Группа отправлялась с базы в Мазари-Шарифе. Оружия не брали, так что два иностранца снова остались недовольны. Не могут без стали чеченцы. Молодые, смелые. Сухие, что порох. Как и все молодцы из чеченского отряда, что перевели из Кундуза в тренировочный лагерь Мазари-Шарифа. И такие же чужие, заносчивые. Особняком держатся, волчата, на пуштунов свысока поглядывают, а уж на наемников из Африки – и подавно. Света в них нету, того света, что в воине мусульманского братства дороже удали и уменья.

Потому командир группы, Черный Саат, был рад, узнав, что два чеченца пройдут с ним лишь до своей горной страны, а затем пути их разойдутся. Чужакам будет чем заняться на родине, а его афганцам предстоит еще дальняя лента-дорога. Афганцы у Саата все тертые, стреляные, земной жизнью успокоенные. Безумцы-фанатики, что вились вокруг Сабаты и Омана, были в коротком кинжальном бою хороши, но для долгого дела негодны. Иорданцев, саудовцев, йеменцев да алжирцев, во множестве прибывавших в лагерь, Саат не очень-то понимал – вроде бы за веру приехали сражаться, а вроде бы и за деньги. Торгуются, как на базаре, барыши обсуждают. Торговля – дело Аллаху угодное, спору нет, но для того ей и место другое отведено. Нет, Черный Саат предпочитал для серьезных походов «стариков» своего старшего брата Джудды, тех, кто пришел еще из моджахеддинов, протянул на себе годы войны с Советами. Этим побрякушек стальных да кумару не нужно, эти самим духом войны пропитаны, что хорошее мясо баранье – арчовым дымком.

– Не кинут нас там, как логово свое учуют? – Черный Саат все-таки не удержался от вопроса Джудде, руководившему военным делом во всем лагере.

Джудда был одноглаз, но своим единственным кошачьим глазом умел выражать тончайшие оттенки собственного отношения к говорящему. Если хотел, конечно. Черный Саат уже понял ответ по дальнему фонарику, вспыхнувшему в зрачке.

– Чеченский воин – умный воин. Не зверь, чтобы в логово рваться… А если глупый окажется, то у каждого ишака хвост имеется.

Черный Саат знал про хвост. Отважные чеченцы не слишком переживали за свою жизнь да и за жизнь родственников – что ж, Аллах взял, Аллах отнял, – но зато о поступающем им на банковские счета жалованье весьма беспокоились. Так что Джудда знал, как, кого и когда хватать за хвост, а потому Джудду даже чеченские бойцы уважали и опасались. За авторитетного человека держали его и в Кандагаре, и сам Мухаммад Омар, духовный лидер талибов, приезжал посмотреть образцовый лагерь в Шарифе. Но Черный-то Саат знал, что уважение – уважением, а смотрела голова «Талибана» на его брата подозрительным косым глазом, поскольку воевать-то он за них воевал, и хорошо воевал, дай Аллах каждому, но человеком был, как ни поверни, сторонним, тоже еще из «старых», и пришел к ним не сам, а с Зией Ханом Назари. С могущественным, великим воином джихада Назари, от которого политики в Кандагаре, наверное, и рады были бы избавиться, да не могли – ведь тогда Аллах разотрет их в пыль и развеет эту пыль по горячему ветру. Разотрет и развеет руками простых дехкан.

Сизый вечерний туман уже поднимался в горах, духота спала, пришла пора прощаться.

– Иди, брат, – сказал Джудда, положив сухую черную ладонь на грудь Черному Саату, – долго теперь вот так не обнимемся. Но я буду видеть тебя.

– Как? – насторожился Черный Саат. Его особое задание предусматривало полную автономность в течение целых шести лет, а связь с базой – только по объявлениям в газетах. Потому и отправлял Джудда во главе маленькой группы не кого-нибудь другого из проверенных людей, даже не Керима-Пустынника, а самого брата.

– Через небо. Небо – это зеркало. Если смотреть внимательно, то в отраженном им свете можно все разглядеть. Все, что тебе увидеть надо.

– А ночью, брат?

– И ночью. Ночью даже лучше. Только ночью все миряне фиолетовым светятся. Как в прицеле ночного видения. Молиться за тебя буду, Саати, Аллаха за тебя просить, за дело наше. Благое дело.

Глухой низкой ночью группа перешла Пяндж и, минуя российский пограничный кордон, уже к утру обошла поселок Московский и вышла на дорогу через Курган-Тюбе. Погранцы, похоже, прорыв зевнули вчистую, клюнув на «подставку» Одноглазого Джудