессии и лишь двое избежали расстрела[506]. Как сказал Мироненко нашему интервьюеру, «…мы порой забываем о том, что первыми жертвами сталинизма стали комсомольские и партийные работники»[507]. В соответствии с уставом (в редакциях 1970-х – начала 1980-х гг.) комсомол был «независимой молодёжной общественной организацией, активным помощником и резервом партии», действующим на всех уровнях под руководством партии. Виктор Мишин проработал первым секретарём ЦК комсомола с 1982 по 1986 г., после чего в рамках процесса омоложения кадров, начатого Юрием Андроповым, его ввели в состав ЦК партии и одновременно перебросили на работу в ВЦСПС.

Мишин родился в 1943 г. в Москве и является единственным представителем четвёртого поколения элиты, о котором говорится в настоящей главе. Он был типичным горожанином и единственным членом элиты, родившимся в столице (из тех её типичных представителей, о которых мы рассказываем в книге. Егорычев родился в пригороде, ставшем впоследствии окраиной Москвы). Отец Мишина — строитель — воевал и получил ранение на фронте. Его мать сидела дома с детьми, пока те были маленькими, но потом снова вышла на производство и проработала до пенсии. Виктор Мишин, один из трёх детей в семье, учился в московской школе, а потом в техникуме, где получил специальность «техника по железобетонным изделиям». Он продолжил своё образование в Московском инженерно-строительном институте (МИСИ) им. Куйбышева, после окончания которого остался в нём преподавать. Мишин рассчитывал написать и защитить диссертацию, но оказался вовлечён в комсомольскую, а затем и в профсоюзную работу в качестве активиста и освобождённого комсомольского работника. Он стремился сложить с себя эти обязанности, но в начале 1968 г., когда он уже был членом партии, его вызвали из туристического похода и предложили стать вторым секретарём райкома комсомола. Он дважды отказывался от этого предложения, но в конце концов его убедили занять предлагаемую должность. После этого Мишин начал уверенно подниматься вверх по карьерной лестнице: стал первым секретарём райкома комсомола, затем работал в аппарате Московского горкома комсомола, после чего в 1976–1978 гг. возглавлял Московскую городскую комсомольскую организацию, хотя, как он рассказывал, «…ему было проще выступить с речью без бумажки перед пятитысячной толпой, чем составить официальный документ на полутора страницах».

Перейдя снова на работу в ЦК комсомола, Мишин отвечал за трудоустройство молодёжи и в особенности за добровольцев, привлечённых на строительство Байкало-Амурской железнодорожной магистрали в Сибири. Однажды он облетел строительство на вертолёте по всей длине строящейся магистрали. В декабре 1982 г., всего несколько дней спустя после смерти Брежнева, он был вызван в ЦК партии на «интересную беседу» с Юрием Андроповым, который сообщил, что имеет намерение выдвинуть Мишина на пост первого секретаря ЦК комсомола[508]. Он занимал этот пост при трёх генеральных секретарях, включая Горбачёва. В период правления последнего у Мишина возникли трения с секретарём ЦК Егором Лигачёвым, отвечавшим в ЦК помимо прочих обязанностей за работу с молодёжью, и незадолго до XXVII съезда партии в 1986 г. ему было предложено отправиться послом в Уругвай. «Если этот вопрос решённый, то я как член партии обязан подчиниться, — ответил Мишин. — Но если это только предложение, то моё мнение также должно учитываться. Мой сын, например, ходит в пятый класс. Жена откажется оставлять его одного, а как может работать посол без супруги?» Его возражения показались убедительными, и в конечном итоге именно на этом съезде Мишин был избран сразу полномочным членом ЦК, став в нём одним из всего лишь 16 представителей четвёртого поколения элиты. Позднее возникло ещё одно предложение — направить Мишина послом в Лаос, но Лигачёв подобрал ему должность в системе профсоюзов, и в возрасте чуть больше 40 лет Мишина назначили секретарём ВЦСПС, где поначалу он отвечал за спортивные и культурные мероприятия.

^{6.3. Виктор Мишин выступает на пятом фестивале молодёжи СССР и Болгарии в 1983 г. (РГАФКД, г. Красногорск)}

Некоторое время спустя Мишин стал открытым оппонентом Лигачёва и его сторонников, предложив тому на пленуме ЦК в начале 1990 г. «…помочь партии, подав в отставку или подыскав себе другое место работы»[509]. Он оказался в числе немногих членов прежнего состава ЦК, переизбранных в июле 1990 г., когда численность представителей четвёртого поколения в нём возросла почти десятикратно. Но у него не сложились отношения с Александром Яковлевым, которого принято считать архитектором перестройки. Яковлеву в то время было около 65 лет, но у него ещё были тёмные волосы. Мишин был шокирован, узнав, что Яковлев их красит, и решил, что такому человеку нельзя доверять. Так или иначе, но Мишин, хотя его и нельзя было заподозрить в шпиономании, «почти поверил» в истории, преподносимые СМИ, что Яковлев был завербован иностранными разведками, а Горбачёв и Шеварднадзе тоже ими «куплены». Сам он к началу своей работы в комсомоле уже начал лысеть, и всегда тщательно причёсывался, после того как отказался от шляпы, полагая, что «…шляпа как-то не вяжется с представителем молодёжного движения». Но Мишин успел покинуть комсомол в возрасте 43 лет, до того как облысел окончательно[510]. Вместе с тем он принадлежал к поколению слишком молодому, чтобы успеть сделать политическую карьеру в посткоммунистической России, и на выборах в Государственную Думу в декабре 1995 г. Мишин был одним из тех, кто возглавил избирательный список партии «Отечество», выступавшей за постепенные экономические реформы и твёрдое отстаивание государственных интересов России.

Мы выбрали этих троих из массы людей, чьи судьбы могли бы проиллюстрировать бурные годы между смертью Брежнева и распадом советской системы. Следует также учитывать совершенно новый состав Центрального Комитета, избранного в июле 1990 г. с намерением расширить представительство низовых партийных руководителей. Как было показано выше, в новом ЦК стало больше женщин и молодёжи, больше представителей неславянской национальности, прежде всего из Средней Азии и Закавказья. Но Добрик, Первышин и Мишин являются истинными членами элиты, что даёт возможность на их примере проследить некоторые аспекты её развития в период между съездами 1986 и 1990 г. Добрик и Первышин по исполняемым ими функциям и происхождению мало отличались от секретарей региональных комитетов партии и министров первых послевоенных десятилетий, хотя, будучи представителями третьего поколения элиты, они достигли зрелости в более спокойные времена и были образованнее своих предшественников. Вместе с тем важно помнить, что в отличие от других представителей этого поколения Добрик и Первышин не были насильственно отстранены от важных постов. Когда Добрика впервые избрали в ЦК в 1966 г., он являлся одним из немногих представителей третьего поколения в его составе. Даже десятью годами позже, когда Первышин в относительно молодом возрасте (44 года) был избран в ЦК, их поколению принадлежала всего треть мест в составе Центрального Комитета. Но когда Добрик в апреле 1980 г. (вместе с Байбаковым) был выведен из ЦК в ходе массовой отправки на пенсию мёртвых душ, ему уже исполнилось 62 года. Управленческий талант позволил Первышину продержаться на своём высоком посту (хотя и не в составе ЦК) несколько дольше, но и он к тому времени почти достиг пенсионного возраста. Время третьего поколения подошло к концу. Но Мишин как представитель четвёртого поколения вошёл в элиту задолго до развёртывания перестройки. Он всего на год старше современного лидера компартии Геннадия Зюганова, и относится к тем, кто мог бы стать заменой поколению, уходящему с политической арены, но и система, и её элита к тому моменту уже начали радикально меняться. В итоге она не смогла продержаться достаточно долго для того, чтобы четвёртое поколение элиты успело воспользоваться доставшимся ему политическим наследством.

В годы правления Горбачёва произошли драматические изменения роли Центрального Комитета, отражавшие намерения руководства партии демократизировать её деятельность и повысить ответственность во всех аспектах партийной жизни. Некоторые предварительные шаги в этом направлении были сделаны в конце 1985 г. В частности, было решено восстановить в Уставе партии правила принудительного обновления состава выборных органов, принятые во времена Хрущёва. Однако в версии, принятой XXVII съездом в феврале 1986 г., говорилось лишь о «систематическом обновлении» партийных органов, сочетающемся с сохранением «преемственности руководства»[511]. Более обширная программа реформ начала разрабатываться на следующий год, в преддверии партийной конференции, которая должна была пересмотреть всю систему управления Советским государством и, в частности, отменить доминирующую роль одной партии. Раздавались также призывы обязать партийных работников больше времени уделять работе с массами, а всем партийным органам, начиная с Политбюро и до самого низа, — ежегодно представлять отчёты о своей деятельности[512]. Предлагалось проводить съезды партии раз в два года, а между ними — партийные конференции, как это было принято при Ленине, а также провести перерегистрацию и по возможности сократить количество членов партии, численность которой сильно выросла в брежневские застойные годы[513]. Наблюдалась серьёзная озабоченность правильностью расходования партийных финансов с призывами к выборным органам всех уровней представлять надлежащую финансовую отчётность. (Как заявил один из выступавших на партийной конференции 1988 г., «…нам больше известно о доходах и расходах Британской королевской семьи, нежели о финансовых делах нашей собственной партии»[514].) Имелось также общее согласие, что новых членов партии следует подбирать по их личным качествам, а не по социальному происхождению[515].

Наиболее широкую поддержку нашли предложения о том, что все выборы в партийные органы должны происходить на альтернативной основе и что следует ограничить время пребывания на выборных должностях. При существовавшей тогда системе рекомендаций сверху и списков для голосования, включавших единственного кандидата на каждое место, замещение партийных должностей фактически происходило посредством назначения, причём зачастую пожизненного. В частности, членство в Центральном Комитете стало «приложением к должностям высокого ранга», что превращало его в пассивный орган, «готовый исполнять любые указания шефа»[516]. Некоторые утверждали, что необходимо установить максимальный срок непрерывного членства в ЦК и работы в его аппарате, причём их состав должен обновляться не менее, чем на треть при каждых очередных выборах[517]. Партийные должности должны заполняться на основе тайного голосования, причём число кандидатов в избирательных бюллетенях должно превышать число выборных мест. Кроме того необходимо иметь возможность досрочно переизбирать неэффективно работающие партийные комитеты[518]. Были предложения об изменении процедуры выборов генерального секретаря, которого предлагалось избирать посредством общенациональных выборов или на своего рода партийном референдуме, решение которого должно быть окончательным[519]. Предлагалось даже ввести возрастные ограничения, например, установить предельный возраст в 65 лет для членов Политбюро и Секретариата ЦК партии[520]. Считалось также необходимым реформировать собственный бюрократический аппарат партии, который должен стать меньшим по численности и не столь очевидным образом дублировать иерархию государственных органов[521].

Существовали и другие предложения, касающиеся демократических изменений в работе руководящих органов партии, включая её Центральный Комитет. Они обосновывались, в частности, тем, что ЦК должен играть более активную роль в партийных делах. При этом предлагалось, чтобы по крайней мере некоторые члены ЦК работали совместно с Политбюро и Секретариатом над подготовкой пленарных заседаний, а термин «постановление Центрального Комитета» распространялся только на решения, принятые после коллективного обсуждения всем составом ЦК, но не использовался применительно к решениям партийного аппарата[522]. Предлагались также изменения порядка избрания Центрального Комитета с голосованием на открытых заседаниях съездов партии и с указанием хотя бы должностей и мест работы избранных кандидатов[523]. Требовали значительно большего объёма информации о том, как работает ЦК и о чём говорится на его пленарных заседаниях[524]. Из опросов членов партии стало ясно, что многие из приведённых выше предложений пользовались среди них значительной поддержкой. Например, большинство членов Московской партийной организации высказалось в пользу восстановления принудительного обновления высших партийных органов и выборов всех партийных комитетов посредством тайного голосования на конкурентной основе. Мощную поддержку получило также предложение об издании специального бюллетеня с информацией о заседаниях Центрального Комитета[525].

Отношение партии к происходившим дебатам стало очевидным после 27 мая 1988 г., когда в центральной прессе были опубликованы десять тезисов, утверждённых четырьмя днями ранее пленумом Центрального Комитета. Перестройка, согласно первому тезису, уже создала «новую идейно-политическую ситуацию в обществе». Теперь же требуется наличие «постоянно действующего механизма для сопоставления мнений, критики и самокритики внутри партии и в обществе» как средства продвижения «конструктивного политического диалога». Роль партии была особенно чётко обозначена в пятом тезисе, из которого следовала необходимость проведения целой серии изменений в партийной организации, включая свободу дискуссий, коллегиальность и внутрипартийную демократию. Требовался также ряд изменений в структурах самой партии, включая перерегистрацию действующих членов партии и выборы партийных комитетов всех уровней на ограниченный период времени тайным голосованием на конкурентной основе. В этой связи, как подчёркивалось в тезисах, особая ответственность возлагается на Центральный Комитет партии. Его работа должна быть более коллегиальной, с тем чтобы политические решения принимались с участием всех его членов и на основе «широкого обсуждения». Должны быть выработаны способы участия членов ЦК в его работе в промежутках между официальными заседаниями и правила частичного обновления его состава в промежутках между съездами[526].

Большинство вопросов, которых касались тезисы ЦК, были затронуты Горбачёвым в его докладе на партийной конференции, состоявшейся в июне 1988 г., и в принятых на ней резолюциях. «Произошли определённые деформации в самой партии, — заявил Горбачёв делегатам конференции, — демократический централизм выродился в бюрократический централизм. Рядовые члены партии утратили контроль над политикой партии и её руководством, выступающим от их имени. Сами руководители, в свою очередь, возомнили, что они не подвластны критике, что порой приводило к злоупотреблениям доверенными им полномочиями». Горбачёв настаивал на том, что партия обязана перестроить свою деятельность и пересмотреть свою роль политического авангарда общества, которая является её главной обязанностью. Особо он рекомендовал заняться пересмотром членства партии в том духе, который был предложен в тезисах ЦК, и отказаться от «любых квот и бюрократических подходов» при приёме в партию. Должен быть также восстановлен престиж выборных органов и прежде всего Центрального Комитета, который «занимает особое место в партии и обществе». Он сообщил, что Центральный Комитет уже начинает оживать и его пленарные заседания стали отличаться от прежних лет, но следует отыскивать новые пути вовлечения членов ЦК в формирование политики на постоянной основе, включая участие в работе Политбюро. При выборах всех партийных органов должно выдвигаться больше кандидатов, чем мест в них, а выборы всех руководителей должны происходить на ограниченное число сроков тайным голосованием и на конкурентной основе[527].

Большинство этих предложений получили поддержку во время конференции, а по некоторым вопросам её делегаты пошли ещё дальше. Например, согласие было достигнуто относительно обязательной публикации полных отчётов о заседаниях Центрального Комитета, а также по поводу того, что члены ЦК должны регулярно отчитываться перед своими партийными организациями[528]. Рабочий Волжского автозавода Анатолий Мельников пожелал узнать более подробно о «позиции каждого члена ЦК», с тем чтобы партийные выборы отражали мнение большинства[529]. Первый секретарь Волгоградского обкома Владимир Калашников был обеспокоен тем, чтобы обеспечить всем членам ЦК определённую роль в подготовке документов для его пленарных заседаний, и, как подчеркнул Борис Ельцин, для заседаний Политбюро. По его мнению, тезисы ЦК, представленные самой конференции, подготовлены без участия подавляющего большинства членов Центрального Комитета[530]. Конференция в своей заключительной резолюции согласилась с Горбачёвым в том, что «в настоящих условиях необходима глубокая демократизация партийной жизни». Для начала необходимо, чтобы члены партии подбирались по политическим критериям, а не по централизованно устанавливаемым квотам, решения должны приниматься коллективно, а партийные собрания быть более открытыми и конструктивными. Сам Центральный Комитет должен быть допущен к исполнению более активной роли в работе по руководству партией, регулярно заслушивать отчёты Политбюро и образовывать собственные комиссии по внешней и внутренней политике. И прежде всего все выборные партийные должности, вплоть до членства в ЦК, должны заполняться на конкурентной основе посредством тайного голосования и максимум на два пятилетних срока[531].

Перечисленные реформы так же, как и аналогичные перемены в управлении государством, начали внедряться в последующие за конференцией месяцы. Но выборы в партийные органы на конкурентной основе практиковались ещё раньше, в феврале 1987 г., когда первый секретарь Кемеровского обкома партии был выбран тайным голосованием из двух кандидатов[532]. Дальнейшие изменения последовали в сентябре 1988 г., когда Центральный Комитет учредил шесть новых комиссий, занимавшихся внутрипартийными делами, идеологией, социально-экономической политикой, сельским хозяйством, международными делами и реформами законодательства. Состав этих комиссий окончательно утвердили в ноябре. Каждую возглавил один из членов высшего руководства партии, а все они в совокупности были нацелены на вовлечение членов ЦК «на регулярной основе в активную работу по основным направлениям внутренней и внешней политики партии»[533]. Была упрощена структура аппарата ЦК и сокращена его численность[534], с 1989 г. начал выходить новый журнал «Известия ЦК КПСС». В первом номере обсуждались финансовые дела партии, причём сообщалось, что затраты на содержание центрального аппарата не превышали 3% общих расходов, были также напечатаны полные отчёты о ряде заседаний самого ЦК и авторизованная версия секретного доклада Хрущёва, сообщалась реальная дата рождения Сталина и публиковался ряд фотографий, в том числе несколько фотографий Ленина, сделанных во время его смертельной болезни[535].

Дело продвинулось во время трёхдневного пленума ЦК в феврале 1990 г., который утвердил предложение Горбачёва об отказе партии от установленной конституцией лидирующей роли (на практике предлагалось изменить статью Конституции СССР). Горбачёв тогда всё ещё считал, что КПСС должна «играть консолидирующую роль в Советской политической жизни, несомненно оставаясь «политическим лидером» всего общества. Но подобное положение однако должно завоёвываться в конкурентной борьбе за народную поддержку, а не гарантироваться Конституцией. Сама партия требовала дальнейшего реформирования, нацеленного на передачу большего объёма прав рядовым членам и местным партийным организациям. Партия нуждалась в более компактном Центральном Комитете, который мог заседать почти непрерывно и был бы освобождён от людей, занимавших в нём кресла «по должности», то есть следовало отказаться от системы должностных вакансий, на основе которой ЦК формировался прежде[536]. Предложения, согласованные на пленуме, включали идею допущения различных платформ внутри партии, как то было в первые годы гражданской войны, и новую, менее централизованную структуру руководящих партийных органов при наличии обновлённого Политбюро или, возможно, Президиума Центрального Комитета, отвечавшего за решение «политических и организационных вопросов» в промежутках между пленарными заседаниями ЦК. Кроме того, предлагалось разрешить некоторым членам ЦК работать на постоянной основе в партийном аппарате и комиссиях ЦК с оплатой их труда из партийных фондов[537].

Эти предложения, в свою очередь, были объединены в совершенно новом Уставе партии, принятом XXVIII съездом летом 1990 г. и в Программном заявлении, определившем стратегию партии до принятия её новой Программы. Если не организованные фракции, то платформы были недвусмысленно одобрены, укрепились права меньшинств, все партийные функционеры теперь должны были избираться прямым тайным голосованием на конкурентной основе. Специально были одобрены горизонтальные связи между членами ЦК и делегировавшими их партийными организациями, которые прежде считались противоречащими принципам демократического централизма. Сам же демократический централизм, как устаревшая форма, был решительно отброшен[538]. В конце концов не получили одобрения съезда идея создания Президиума Центрального Комитета и предложение о введении постов председателя и вице-председателя партии, но ряд других предложений утвердили, включая идею проведения референдумов среди членов партии по «неотложным вопросам политической и партийной жизни» и отмену статусов кандидата в члены ЦК и членов ЦК без права решающего голоса. Всё это, по мнению Горбачёва, должно было способствовать созданию современной КПСС, толерантной и самоуправляемой партии, сочетающей принципы парламентаризма с традиционной авангардной ролью[539].

Новый устав содержал подробные указания относительно постоянных комиссий, которые должны были избираться на пленарных заседаниях ЦК и состоять из его членов и небольшого числа советников. Эта система начала интенсивно внедряться после завершения съезда на октябрьском 1990 г. пленуме ЦК. Как пояснял сотрудник секретариата ЦК Олег Шенин, предполагалось иметь в будущем 11 таких комиссий: идеологическую, социально-политическую (новое направление работы ЦК, связанное с изучением политической ситуации и взаимодействием с другими партиями и общественными движениями), сельскохозяйственную, по национальным вопросам, интернациональную, по проблемам семьи и женщин, по первичным партийным организациям (последние четыре были новыми). Во исполнение решений июльского съезда партии были образованы ещё три комиссии: по науке, образованию и культуре, по делам молодёжи и по военным вопросам. Каждая комиссия позднее должна была подобрать советников, назначаемых ею самой, а также иметь собственный штат технических работников. Например, комиссия по делам семьи и женщин имела 11 штатных помощников[540].

Принесли ли все эти, тщательно продуманные меры, направленные на усиление влияния рядовых членов партии и действующего от их имени Центрального Комитета, реальные практические изменения? Совершенно очевидно, что ЦК стал более активным и действенным органом почти всё время, прошедшее с утверждения Устава партии (табл. 6.5). Он стал собираться чаще и проводить более продолжительные заседания, чем за весь период с 1950-х гг., на пленумах ЦК принималось столько резолюций, сколько их не принималось с 1920-х гг., больше чем когда-либо прежде появилось постановлений, принимаемых от имени Центрального Комитета. Сам ЦК в конце 1980-х гг. стал более многочисленным, расширилось по примеру хрущёвских времён число людей, приглашённых для участия в его пленарных заседаниях, включая первых секретарей республиканских и региональных комитетов партии, депутатов — коммунистов советского парламента, учёных, руководителей предприятий, журналистов и групп рабочих. Например, на мартовский 1989 г. пленум ЦК по проблемам сельского хозяйства были приглашены помимо секретарей партийных комитетов председатели колхозов и фермеры[541]. Февральский 1990 г. пленум ЦК, на котором обсуждался вопрос об отмене партийной политической монополии, собрал почти 800 участников[542]. Всего за период с марта 1986 г. по июль 1990 г. в пленумах ЦК приняли участие более 3500 человек, из которых 529 смогли выступить на заседаниях[543].

Противоречия, возникшие в конце 1980-х гг., продолжили расширяться и углубляться в начале 1990-х, причём их источники находились внутри самой партии, переживавшей в те годы кризис[551]. Одним из его признаков стало внезапное сокращение членства в партии после нескольких десятилетий его устойчивого роста. Несколько коммунистов добровольно вышли из её состава в 1988 г., и подобное событие произошло впервые со времён гражданской войны. Хотя в тот год численность партии ещё продолжала медленно расти, но уже в 1989 г. наблюдалось её сокращение примерно на 1%. Настоящая катастрофа разразилась в период с начала 1990 по лето 1991 г., когда из партии вышла примерно четверть её членов[552]. Одновременно из неё выходили люди, избранные депутатами Союзного и Российского парламентов. Поначалу таких насчитывалось более 300 человек[553]. Тогда же произошёл первый зафиксированный случай выхода из партии члена ЦК. Драматург Александр Гельман заявил на пленуме ЦК в январе 1991 г. о том, что он «утратил взаимопонимание с партией» и поэтому покидает её ряды[554]. В апреле 1991 г. экономист Станислав Шаталин «посчитал себя обязанным выйти из состава Центрального Комитета», поскольку прекратил своё членство в партии в связи с тем, что, как выяснилось в январе, «…его взгляды несовместимы с членством в Коммунистической партии Советского Союза и тем более в её Центральном Комитете»[555]. Позднее из ЦК вышел Иван Силаев, назначенный премьер-министром России, а Эдуард Шеварднадзе вышел не только из ЦК, но и из партии. Ещё один беспрецедентный в послевоенной истории случай произошёл с Анатолием Березиным, назначенным премьер-министром правительства Мордовии после того, как он был исключён из партии[556]. Дополнительным симптомом углубляющегося кризиса стало резкое падение доходов партии. В октябре 1990 г. более миллиона её членов имели задолженность по уплате членских взносов, и в партии был введён режим суровой экономии. К лету 1991 г. расходы партии почти вдвое превысили поступления в её бюджет, и руководство призвало к экономии и привлечению иных резервов[557]. Имели место бунты против местных партийных руководителей и открытые разногласия между членами партии. В соответствии с решениями XXVIII съезда в партии возникли различные группировки, и к лету председатель Контрольной комиссии насчитал по крайней мере десять организованных течений в рядах партии, когда-то демонстрировавшей «монолитное единство»[558]. Три республиканские компартии (Грузии, Литвы и Молдавии) полностью отделились, а компартии двух других прибалтийских республик раскололись на про– и антимосковские отделения. Возникла любопытная ситуация, когда первые секретари лояльной и независимой Эстонских компартий одновременно входили в Политбюро ЦК КПСС[559]. Все меньше людей обращались друг к другу со словом «товарищ», все меньше поступало в ЦК писем, в которых люди писали о своих проблемах. Даже в центральном партийном аппарате появились свои отступники, причём некоторые из них покидали ЦК, унося с собой в портфелях ножи и чайные ложки из столовой, и всё сложнее становилось заполнять открывавшиеся в аппарате вакансии[560].

Почему члены партии стали выходить из неё, почему их боевой дух оказался столь низким, наконец, почему ей оказалось так сложно выжить? Всё это стало, по крайней мере частично, следствием неспособности партии демократизироваться. Безусловно, на XXVIII съезде была предпринята попытка расширения прав её рядовых членов за счёт допущения платформ внутри партии и защиты прав меньшинства (см. выше. с. 310), но лишь немногие члены партии были удовлетворены принятыми на съезде решениями. При этом 70% из них полагали, что в работе партийных организаций мало что изменилось, а 80% больше не верили в способность партии возглавить выход страны из кризиса[561]. Особенно разочаровал большинство членов партии новый устав, утверждённый съездом. Проведённый в конце 1990 г. опрос показал, что только 18% членов партии считали, что съезд внёс положительный вклад в общее состояние дел внутри партии, а ещё меньшее их число полагало, что съезд усилил влияние партии среди трудящихся[562]. Лишь немногие верили, что произошло реальное перераспределение влияния в партии в их пользу в соответствии с провозглашёнными намерениями вернуть власть в партии в руки её рядовых членов, а заметное большинство считало, что их мнения по вопросам, стоящим на повестке дня, просто игнорируются[563]. Иные члены партии, судя по их письмам в партийную прессу, жаловались на бесправность низовых партийных организаций, не оказывающих никакого влияния на деятельность вышестоящих партийных органов, включая ЦК, а также утверждали, что влияние рядовых членов партии на её дела «приближается к нулю»[564]. В партийном уставе появился термин «дискуссия», напомнил ЦК один из делегатов съезда от Казахстана, но он никогда не был применён на практике, и для членов партии в целом её демократизация, как признал её последний съезд, проходивший летом 1990 г., являлась высшим приоритетом[565].

Согласно результатам дискуссии по обновлению партии, проходившей в самой крупной из секций, на которые разделился XVIII съезд для более детального обсуждения вопросов, вынесенных на его повестку, насчитывавшей более 1200 делегатов, имелось несколько способов достижения этой цели[566]. Главная идея этой дискуссии заключалась в необходимости восстановления власти партийных масс и в преодолении расширяющегося разрыва между большинством членов партии и её руководителями, выступающими от их имени. Для начала, заявил первый секретарь Хакасского обкома партии, низовым партийным организациям должно быть доверено самостоятельное решение вопросов, связанных с приёмом в члены партии[567], они должны иметь право распоряжаться своими бюджетами, оставляя себе не менее половины всех поступлений от сбора членских взносов[568]. Они должны самостоятельно принимать все решения, если только не передали кому-либо соответствующие полномочия[569]. Они должны избирать своих делегатов на съезды партии напрямую[570], иметь право представлять съезду свои собственные проекты резолюций, объявлять при наличии достаточной поддержки со стороны других организаций партийные референдумы и отказываться проводить в жизнь партийные директивы, если против них выступает не менее двух третей членов организации[571], что представляло собой явное отступление от принципа демократического централизма. «Партийные организации и есть партия, а не просто её фундамент, — настаивал начальник отдела одного из Московских НИИ, — когда, наконец, будет создан демократический механизм, посредством которого будет налажено надлежащее руководство партией, и покончено с заменяющей его сейчас пирамидой власти?»[572]

Многие делегаты XVIII съезда выдвигали собственные предложения относительно роли Центрального Комитета. По их мысли, ЦК должен быть постоянно действующим органом, численностью до 200 человек, во многом напоминающий своими функциями новый Верховный Совет[573]. Он должен избираться общенациональным голосованием всеми членами партии на конкурентной основе[574]. Принимаемые ЦК решения должны предварительно обсуждаться в партийных организациях и приниматься только в том случае, если за них проголосует большинство членов этих организаций. Члены ЦК должны ежегодно отчитываться перед своими партийными организациями[575]. Ещё одно предложение заключалось в том, что половину ЦК должны составлять учёные разных специальностей — политологи, экономисты, юристы и другие. Это должно было превратить ЦК из сборища чиновников высшего ранга в реальный «интеллектуальный центр партии»[576]. Секретарь Киевского горкома партии предложил, чтобы у каждого члена ЦК был платный помощник-консультант, с одновременным сокращением штатов на низовом уровне, но с повышением уровня профессионализма в центре, где должны быть постоянно действующие комиссии. Всё это позволит вовсе обойтись без Политбюро[577]. Вносились также предложения о создании некоторого «Совета равных» взамен этого высшего органа партии, о ликвидации поста генерального секретаря и «восстановлении истинно коллегиального руководства», которое, как считалось, существовало при Ленине. Сами съезды партии должны созываться намного чаще, обеспечивая «возможно более полное обсуждение» целого ряда проблем публичной политики и внутрипартийных дел[578].

Аналогичные вопросы поднимались в письмах рядовых членов партии, поступавших в течение года или более после съезда в центральный партийный аппарат. В них высказывались реальные претензии в отношении того, что лидеры партии полностью избавлены от демократического контроля со стороны партийных масс или со стороны выборных органов таких, как Центральный Комитет. Почему, например, не предпринимается никаких действий против предыдущих партийных руководителей, проводимая которыми политика столь явно провалилась, или допустивших злоупотребления своим служебным положением? Почему партийные лидеры столь редко дают интервью в СМИ и почему они редко выступают перед рядовыми членами партии? Почему они не желают информировать членов партии о политических мерах, направленных на преодоление экономического кризиса, а также — почему деятельность генерального секретаря Центрального Комитета в целом приносит столь малые результаты[579]? Почему помимо всего прочего партийные органы, включая Центральный Комитет, размещены в роскошно обставленных и оборудованных зданиях, обладают целым парком автомобилей высокого класса, и почему доходы партийных чиновников втрое превышают средний доход членов партии, которых они представляют[580]? Почему руководители партии и государства, «забывая о чести, совести и элементарных нормах приличия», строят себе на общественные средства дачи-дворцы, в то время как полмиллиона семей стоят в очереди за жильём? «Вам не видны нужды народа из окон Ваших автомобилей, — заявил секретарь парткома полка из Белоруссии, — особенно зимой при включённом отоплении»[581].

Подобные вопросы широко отражались в печатных изданиях и возникали при опросах общественного мнения, проводившихся среди членов партии. Центральная контрольная комиссия заявляла весной 1991 г. об «информационном голоде в партии». Сотрудники Центрального Комитета сами признавали отсутствие «взаимодействия и обмена информацией на всех уровнях партийной структуры»[582]. Со своей стороны члены партии ощущали отстранённость от процесса принятия партийных решений и жаловались на то, что принятые XXVIII съездом лозунги, призывавшие к развитию партийной демократии, не были подкреплены на практике созданием действующего механизма, с помощью которого рядовые члены партии могли бы выражать свои взгляды. Им было оставлено единственное право — платить членские взносы. По их мнению, главным являлось противоречие между «авторитарным бюрократическим аппаратом и демократическими устремлениями рядовых членов партии, порождёнными теми изменениями, которые имели место в стране, начиная с апреля 1985 г.»[583] В резолюциях низовых партийных организаций и письмах членов партии содержались разные предложениях о способах преодоления разрыва между руководством и партийными массами, включая прямые выборы партийных секретарей и расширение представительства рядовых членов партии в выборных партийных органах всех уровней вплоть до Центрального Комитета[584]. Вероятно, предполагали члены Центрального Комитета, необходимо иметь специальный партийный телевизионный канал, который бы информировал народ о деятельности руководящих партийных органов, с тем чтобы люди не спрашивали, «…чем вы там занимаетесь в своих комиссиях?» Были также призывы изгнать из рядов партии коррупционеров и дискредитировавших себя лиц, а также о более открытом и справедливом распределении финансовых ресурсов партии (как сообщалось, главная причина, по которой члены партии обязаны платить взносы, состояла в том, что эти средства расходовались на содержание освобождённых работников партийного аппарата)[585].

Наибольшую поддержку находили такие предложения, как введение прямых выборов партийных руководителей всех уровней рядовыми членами партии, предоставление больших прав низовым партийным организациям и подчинённость высших уровней партийного руководства всем членам партии[586]. «Дела ныне обстоят таким образом, — подчёркивал секретарь Курского обкома партии, — низовые партийные организации, являющиеся, как принято считать, основой партии, лишены каких-либо властных полномочий и практически не в состоянии влиять на деятельность высших партийных органов, включая Центральный Комитет»[587]. Партийные комитеты со своей стороны «…слишком далеко оторвались от избравших их партийных организаций»[588]. Одно из популярных предложений, поддерживавшееся двумя третями членов партии, заключалось в проведении периодических референдумов в партии, организуемых Центральным Комитетом по собственной инициативе или по требованию нескольких партийных организаций. Другое предложение состояло в обсуждении решений центральных органов партии низовыми партийными организациями, которые должны их ратифицировать перед введением в действие[589]. Поскольку наиболее серьёзную озабоченность вызывала работа Центрального Комитета, то предлагалось, чтобы определённая часть его членов была освобождена от всех иных обязанностей и имела возможность больше времени уделять общению с рядовыми членами партии. Предлагалось также ограничить возраст членов ЦК 60 или 65 годами[590]. Выступая на пленуме ЦК в феврале 1990 г., известный офтальмолог Святослав Фёдоров заявил, что при среднем возрасте членов Центрального Комитета, равном 69 годам, «…просто по биологическим и психологическим причинам нет никакой надежды на то, что он способен осуществить программу фундаментальных реформ, и единственной альтернативой является его решительное омоложение»[591].

Самих членов Центрального Комитета беспокоило отсутствие у них реального влияния. Если в предыдущие времена Центральный Комитет, как было всем известно, принимал весьма ограниченное участие в выработке партийных решений, то при новом руководстве, приверженном идее демократизации, членам ЦК оказалось сложным исполнять новые для себя роли, которые, очевидно, им были доверены. Первый секретарь ЦК компартии Латвии Ян Вагрис жаловался на продолжающуюся практику подготовки важнейших партийных документов исключительно в «московских кабинетах». Он заявил в своём выступлении на февральском 1990 г. пленуме, что смог впервые увидеть проект программного документа «Вперёд, к гуманному, демократическому социализму» только во время регистрации участников пленума. Секретарь Московского горкома партии Юрий Прокофьев подчеркнул, что этот документ никогда не обсуждался в комиссиях, которые создавались для предварительного обсуждения разработок ЦК[592]. Кемеровский первый секретарь обкома Александр Мельников несколькими месяцами ранее также жаловался пленуму ЦК на то, что Политбюро «…всё ещё продолжает издавать от имени ЦК решения, принятые без активного участия его членов, как это было с заменой главного редактора «Правды» или с выделением пенсионерам 500 млн рублей из партийных средств»[593]. Как добавил первый секретарь Свердловского обкома, решение об учреждении Бюро ЦК по РСФСР в 1989 г. было принято без учёта мнений партийных организаций республики, а большинство членов ЦК только из ежедневных газет узнало о том, что Борис Пуго освобождён от обязанностей Председателя Комиссии партийного контроля и назначен Министром внутренних дел[594]. «Только партийные чиновники утрачивают свои лидирующие роли, а рядовые члены партии никогда не обладали подобным влиянием», — утверждали рядовые делегаты на февральском пленуме ЦК 1990 г.[595]

Членам ЦК было трудно добиться того, чтобы их услышали во время пленарных заседаний, на которых выступали либо ораторы из числа штатных работников, либо те, кого внесли в список выступающих заблаговременно[596]. «Бывает сложно посоветоваться с товарищами, — сетовал инженер-железнодорожник из Москвы Юрий Лавренов, выступая на январском 1991 г. пленуме ЦК, — мы получаем все документы только по прибытии на пленум, когда трудно переварить их содержание, и в результате многие резолюции утверждаются нами практически вслепую. Нет помещений, в которых члены ЦК могли бы собраться, и у нас нет иного способа связи с партийным руководством помимо городского или областного комитета. Работа всё ещё ведётся по старинке: мы собираемся, поднимаем руки и расходимся по домам», — жаловался Лавренов[597]. Более того, пленумы оказывались крайне неэффективными. Зачастую они не были подготовлены должным образом, а их результаты были очень малы. Порой они не давали вовсе никаких результатов, жаловались члены ЦК, как, например, пленум по образовательной политике в феврале 1988 г. или пленум в июле 1987 г., посвящённый экономической реформе[598]. Мартовский 1989 г. пленум по сельскому хозяйству так же, по мнению первого секретаря Свердловского обкома Владимира Кадочникова, «…не оправдал возлагавшихся на него надежд». После него объёмы строительства объектов благоустройства на селе не только не увеличились, но даже упали. С членами ЦК даже не попытались посоветоваться перед выборами 1989 г., проводившимися по новому избирательному законодательству, также принятому без надлежащего обсуждения[599].

Вместе с тем оставалась некоторая неопределённость в отношении прав, которыми, как полагали члены ЦК, они обладают. Например, поскольку их права не были достаточно чётко прописаны в уставе, было не ясно, могут ли они призывать к ответу партийных чиновников на местах[600]. «В лучшем случае, — говорил один из членов ЦК на партийном собрании, — если они тебя уважают, то могут как-то учесть твоё мнение, но не более того»[601]. Историк Рой Медведев, избранный в ЦК в 1990 г., обнаружил, что его в течение двух месяцев просто игнорируют. Когда он пришёл в здание аппарата ЦК, чтобы узнать, что происходит, ему предложили переписать перечень возложенных на него обязанностей. «Аппарат имел обыкновение командовать членами ЦК, не имевшими собственных кабинетов во властных структурах», — заметил он[602]. Работница химического предприятия из Башкирии Галина Абельгузина жаловалась, что у неё не осталось практически никаких воспоминаний после восьмимесячного пребывания в составе ЦК. Она почти не получала информации о деятельности Политбюро или Секретариата ЦК, а комиссии ЦК, в которые она входила, собирались наспех перед самым открытием пленумов, не имея достаточно времени для полноценных дискуссий[603]. Как сообщали другие члены ЦК, выступающих на пленумах в любом случае подбирали заранее, чтобы быть уверенными в том, что они поддержат уже сформировавшуюся позицию руководства[604]. Анатолий Бузгалин, избранный в состав ЦК в 1990 г., обнаружил, что не имеет возможности выражать свои взгляды в партийной газете, и не может добиться помощи в получении кабинета в здании ЦК или в копировании нужных ему документов. По его словам, «в Центральном Комитете не было бумаги». Более того, ему не удалось добиться права проходить в здание ЦК через главный вход[605].

Члены Центрального Комитета были согласны с необходимостью большей демократизации его деятельности. Для начала следовало увеличить продолжительность его заседаний, повестку дня которых должны готовить избранные самим ЦК комиссии, а учитывая ограниченность времени, выделяемого на проведение пленумов, члены Политбюро и Секретариата должны выступать пореже[606]. Безусловно, как считал первый секретарь Волгоградского обкома Владимир Колесников, создание комиссий стало шагом вперёд, но члены ЦК, как он полагал, зачастую оказывались не в курсе идей, которые рассматриваются комиссиями. «Возьмём, к примеру, публично озвученное предложение о восстановлении автономной республики советских немцев на территории Волгоградской области, — продолжал он. — Никто не озаботился тем, чтобы хотя бы посоветоваться с нами, а вместе с тем работники центрального аппарата рассуждали так, будто решение по этому вопросу уже принято»[607]. Документы Центрального Комитета должны были бы доходить до членов ЦК своевременно, но зачастую они их получали с задержкой на два-три месяца после принятия и даже после того, как эти документы опубликовали в газетах. Члены ЦК должны были получать больше поддержки на местах, где им приходилось полагаться на добрую волю местных партийных комитетов, когда им требовался транспорт или иные ресурсы, вплоть до писчей бумаги[608]. Существовала также очевидная потребность в лучшем налаживании информационных потоков, оживлении практики рассылки писем Центрального Комитета в местные партийные организации и систематического информирования самих членов ЦК. Трудности в обмене информацией испытывали даже члены высшего руководства партии. Например, Егор Лигачёв весной 1990 г. не сумел распространить среди членов ЦК два заявления с изложением своих взглядов[609].

От членов Центрального Комитета мало зависели как их собственное членство в этом органе, так и состав высшего руководства партии, которое они номинально избирали. Напротив, зачастую они последними узнавали обо всех переменах. Например, в апреле 1989 г. их никто своевременно не предупредил о намеченном выводе из состава ЦК почти сотни его членов, которые были избраны съездом партии всего три года назад[610]. И в сентябре 1989 г. кандидаты на избрание в Секретариат ЦК узнали о своём выдвижении только накануне пленарного заседания, на котором предстояло утвердить их назначение[611]. Среди членов ЦК началось недовольство, когда были названы фамилии кандидатов, поскольку не все из них были достаточно хорошо известны, а один из кандидатов, первый секретарь Татарского рескома Гумер Усманов поднялся, чтобы объяснить, что произошло недоразумение, поскольку его никто и никогда не спрашивал, желает ли он занять пост в Секретариате ЦК (вскоре его отправили в отставку)[612]. В декабре 1989 г. первый секретарь Куйбышевского обкома партии жаловался на то, что «…на пленуме мы слышали немало слов о предстоящих изменениях в руководстве партии, но не было сделано попытки предложить нам кандидатуры на выбор». «Почему, — возмущался он, — Центральный Комитет, требуя «демократизации» от остальных, сам подаёт столь дурной пример?»[613] Другой случай, произошедший годом позже, описывает первый секретарь Ленинградского обкома Борис Гидаспов: «Как-то Горбачёв в беседе на ходу в коридоре спросил меня, что я думаю о профессоре Владимире Калашникове как о возможном кандидате в Секретариат ЦК. Я ответил, что Калашников — один из честнейших и образованнейших людей, но… «Отлично, отлично», — прервал меня Горбачёв, и Калашников был довольно скоро назначен»[614]. Последний в истории пленум Центрального Комитета состоялся в июле 1991 г. Несмотря на все официальные заявления о намерениях расширить полномочия членов ЦК, ни на одном этапе его существования в годы перестройки им не было позволено выразить голосованием свои предпочтения на выборах руководства.

Безусловно, Центральный Комитет в последние годы коммунистического правления стал более активным и полномочным органом. Расширились права его членов, особенно благодаря развивавшейся системе комиссий, им было предоставлено по крайней мере формально право назначать главного редактора «Правды»[615]. Но у Центрального Комитета не было никаких средств контроля политической повестки дня. Например, ни разу за годы правления Горбачёва ЦК не рассматривал вопросы внешней политики в свете противоречивых изменений в международном окружении СССР[616]. Также Центральный Комитет оказался не в состоянии взять под контроль деятельность номинально избираемого им руководства партии. На съезде 1990 г. он утратил даже номинальный контроль над определением состава руководства, когда Устав партии был изменён таким образом, что выборы генерального секретаря и его заместителя (вновь введённый пост) стали прерогативой съезда, а не ЦК. Напротив, формирование нового Политбюро было почти полностью выведено из компетенции съезда, поскольку оно стало создаваться по должностному принципу из глав республиканских компартий, и только посты генерального секретаря и его заместителя замещались на основе прямых выборов[617]. Эти изменения не являлись следствием усиления влияния рядовых членов партии на её политику; как вспоминает один из бывших партийных работников, оно, очевидно, оставалось незначительным. Почти в столь же бесправном положении находились члены руководящих партийных органов от райкомов до Центрального Комитета, игравшие роль своего рода демократического прикрытия для неограниченной власти постоянных работников центрального партийного аппарата[618].

Между тем Центральный Комитет утрачивал своё единство, отражая непрерывно углублявшиеся противоречия в быстро менявшемся обществе, и его заседания приобретали все более конфронтационный характер. «Ожесточённые сцены вспыхивали регулярно», — вспоминал Валерий Болдин, возглавлявший штат личных помощников Горбачёва, и по мере того как позиции генерального секретаря в Центральном Комитете становились все более атакуемыми, он все чаще стал предпочитать действовать в обход него и партийных структур в целом. «Его в равной степени перестали устраивать как состав Центрального Комитета, так и настроения в самой партии», — вспоминал Болдин. В ЦК возникла «атмосфера взаимного непонимания и недовольства», все меньшее число членов Центрального Комитета посещали генерального секретаря во время пленумов, никто не аплодировал при его появлении, «многие продолжали разговаривать друг с другом или озираться по сторонам, не обращая на него внимания»[619]. Сам Горбачёв как-то сказал своему помощнику Анатолию Черняеву, что 70% членов Центрального Комитета и постоянных сотрудников его аппарата «…настроены против него и его ненавидят»[620]. В этих условиях он «стал с опаской относиться к пленумам Центрального Комитета» и прислушивался в основном к мнениям тех членов руководства, которые, подобно Александру Яковлеву, были не только преданы ему лично, но также являлись приверженцами демократизации общества в обход КПСС[621]. В 1990 г. в своей записке, поданной Горбачёву после заседания Политбюро, Яковлев называет Центральный Комитет «…главным препятствием для перестройки и всей проводимой нами политики» и предполагает, что «…нет никакой необходимости собирать его столь часто»[622]. Создание в 1990 г. системы президентского правления было нацелено на изолирование партии в том духе, [в котором предлагали советники Горбачёва], но в то время ещё отсутствовали властные структуры, на которые мог бы опереться президент и которые заменили бы собой партийную иерархию, занимавшую доминирующие позиции в советской системе практически с самого начала её существования.

Центральный Комитет определённо представлял собой площадку, на которой противники реформ имели возможность нападать на реформаторов, именуя тех «саботажниками», «социальными наркоманами», «носителями идеологического СПИДа» или даже «контрреволюционерами»[623]. Но члены ЦК в целом не всегда являлись противниками постепенных реформ в рамках социалистической системы. Так было в течение четырёх лет с момента избрания Горбачёва, вплоть до апреля 1989 г., когда на пленарном заседании ЦК впервые прозвучала открытая критика в его адрес[624]. И когда Центральному Комитету было предложено голосовать за тех кандидатов, которых партия намеревалась включить в список депутатов на выделенные ей 100 мандатов на предстоявшем весной того года съезде народных депутатов, оказалось, что реформаторы пользовались в нём большей популярностью, нежели консерваторы. Из сотни кандидатов 52 человека были избраны единогласно, против самого Горбачёва подали 12 голосов, а против его ближайшего сподвижника Александра Яковлева — 59. Но больше всего голосов (78) было подано против Егора Лигачёва, которого считали «ведущим идеологическим ортодоксом в партии». Когда Лигачёва на съезде партии в 1990 г. выдвинули на пост руководителя фракции коммунистов в Верховном Совете, он потерпел столь убедительное поражение при голосовании (его поддержали только 776 из 4683 делегатов), что был вынужден объявить о своём уходе из активной политической жизни[625]. В апреле 1991 г. пошатнулись позиции Горбачёва в Центральном Комитете, и более 70 его членов, выражая «категорическое несогласие с нападками на генерального секретаря», начали сбор подписей под коллективным заявлением в его поддержку[626], а когда ЦК приступил к рассмотрению вопроса об отставке Горбачёва, за неё проголосовали всего 13 членов ЦК и ещё 14 человек воздержались[627]. Вместе с тем Горбачёв наряду с непримиримыми противниками имел и безусловных сторонников среди постоянно менявшегося состава ЦК. Один из них, журналист [и писатель] Александр Чаковский, вызвал «оживление в зале», когда, выступая на пленуме ЦК, собравшемся в декабре 1989 г., заявил: «…если бы он [генеральный секретарь] был человеком противоположного пола, то я бы просто сказал: «Я люблю вас!»»[628].

Невзирая на происходивший медленный распад, Центральный Комитет почти до самого конца сохранял моральный авторитет внутри партии, оставаясь сообществом влиятельных людей, среди которых ещё можно было надеяться отыскать носителей здравого смысла. Как утверждал Сталин в 1931 г., в Центральном Комитете сосредоточена «мудрость партии», в нём собраны «наши лучшие промышленники, наши лучшие кооператоры, наши лучшие снабженцы, наши лучшие военные, наши лучшие пропагандисты, наши лучшие агитаторы, лучшие знатоки совхозов, наши лучшие знатоки колхозов, наши лучшие знатоки индивидуального крестьянского хозяйства, наши лучшие знатоки наций Советского Союза и национальной политики»[629]. Центральный Комитет и Контрольный Комитет нашей партии, говорил он в отчётном докладе XV съезду партии в 1927 г., вместе взятые, представляют собой «…руководящий в 200–250 товарищей центр, регулярно собирающийся и решающий важнейшие вопросы нашего строительства», ядро, которое по иному можно было бы назвать «генеральным штабом партии»[630]. Для самого Горбачёва Центральный Комитет ещё в конце 1980-х гг. оставался «мозгом партии», а его советник Георгий Шахназаров называл ЦК «мозгом и мотором всей системы управления государством». Некоторое время спустя пресс-секретарь Ельцина считал ЦК «…органом, состоявшим из наиболее либерально мыслящих людей, набранных из рядов Советской интеллектуальной элиты»[631]. Чаковский на пленуме ЦК в декабре 1989 г. признался в том, что для него выступление перед членами ЦК «выдающееся событие». «Если бы в 1930 г., когда я вступал в комсомол, или в 1939 г., когда я стал кандидатом в члены партии, кто-нибудь сказал, что я выйду на трибуну Центрального Комитета партии с речью, я бы сказал: «Ты что, смеёшься надо мной, что ли?» Для меня понятие ЦК было и есть святым понятием»[632].

Неспособность ЦК воспользоваться подобным потенциалом для возрождения стала в конце концов приговором ленинскому учению, которое всегда опиралось на идею партии, возглавляемой профессиональными революционерами, руководящими многочисленной массой рядовых членов[633]. Это стало приговором партии, которая по тем или иным причинам не сумела демократизировать собственную организацию, в то время как менялось само общество в результате политики, инициированной ею самой, а точнее — приговор так называемой внутренней партии, «относительно тонкого, но невероятно влиятельного слоя» руководящих чиновников, не желающих делиться своей монополией на политическую инициативу, которую они обрели в результате реализации принципа «демократического централизма»[634]. Эго стало также менее очевидным приговором марксизму, поскольку партия не испытывала серьёзного давления, которое заставило бы её отказаться, по крайней мере, от политики относительно низких цен на основные потребительские товары, полной гарантированной занятости населения и политической стабильности[635]. Но окончательный приговор был вынесен элите, которая извлекала все возможные преимущества из своего доступа к рычагам власти, особенно в брежневские годы. Это стало также приговором политической традиции, которая, зародившись ещё до 1917 г., не сумела создать должного числа институтов, способных обеспечить более широкое распределение политической власти как внутри самой партии, так и в обществе в целом, включая независимую судебную систему, свободную прессу, имеющую возможность критиковать действия руководства, и организации типа профсоюзов, способные защищать интересы рядовых граждан. Эта традиция создавала привилегированное положение одной единственной идеологии, будь то православие или марксизм-ленинизм, объявляла любую оппозицию предателями или даже врагами. Согласно этой традиции любой сильный лидер — царь, генеральный секретарь или президент, всегда обладал большей властью, нежели выборные органы, которые обязаны были ему подчиняться, или суд, который должен был объявлять законными любые его действия. Понятно, что эта была не та политическая обстановка, в которой возможно создание демократизированной партии во главе с Центральным Комитетом, выражавшим интересы рядовых её членов.

Считалось, что в Центральном Комитете и среди делегатов избравшего его съезда были собраны «лучшие из лучших» представители партийных рядов. Как заявил Ворошилов в своём выступлении на XXIV съезде партии в 1925 г., Центральный Комитет в целом «…есть тот ленинский коллектив, который после съезда получает в свои руки всю полноту власти и руководит всей жизнью партии, неся за это руководство всю полноту ответственности». В более поздних формулировках ЦК определяли как «…грамотный коллектив руководителей, преданных делу партии, тесно спаянных с партией и беспартийными массами, вооружённых знанием жизни и нужд общества»[638]. На самом деле, состав ЦК формировался в результате трёх, очень между собой различавшихся подходов к подбору его членов. Поначалу он должен был включать высших партийных руководителей преимущественно мужского пола, русских по национальности и по крайней мере в поздние сталинские годы — среднего и более старшего возраста. Одновременно в него должны были входить главные исполнители проводимой партией политики, то есть те, кто возглавлял важнейшие государственные органы и общественные организации и, с установлением системы должностных вакансий, все более непреложно обретал право на избрание в его состав. Это влекло за собой следующее: сдвиг в пользу тех в составе ЦК, кто работал в больших городах и заседал в правительственных кабинетах. Эти люди вероятнее всего были (особенно в последние десятилетия Советской власти) мужчинами с высшим образованием, среднего возраста и славянской национальности. Доля лиц с подобными характеристиками в составе ЦК сильно отличалась от соответствующих пропорций как среди членов партии, так и в обществе в целом. И кроме того в составе ЦК обязательно должны были присутствовать символические, декоративные представители рабочего класса и колхозного крестьянства (то есть тех общественных сил, интересы которых партия претендовала представлять), а также — народной интеллигенции, класса, возникшего за годы советской власти и включавшей в себя учителей, врачей, учёных и управленцев. Представители этих двух групп создавали в составе ЦК крен в противоположную сторону, поскольку в их числе было больше женщин, малообразованных людей и лиц не русской национальности.

В какой-то степени три указанных конкурирующих между собой подхода к формированию ЦК нивелировались ростом его численности. С 29 полномочных членов и кандидатов в члены в ЦК, насчитывавшихся в нём в 1917 г., их число выросло до 46 в 1922 г., 87 в 1924 г. и 139 в 1934 г. Затем количество членов ЦК резко увеличилось до 236 человек в 1952 г., после чего наблюдался его устойчивый рост до 477 полномочных членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на съезде в 1986 г., где Горбачёв впервые выступал с докладом в качестве лидера партии. Между тем численность самой партии росла ещё более высокими темпами, в результате чего доля полномочных членов ЦК в ней постоянно уменьшалась. В 1924 г., сразу после смерти Ленина, один член ЦК приходился на 5000 рядовых партийцев, но уже в 1930-е гг. один член ЦК приходился на 19 тыс. членов партии, а в 1950-е гг. — почти на 30 тыс. человек. К моменту прихода к власти Горбачёва на одного полномочного члена ЦК приходилось уже 40 тыс. партийцев, а ко времени проведения последнего съезда в 1990 г. один полномочный член ЦК номинально представлял 46.670 рядовых членов партии. Очень скоро после 1917 г. Центральный Комитет перестал быть расширенным собранием руководящих работников, а к 1980-м гг. превратился в некую ассамблею, каждый персонаж которой представлял примерно такой же массив избирателей, как, скажем, избранный депутат Западного парламента.

Ясно, что Центральный Комитет нельзя было считать «представительным органом» в том смысле, который в это понятие вкладывают на Западе, поскольку его члены не были свободно избраны теми, от чьего имени они выступали. Но насколько репрезентативен он в социологическом смысле по отношению к составу партии в целом, делегатам партийных съездов или всего руководимого им общества? Далее мы рассматриваем изменения в составе ЦК путём сопоставления данных по каждому историческому периоду развития советской элиты, изученному в предыдущих главах, начиная с революционной элиты 1917–1923 гг. Соответствующие результаты приведены в табл. 7.1–7.5. Наш перекрёстный анализ, кроме того, соответствует относительно равным временным интервалам существования Советской власти, в моменты, близкие к датам проведения общесоюзных переписей населения. Например, XVIII съезд партии, проходивший в 1939 г., совпал по времени с проведением переписи 1939 г., а XXII съезд (1961) проходил почти одновременно с переписью 1959 г. Первая общесоюзная перепись населения в СССР проводилась в 1926 г., и поэтому сопоставительный анализ за период времени, соответствующий периоду существования революционной элиты, оказался невозможным. Соответственно, мы начинаем с состава Центрального Комитета партии, избранного XIV съездом в конце 1925 г. Эта дата укладывается в рамки того периода, который мы назвали ранним сталинским, но, как уже подчёркивалось выше, у него имеется немало сходных черт с революционным периодом, когда доминирующее положение в партии также занимали представители первого поколения её руководителей.

В Центральном Комитете всегда было больше членов партии — мужчин, причём эта диспропорция особенно сильно бросается в глаза, если учесть, что женщины в населении страны составляли более половины. На XIV съезде партии, собравшемся в декабре 1925 г., в состав Центрального Комитета при общем числе его полномочных членов и кандидатов в члены равном 106 были избраны всего три женщины. Среди делегатов съезда их было ещё меньше, хотя в процентном отношении их доля оказалась значительно выше среди делегатов от промышленно более развитых регионов (табл. 7.1)[639]. Русские в Центральном Комитете ранней сталинской эпохи были представлены в пропорции, превышавшей долю русского населения в стране, но в значительно меньшей, чем в самой партии. Для удобства сравнения в наших таблицах указано только представительство в ЦК второй по численности нации — украинцев, но в 1925 г. в Центральном Комитете присутствовало также немало евреев (12%), кавказцев (7%) и прибалтийцев (5%). Украинцы, со своей стороны, были не столь заметно представлены в новом составе ЦК (5%), как среди делегатов съезда, и в непропорционально малом количестве по сравнению с их численностью в партии и обществе в целом. Возраст большинства членов ЦК находился в интервале от 30 до 50 лет, то есть в используемых нами терминах это был Центральный Комитет «первого поколения», почти все члены которого родились между 1881 и 1900 г. и (кроме пяти человек) вступили в партию ещё до революции. В то же время его социальный состав можно назвать довольно сложным. С одной стороны, официальная статистика указывает на то, что в Центральном Комитете практически не было крестьян, то есть людей, работавших в то время на земле, но, с другой стороны, более 40% его членов имели сельское происхождение. Фактически в Центральном Комитете за всё время его существования поддерживалось относительно равное соотношение людей, родившихся в городе и деревне. Самый высокий уровень горожан (56%) из всех составов ЦК, рассматриваемых в настоящей главе, был в Центральном Комитете, избранном в 1925 г., причём именно тогда Россия всё ещё оставалась преимущественно крестьянской страной, в которой примерно четыре пятых населения проживали в сёлах.

Наиболее очевидно по уровню образования и жизненному опыту их членов отличались от остального населения страны ЦК революционного и раннего сталинского периодов. В соответствии с результатами переписи, проходившей год спустя после XIV съезда партии, более половины граждан страны старше девяти лет были неграмотными[640]. Ещё выше оказалась доля неграмотных среди женщин, сельских жителей и людей старше 50 лет. Серьёзные проблемы с грамотностью испытывала и сама Коммунистическая партия, в которой 3% членов не умели ни читать, ни писать[641], и лишь 1% имел высшее образование[642]. Особенно низким уровнем грамотности отличались народы Средней Азии: полностью неграмотной была треть членов Компартии Узбекистана и около половины Компартии Туркмении[643]. Однако делегаты съезда 1925 г. были намного более образованными, чем партия в целом. Более 5% из них имели высшее образование[644]. Ещё выше был образовательный уровень самого Центрального Комитета, 40% членов которого окончили те или иные вузы.

Вместе с тем в составе упомянутого Центрального Комитета имелось немало людей, отличавшихся высокой образованностью, эрудицией и космополитическими взглядами. Среди них было много представителей русской дореволюционной интеллигенции. Например Николай Бухарин, по ленинскому определению «самый ценный и видный теоретик партии», являлся членом Академии наук СССР, а в конце жизни стал также писателем. Сам Ленин имел юридическое образование, также как Лев Каменев, Алексей Рыков и один из героев нашей книги Николай Крестинский. Вячеслав Молотов происходил из артистической семьи, играл на скрипке «с большим чувством и выразительностью» и являлся родственником композитора Скрябина[645]. Ряд представителей раннего поколения коммунистической элиты получили образование, будучи в политической эмиграции за рубежом. В частности Дмитрий Мануильский, активный деятель Коминтерна, окончил юридический факультет Сорбонны, где Григорий Сокольников, нарком финансов, обучался в докторантуре по экономике, а дипломат Христиан Раковский (родом из Болгарии) изучал медицину в Женеве и Монпелье, где написал докторскую диссертацию о причинах преступности, по его словам, «произведшую сенсацию среди студентов и профессоров и положившую начало специализированной мировой литературе по этому вопросу»[646].

Как уже отмечалось в главах 1 и 2, некоторые историки преувеличивают образовательный уровень ЦК революционного и раннего сталинского периода. На самом деле примерно четверть его членов имела лишь начальное образование, и только небольшая часть учились за рубежом. Ощущалась явная разобщённость между небольшой группой членов ЦК, живших за границей, и остальными, составлявшими его большинство и за границей никогда не бывавшими. Но Центральный Комитет тех ранних лет действительно состоял из представителей поколения советской элиты, которое придавало особое значение «ораторским и литературным способностям и глубокому знанию теории»[647]. Даже те члены ЦК, чьё образование можно назвать весьма ограниченным (например, сам Сталин или один из наших героев Иосиф Варейкис), уделяли серьёзное внимание самообразованию. Более того, именно уровень интеллектуальной деятельности выгодно отличал ЦК от населения и партии в целом и даже от избиравших его делегатов съездов.

Хотя коммунизм всегда намеревался покончить с социальным неравенством, причём не только в Советской России, но и во всём мире, на практике оказалось, что советская элита стремилась выделиться среди остальных граждан, которыми она управляла. Анархисты настойчиво предупреждали об опасностях коррупции и злоупотребления государственной властью, возникающих после того, как единственная правящая партия утвердит собственное доминирующее положение в обществе. Американская анархистка Эмма Голдман, поначалу поддерживавшая Октябрьскую революцию, но вынужденная покинуть Россию в декабре 1921 г., пришла к выводу, что «истинный коммунизм» никогда не будет построен в России, «…если только не считать коммунизмом 33 категории оплаты труда, разные виды продовольственных карточек, привилегии для немногих и их полное равнодушие к основной массе населения»[658]. Ещё одного западного анархиста, Александра Беркмана, особенно поразили отдельные вагоны для большевистских вождей и иностранных гостей в поезде, на котором он путешествовал в начале 1920-х гг. В отличие от остальных вагонов, они были чистыми и хорошо оборудованными, но в них не пускали рядовых граждан, несмотря на наличие достаточного количества свободных мест[659]. Вполне объяснимой является враждебность людей к высоким партийным начальникам, которые «начали передвигаться в колясках, запряжённых тремя или четырьмя лошадьми, ели, сколько влезет, и мягко спали, не думая о рядовых людях и беспокоясь лишь о больших привилегиях для себя». Вопрос о подобных товарищах поднимался на IX съезде партии в 1920 г., и была образована тайная комиссия для его детального рассмотрения[660]. Комиссия рекомендовала «значительно сократить» специальные продуктовые заказы для кремлёвских руководителей и уменьшить площадь занимаемого ими жилья. По мнению комиссии, даже Троцкий и Каменев могли бы обходиться меньшими квартирами[661]. Отчёт не был опубликован, а масштабы привилегий даже выросли после учреждения в 1922 г. специального фонда медицинского обслуживания руководящих товарищей и принятия в 1924 г. особых правил зачисления в институты и техникумы абитуриентов, рекомендованных партийными, комсомольскими и профсоюзными органами (а фактически — руководящими работниками этих органов)[662].

Сам Кремль находился на особом положении. Численность обслуживавшего персонала достигала 2000 человек, у него был собственный комплекс вспомогательных служб, включая парикмахерскую и баню, больницу и детский сад, три больших ресторана, а работавшие в них повара прошли обучение во Франции. Бюджет всех этих служб в 1920 г., когда подобные сведения ещё были открытыми, превышал расходы на всё социальное обеспечение Москвы. Между тем большевистские лидеры селились в особняках сановников царского времени. Например, Ленин жил в имении, принадлежавшем бывшему начальнику московской полиции, Троцкий обитал в особняке князей Юсуповых. Партийные вожди Петрограда предпочитали селиться в гостинице «Астория», переименованной ими в Первый дом Советов, где их обслуживали в номерах «товарищи официанты»[663]. В продуктовые заказы для семей членов Политбюро в те голодные годы входила чёрная икра и папиросы, которые отпускались строго по карточкам. Сам Ленин заказывал для себя сардины и конфеты, Сталин требовал перец. Кроме того, среди высших чиновников каждый месяц распределялось не менее 240 фунтов чёрной икры. Авель Енукидзе пользовался ещё одной формой привилегий — часто заказывал продукты для кремлёвских вечеринок с участием известных актёров и хорошеньких актрис[664].

Анте Жилига, югославский коммунист, придерживавшийся оппозиционных взглядов, вращался в кругу партийных руководителей Ленинграда в конце 1920-х гг. и имел возможность собственными глазами наблюдать формирование своего рода аристократии из числа «новых богачей»[665]. Как заметил Жилига, эти люди своим образом жизни резко отличались от окружавшего их общества, и внутри самой иерархии происходила заметная дифференциация в зависимости от служебного положения. Она проявлялась в том, где отдыхали семьи тех или иных руководителей и как они одевались. Более того, между их мужьями, жёнами и детьми устанавливалась своя собственная иерархия. Если мужья ещё заботились о сохранении пролетарского внешнего вида, то жёны ответственных работников стремились жить лучше соседей, а дети воспринимали своё привилегированное положение как должное и не видели причин его скрывать. Пример подавал сам первый секретарь Ленинградского обкома Киров, который, выезжая на юг с парой своих собак, приказывал освобождать для их размещения от пассажиров соседний вагон, чтобы животные могли путешествовать со всеми удобствами. История попала на страницы «Правды», корреспондент которой был уволен за этот материал, хотя в его заметке Киров напрямую не упоминался.

Система обеспечения партийного руководства, отработанная к началу 1930-х гг., представляла собой сеть специальных магазинов или, как их тогда называли, закрытых распределителей. Высшие слои элиты, включая членов Политбюро, обслуживал закрытый магазин № 1, работавший под личным присмотром Анастаса Микояна. В мае 1932 г., когда многие простые люди, не имевшие права на привилегированное снабжение, страдали от недоедания, Микоян назвал позором отсутствие папирос в двух специальных московских магазинах и приказал своим подчинённым немедленно обеспечить их всеми необходимыми курительными принадлежностями[666]. На случай проведения важных мероприятий существовали особые формы. Например, на питание 500 участников пленума ЦК, состоявшегося в сентябре 1932 г., было израсходовано за две недели 10 тонн мяса, четыре тонны рыбы, 600 кг сыра и 300 кг икры. Кроме того, всех участников пленума обеспечивали дополнительным снабжением на всё время их поездки на пленум и возвращения домой[667]. Так называемый партийный максимум, введённый Лениным, мог бы ограничить заработки руководящих товарищей, если бы они не получали щедрые пособия, но в 1932 г. секретным решением Политбюро партмаксимум был отменён[668].

Административные основы подобной системы начали закладываться в начале 1920-х гг., хотя некоторые полагают, что она ведёт начало «с первого дня прихода большевиков к власти»[669]. После XII съезда, проходившего в 1923 г., стало особенно очевидным, что партия намерена охватить этой системой не только собственных руководителей, но также «ведущих сотрудников советских органов, прежде всего, экономических». В результате появились два перечня должностей, подлежащих спецобслуживанию: «Номенклатура № 1», для включения в который требовалось утверждение Центрального Комитета, и «Номенклатура № 2» (им распоряжался партийный аппарат). Вскоре начал формироваться третий перечень, «Номенклатура № 3», куда входили выборные должности, а сама система распространилась на более низкие уровни партийной номенклатуры. Перечни пересматривались ежегодно, в них добавлялись новые должности или исключались внесённые ранее. В середине 1920-х гг. ежегодно в номенклатурные списки вносилось около 5 тыс. должностных лиц, причём более половины назначений осуществлялось партийными чиновниками в обход Центрального Комитета. Система была полностью отлажена к середине 1930-х гг., и в последующие 50 лет она время от времени модифицировалась в соответствии с меняющимися обстоятельствами[670]. К концу Советской власти в номенклатурных перечнях значилось почти полмиллиона должностей, что позволяло партийному аппарату распоряжаться судьбами не менее 3 млн граждан, включая членов их семей[671].

Предпринималось немало попыток дать определение формации того типа, которая была построена на основе сочетания общественной собственности с административным и зачастую неравным распределением доходов и других жизненных благ. Председатель Центральной Контрольной Комиссии партии Аарон Сольц ещё в 1921 г. полагал, что он сумел выявить коррупционные последствия прихода к власти для ведущих коммунистов. В своей статье в «Правде» он сетовал на то, что возникла «коммунистическая иерархическая каста чиновников с их собственными групповыми интересами. Образовалась «коммунистическая знать» с привилегированным питанием и жилищами, которая командует целыми железными дорогами с тем, чтобы её ведущие представители могли без задержек разъезжать по стране»[672]. Дипломат Христиан Раковский в поздравительном письме к одному из товарищей по оппозиции в 1928 г. дал более развёрнутый анализ сложившейся системы. Он доказывал, что «Советская система переродилась в бюрократическое государство с коммунистически-пролетарскими пережитками». «Когда класс берёт власть в свои руки, отдельные его представители становятся деятелями нового правительства. Начинает происходить его дифференциация, вначале функциональная, а затем и социальная. Очевидны различия между рабочим-шахтёром и партийным чиновником с его персональным автомобилем, более комфортабельным жильём, регулярным отдыхом и хорошей зарплатой. Возникшая таким путём новая бюрократия, состоящая из партийных и государственных чиновников, становится феноменом нового порядка, новой социальной категорией, изучению которой можно посвятить целые научные трактаты. Любые попытки реформирования опирающейся на них партии являются утопией»[673]. Жилига и другие оппозиционеры полагали, что экономические основы революции смогут сохраниться, но они были также убеждены в превращении бюрократии в класс, «враждебный пролетариату»[674].

Троцкий, находясь в ссылке, пошёл в своём анализе ещё дальше, доказывая в своей работе «Преданная революция», что элита или, как он предпочитал её называть, бюрократия сочтёт своё привилегированное положение недостаточным, если оно зависит от занимаемых должностей, а это явление временное и неопределённое. Более того, с точки зрения элиты, она должна защищать своё положение от превратностей политического процесса и сделать его передаваемым по наследству следующим поколениям подобно тому, как правящие группы в иных обществах поступают со своими собственными богатствами. «Привилегии, — подчёркивал Троцкий в 1936 г., — имеют только половину своей цены, если нельзя оставить их в наследство», и по этой причине бюрократия будет «неизбежно искать способы укрепления своего положения в отношении прав собственности». Право передавать по наследству материальные блага и победа элиты в этой решающей сфере будет означать её «превращение в новый имущий класс»[675]. Милован Джилас написал двадцатью годами позже, что этот «новый класс» уже появился на свет, основываясь на той форме «коллективной собственности», которая допускала его «монополию на распределение материальных благ»[676].

На самом деле в СССР действовал ряд неписаных правил, препятствовавших быстрому формированию той коррумпированной и самовоспроизводящейся касты, существование которой, как им казалось, выявили оппозиционеры[677]. Одно из самых существенных заключалось в том, что дети высокопоставленных руководителей обычно не имели возможности занимать равнозначные должности. «Элитные дети» имели целый ряд альтернативных возможностей для профессиональной карьеры, зачастую связанной с работой за рубежом. Гарантиями тому служили ограничение доступа рядовых граждан в высшие учебные заведения, готовившие, например, дипломатов или журналистов-международников. Эти ограничения, препятствовавшие самовоспроизводству элиты, в целом действовали достаточно эффективно, и на протяжении всего периода существования Советской власти среди членов ЦК насчитывалось очень мало людей, выросших в Москве или в номенклатурной семье. Вдова Ленина Надежда Крупская была членом ЦК с 1927 г. до самой своей смерти в 1939 г. Жена Молотова Полина Жемчужина являлась кандидатом в члены ЦК с 1939 по 1941 г. (позднее она была арестована в ходе кампании по борьбе с космополитизмом и освобождена из заключения только после смерти Сталина). В разное время в период между 1920-ми — 1950-ми гг. в ЦК входили братья Косиоры (Иосиф и Станислав) и Кагановичи (Лазарь и Михаил). Зять Сталина Юрий Жданов являлся членом ЦК с 1952 по 1956 г., а младший брат Динмухамеда Кунаева, избранный Президентом Казахской Академии наук в 1974 г., стал кандидатом в члены ЦК двумя годами позднее[678]. Зять Хрущёва Алексей Аджубей был членом ЦК с 1961 по 1964 г., а сын и зять Брежнева — с 1981 по 1986 г. Генерал Владимир Говоров, состоявший в ЦК с 1976 по 1990 г., являлся сыном маршала Леонида Говорова, который был кандидатом в члены ЦК в 1952–1955 гг. Но эти примеры были, пусть существенными, но отступлениями от хорошо отработанных правил, позволявших избегать как наследственности, так и возникновения привилегированных правящих групп. Как заметил Анатолий Собчак, номенклатуру можно было даже считать «демократической» в том смысле, что она была готова черпать кадры из всех слоёв общества[679].

Любые тенденции к самовоспроизведению элиты, основывавшиеся на объединениях земляков или на семейных кружках, ограничивались ещё одним неписаным правилом, согласно которому для всех членов элиты, включая членов ЦК, нормальным явлением был перевод из одного региона страны в другой или перебрасывание из одной сферы деятельности в другую. Такие «руководители широкого профиля», выдвинувшиеся в предвоенные годы и во время войны, после её окончания переводились на должности руководителей регионов и возвращались обратно в центр, по мере того как система власти в целом претерпевала разнообразные преобразования. Типичная карьера номенклатурного работника самых спокойных послевоенных лет обычно начиналась с получения высшего образования в Москве, после чего он получал государственную, партийную или руководящую должность на производстве на региональном уровне. Затем его возвращали на пару лет в Москву для работы в центральном партийном аппарате, после чего возвращали обратно в провинцию, чаше всего на должность первого секретаря обкома с гарантированным местом в Центральном Комитете партии.

О судьбах некоторых членов ЦК, о которых шла речь в предыдущих главах, стоит рассказать несколько подробнее. Николай Крестинский был переведён из Наркомата финансов в Секретариат Центрального Комитета, а потом направлен на дипломатическую работу. Андрея Андреева несколько раз перемещали с поста на пост в министерствах, региональных комитетах партии и Секретариате ЦК, включая пребывание в руководстве профсоюзов. К 1940-м гг. сложилась тенденция к определённой, но достаточно широкой специализации членов элиты в качестве секретарей региональных комитетов партии, министров или военных руководителей, но представителей первых двух специальностей во времена Хрущёва всё равно часто перемещали из одной сферы деятельности в другую. Как мы уже видели, эта практика стала разрушаться в годы правления Брежнева, когда секретари республиканских и областных комитетов партии, министры и военные чаще всего оставались в своих учреждениях, а рекрутирование новых членов элиты происходило по знакомству. Семейные кланы возникли на самом верху системы. Сын Брежнева Юрий в 1976 г. был назначен заместителем, а затем, в 1979 г., первым заместителем министра торговли, в 1981 г. его избрали членом ЦК партии. Его зять, Юрий Чурбанов, ставший сначала заместителем (1977), а затем первым заместителем министра внутренних дел, годом позже был введён в Центральный Комитет. Другие примеры семейственности внутри правящей группы связаны, прежде всего, с Арвидом Пельше, до самой своей смерти в 1983 г. являвшимся членом Политбюро и Председателем Комитета партийного контроля (он был женат на сестре главного идеолога партии Михаила Суслова), и с бывшим первым заместителем Председателя КГБ и членом ЦК Семёном Цвигуном, женатым на сестре жены Брежнева.

Патронирование начальством подчинённых, друзей и родственников всегда было характерной чертой Советской системы, и анализ подобных отношений было сокровенным и ныне утраченным искусством советологов. Когда крупные руководители перемещались с одного руководящего поста на другой, их часто сопровождал целый рой приближённых. Сам Брежнев работал прежде в Молдавии с Константином Черненко, а потом с Кунаевым в Казахстане[680]. Другой составляющей этой системы являлась общность ведомственных интересов. Например, последний советский министр образования Геннадий Ягодкин обратил внимание на «великую силу товарищества», позволившую заключить неформальный союз министрам культуры, здравоохранения и образования[681]. Ранее предпринимались попытки создавать препятствия для возникновения подобных союзов, в частности, имело место мнение, что руководителей высшего звена следует постоянно перемещать с места на место во избежание их сращивания с возглавляемыми ими учреждениями, но эти попытки прекратились во времена правления Брежнева. Восторжествовавшая при нём противоположная тенденция — к обеспечению стабильности кадров — позволяла министрам и другим руководителям оставаться на своих постах после достижения пенсионного возраста. Некоторые пребывали на них до самой смерти, как, например, Константин Руднев, возглавлявший министерство станкоинструментальной промышленности 22 года подряд (до 1980 г.), Борис Бутома, бывший министром судостроительной промышленности с 1948 по 1976 г., и Евгений Алексеевский, руководивший министерством мелиорации 16 лет вплоть до 1979 г. Александр Ишков был министром рыбной промышленности с 1940 г. до своего увольнения в 1970 г. во время знаменитого «рыбного скандала». Ефим Славский, о котором уже рассказывалось выше, возглавлял министерство, отвечавшее за производство ядерного оружия, с 1957 г. по 1986 г., когда ему было далеко за 80 лет (он оставался членом ЦК до 1990 г.). Андрей Громыко 30 лет пробыл на посту министра иностранных дел до того, как стал главой государства в 1985 г. Более частые смены лиц происходили в партийном руководстве, по крайней мере на местном уровне, но в 1981 г., впервые за всю историю партии, Политбюро и Секретариат ЦК были переизбраны на новый срок в полном составе без единого изменения, а обновление состава Центрального Комитета существенно замедлилось. Фактически Брежнев дал членам ЦК своего рода гарантии того, что они будут оставаться на своих постах до тех пор, пока те, со своей стороны, не станут посягать на его пребывание на посту генерального секретаря[682].

На самом деле брежневские годы, как позднее вспоминал его советник по международной политике Георгий Арбатов, были «апофеозом бюрократии». Сам Арбатов являлся членом ЦК с 1976 по 1990 г., но обладал относительной независимостью как директор академического института. Подвергавшееся репрессиям при Сталине и беспрерывным реорганизациям при Хрущёве партийно-государственное чиновничество получило при Брежневе шанс сполна насладиться периодом стабильности. Руководящие должности стали практически пожизненными, а бюрократия — перманентной. Секретари обкомов и министры правительства имели возможность оставаться на своих постах по 15–20 лет. Если в их области дела шли не слишком хорошо, их отзывали на год-два в аппарат Центрального Комитета, после чего избирали (а фактически — назначали) на аналогичный пост в другом регионе. Некомпетентных министров перемещали по горизонтали в другие министерства или создавали под них новые. Совсем не поддававшихся исправлению отправляли послами за границу. С точки зрения Арбатова, верхние слои номенклатуры при Брежневе превратились в своего рода дворянство. Они пожизненно сохраняли должности и целый ряд привилегий в виде жилья, медицинского обслуживания, высокого уровня жизни и даже особых похорон, отделявших их от остальных граждан. Создавались целые сети семейных или клановых объединений, поскольку дети элиты проводили время вместе, заводили знакомства и даже женились в своём кругу[683]. К 1970-м гг. образовались целые династии партийных функционеров, которые стали приобретать законченные черты особой касты, или бюрократического эксплуататорского класса[684].

Преимущества от вхождения в состав элиты к тому времени имели обширный характер, что подтверждается многочисленными мемуарами, интервью и опросами. Один эмигрант-социолог утверждал, что в каждом городе и областном центре существовали красивые, скрытые в зелёных насаждениях особняки, именовавшиеся санаториями, гостевыми домиками или даже саунами. Хотя официальные решения принимались на заседаниях Политбюро или коллегий министерств, но их предварительное обсуждение происходило именно в таких апартаментах в непринуждённой обстановке. Там была изысканная кухня, подавались марочные вина, имелись биллиардные столы, фортепиано, иностранные газеты и журналы, на стенах висели картины талантливых художников. Эти клубы для членов Центрального Комитета были доступны только немногим избранным, в них имелись отдельные комнаты для самих руководителей, постоянными посетителями являлись министры, адвокаты и директора предприятий наряду с «амбициозными балеринами, певцами, желавшими добиться успеха, и женщинами, единственными достоинствами которых были молодость и красота»[685]. Кроме того, элита пользовалась специальными магазинами, домами отдыха, медицинскими учреждениями, охотничьими домиками, где высокопоставленные охотники могли всегда рассчитывать на добычу. Впрочем, некоторые из них охотились неспортивно, используя ракеты с тепловым наведением или вертолётные пулемёты[686]. Сам Брежнев слыл страстным охотником, одним из тех, кому успешная охота была гарантирована. В заказнике для членов Политбюро «Завидово» кабанов начинали прикармливать за неделю до его прибытия, и они с готовностью выходили к приготовленной платформе, но на всякий случай поблизости находился опытный егерь, стрелявший по кабанам одновременно с генеральным секретарём[687].

Ещё одной привилегией считались зарубежные поездки или возможность пользоваться гостеприимством братских компартий. Такие поездки стали обычным делом начиная с 1950-х гг. одновременно с налаживанием контактов СССР с зарубежными странами. Ближе к концу его существования система подобных контактов была отлажена полностью, о чём можно судить но архивным документам. Так, например, в 1990 г. заместителю заведующего международным отделом ЦК Карену Брутенцу было разрешено выехать в Австрию на отдых и для консультаций с местными товарищами[688]. Целая группа партийных работников с жёнами и переводчиком выезжала в Италию по приглашению местной компартии[689]. В том же году ещё одному партийному работнику позволили вместе с женой провести отпуск на Мальте по приглашению местной лейбористской партии[690]. В октябре 1990 г. секретарь ЦК и член Политбюро Александр Дзасохов ездил с супругой в Грецию, а ещё одна группа руководящих работников выезжала на отдых в Китай[691]. В партийных архивах сохранилось немало дел, связанных с обращениями членов элиты, преимущественно касавшимися обеспечением их жильём. Например, были выделены квартиры для уходящего на пенсию первого секретаря Ульяновского обкома партии Юрия Самсонова или для члена ЦК Валентина Купцова и его дочери[692]. Параллельно осуществлялись мероприятия по продовольственному снабжению элиты. Например, в 1980-е гг. в Казахстане до 30% продаваемого мяса распределялось по закрытым каналам, к которым имела доступ только номенклатура[693]. Дополнительная забота проявлялась о литературе для элиты. Существовал специальный список запрещённой литературы, доступной только для членов Политбюро и Секретариата, и ещё один, по которому снабжались книгами все члены Центрального Комитета[694].

Партийные чиновники настойчиво опровергали слухи в отношении «фантастических привилегий», которыми они пользовались[695]. Горбачёв, выступая на встрече с итальянской прессой, назвал их «так называемыми привилегиями» и настаивал на том, что отсутствие неравенства в Советском обществе делает его «одним из самых политически устойчивых обществ в мире»[696]. «Единственная привилегия, которой мы все пользуемся, — заявил на XIX партконференции первый секретарь рескома Коми АССР, — это право работать по 12–14 часов в сутки, не заботясь о своём здоровье или о том, как провести свободное время»[697]. «Средняя заработная плата партийного работника находится на 26 месте в перечне сопоставимых профессий, и это при 14-часовом рабочем дне, включая субботы, — писал ещё один из партийных чиновник, затрагивая эту проблему. — У партийных работников есть, конечно, собственные столовые, но в них нет ничего роскошного, а цены такие же, как и в других предприятиях общественного питания. Закрыт специальный магазин на улице Грановского в центре Москвы, в прошлом обслуживавший высокопоставленных чиновников. Многие из них из-за напряжённой работы страдают сердечно-сосудистыми заболеваниями»[698]. «Партийные работники, — пояснял инструктор райкома из Московской области в «Правде», — зарабатывают не больше инженеров, а у них тоже есть семьи. Если у нас действительно такие большие доходы, то почему не многие стремятся выбирать подобную карьеру?»[699]

Эмоции, испытываемые партийными массами и народом в отношении привилегий, достигли такого уровня, что вновь собранный съезд народных депутатов был вынужден создать специальную комиссию по расследованию, а позднее такую же комиссию в 1990 г. избрал XXVIII съезд партии. Во время XIX партийной конференции говорилось о том, что не следует скупиться на поощрение исключительной эффективности труда, но должна быть единственная форма вознаграждения — заработная плата[700]. Членов партии особенно возмущала закрытость номенклатуры и порождаемые ею «нездоровые представления о собственных исключительности и превосходстве»[701]. «Почему, — интересовались многие, — не открыть должности для беспартийных, с тем чтобы избежать ассоциаций между членством в партии, карьерным ростом и привилегиями?»[702] «Почему, — писал ветеран труда из Краснодара, — у людей с политическими связями должны быть более комфортабельные квартиры, особые больницы и даже собственные кладбища?»[703] «Почему, — вопрошал один из выступавших на XIX партконференции, — у нас существует «каста неприкасаемых», очевидно избавленных от всякой ответственности за свои проступки в брежневские годы?»[704] «И почему, — спрашивала член партии, мать троих детей, — партийные функционеры не могут пользоваться теми же магазинами, стоять в тех же очередях и лечиться, когда заболевают, в тех же медицинских учреждениях, что и я? Почему за сорок лет я в глаза не видела ни одного курорта, кроме черноморского? Почему всем эти должны наслаждаться только партийный чиновники и их семьи?»[705]

На Анатолия Бузгалина, впервые избранного в Центральный Комитет в 1990 г., особое впечатление произвёл зал заседаний ЦК. Как он писал после первого заседания, на котором присутствовал, «…пол выложен мрамором и наборным паркетом. Люстры нельзя назвать иначе, как хрустальными водопадами. Стены — сплошной мрамор. Особенно впечатляет подиум с монументальной конструкцией из карельской берёзы, где в одиночестве парит над залом Горбачёв. В нишах виднеются декоративные изображения рабочих и крестьян с выражением удивления и озабоченности на лицах». Бузгалину доводилось бывать в Зимнем дворце, в княжеских особняках в Архангельском и Кускове, но «…зал заседаний Центрального Комитета — не музей, и не палаты царского или помещичьего дворца. В этой стране так много людей всё ещё ютятся в тесных квартирах или коммуналках, театры и другие культурные учреждения испытывают хронический недостаток площадей для публики. Вероятно, этот зал был возведён во времена Брежнева или даже ещё раньше. Но почему бы не сделать его открытым для всех, превратив, скажем, в концертный зал?»[706]

Как следует из других источников, партийная элита пользовалась порой ещё более широким спектром специальных услуг. Например, в Украинской партийной организации действовал тайный публичный дом, обслуживавший членов ЦК компартии республики[707]. А Виктор Гришин в свою бытность председателем ВЦСПС в 1960-х гг. устроил «специально оборудованный массажный кабинет с прямым проходом в него из собственного кабинета»[708]. Если верить архивным документам и устным свидетельствам очевидцев, то привилегии подобного рода встречались достаточно редко, но в разное время случались скандальные истории, в которых были замешаны партийные функционеры. Например, особенно возмутительный случай произошёл в конце 1920-х гг. в Смоленске, где местный ресторан стал ареной пьяной оргии с активным участием восьми высших руководителей губернии, продолжавшейся два дня. По словам местного прокурора, на открытие банкета была нанята проститутка для обслуживания гостей. Заместитель председателя губернского Совета, большевик с 1905 г., «настаивал на своём праве первым насладиться её прелестями, поскольку у него был самый большой партийный стаж». Список участников той вечеринки, ставшей известной как Смоленский скандал, возглавлял тогдашний первый секретарь губкома, не входивший в то время в состав Центрального Комитета, о котором ходили слухи, что у него имелось по жене в каждом городе губернии[709].

Похожий скандал разразился в 1970-х гг. в связи с незаконным расходованием нескольких сот тысяч рублей руководителями тракторного завода, строившегося в столице Чувашии Чебоксарах. Под предлогом строительства душевой для студенческого строительного отряда, приезжавшего летом трудиться на стройке, директор завода, главный инженер и помощник директора по кадрам выстроили для себя на берегу Волги тщательно отделанный домик для отдыха, штат которого был укомплектован хорошенькими и доступными девушками, а также охранниками и прислугой, причём все они получали заработную плату на заводе, где числились сотрудниками. По официальным документам значилось, что было построено не более нескольких душевых кабинок для студентов, но на самом деле это была роскошная сауна для личного пользования руководителей завода, отделанная мрамором и лучшими сортами ценного дерева, где они устраивали оргии за государственный счёт. Здание охраняли хорошо оплачиваемые профессиональные боксёры и борцы, которых дополняли три громадных волкодава. Московского журналиста, пытавшегося расследовать это дело, сшиб и прижал к земле один из волкодавов, и он пролежал около часа на мёрзлой земле, пока его не освободили и не отправили с обморожениями прямо в больницу. Пока он лечился, здание «случайно» сгорело, мраморная отделка куда-то исчезла, а остатки сооружения были сброшены в реку. Позднее выяснилось, что сауна использовалась не только для нужд местных руководителей, но также для приёма и, по возможности, компрометации многих важных фигур из числа руководителей города и республики. Деньги на строительство и содержание сауны, что стало предметом отдельного скандала, поступали в счёт проведения местной железнодорожной ветки, которая так никогда и не была построена, но все необходимые документы, оформившие приёмку её в эксплуатацию, были составлены и подписаны[710].

Правление Горбачёва не знало подобных эксцессов. Напротив, были предприняты значительные усилия по восстановлению моральных качеств, обладать которыми должны были, согласно официальной доктрине, члены партии. Вместе с тем сам генеральный секретарь требовал, чтобы его кабинет в Кремле отделывался заново «почти каждый год», и он же организовал строительство нескольких новых резиденций, включая Форос, где его удерживали в заточении во время попытки переворота в августе 1991 г. По словам бывшего руководителя Госкомитета по печати Михаила Ненашева, даже царь не жил так роскошно, а Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин называл резиденцию в Форосе «…не дачей или даже не замком, а циклопическим сооружением невероятных размеров»[711]. Как вспоминал редактор «Правды», о такой резиденции «ни один император не мог даже мечтать», исключительная роскошь сочеталась в ней с «самыми современными технологиями, включая спутниковую связь». Поблизости от неё был построен специальный аэродром. Обитатели резиденции не испытывали никаких проблем, если желали спуститься к морю, берег которого был в 40–50 метрах. В их распоряжении были эскалатор (по некоторым воспоминаниям даже два) и лифт[712]. Немного позднее группе журналистов представилась возможность посетить резиденцию в Форосе. Они увидели там впечатляющее трёхэтажное здание в окружении комплекса административных построек, гостевого дома, гаража, кухни, котельной, оранжереи, летнего кинотеатра, плавательного бассейна, грота, двух купален, водопада, фонтанов, вертолётной площадки, причала для катеров, солярия и эскалатора, не считая ботанического сада, в котором росли тысячи видов растений и фруктов[713]. Квартира Горбачёва в Москве была не менее роскошной. Как вспоминал личный охранник Ельцина, «…спальни французских королей меркнут в сравнении с роскошью и богатством будуара Раисы Максимовны»[714].

Современники отчётливо понимали, что во времена Брежнева произошли очень существенные изменения в общественном положении и ещё большие — в моральных качествах членов правящей элиты. Их как обладателей огромной власти «…больше не устраивала, как при Сталине, власть как таковая, и они все шире стали стремиться «обменивать» её на более материальные выгоды»[715]. Среди тех, кто в данных нам интервью свидетельствовал о подобных переменах, происходивших в конце 1960-х и в 1970-х гг., был Владимир Тевосян, сын члена Центрального Комитета, умершего в годы правления Хрущёва. Он рассказывал, что «…при Сталине, невзирая на все недостатки существовавшей тогда системы, члены Центрального Комитета являлись людьми с убеждениями, преданными идее, талантливыми и умевшими работать. Но, как говорил его отцу Молотов, существовал очень тонкий слой людей, расположившихся в партийной иерархии на две-три ступени ниже её верхушки, которые не верили ни во что. Большинство из них впоследствии привёл в Центральный Комитет Хрущёв. Люди же, окружавшие Брежнева, оказались ещё большими материалистами, чем сильно отличались, например, от отца Тевосяна, который, несмотря на своё высокое положение, не приобрёл ничего для себя лично». Тевосяны дружили с Розалией Землячкой, членом ЦК партии с 1939 г., до её смерти в 1947 г. Она принадлежала к тому же племени альтруистов, отдавших партии всё, что имели, даже хорошую квартиру. Напротив, новые люди были в основном сосредоточены на извлечении личной выгоды.

То же самое касалось и семейных отношений. Например, маршал Василевский, возглавлявший Генеральный штаб после войны, жил в одном доме на одной лестничной площадке с семьёй Тевосяна. Василевские, очень скромные в быту люди, «имели мало общих интересов с остальными членами номенклатуры и предпочитали дружить с обычными людьми. Сестра Тевосяна Роза училась в Архитектурном институте с сыном Василевского и вышла за него замуж, но родители молодых людей в этом не участвовали. Напротив, никто из обоих семейств не старался ограничить общение детей «неким своим кругом» или подобрать им «хорошую партию». Роза и Игорь Василевские не получали никакой карьерной поддержки от родителей. Сам Владимир Тевосян продолжал работать всё в том же министерстве и жил в правительственном доме в центре Москвы, но в самой маленькой из имевшихся в этом здании квартир. До войны это был доходный дом, принадлежавший графам Шереметьевым, и в нём жили Хрущёв, Маленков, Булганин, Берия, Косыгин и многие другие. Но самые большие квартиры в доме были поделены на несколько малых. Другое подобное здание для высокопоставленных членов Центрального Комитета находилось на улице Алексея Толстого, там проживали Михаил Соломенцев, Дмитрий Устинов, Александр Шелепин и другие крупные функционеры[716].

Для детей, родители которых жили в этих домах, поблизости имелись специальные учебные заведения вроде школы № 12 около знаменитого Дома на набережной на улице Серафимовича, где с начала 1930 г. жили семьи высшего руководства страны[717]. Контингент этих школ составляли дети высокопоставленных работников правительства или членов Союза писателей, также живших неподалёку. В Москве имелись и другие школы подобного рода, например, школы № 19 и 110 в центре или школа рядом с новым зданием Московского художественного театра, в которую ходили дети секретаря Московского горкома партии Виктора Гришина и внук Хрущёва. У некоторых из детей руководящих работников, как, например, у сына Маленкова, ставшего антикоммунистом и верующим человеком, не было ничего общего с другими выходцами из семей номенклатуры. Иные же, подобно сыну бывшего заместителя министра, отвечавшего за танковую промышленность, женились на дочерях политических руководителей Вооружённых сил и наслаждались коллекционированием японских чайных сервизов, которых у них было множество. Их квартиры, как рассказывал Тевосян, «ломились от предметов старины». Ещё одним примером «коррумпированного элемента» слыл живший рядом с Тевосяном бывший посол и член Центрального Комитета, которому на дом доставляли дорогие подарки от его заграничных и местных коллег. Во времена правления Брежнева такие подношения, по словам Тевосяна, стали настолько общепринятой практикой, что жёны руководителей заранее, ещё до отъезда мужей из Москвы, составляли списки того, что им следовало привезти из очередной командировки в провинцию[718].

Вместе с тем члены Центрального Комитета и правящей элиты оставались довольно разобщённой группой. Например, сын Микояна Степан учился в одной школе с сыном Жданова Юрием, но их семьи никогда не ходили друг к другу в гости. Микояны иногда играли в теннис с семьёй Андрея Андреева, они заезжали на дачу к Кагановичам, но лишь на несколько минут, причём детям приказывали оставаться в машине[719]. Сам Брежнев вёл довольно уединённый образ жизни и редко приглашал гостей к себе на дачу. Когда ему требовалось проконсультироваться, то это происходило обычно за обедом, где присутствовали Андропов, Громыко, Устинов и его верный «Санчо-Панса» Черненко, причём члены семьи на таких обедах не присутствовали. На них никогда не бывали ни Косыгин, ни значительно более молодой Михаил Горбачёв[720]. Представители руководства совсем перестали ходить друг к другу в гости к концу правления Брежнева, когда вопрос о том, «кто с кем пьёт» приобрёл «политическое значение»[721]. Более того, выработалось твёрдое общее правило избегать подобных визитов, чтобы не порождать домыслов о тайных заговорах, хотя их дачи находились по соседству, а квартиры располагались в одном доме[722]. Например, Горбачёв, став в 1979 г. членом Политбюро, пригласил Андропова с женой к себе на обед, желая укрепить дружеские отношения, сложившиеся между ними в Ставрополе, но Андропов твёрдо отклонил приглашение, подчеркнув, что «завтра же пойдут сплетни и вопросы, кто, где, зачем встречался, что они обсуждали…»[723]

Горбачев учился с Председателем Верховного Совета Анатолием Лукьяновым в МГУ и заседал вместе с ним в университетском комитете комсомола, но они никогда не дружили семьями[724]. Фактически, у Горбачёва было мало друзей, по крайней мере в бытность генеральным секретарём, и, по словам начальника его охраны, он «избегал всяких компаний с кем-либо». Например, члены Политбюро и Секретариата имели обыкновение собираться на празднование Нового года, но эти встречи носили «…строгий, формальный характер, скорее напоминая заседания Политбюро, но только с жёнами и бокалами шампанского», и многие предпочитали от них уклониться[725]. Сам Горбачёв не более двух раз побывал в гостях у премьер-министра Рыжкова[726]. По другим отзывам, у президента «не было друзей, и ему было не знакомо чувство товарищества»[727]. Горбачёвы никого не допускали в свой семейный круг и не имели друзей среди руководителей партии и государства, не говоря уже о рядовых людях[728]. Жена Горбачёва производила на людей особенно неприятное впечатление своими многочисленными нарядами и манерой говорить «…поучающее-покровительственно, медленно, со значением выговаривая каждое слово и делая длительные паузы между фразами», как будто разговаривает через переводчика[729].

Однажды бывшего премьер-министра Николая Рыжкова спросили, существовал ли некий «мужской клуб» внутри Советского руководства, и он ответил, что ничего подобного не было, отношения были чисто служебными, не было никаких коллективных походов в баню или выпивок, не было привычки ходить друг к другу в гости. Как предполагал Рыжков, такая практика сложилась давно, ещё до прихода Горбачёва к власти, чтобы избежать возникновения блоков или неформальных союзов внутри руководства[730]. Когда его избрали в 1985 г. в Секретариат ЦК, Рыжков спросил, планируется ли какое-либо общественное мероприятие по поводу Нового года, и ему было сказано, что об этом следует забыть[731]. Периодически супругу Рыжкова вместе с жёнами других членов Политбюро приглашала Раиса Горбачёва, устраивая попутно специальные лекции об иконописи Андрея Рублёва или о советско-китайских отношениях. Такие встречи проходили примерно раз в два месяца, причём на них присутствовали почти все жёны руководителей страны, но далеко не все они чувствовали себя раскованно, поскольку г-жа Горбачёва вела себя как школьная учительница и преподносила прописные истины как открытия. Пили чай, иногда сухое вино, но эти невинные посиделки были для многих хуже самой тяжёлой работы из-за напряжённой атмосферы, в которой они проходили[732].

На уровне Центрального Комитета существовали определённые противоречия между министрами и секретарями ЦК, а точнее между правительственными чиновниками, примыкавшими к Председателю Совета министров Косыгину, и партийными функционерами, поддерживавшими более тесные отношения с генеральным секретарём. Главный плановик страны в брежневские годы, Николай Байбаков, в своих взглядах имел много общего с Косыгиным, он даже проживал с ним в одном доме на Ленинских горах. Между тем Косыгин жил довольно уединённо и никогда не приглашал Байбакова к себе домой, очевидно, считая того приверженцем Брежнева, хотя на самом деле оба придерживались одинаковых взглядов в области государственной политики. Но и сам Байбаков никогда не появлялся в здании ЦК партии без советского премьера, и Брежнев считать его «косыгинцем». Отношения между этими двумя лидерами складывались непросто. Волевой и амбициозный Брежнев сознавал недостаток знаний в области экономики, и его часто беспокоил тот авторитет, которым пользовался в этой области Косыгин. Брежнев вёл себя с ближайшими доверенными союзниками достаточно фамильярно и наслаждался их лестью, а те, в свою очередь, старались обрывать в присутствии Косыгина любые дискуссии по вопросам, в которых генеральный секретарь не был силён. «После подобных обсуждений Косыгина буквально трясло от возмущения», — вспоминал Байбаков[733].

Не лучшие отношения установились между Брежневым и Подгорным, бывшим официальным главой государства, стоило тому стать объектом усиленной лести, начавшей раздражать партийного лидера. «Нам не нужны два генеральных секретаря», — науськивали Брежнева его приближённые, и вскоре, в 1977 г., Подгорного сняли с должности[734]. Николай Рыжков на собственном опыте испытал нечто подобное. Когда его перевели из Секретариата ЦК на должность премьер-министра, он сразу стал «не нашим» для своих бывших коллег из аппарата ЦК[735].

Несмотря на все эти противоречия, внутри партии и среди беспартийных широко распространилось мнение о том, что многие руководители «уже давно живут при коммунизме»[736], и именно об этом докладывала в декабре 1990 г. Центральному Комитету специальная комиссия по привилегиям. Фактически, пояснял глава комиссии, директор одного из предприятий Юрий Песков, только малая часть членов партии, за исключением руководства, имела возможность пользоваться такими благами, как персональные автомобили, специальные оздоровительные и медицинские учреждения. В ходе перестройки произошло значительное урезание всех привилегий подобного рода. По решению ЦК в 1989 г. было прекращено строительство жилья повышенной комфортности для руководителей высокого ранга, сопоставимые изменения произошли в их обеспечении дачами и загородными домами. Последними владели только пять партийных организаций, включая Московскую и Ленинградскую, но их руководящим работникам запрещалось приобретать загородную недвижимость в частную собственность. Четвёртое Главное управление Министерства здравоохранения, осуществлявшее медицинское обслуживание высшего руководства и других сановников, было ликвидировано. Многие из 23 партийных санаториев перешли к другим ведомствам, а оставшиеся стали доступными для более широких слоёв населения, включая жертв Чернобыльской аварии.

Произошли также изменения в транспортном обслуживании начальства. Члены Политбюро пересели с представительских «чаек» и ЗИЛов, которыми они недавно пользовались, на «волги», а остальные чиновники лишились персональных автомобилей и имели право пользоваться только свободными дежурными машинами. Белорусская компартия раньше имела в штате своего аппарата портного и сапожника, но теперь эти специалисты были переведены на другие предприятия. За членами Центрального Комитета и другими руководителями сохранилось право заказывать литературу через партийный аппарат, но все подобные операции осуществлялись теперь только на коммерческой основе без всяких субсидий. То же самое касалось питания в столовых, имевшихся в партийных учреждениях, и продовольственных заказов, которые они получали через обычные каналы снабжения. Продуктовые заказы к юбилеям и по другим торжественным поводам стали такими же, как во всех других учреждениях, а выбор продуктов — намного беднее. Зарплата партийных функционеров, напротив, была несколько повышена, чтобы привести её в соответствие с размерами заработков в других местах. Партия, считал Песков, обязана предложить поправки к Конституции, запрещающие любые формы незаконных привилегий, и распространить политику открытости на общество в целом. Всё, что осталось от бывших привилегий, по мысли Пескова, являлось нормальным образом жизни партийных работников, который они наряду со своими коллегами в других учреждениях полностью заслуживали[737].

Члены партийной элиты позднего советского периода очень хорошо сознавали всю ограниченность привилегий, на которые они могли претендовать. Поначалу размеры их заработной платы были зачастую ниже тех, что получали на сопоставимых должностях в других организациях, не было больше никаких конвертов с дополнительными выплатами, существовавших при Сталине. Но им было значительно проще получать квартиры, и некоторые шли на партийную работу именно по этой причине. Они составляли меньшинство среди клиентов Четвёртого управления Минздрава, присматривавшего также за здоровьем правительственных чиновников, академиков и актёров. Хотя буфеты в партийных учреждениях оставались выше среднего уровня по снабжению продуктами, но цены в них стали такими же, как везде. Для некоторых представителей верхних уровней партийных руководителей главной привилегией оставалась относительная свобода действий[738]. Членство в Центральном Комитете само по себе не давало особых преимуществ. Привилегии были придатком к занимаемой должности, и подъём по служебной лестнице увеличивал их, включая получение права на приобретение собственного автомобиля и строительство дачи. Когда Виталий Воротников был секретарём крайкома в Краснодаре, его семья из пяти человек, включая неработавшую жену, «конечно, не голодала, но тратила деньги довольно осторожно». Единственная доступная для него привилегия заключалась в возможности приобретения со скидкой путёвок на отдых[739]. Членство в Центральном Комитете «не давало практически ничего», вспоминал Виктор Мишин. Возможности в смысле питания и медицинского обслуживания, которыми он пользовался, были ему предоставлены как члену Секретариата ЦК ВЛКСМ, но если бы он был просто директором школы, избранным в ЦК, то не получил бы вообще ничего[740].

Общественное мнение в отношении привилегий, которыми пользовались партийные и иные руководящие работники, на самом деле оказалось довольно разнообразным. В первом опросе, результаты которого опубликовали в 1988 г., наблюдалась довольно значительная поддержка права пользоваться персональными автомобилями с водителями (42% опрошенных) и специальными билетами на самолёты и поезда, но более двух третей опрошенных не видели никаких оснований для выделения руководителям «роскошных квартир в особых кварталах», а подавляющее большинство (84%) считало неправильным существование особых закрытых буфетов и магазинов для элиты. Были также расхождения относительно того, каким группам руководителей могут на законных основаниях предоставляться особые права. Общее согласие, в частности, наблюдалось по поводу того, что привилегии руководителей национального масштаба можно считать заслуженными, а для профсоюзных и комсомольских лидеров, напротив, они таковыми не являются. Значительный разброс мнений существовал в отношении законности привилегий для партийных руководителей среднего звена[741]. Более масштабный общесоюзный опрос, проведённый в 1990 г., выявил менее терпимое отношение к привилегиям. При этом 68% опрошенных придерживались того мнения, что «не должно быть никаких привилегий, кроме пособий нуждающимся», а 49% считали, что самая большая несправедливость в существовании привилегий заключается в том, что «рядовые граждане живут все хуже и хуже, а власти имеют возможность защищать себя от подобных трудностей»[742].

Так или иначе, но подобное отношение людей к привилегиям власти повлекло за собой ряд поражений партийных функционеров вначале на общесоюзных выборах в 1989 г., а, на следующий год и на республиканском уровне, поставивших под вопрос будущее самой партии и материальное положение её руководителей. По иронии судьбы эти поражения подтолкнули партийных функционеров к поиску лучших способов защиты своего материального положения. По крайней мере до самых последних лет существования СССР действовали многочисленные предохранительные механизмы, препятствовавшие формированию эксплуататорских, политически доминирующих групп, и ведущие руководители, покидая свои посты, внезапно обнаруживали, что не владеют самым минимальным имуществом. «Это не ваши подушки, товарищ, они принадлежат партии», — было заявлено Дмитрию Полянскому, когда он съезжал из своей резиденции после ухода в отставку с поста первого заместителя Председателя Совета Министров в начале 1970-х гг.[743] У Виктора Гришина, много лет занимавшего пост первого секретаря Московского горкома партии, потребовали удостоверение личности, когда в 1992 г. он пришёл переоформить свою пенсионную книжку. От неожиданности у него случился инфаркт, и он умер, не приходя в сознание[744]. Элите, уверенной в постоянстве собственного доминирования, нет нужды прибегать к иным способам придания постоянства своему положению, и она может даже позволить себе относительный аскетизм. Но элита, чьи позиции оказались в опасности, имеет все основания к тому, чтобы выступить за неприкосновенность частной собственности и, как мы увидим в следующей главе, использовать эту собственность для переноса своего доминирования в посткоммунистическое будущее.

В своей знаменитой повести «Скотный двор» Джордж Оруэлл высказал немало гипотез о природе русской революции и её последствий. Его книга повествует о формировании элиты, о том, как элита, состоящая из «умных свиней», возглавивших революцию на скотном дворе, свергла власть хозяина, м-ра Джонса, и его работников, но преобразилась со временем в некое подобие того самого Джонса, которого сама когда-то прогнала[746]. Безусловно, Оруэлл смотрел на СССР из 1945 г., когда советский эксперимент не достиг ещё и середины, но привилегии, завоёванные в нём элитой, особенно во времена Брежнева, полностью соответствуют его предвидению. Как уже отмечалось в главе 7, с самого начала слабостью режима была жажда власти и материальных благ, которой отличалась некоторая часть бывших революционеров. В последующие годы эта слабость стала проявляться ещё отчётливее. Но подобное объяснение причин перерождения советской элиты представляется недостаточным.

Более общее объяснение этого процесса развития советской элиты заключается в её эволюции и смене поколений. Подобное объяснение опирается не столько на индивидуальную психологию людей, сколько на изменения самого общества и его потребностей. Состав элиты и её поведение менялись с переменой ситуации в стране. Поэтому в разное время требовалась разная элита. Одна из возможных причин подобных изменений заставляет обратиться к Дарвину. На ранней стадии, после захвата власти в октябре 1917 г., и особенно в годы гражданской войны процесс естественного отбора был нацелен на выявление тех членов элиты, чьи способности и личные качества больше приспособлены к административной деятельности, нежели к подпольной работе[747]. С этой точкой зрения во многом совпадают выводы Троцкого, особенно высказанные им в книге «Преданная революция», хотя описываемый в ней процесс скорее следует называть деградацией, нежели эволюцией элиты. Результатом того, что коммунизм не сумел вырваться за границы Советского Союза, стало оттеснение от власти старой гвардии революционеров бюрократией крестьянского происхождения, ведущим представителем которой был Сталин[748].

Политологи и социологи, обдумывавшие коммунистический эксперимент в 1950-х гг. десятилетие спустя после Оруэлла и двумя десятилетиями позднее Троцкого, значительно большее значение придавали экономическим преобразованиям. Представителям социологических школ модернизации и развития было ясно, что для организации массового движения и строительства предприятий требуются люди разного типа. «Для того чтобы процесс модернизации приводил к успешным результатам, — полагали они, — интеллектуалы, столь блистательно рассуждавшие о её необходимости и создавшие партию, приводящую этот процесс в движение, обязательно должны быть погребены могильщиками из числа управленцев, которых они сами и породили»[749]. Подобная интерпретация существенно отличается от той, что мы наблюдали до неё, поскольку она охватывает более продолжительный период времени и объясняет радикальность изменений. Изменения в элите, согласно этим представлениям, происходят не в связи с индивидуальной коррупцией или жаждой власти отдельных её членов или с отдельными случаями выживания наиболее приспособленных к новым условиям среди старых большевиков, а в результате полной смены поколений внутри руководства. Как показано в исследовании Милована Джиласа, индустриализация в сочетании с административными потребностями Сталина стали главными факторами в рекрутировании «нового класса»[750].

Все приведённые выше теории вносят свой вклад в объяснение [процессов, происходивших в элитах], но содержат взаимно несовместимые элементы. Какое событие, например, больше повлияло на трансформацию советской элиты — гражданская война или первые пятилетки? Если во время гражданской войны на первый план выдвинулись реально мыслящие администраторы, то как они могли позволить, чтобы их сумели перехитрить, а потом и уничтожить во время Большого террора 1937–1938 гг.? В то же время, почему долго находившиеся у власти «могильщики» старого поколения, принадлежавшие к поколению Брежнева, оказались столь плохими администраторами, не сумевшими поддерживать жизнеспособность советской экономики в 1980-х гг.? Кроме того, оба приведённых объяснения процесса эволюции советской элиты, которые в широком смысле можно описать термином «функциональное развитие», не учитывают ряда других важных факторов, действовавших помимо того уровня политической элиты, который был представлен в Центральном Комитете. Один из них — сама идеология ленинизма, которая настаивала на необходимости наличия авангардной партии, состоящей из профессиональных революционеров, то есть людей, по определению оторванных от народных масс, не в последнюю очередь благодаря высокому уровню политического сознания. Ещё одним фактором являлась политическая роль личностей, подобных Ленину, Сталину, Хрущёву, Брежневу или Горбачёву, стремившихся к достижению собственных целей и способных в большей или меньшей степени влиять на состав элиты, контролируя процесс отбора её членов. Имела значение также изменчивая природа того общества, из которого черпалось пополнение элиты. Наконец, действовали чисто биологические факторы — болезни и смерть представителей элиты.

Возможно ли примирить эти разнообразные факторы, если рассмотреть карьеры примерно 2000 человек, составлявших элиту уровня Центрального Комитета партии за все годы существования Советской власти? В табл. 8.1 и 8.2 приведены данные о смене поколений элиты за весь этот период и о меняющихся темпах её обновления. Как следует из этих данных, в течение XX в. Россия испытала три радикальные смены элит. Революция 1917 г. решительно смела элиту царской России, на смену которой пришли революционеры-большевики. Как было показано в главе 1, эта новая элита включала в себя как представителей интеллигенции, так и простонародный элемент. Среди отдельных представителей новой элиты, о которых рассказывалось в первых главах книги, эти две группы составляли люди типа Крестинского и Андреева. Однако, вероятно, не менее важными были следующие исторические особенности новой элиты. Прежде всего, хотя новая элита по своему составу, в отличие от старой царской, преимущественно дворянской по своему происхождению, определённо была более репрезентативной по отношению к населению России, она оставалась очень закрытой. В течение первых двух десятилетий после революции в основном только представители очень тонкого слоя предреволюционной большевистской фракции социал-демократов (и интеллектуалы, и плебеи, лидеры и рядовые члены партии) могли претендовать на места в составе её Центрального Комитета. Редкие исключения составляли представители других малых радикальных групп революционеров вроде Троцкого или Любченко. Кроме того, все эти люди были очень молоды. Они принадлежали к выделенному нами первому поколению элиты, рождённому позднее 1880 г. и ставшему взрослым до начала Первой мировой войны.

Таблица 8.1. Смена поколений в составах ЦК, 1917–1990 гг.
Год	Число членов ЦК, принадлежащих к				Число членов ЦК, дата рождения которых неизвестна	Общее число членов ЦК
	1-му поколению	2-му поколению	3-му поколению	4-му поколению
1917	29	0	0	0	0	29
1934	137	2	0	0	0	139
1939	66	64	0	0	9	139
1952	62	166	1	0	7	236
1971	10	281	105	0	0	396
1976	4	267	155	0	0	426
1981	4	219	242	5	0	470
1986	1	81	379	16	0	477
1990	0	2	225	185	0	412
Примечание. К первому поколению относятся люди, родившиеся до 1901 г., ко второму — родившиеся с 1901 по 1920 г., к третьему — родившиеся между 1921 и 1940 г., к четвёртому — родившиеся после 1940 г.

Проблема заключалась не в том, что членов новой революционной элиты пытались оттеснить в сторону (по крайней мере в первые два десятилетия этого не было). Напротив, они слишком долго задержались у власти, в то время как происходили серьёзные изменения системы выше и ниже уровня Центрального Комитета. Плохое состояние здоровья вынудило Ленина оставить в 1922 г. своё доминирующее положение в партии, и после короткой борьбы в верхнем эшелоне власти его сменил Сталин. Между тем советское общество испытало на себе целый ряд различных экспериментов, начиная с жёсткой политики в годы гражданской войны, которую сменили некоторые послабления во времена нэпа, а затем и более радикальная смена курса в конце 1920-х – начале 1930-х гг. Доля городского население за это время выросла с 18% в 1925 г. до 33% в 1939 г. и до 48% в 1961 г. Характеристики рядовых членов партии и партийных функционеров нижнего звена также претерпели драматические изменения. Численность партии увеличилась, причём самое большое расширение её рядов произошло в результате ленинского призыва 1924 г., инспирированного смертью вождя партии в самом начале того года, когда была предпринята решительная попытка увеличить количество рядовых членов партии посредством рекрутирования в неё людей, способных подтвердить своё пролетарское происхождение.

Таблица 8.2. Изменения состава ЦК, 1918–1990 гг.
Год	Съезд	Обновление состава ЦК (%)	Среднегодовые темпы обновления ЦК (% в год)
1918	VII	41	70
1920	IX	26	24
1924	XIII	10	10
1927	XV	14	7
1930	XVI	16	6
1934	XVII	33	9
1939	XVIII	83	16
1952	XIX	53	5
1956	XX	40	12
1961	XXII	50	9
1976	XXV	20	4
1986	XXVII	45	9
1990	XXVIII	88	20
Примечание. Обновление состава ЦК на определённом съезде партии рассчитывалось как процент членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на предыдущем съезде, но не избранных снова на данном съезде. В таблице приведены не все съезды партии, но обновление состава ЦК на каждом съезде рассчитывалось в сравнении с составом ЦК, избранным предыдущим съездом, данные по которому могут в таблице отсутствовать. Например, обновление состава ЦК после XX съезда рассчитано по отношению к XIX, а не к XVIII съезду. Среднегодовые темпы обновления состава ЦК в промежутке между съездами рассчитывались как процент обновления, поделённый на число полных месяцев, прошедших с предыдущего съезда.

Политическая элита, сконцентрированная в Центральном Комитете, менялась не столь интенсивно. Только незначительное меньшинство оппозиционеров или особо упрямых товарищей вроде Крестинского было выведено из его состава в течение 1920-х и в начале 1930-х гг. В ранней сталинской элите, включавшей членов ЦК, избранных в период с 1923 по 1934 г., было немало долгожителей из числа представителей революционной элиты 1917–1922 гг. Андреева можно считать лишь одним из них. Даже вновь избранные после 1932 г. члены ЦК, такие как Варейкис или Любченко, имели дореволюционный стаж пребывания в партии и относились к первому поколению. Ещё в 1930-е гг. так называемая старая гвардия состояла из людей, только недавно вступивших в свой средний возраст. Например, в 1937 г. Бухарину исполнилось 49 лет, Варейкису 43 и Любченко 40. Эта группа оказалась удивительно спаянной, и лидеру партии было сложно ею манипулировать. А для аутсайдеров, то есть людей более молодых или того же возраста, но не принадлежавших к категории старых большевиков, было трудно стать её частью. Первые 20 лет после революции стали эрой господства элиты, состоявшей в основном из членов небольшой дореволюционной ленинской фракции в Российской социал-демократической рабочей партии. Эта правящая когорта не подлежала обновлению, требовавшемуся для обеспечения гарантий власти Сталина или для того, чтобы ввести в состав ЦК представителей элиты, воспитанной уже при Советской власти. Её можно было заменить только путём одновременного уничтожения очень значительной её части. Именно эту цель преследовал Большой террор. Без использования столь экстраординарного механизма обновления кадров первое революционное поколение элиты, состоявшее из людей, родившихся в 1880–1890-х гг., а также тридцатилетние представители национальных элит могли до пенсии оставаться у власти в стране. Горбачёв, как мы уже видели, в конце 1980-х гг. решил аналогичную проблему более мирным путём, но он тогда имел дело с коллегами пенсионного возраста и действовал в совершенно иной политической обстановке.

Большой террор, таким образом, стал вторым революционным обновлением российской элиты. Но вместо того чтобы разрешить проблему [рационального сочетания в составе ЦК представителей разных поколений], Большой террор, как и революция 1917 года, просто переформатировал её. В результате к власти пришла новая когорта людей, близких по датам рождения. Члены этого, по нашей классификации, второго поколения элиты родились в первые два десятилетия нового века и выдвинулись на ответственные посты в конце 1930-х и в 1940-х гг., образовав позднюю сталинскую элиту. Брежнев, родившийся в 1906 г., был избран в ЦК только в 1952 г., но другие представители его поколения, такие как, например, Косыгин и Суслов, стали членами ЦК ещё до войны. Среди тех фигур, которым мы уделили особое внимание в предыдущих главах книги, Патоличев вошёл в состав ЦК в 1939 г. в возрасте 31 года, Байбаков достиг высоких постов и стал членом ЦК в 1952 г., когда ему тоже был 31 год. Поскольку к тому времени уже была отлажена система подготовки кадров, многие члены новой элиты сильно отличались от своих предшественников. Они имели определённое образование и обладали опытом управленческой работы, и, как показано в главе 7, состав новой элиты значительно репрезентативнее по отношению к обществу в целом и к рядовым членам партии по сравнению со старой. Поздняя сталинская элита была многочисленнее и, по крайней мере поначалу, более открытой для присоединения к ней новых членов по сравнению с революционной и ранней сталинской элитами.

Во втором поколении элиты, вышедшем на первый план после 1937 г., наблюдалась более чёткая специализация с разделением на министров, партийных секретарей и генералитет, но в конечном итоге она стала столь же сплочённой, как и старые большевики. Постепенно во втором поколении развивалось групповое самосознание, а его представители стали увереннее в себе под влиянием успехов индустриализации и победы в войне. Этому поколению предстояло продержаться у власти намного дольше, чем первому, его представители вместе старели и не переживали массовых увольнений по меньшей мере в течение 50 лет. Хрущёвская и Брежневская элиты происходили из одной и той же среды. В годы после Большого террора и вплоть до 1980-х гг. происходили изменения в высшем руководстве партии и в проводимой им политике, но элита в целом сохранялась в неприкосновенности. Во времена Хрущёва наблюдались относительно высокие темпы обновления состава элиты (на 50% в 1961 г.) с одновременным устойчивым ростом численности Центрального Комитета (с 236 человек в 1952 г. до 330 в 1961 г.), но первые секретари [республиканских и региональных] партийных комитетов подбирались из людей примерно той же возрастной группы. Хотя Хрущёв и пытался заставить систему работать эффективнее, но человеческий материал, с которым он был вынужден иметь дело, представлял собой людей из второго поколения элиты, которые пока ещё не достигли среднего возраста. «Дети XX съезда» тогда были ещё слишком молоды. Те, кто вошёл в элиту при Хрущёве, в том числе Журин (1908 года рождения, которому в 1956 г. исполнилось 48 лет), а также Нуриев и Новиков (1915 и 1907 годов рождения, им в 1961 г. было 46 лет и 54 года, соответственно), были почти сверстниками последних сталинских выдвиженцев, и они имели аналогичное происхождение, жизненный опыт и взгляды. То же самое можно сказать и о ранних годах правления Брежнева. Если тогда и происходило некоторое обновление элиты, то новые посты чаще всего доставались людям из второго поколения, таким как Всеволжский (1917 года рождения, в 1966 г. ему было уже 49 лет) или Горчаков (тоже 1917 года рождения, ему в 1971 г. исполнилось 54 года), хотя они приобрели элитный статус несколько позднее представителей класса 38-го года — либо в конце 1930-х гг., либо даже после 1945 г. Как это уже было при Хрущёве, вливание свежей крови в элиту происходило не путём замены старых её членов новыми, а посредством расширения перечня должностей, дававших право на членство в ЦК. Отставки были крайне редкими. Егорычева в 1971 г. вывели из состава ЦК из-за возникших у него разногласий с Брежневым, и его случай являлся тем исключением, которое подтверждало общее правило. Но даже ему был предоставлен утешительный пост посла, правда, не того ранга, который давал право оставаться членом ЦК. Ещё некоторых, как например Журина, подвело действительно плохое состояние здоровья.

Второе поколение элиты являло собой лучшие и худшие стороны политики стабильности кадров, которую Брежнев сделал своим главным лозунгом. Именно при нём обновление состава Центрального Комитета упало до самого низкого уровня — до 20% в 1976 г.[751] Безусловно, низкие темпы обновления состава ЦК на съездах партии были не причиной, но симптомом застоя. Люди по многу лет занимали высокие должности в партии или правительстве, которые автоматически обеспечивали им членство в ЦК. Среди тех, о ком рассказывалось выше, Нуриев и Новиков являлись заместителями Председателя Совета Министров СССР 12 и 15 лет соответственно, Первышин провёл 17 лет на одной и той же должности министра, Байбаков возглавлял Госплан 20 лет, а Патоличев пробыл на одной министерской должности 27 лет. Журин был секретарём нескольких обкомов партии 15 лет, Добрик — 18, а Всеволжский занимал место первого секретаря одного и того же обкома целых 19 лет. В Вооружённых силах положение было почти таким же, например, генерал Горчаков 14 лет занимал одну и ту же должность в командовании Ракетных войск стратегического назначения.

Не приходится удивляться тому, что Брежнев мало задумывался об обновлении элиты, которое в середине 1960-х гг. не являлось, прежде всего, функционально необходимым. Опыт свержения Хрущёва доказал, насколько ценным является культивирование элиты посредством расширения её рядов и сохранения постоянства кадрового состава. Именно тогда впервые оказалось возможным, чтобы лидер партии и большая часть членов Центрального Комитета принадлежали к одному и тому же второму поколению элиты[752].

При Брежневе на ответственные посты выдвинулись некоторые представители третьего поколения элиты. Например, Михаил Горбачёв и Борис Ельцин (оба 1931 года рождения) стали первыми секретарями региональных партийных комитетов в 1970 и 1976 г. соответственно, а членами ЦК — в 1971 и 1981 г. Некоторые из тех, о ком шла речь в предыдущих главах, выдвинулись примерно в те же годы: Добрик (1927 года рождения) и Первышин (1932 года рождения) вошли в состав ЦК в 1966 и 1976 г. соответственно. Но высшие руководящие должности, причём не только в Политбюро, по-прежнему занимали представители предыдущих поколений. Этот кадровый застой внёс критически важный вклад в экономическую и технологическую стагнацию СССР.

На долю Горбачёва (и в какой-то мере его предшественника Андропова в 1982 г.) выпала необходимость борьбы с геронтократией и попытка совершить третью кадровую революцию в России. Уже в 1986 г. обновление состава ЦК оказалось достаточно высоким, на уровне 45%, но не столь решительным, как в 1952 и 1961 г. или (в среднегодовом исчислении) — в 1934 г. Самое значительное (88%) за всю историю партии обновление состава её Центрального Комитета произошло на съезде в 1990 г. Оно совпало по времени с первым сокращением численности ЦК с 477 до 412 человек, правда, все они теперь были полномочными членами ЦК. Некоторые члены ЦК, включая Косыгина, Суслова и Брежнева, к тому времени уже скончались, а многие, в том числе Патоличев, Байбаков, Новиков, Всеволжский, Нуриев и Горчаков, примерно в то же время ушли на пенсию с постов, дававших право на членство. В результате Горчаков, Новиков, Патоличев, Нуриев и Всеволжский не были переизбраны в состав ЦК в 1986 г., а Байбаков и Добрик, кроме того, подпали под массовый вывод из ЦК так называемых мёртвых душ, состоявшийся в апреле 1989 г. Но все эти меры, предпринятые в 1980-е гг., оказались запоздалыми. Если Сталин мог призвать новое, совсем иное поколение элиты, то у Горбачёва такой возможности не было. Действительно, представители четвёртого поколения элиты почти не фигурируют в настоящей книге. Виктор Мишин (1943 года рождения) вошёл в состав ЦК в 1986 г., иные же, например Геннадий Зюганов (1944 года рождения), бывший заместителем заведующего Идеологическим отделом ЦК, так и не успел пробиться в члены ЦК до краха коммунистической власти. Остаётся открытым вопрос, могло ли более быстрое выдвижение на первые роли представителей четвёртого или хотя бы третьего поколения элиты придать системе большую адаптивность и позволить ей выжить?

Процедура «выборов» состава Центрального Комитета уже рассматривалась в предыдущих главах книги. Практически во всех случаях, кроме съезда 1990 г., она основывалась на представлении руководством партии делегатам съезда заранее составленного, единственного списка кандидатов. Составление окончательного варианта этого списка порой, очевидно, включало консультации с региональными лидерами. Но на протяжении почти всего времени существования Советской власти большая часть избирательного списка формировалась исходя из утверждённого руководством перечня должностей, которые должны быть представлены в ЦК. Фактически, выборы ЦК имели немало общего с номенклатурной системой. Со временем перечень этих должностей корректировался. В революционные и 1920-е гг. небольшая по численности элита ЦК состояла преимущественно из представителей ключевых центральных ведомств, а региональное представительство ограничивалось Москвой и Ленинградом. Это вполне соответствовало изоляции правящего режима во времена проведения новой экономической политики, когда его внимание было в основном сосредоточено на небольшом числе городов с их пролетарским населением, окружённых безбрежным морем крестьянских хозяйств, остававшихся вне поля его зрения. В те времена более значительным, чем в последующие годы, весом обладали руководители профсоюзов. Напротив, руководство Красной армии не входило тогда в элиту. Вооружённые силы, небольшие по численности и своему политическому значению, в значительной своей части находились под командованием бывших офицеров царской армии.

По иронии судьбы именно в 1930-е гг., примерно одновременно с развязыванием Большого террора, приведшего к тяжёлым потерям личного состава элиты, когда её члены были наименее защищены, окончательно утвердилась должностная система его формирования. Это стало следствием обретения зрелости советской административной системой (особенно этому способствовали создание отраслевых министерств, а также введение административно-территориального деления союзных республик на области и районы). Командование Красной армией к середине 1930-х гг. также перешло в руки новых людей, составивших заметную часть Центрального Комитета. С точки зрения системы формирования состава ЦК не имело особого значения то, что первая группа людей, занимавших должности уровня ЦК, была безжалостно истреблена в ходе Большого террора. Система должностных вакансий в ЦК сохранилась и в основном оставалась в неприкосновенности ещё почти 50 лет. При Хрущёве и Брежневе, а также вплоть до 1986 г. расширение состава ЦК происходило сбалансированно, с сохранением пропорций в представительстве различных секторов и уровней власти. Основное отличие заключалось в том, что право на гарантированное членство в ЦК стали приобретать руководители менее важных министерств и регионов, включая многие области неславянских республик. Появление в ЦК растущего числа представителей дипломатического корпуса отражало утверждение СССР в роли сверхдержавы. Включение в состав ЦК декоративных представителей партийных масс, начавшееся с 1956 г., служило средством, с помощью которого режим обозначал свои социальные приоритеты, но их число никогда не превышало 10% от общей численности ЦК.

Состав Центрального Комитета, избранного в 1990 г., отражал первые, по крайней мере с начала 1920-х гг., структурные изменения в системе формирования выборных органов партии. Действительно, эти перемены были симптоматичными в плане происходивших в то время изменений в отношениях между партией и государством. Точно так же, как социально-экономическая революция конца 1920-х – начала 1930-х гг. потребовала создания соответствующей системы всеобъемлющего партийного контроля над государством и обществом, перестройка представляла собой восстановление государственного управления советской политикой, вместе с которым происходила деэлитизация Центрального Комитета КПСС. Составной частью горбачёвского проекта перестройки управления государством стало ограничение полномочий партии более узкой сферой деятельности и освобождение значительных областей экономической и общественной жизни от её политического руководства. Как только партия перестала быть доминирующей силой в политической системе, а сама политическая система перестала доминировать в значительно дифференцированном обществе, партийная элита внутри Центрального Комитета уже не могла использовать своё положение в качестве средства контроля над всей советской системой.

Центральный Комитет был одним из очень немногих институтов, не менявших своего наименования или официальных функций на протяжении всей коммунистической эры. Номинально он управлял всеми делами партии в промежутках между съездами, но реальность весьма сильно отличалась от того, что было записано в Уставе партии. ЦК никогда не играл роли партийного парламента, хотя порой и стремился к её исполнению. В течение всего времени существования Советской власти в нём доминировало высшее руководство, которое в ранние годы было принято обозначать термином «узкий состав ЦК», а начиная с 1919 и до 1991 г. его роль исполняли Политбюро и Секретариат ЦК. Коллективное руководство, о котором твердила партийная пропаганда, всегда было фикцией, а административные функции, которые от имени ЦК исполнял его аппарат, имели мало общего с деятельностью Центрального Комитета как коллектива представителей элиты.

В советские времена Центральный Комитет собирался довольно редко, хотя в периодичности его заседаний наблюдались существенные вариации (рис. 8.1). Относительно редко заседания Центрального Комитета происходили во время гражданской войны, но с 1917 по 1927 г. практически ежегодно проводились съезды партии или общепартийные конференции, представлявшие собой альтернативную схему диалога внутри политической элиты. Вместе с тем в середине 1920-х гг. Центральный Комитет заседал намного чаще, чем когда-либо ещё в своей истории, и именно в эти годы наибольшее число постановлений ЦК принималось на его пленарных заседаниях, а не издавалось аппаратом от его имени (рис. 8.2). Заседания Центрального Комитета в 1930-х – 1940-х гг. по мере упрочения Сталиным своей власти собирались все реже. Единственное исключение составил 1937 г., когда состоялись три пленума ЦК, понадобившиеся Сталину для разгрома своих предполагаемых противников. Далее, в течение 1940-х и в начале 1950-х гг. заседания ЦК проводились крайне редко. Число постановлений, принятых от имени Центрального Комитета, было особенно велико в годы войны, поскольку тогда партии требовался его авторитет для подкрепления военных усилий. Но на протяжении всех сталинских лет эти решения готовил аппарат ЦК, и они принимались без проведения его пленарных заседаний. Ещё более грубым нарушением Устава партии являлось отсутствие съездов партии за всё время с 1939 по 1952 г.

^{Рис. 8.1. Ежегодное количество дней пленарных заседаний ЦК за период с 1917 по 1990 г.}

^{Рис. 8.2. Количество ежегодных постановлении ЦК, принимавшихся в период с 1917 по 1990 г.}

Хрущёв придерживался совсем иной точки зрения на роль партии и на методы её работы. Поэтому, начиная с 1950-х гг., под его руководством резко возросло количество проводимых пленумов ЦК и принимаемых на его пленарных заседаниях решений, которое в некоторые годы даже превосходило число решений, принимаемых партийными функционерами от его имени. Но после 1964 г. Центральный Комитет опять стал собираться нечасто, порой даже реже двух раз в год, положенных по Уставу партии, а в 1974 и 1979 г. была принято единственное постановление. Это резко контрастировало с растущим числом постановлений, принимаемых аппаратом ЦК от его имени. Такое противоречие сохранилось и после 1985 г., когда Горбачёв провозгласил курс на демократизацию партии и общества, но при этом частота проведения пленарных заседаний ЦК всё ещё не дотягивала до уровня, установленного Хрущёвым, и тем более — 1920-х гг. Вместе с тем количество постановлений, принятых на этих пленумах, являлось одним из самых больших в истории партии, а число решений от имени ЦК было также выше, чем когда-либо, за исключением военных лет.

На протяжении всей советской эры, начиная с решения о захвате власти в октябре 1917 г. и до последнего пленума ЦК, состоявшегося в июле 1991 г., Центральный Комитет преимущественно ратифицировал решения и назначения, которые были инициированы или предрешены узким кругом руководителей. Даже в тех случаях, когда в 1957 и 1964 г. пленум непосредственно повлиял на политику высшего руководства страны, он выступал в качестве инструмента в руках фракции, доминировавшей в Политбюро. Но это вовсе не означало, что пленумы ЦК не имели важного значения или что мнением Центрального Комитета можно было пренебречь (или им действительно пренебрегали). В конце концов члены ЦК представляли собой национальную элиту. Они отвечали за проведение в жизнь принимаемых решений через руководимые ими институты и обладали практически такой же неограниченной властью в своих регионах, государственных учреждениях и военных организациях, которой пользовалось в масштабах страны высшее руководство в Москве. Равным образом у них были собственные групповые интересы. Являясь чиновниками высокого ранга, они были заинтересованы в сохранении статус-кво, заключавшегося в автоматической взаимосвязи между занимаемыми ими должностями и членством в ЦК, желали оставаться, как определил их положение Левин, «бюрократами на бессрочном контракте»[753]. Как уже говорилось в предыдущей главе, у них также развилась заинтересованность в сохранении привилегий других видов, а после горького опыта 1937 г. они были вынуждены озаботиться вопросом собственной безопасности. Имелось всего три случая конфронтации высшего руководства с коллективом Центрального Комитета, и, хотя результаты этих столкновений были разными, во всех случаях обнаружилась впечатляющая спаянность элиты. В конце 1930-х гг. Сталин был вынужден ликвидировать большую часть членов Центрального Комитета, чтобы установить свою власть над ним. Вначале антипартийная группа (в 1957 г.), а потом и Хрущёв в начале 1960-х гг. потерпели сокрушительное поражение, когда попытались маргинализировать Центральный Комитет. В период с 1960-х – 1980-х гг. интересы элиты возобладали, и вся система в известной степени была нацелена на их удовлетворение. Это обеспечило членам элиты беспрецедентный уровень личной безопасности и стабильность служебного положения, ставшего практически бессрочным. Четверть века спустя Горбачёв, будучи не в состоянии заставить элиту исполнять намеченную им программу изменений в стране с той скоростью, которая была ему желательна и действительно необходима, приступил к её решительному роспуску. На деле это повлекло за собой крах системы в целом.

Интересы элиты, которые включали стремление к самосохранению, всегда сталкивались с двумя важными факторами Советской истории. Первый из них заключался в быстро меняющейся природе советского общества и его потребностей, на которые руководство страны всегда реагировало с некоторым опозданием. Второй фактор, взаимосвязанный с первым, состоял в приоритетах высшего руководства, которое обладало исключительными властными полномочиями, опираясь на марксистское учение о диктатуре пролетариата и Ленинскую традицию демократического централизма. У Сталина была программа радикальной модернизации страны и гарантированного поддержания личной, ничем не ограниченной деспотической власти. В итоге реализация этой программы привела к физическому истреблению значительной части элиты в 1930-е гг. Как доказывали впоследствии историки, жестокость террора, потребовавшаяся Сталину для достижения своих целей, доказывала, насколько сплочённой и готовой защищаться стала к тому времени партийная элита. Полвека спустя Горбачёв видел свою цель в создании динамичной и модернизированной системы, впитавшей в себя многие ценности западной демократии, которые ранее всегда отвергались. Поначалу он попытался достичь поставленных целей с помощью существовавшей тогда или слегка обновлённой партийной элиты. В конце концов он решил добиваться их, действуя через государственные институты. Между тем ещё опыт Хрущёва доказал, насколько опасно для руководителя бросать вызов элите, и Брежнев хорошо усвоил этот урок.

Историю Советской России с 1917 по 1991 г. нельзя сводить только к истории её элиты. На неё непрерывно влияли преобразования общества и экономики. Международное окружение (с 1950-х гг.) также оказывало растущее влияние на внутренние дела, начиная с проникновения молодёжной культуры и заканчивая гонкой вооружений, которую в итоге советская система не смогла выдержать. Между тем в центре внимания историков и политологов всегда находилась верхушка советского руководства — Ленин, Сталин, Хрущёв, Брежнев, Горбачёв. Но всё-таки история элиты на уровне членов Центрального Комитета содержит элементы изменений и преемственности, без изучения которых российский опыт коммунистического правления во многом оставался бы непонятным.

Любая революция, по Парето, помимо всего прочего, представляет собой смену элит[754]. Революции, произошедшие во многих странах Восточной Европы в конце 1980-х гг., весьма точно соответствовали этому утверждению. Во всём этом регионе они сопровождались сменой правительств и переходом к рыночно ориентированной экономической политике. Несколько лет спустя перемены ещё не выглядели окончательными. Бывшие коммунистические партии опять, хотя бы на время, вернулись к власти в Албании и Венгрии, в Польше, Литве и Болгарии. В Румынии произошла смена руководства, но изменения политического режима были не столь очевидными по крайней мере до тех пор, пока не потерпела неудачу попытка бывшего члена Секретариата компартии переизбраться на новый президентский срок в 1996 г. Между тем в соседней Молдове бывший член Политбюро победил на президентских выборах, прошедших в конце того же года, пополнив собой список из шести ветеранов этого правящего органа КПСС, оставшихся на руководящих постах в своих странах. Бывшие коммунисты продолжали занимать доминирующие позиции в Сербии и большинстве бывших Советских республик Средней Азии, они также выиграли президентские и парламентские выборы в Монголии. На Кубе, в Китае и в большинстве стран Юго-Восточной Азии «коммунистическая власть всё ещё оставалась в неприкосновенности[755]. В самой России деятельность Коммунистической партии после попытки августовского путча 1991 г. была вначале приостановлена, а затем, в ноябре того же года КПСС запретили. Однако партия в начале 1993 г. ожила, после того как её запрет был признан неконституционным, удачно выступила на выборах в декабре того года и оказалась самой успешной партией на выборах в Государственную Думу, состоявшихся в декабре 1995 г. Российские граждане, со своей стороны, оставались привержены идее сохранения СССР. Они полагали, что «было бы лучше, если бы всё осталось так, как было в 1985 году»[756], и оценивали возникшую политическую систему ниже той, что существовала в Советские годы[757]. Так или иначе, но большинство считало, что коммунисты по-прежнему находятся у власти, если она в принципе осталась в государстве, где организованная преступность уже рассматривалась как доминирующая сила, влияющая на выработку и принятие политических решений[758].

Существуют различные точки зрения относительно того, насколько коммунисты или бывшие коммунисты фактически сохранили за собой власть в странах Центральной и Восточной Европы. Относительно слабая преемственность власти наблюдалась тогда в Чешской Республике, где Коммунистическая партия очень быстро превратилась в маргинальную силу[759], а также в Польше, где «ядро новой властной элиты состояло из «новых людей»»[760], или в Венгрии, в которой произошли радикальные преобразования, в ходе которых подавляющее большинство бывшей коммунистической элиты утратило свои позиции[761]. Некоторые авторы доказывают, будто между горбачёвской и ельцинской элитами «было мало пересечений», хотя те же самые исследователи в других работах утверждают, что более трети посткоммунистической элиты составляют люди, занимавшие видные руководящие посты в КПСС, что являлось очень точным определением элитного статуса человека при Советской власти, а на региональном уровне более половины руководства — это люди, занимавшие те же должности в январе 1985 г.[762] Иные авторы признают наличие особенно высоких уровней преемственности в составе местных и региональных элит[763], но настаивают на том, что указанную преемственность в составе элиты следует рассматривать в более общем смысле, учитывая переход в неё членов Советской элиты в широком смысле этого понятия, или так называемой номенклатуры. При этом вероятнее всего вся бывшая коммунистическая элита сумела сохранить свои позиции[764].

Для некоторых исследователей процесс изменений в Восточной Европе лучше всего укладывается в понятие «политический капитализм», сходный с теми процессами, в ходе которых бюрократия в постколониальной Африке после обретения независимости воспользовалась своим положением для накопления личного богатства[765]. Иные же под влиянием идей социолога Пьера Бурдье считали более правильным говорить о процессе «конвертации власти», в ходе которой действовавшая номенклатура сумела использовать собственное влияние для преобразования политического капитала, которым она обладала, в экономический, зачастую пользуясь для этого жульнической приватизацией общественной собственности[766]. Впрочем, средний российский аппаратчик с трудом расставался со своим креслом[767].

Преемственность и изменения — отнюдь не простые понятия, по крайней мере когда они изучаются во времена политических кризисов[768]. Начнём с того, что кризис назревал достаточно долго и, естественно, продолжился после конца коммунистической эры. Между тем некоторые системные изменения, например, проведение выборов на конкурентной основе и легализация многопартийности, происходили ещё до крушения Советской власти. Точно также вопросы преемственности должны рассматриваться применительно к двум политическим режимам и смене форм собственности. Советская элита была преимущественно русской по национальности, что примерно соответствовало национальному составу бывшего СССР, где русские составляли более половины населения. При этом разным республикам автоматически выделялась часть мест в элите, включая определённое, закреплённое за каждой республикой количество мест в Центральном Комитете. Понятно, что большинство нерусских членов ЦК после 1991 г. продолжили свои карьеры в собственных республиках, ставших независимыми государствами, гражданами которых они являлись, а не в посткоммунистической России.

Если до конца 1980-х гг. принадлежность к элите вполне обоснованно определялась членством в Центральном Комитете КПСС, то в посткоммунистические 1990-е гг. такое определение уже не соответствовало действительности. К этому времени на должностях, обладатели которых имели значительное влияние на принятие решений в общенациональных масштабах, уже находились люди, бывшие лидерами различных партий и представителями групп интересов, включая вновь образовавшиеся бизнесы, крупнейшие банки и промышленные группы. Более того, со временем происходила смена поколений элиты, обусловленная преклонным возрастом людей, составлявших подавляющее большинство на верхних уровнях руководства партии и государства в поздний советский период. Как мы уже упоминали, средний возраст членов Центрального Комитета в 1986 г. составлял 58 лет, то есть был близок к пенсионному для мужчин в СССР, и многим из них пришлось бы уйти из активной политической жизни в начале 1990-х гг. даже при условии сохранения советской системы. Напротив, другие представители элиты, утратившие свои позиции в начале правления Ельцина, к середине 1990-х гг. вернули их себе, став новым политическим и деловым классом, «который теснейшим образом ассоциировался с партийно-государственной номенклатурой 1980-х гг.»[769]

При изучении элит посткоммунистического периода применяют подходы, учитывающие репутацию их представителей и занимаемые ими должности, участие в выработке и принятии решений[770]. Эти исследования обычно проводят посредством интервьюирования представителей элит, дающего значительно больше информации, нежели обращение к опубликованным биографическим данным[771]. Наиболее значительное исследование подобного рода было проведено Всероссийским центром исследования общественного мнения (ВЦИОМ), опросившим по стандартизованной форме группу численностью около 1800 человек, являвшихся членами советской политической элиты в 1988 г. В 1993 г. опрос был повторен, в ходе него интервью проводились с теми же или другими людьми, занимавшими тогда элитные позиции[772]. Эта группа в 4–5 раз превышала по численности рассматриваемую нами элиту уровня Центрального Комитета партии. Около половины опрошенных составили представители номенклатуры позднего советского периода, занимавшие в ней должности, назначения на которые требовали утверждения на высоком партийном уровне. Вторую половину представляли члены посткоммунистической правящей элиты, которые обрели беспрецедентно большое влияние на принятие государственных решений. Каждое интервью, продолжавшееся около часа, затрагивало практически все основные этапы биографии опрашиваемых — их образование, карьеру, членство в Коммунистической партии. В ходе опроса выяснилось, что члены правящей советской и новой российской элит во многом схожи. И те, и другие являлись преимущественно мужчинами (93% в старой советской номенклатуре и 94% в российской посткоммунистической элите), подавляющее большинство из них (97% и 93% соответственно) имели высшее образование[773]. Похожие или по крайней мере сопоставимые группы из обеих элит (97% и 78% соответственно) являлись членами КПСС и были тесно связаны с предыдущим режимом, занимая различные выборные партийные должности (71% и 47% соответственно)[774]. Новая элита оказалась моложе по возрасту, но члены обеих элит были преимущественно русскими и вероятнее всего происходили из привилегированных семей. Значительная (более четверти) часть членов обеих элит являлись детьми номенклатурных родителей, что подтверждает наличие тенденции к самовоспроизводству элит, не проявлявшейся столь отчётливо в других посткоммунистических странах[775].

Одной из задач данного исследования было выявление того, насколько номенклатурная элита сумела восстановить свои позиции в посткоммунистический период. Оказалось, что только 11% опрошенных полностью ушли из политической жизни: вот свидетельство того, что «номенклатура в целом сумела приспособиться к произошедшим в стране переменам и не испытывала падения социальной мобильности»[776]. Действительно, более 60% членов бывшей советской номенклатуры в начале 1990-х гг. занимали должности, по своей значимости сопоставимые с теми, которые они имели в поздний советский период. Ещё 15% занимали должности, оказавшиеся чуть менее значительными, и всего только 1% прежней советской элиты оказался полностью за пределами новой элиты. Если рассматривать бывшую партийную номенклатуру отдельно, то примерно треть её членов переместились на руководящие государственные должности в новом правительстве, а ещё одна треть заняла ведущие позиции в экономическом менеджменте. В целом более 80% членов бывшей партийной номенклатуры заняли позиции первого или второго ранга в новой посткоммунистической элите, а соответственно более 80% представителей новой элиты находились в советское время на элитных или близких к элитным позициях. В этом смысле Россия представляет собой, по сравнению с Польшей или Венгрией, скорее пример воспроизводства, нежели смены элит[777]. Действительно, по крайней мере в России крах Коммунистической партии и введение рыночной экономики не повлияли на способность элит сохранять своё положение из поколения в поколение, «если не усилил эту способность»[778].

Преемственность элит можно также рассматривать с точки зрения «бессмертности» отдельных их представителей на ключевых позициях. Например, в начале 1997 г. семеро из 15 руководителей постсоветских государств были в прошлом первыми секретарями республиканских отделений КПСС, и на встречах глав стран — членов СНГ присутствовали «практически те же люди, что на заседаниях Политбюро ЦК КПСС в последние годы Советской власти»[779]. Ещё одной характеристикой преемственности элит, более близкой к тому подходу, который применён в настоящей книге, может служить процент членов Центрального Комитета горбачёвского периода среди политической элиты начала 1990-х гг., если изучить национальные справочники «Кто есть кто…». Первые сведения на этот счёт можно почерпнуть из сборника, вышедшего в 1993 г. и охватывавшего, наряду с Россией, другие постсоветские страны[780]. Из членов более крупного по численности брежневского ЦК в этот сборник попали 65 человек (или 14% его состава), а из горбачёвского ЦК 1986 г. (численностью в 412 человек) в нём есть сведения о 99 представителях, или более четверти его членов. Примерно та же доля (11%) членов ЦК 1986 г. и пятая часть (21%) членов ЦК 1990 г. фигурирует в Российском биографическом справочнике, изданном в 1996 г.[781] Преемственность элит в постсоветских странах оказалась намного выше, чем в странах Восточной Европы, из чего следует, что чем более укоренённым является коммунистический режим и чем дольше он существует в той или иной стране, тем с большей вероятностей новая посткоммунистическая элита — это порождение чиновничества старого режима.

Действительно, многие члены старого Центрального Комитета не только сохранили своё политическое влияние, но и заняли видные должности в правительстве посткоммунистической России. Президент Ельцин входил в состав ЦК с 1981 г., его премьер-министр Виктор Черномырдин и министр иностранных дел, а позднее и премьер-министр Евгений Примаков, являлись членами ЦК с 1986 г. В Совет Федерации, верхней палате нового Федерального собрания, избранного в 1993 г., входило десять членов Центрального Комитета 1990 г., среди которых был ряд первых секретарей региональных комитетов партии, включая Ахарбека Галазова (Северная Осетия), Юрия Горячева (Ульяновская область), Алексея Пономарёва (Белгородская область), Леонида Пономарёва (Бурятия), Валерия Сударенкова (Калужская область) и Минтимера Шаймиева (Татарстан). Ещё одним бывшим членом ЦК, входившим в Совет Федерации, был председатель колхоза им. В.И. Ленина из Тульской области Василий Стародубцев, больше известный как член ГКЧП, учреждённого во время попытки переворота в августе 1991 г. Неприкасаемым также являлся Егор Строев, бывший первый секретарь Орловского обкома, а затем член Политбюро и Секретариата ЦК, который в 1993 г. был избран главой Орловской области. В январе 1996 г. его избрали спикером Совета Федерации.

Преемственность элит ещё сильнее проявилась в нижней палате Федерального Собрания, в Государственной Думе, особенно после выборов в декабре 1995 г., принёсших успех Коммунистической партии и поддержанным ею кандидатам по одномандатным округам. В общей сложности в Государственную Думу в 1993 и 1995 г. было избрано 22 бывших члена ЦК КПСС, причём 9 из них были избраны в Госдуму обоих созывов. Известно также, что не все бывшие члены ЦК избирались в Государственную Думу от Коммунистической партии. Например, Алевтина Федулова, заместитель председателя Комитета Советских женщин и член ЦК с 1990 г., проходила по списку организации «Женщины России» и была избрана в 1993 г. Владимир Гусев, бывший вице-премьер, а прежде того — первый секретарь Саратовского обкома КПСС, избирался в 1993 и 1995 г. от ЛДПР, возглавляемой Владимиром Жириновским, и оба раза прошёл в Думу. Чаще всего бывшие члены Центрального Комитета последних лет существования СССР выступали в качестве кандидатов от Коммунистической партии или как независимые кандидаты и либо выигрывали выборы по одномандатным округам, либо проходили в Думу по списку Компартии Российской Федерации. В декабре 1995 г. по партийному списку были избраны в Думу бывший первый секретарь Вологодского обкома КПСС, а ныне первый секретарь РКП Валерий Купцов, два бывших первых секретаря Томского обкома КПСС Виктор Хоркальцев и Алексей Поморов, бывший первый секретарь Удмуртского рескома Николай Сапожников и бывший второй секретарь Краснодарского крайкома Борис Кибирев.

Некоторые бывшие члены ЦК выступали на выборах в Думу в качестве независимых кандидатов и одержали убедительную победу в своих избирательных округах. Среди них — Александр Дзасохов, бывший первый секретарь Северо-Осетинского рескома, набравший в 1995 г. в своём округе более 50% голосов избирателей (впоследствии, в начале 1998 г., он ещё более внушительным большинством голосов был избран президентом своей республики), и бывший Председатель Совета Министров СССР Николай Рыжков, выступавший от имени общественного движения «Власть народу» и набравший более половины голосов избирателей в Белгороде. Но, вероятно, наиболее впечатляющей оказалась победа на выборах Сергея Манякина (1923 года рождения), который ещё в 1961 г. был первым секретарём Омского обкома и оставался членом ЦК КПСС вплоть до 1990 г. Именно он впоследствии возглавлял Комитет народного контроля, который был призван обеспечить разумное расходование общенародных средств, и в этом качестве взял слово на октябрьском 1987 г. пленуме ЦК сразу после Бориса Ельцина, выступившего с известными неожиданными нападками на Горбачёва. Манякин обвинил будущего Президента России в развале работы в Москве, где, по его мнению, наблюдались неприемлемые перебои с поставками овощей и фруктов, имели место многочисленные примеры необоснованной растраты средств и неэффективного их использования, после чего обвинил Ельцина в политической незрелости, в ряде других личностных недостатках и предложил освободить его от занимаемой должности[782]. Теперь же 72-летний пенсионер Манякин набрал в своей родной области 21.5% голосов избирателей и выиграл выборы, выступая на них от возглавляемого Рыжковым движения «Власть народу». Ещё один бывший член Центрального Комитета, редактор газеты Геннадий Селезнёв был избран спикером Государственной Думы, когда она собралась на первую сессию в январе 1996 г.

Вопрос преемственности для элиты не сводился только к удержанию властных позиций. Более фундаментальное значение имел процесс «конвертирования власти в собственность», с помощью которого уходящая элита могла бы преобразовать политическое влияние в долговременные преимущества. Это можно было осуществить несколькими способами, уходящими своими корнями в конец 1980-х гг. Начавшаяся тогда демократизация политической системы вносила элементы неопределённости в сохранение элитой её позиций, а экономика становилась более открытой для различных форм собственности, создавая новые возможности для накопления членами элиты личного богатства. Одной из наиболее существенных из них была так называемая комсомольская экономика, развивавшаяся в то время под руководством Егора Лигачёва, бывшего вторым человеком в горбачёвском руководстве[783]. Комсомольская экономика вела своё происхождение с принятия Центральным Комитетом партии в 1986 г. постановления, утвердившего предложение молодёжной коммунистической организации о расширении сферы деятельности принадлежащей ей сети «центров научно-технического творчества молодёжи», первый из которых был создан в начале 1980-х гг.[784] Предполагалось, что эти новые центры станут средством, способным помочь комсомолу и его членам быстрее адаптироваться к меняющимся, рыночно ориентированным экономическим условиям. Именно под прикрытием таких центров начали свои деловые карьеры многие представители первой волны новых российских предпринимателей. К их числу относятся Константин Боровой, учёный-компьютерщик, перешедший в комсомольскую экономику и позднее основавший ведущую в стране товарно-сырьевую биржу, а также собственную политическую партию; Константин Затулин, выпускник исторического факультета МГУ, бросивший работу над кандидатской диссертацией, чтобы стать секретарём ЦК ВЛКСМ по экономике, а затем председателем движения «Предприниматели новой России», депутатом Думы и ведущей фигурой в Конгрессе русских общин; Михаил Ходорковский, прошедший путь от заместителя секретаря комитета комсомола Московского химико-технологического института им. Менделеева до председателя правления банка Менатеп[785].

Сфера деятельности новых центров была расширена ещё больше в течение 1988 г., когда им было разрешено организовывать производство потребительских товаров и устанавливать экономические связи с иностранными фирмами и организациями[786]. Они могли самостоятельно назначать цены на импортируемые из-за рубежа товары и были освобождены от всех таможенных сборов[787]. Закон о кооперативах, принятый в мае 1988 г., давлением комсомола подправили, чтобы распространить его действие на «другие общественные организации», что позволило молодёжным центрам развернуть свою деятельность ещё шире. Впрочем, некоторые новые законы оказались просто способом легализации накопленных номенклатурой средств путём создания легальных частных предприятий[788]. Вскоре в партийные органы стали поступать жалобы на то, что молодёжные организации закупают и перепродают по завышенным ценам видеомагнитофоны, персональные компьютеры и другие высокотехнологичные товары, и «как правило, эти виды деятельности осуществляются с грубыми нарушениями законодательства»[789]. Выступая на XXI съезде комсомола в апреле 1990 г., Горбачёв предупредил, что для партийного молодёжного движения не допустимо заниматься коммерческой деятельностью подобного рода, но система, набрав инерцию, продолжала развиваться, создав сеть магазинов и других предприятий, в которых было занято более миллиона молодых людей[790]. Бизнесмены-комсомольцы при поддержке партии организовывали первые коммерческие банки и биржи, они учреждали строительные компании, доминировали в шоу-бизнесе и на рынке видеопродукции, имели влиятельные позиции в туристическом бизнесе и международной торговле. В целом, по мнению некоторых авторов, вся комсомольская организация стала неким подобием Гарвардской школы бизнеса, порождая новую культуру и готовя предпринимателей, которые быстро продвигались во всех отраслях экономики, начиная с концессионного распространения видеоигр до торговли компьютерами и издательского дела[791].

Имелось несколько областей деятельности, особенно важных с точки зрения конвертирования власти элиты в собственность. Одной из них было учреждение совместных предприятий. Элита всегда находилась в привилегированном положении во всём, что касалось связей с внешним миром, будь то зарубежные поездки, медицинское обслуживание или просто туризм. Разница между международным обменным курсом рубля и его искусственно завышенным курсом внутри страны приводила к тому, что любой товар, приобретённый за рубежом, мог быть перепродан дома с немалой прибылью, а российские товары, которые можно было продать за границей, приносили значительный спекулятивный доход. Работники правительственных учреждений ещё в брежневские годы были вовлечены в подобные операции. Например, некоторые сотрудники Министерства внешней торговли покупали и продавали товары на Американской фондовой бирже, и в министерских кругах до сих пор вспоминают невероятно выгодные зерновые сделки 1960–1970-х гг.[792] Учреждение совместных предприятий в конце 1980-х гг. позволило значительно развить подобную деятельность. Первые такие предприятия создавались по непосредственной инициативе ответственных партийных работников с использованием ресурсов Центрального Комитета, а весь этот процесс в целом позволил конвертировать контролируемые партией активы в более защищённые формы независимого бизнеса, находившегося в совместном с иностранцами владении и под совместным с ними управлением. Дополнительные преимущества давала конвертация со значительной комиссией номинальных активов в наличные денежные средства на финансовых рынках или посредническая деятельность между местными производителями и их зарубежными клиентами. Во всех случаях критически важной была политическая позиция участников подобных сделок, которые требовали утверждения партийным руководством.

Но самые прочные преимущества давало владение собственностью, приобретаемой, прежде всего, в процессе приватизации государственной собственности. В первые годы экономических реформ только фирмы, имевшие связи в номенклатуре, имели право участвовать в операциях с собственностью, и когда учреждались первые коммерческие компании, некоторые лучшие куски государственной собственности уже были проданы по самым привлекательным ценам фирмам, учреждённым с участием представителей номенклатуры. Например, группа «Мост», ставшая одним из ведущих финансово-промышленных объединений в России, приобрела в центре Москвы ряд зданий за несколько десятков тысяч рублей, что составляло менее половины их тогдашней рыночной стоимости. В Советское время партия сама владела многочисленными строениями, в которых размещались служебные кабинеты сотрудников аппарата, издательства, гостиницы и образовательные учреждения. Эти партийные здания представляли своего рода золотой фонд имущества страны, поскольку имели импозантный внешний вид, располагались в лучших местах и тщательно отделывались и содержались. В горбачёвские годы номенклатура уже начала извлекать прибыль от сдачи этих зданий в аренду, причём лучшие помещения, как правило, предоставлялись зарубежным фирмам. Точно так же, но по заниженным ценам сдавались в аренду помещения под офисы местным фирмам, имевшим связи в номенклатуре. Само расположение этих офисов служило хорошим индикатором отношений, установленных и поддерживаемых их директорами с партийной элитой. Чем ближе к центру располагалось здание и чем комфортабельнее был арендуемый в нём офис, тем выше был уровень отношений с номенклатурой у того, кто его занимал. Между тем элита приобретала в частную собственность государственные дачи, в связи с чем современники с негодованием называли устанавливавшийся строй номенклатурным капитализмом[793].

Наряду со зданиями, в процессе приватизации в частные руки переходили самые разные государственные предприятия. Для элиты этот процесс начался ещё в 1987 г. и в основном завершился к тому моменту, когда в начале 1990-х была запущена программа приватизации с участием всего населения страны. Эта ранняя номенклатурная приватизация полностью изменила систему управления экономикой, банковское дело и торговлю недвижимостью, а также привела к распродаже наиболее прибыльных предприятий. Министерства, например, превратились в коммерческие предприятия, в которых контрольный пакет акций принадлежал их руководству. Сами министры, как правило, были отправлены на пенсию или приглашались на должность консультантов в новых предприятиях, а заместители министров становились их президентами. Впоследствии эти предприятия обрели статус акционерных обществ, акционерами которых являлись бывшие высшие руководители министерств совместно с директорами подчинённых им предприятий. Таким образом, государственная собственность, находившаяся в распоряжении министерств, оказалась частной собственностью ведущих чиновников этих министерств, а те не только приватизировали подчинённые им организации, но и сумели извлечь собственную выгоду от «приватизации государственной собственности от имени государства». Самый яркий пример — главный производитель природного газа «Газпром», возникший в результате преобразования Министерства газовой промышленности, во главе которого оказался бывший министр и впоследствии премьер-министр страны Виктор Черномырдин. В банковском секторе бывший Жилсоцбанк, отвечавший за финансирование жилищного строительства, был преобразован в коммерческий Мосбизнесбанк, возглавляемый прежним руководством. Точно также Промстройбанк, финансировавший инвестиции в промышленность, добавил к своему наименованию слово «коммерческий», но остался под управлением прежнего менеджмента. Вновь созданный банк Менатеп, в отличие от них, вырос на базе Центра научно-технического творчества молодёжи, учреждённого под крылом одного из московских райкомов партии, и был известен как Комсомольский банк. Как рассказывал в одном из интервью глава Менатепа М. Ходорковский, «90% процветающих ныне людей происходят из прежних номенклатурных или близких к ним структур»[794].

Имеется немало свидетельств тому, что «конвертирование власти в собственность» было вполне осознанной политикой, а не результатом отдельных операций членов элиты, и движущей силой этого процесса являлась правящая группа, которая, по словами Егора Гайдара, желала «превратить похороны старого общественного порядка в рождение нового, также основанного на власти номенклатуры»[795]. Комсомольская экономика, например, не была уникальным советским изобретением, нечто подобное появилось также в нескольких других коммунистических странах, где партийные элиты искали способы защиты своего будущего в новой, менее предсказуемой обстановке[796]. Предпринимались аналогичные усилия по «вовлечению предприятий и учреждений, принадлежавших партии, и денежных резервов в экономическую деятельность за рубежом», и даже, как предполагает один из членов Секретариата, по созданию «невидимой» партийной экономики, доступ к которой имел очень ограниченный круг лиц, определяемый генеральным секретарём и его заместителем[797]. Действия подобного рода приобрели широкие масштабы к 1991 г., отражая как потребности партии в увеличении собственных доходов, так и желание её ведущих членов обезопасить собственное будущее. Специальным постановлением Политбюро был разрешено создание «партийных фирм и предприятий» на региональном и республиканском уровнях, а также позволено местным партийным организациям инвестировать в коммерческие предприятия имущество, находившееся в их распоряжении. Между тем партия учредила централизованный фонд для финансирования наиболее многообещающих предложений региональных и республиканских партийных комитетов. Эти предложения могли касаться создания малых или совместных с иностранными партнёрами предприятий, для поддержки которых партия могла из этого фонда предоставлять ссуды на выгодных условиях под низкий процент[798].

Возникновение в конце 1980-х гг. полностью оперившейся к тому времени частной собственности создало новую базу для происходивших в стране изменений. Открывшийся доступ к обладанию частной собственностью позволял советской элите обезопасить своё положение, в то время как будущее самого режима становилось все менее надёжным. Многим её представителям владение имуществом, бизнесами и банками позволяло надеяться на сохранение выгодных позиций в совершенно новых условиях. Таким образом происходил переход от обладания властью к владению собственностью, или, как это сформулировал экономист Григорий Явлинский, «…конвертирование власти, принадлежавшей старой партийной номенклатуре, в реальную собственность, которая затем вновь конвертировалась в почти неограниченную власть»[799].

Результатом всего этого стала, по выражению советника Горбачёва, «революция вторых секретарей» или, как её ещё называли, «революция депутатов», но она не являлась революцией в классическом смысле этого слова[800]. Для венгров всё происходившее тогда точнее всего описывалось термином «метаморфозы власти»: это не переход от одной системы к другой, но лишь разрешение внутрисистемного кризиса и восстановление авторитарной власти. Иные же полагали, что имела место замена одной системы эксплуатации другой, причём обе могли быть названы капитализмом[801]. Во всяком случае в этой «революции» не было какого либо драматического Wendepunkt, сопоставимого по масштабам с разрушением Берлинской стены в ноябре 1989 г. или казнью Н. Чаушеску. Референдум, проведённый в марте 1991 г., подтвердил популярность в народе идеи сохранения СССР как «обновлённой федерации». Не было серьёзного народного сопротивления попытке августовского (1991 г.) путча, ещё меньшей поддержкой пользовалось торопливое решение о роспуске СССР в декабре того же года. Последнее представляло собой определённого рода «пакт элит», осуществлённый российским президентом Борисом Ельциным, который плохо осознавал происходящее (по воспоминаниям некоторых участников, он был «настолько пьян, что даже выпал из кресла»). Впрочем, он и ранее считался приверженцем идеи роспуска Союза[802].

Кризис в СССР развивался продолжительное время и носил более системный характер, что выражалось в падении темпов экономического роста и расширении пропасти, разделявшей общество и правящий режим в течение нескольких десятилетий. Этот кризис продолжался и после декабря 1991 г., что особенно наглядно проявилось в длительной конфронтации между президентом Ельциным и оставшимся преимущественно коммунистическим парламентом. Безусловно, кризис продолжился, учитывая непрерывное падение экономики, недостаток доверия населения к посткоммунистическим институтам и не прекращавшиеся споры вокруг Конституции в связи с тем, что она была принята в декабре 1993 г. после расстрела из танков непокорного парламента.

Двойственный характер изменений режима в России сопровождался лишь частичной сменой правящих элит. Поначалу президент Ельцин был вынужден назначить в своё правительство министров, карьера которых не связана с администрацией Горбачёва. В результате у него остался весьма ограниченный выбор кандидатов на места в его первом правительстве, в котором вследствие этого доминировали политически малоопытные учёные, очень скоро убедившиеся в том, что «опыт управления научными лабораториями нельзя считать подготовкой к управлению страной или её регионами»[803]. Менее заметные перемены произошли в администрации президента, которая расположилась в тех же зданиях и пользовалась теми же средствами, что и свергнутый партийный аппарат[804]. Ещё меньше перемен наблюдалось в регионах, где местные первые секретари партийных комитетов сумели сохранить свои лидирующие позиции и в большинстве случаев узаконили свою власть посредством выборов, за голосованием на которых надзирали опытные политтехнологи, знавшие, как это делается, независимо от их идеологии или прошлой карьеры. На самом деле, учитывая монополию КПСС на власть, длившуюся до конца 1980-х гг., и отсутствие религиозных, профсоюзных, деловых и иных конкурирующих с нею элит, в тот момент было сложно отыскать источники пополнения посткоммунистического руководства. Поэтому после кризиса конца 1993 г. и шокирующих результатов последовавших за ним выборов, Ельцин был вынужден проводить более сбалансированный подбор руководящих кадров, покончив с «антигорбачёвской кадровой блокадой», сопровождавшей первые годы пребывания его у власти, и оставив лишь малое число интеллектуалов-реформаторов, занимавших ранее самые влиятельные посты в правительстве и его собственной администрации[805].

В результате к концу 1990-х гг. в стране образовалась сложная смесь нового и старого. Наиболее значительными фигурами в российской посткоммунистической политике зачастую были прежние члены горбачёвской номенклатуры. В то же время их взгляды и принадлежность к тем или иным группам изменились, а их положение теперь зависело от народного выбора, а не от исполнения указаний единственной партии. Наряду с этим правительство было подотчётно президенту, а не избранному народом парламенту, и существовало очень мало механизмов, с помощью которых можно было заставить президента и отдельных министров считаться с мнением рядовых россиян, не согласных с их действиями. Пример тому — чеченская война в 1994–1996 гг. Россияне меньше, чем народы других посткоммунистических стран, были удовлетворены теми свободами, которые они обрели, и мало кто из них считал, что они в состоянии сильнее, чем прежде, влиять на деятельность правительства, выступавшего от их имени. Напротив, очень многие полагали, что их возможности влиять на власть сократились[806]. В то же время интересы элиты сместились от власти в сторону обладания собственностью, и хотя власть не потеряла для неё своего значения, но это скорее касалось не политической власти, а судебной, защищавшей процесс приватизации государственных активов, который, по общему мнению его противников и защитников, являлся скорее политическим, нежели экономическим[807]. В свою очередь, это налагало ограничения на демократические изменения, поскольку люди, выигравшие от перехода к посткоммунистическому обществу, с трудом могли допустить, чтобы выборы угрожали их вновь приобретённой собственности. Как заявил журналистам один из ближайших сподвижников Ельцина весной 1996 г., «…почему нужно рисковать всем просто ради того, чтобы люди имели возможность бросить листок бумаги в так называемый ящик для голосования?»[808] Президентские выборы того года были близки к отмене, а когда они всё-таки состоялись, ельцинская избирательная кампания опиралась на неограниченную финансовую поддержку ведущих банкиров и промышленников. Размеры этой поддержки были таковы, что предвыборные расходы Ельцина вышли далеко за пределы, разрешённые законом. Люди, поддерживавшие его, дали ясно понять, что он должен в любым случае остаться на посту президента[809].

В соответствии с преобладающей в общественной науке традицией, установление либеральной демократии всегда связывают с доминированием капиталистов. Как утверждал Баррингтон Мур, «нет буржуазии — нет демократии»[810]. И для многих появление в России группы могущественных и богатых новых русских стало обнадёживающим в этом смысле явлением. Считалось, что защитив собственное положение, новая доминантная группа будет иметь все основания, чтобы выступать на стороне власти закона и других перемен, которые ведут к более упорядоченному и демократическому политическому процессу. Но опыт первых лет существования посткоммунистической России убеждает в неуместности или по крайней мере преждевременности подобных ожиданий. В образовавшемся обществе, по словам социолога Татьяны Заславской, «доминирующие позиции принадлежали «вновь возникшей олигархии»», состоявшей из наиболее предприимчивой и удачливой части старой номенклатуры, сумевшей захватить власть и значительную часть общественного богатства. И просто несерьёзно верить в то, что группировка подобного рода, в которой никогда не было ни одного демократа и присутствовало совсем немного либералов, когда-либо пожелает поделиться с рядовыми людьми уже распределёнными между собой властью и богатством, захваченными в процессе приватизации государственной собственности[811]. Коммунистическая элита владела политической монополией, но её убедили в необходимости поделиться ею под давлением народа, требовавшего политических изменений, указав на открывшиеся возможности «ухода» во владение частной собственностью. Её посткоммунистические наследники столкнулись с не менее суровым вызовом. Они рисковали потерять собственность или даже подвергнуться уголовному преследованию после удаления из правительства в результате избирательного процесса, приверженность к которому у них была весьма условной. В то же время они вынужденно объявляли о своей преданности демократии, на которой основывалась их власть, точно также как их предшественники вынуждены были клясться в верности коммунизму, невзирая на то, имели ли хоть какое-то отношение их убеждения к установлению бесклассового общества.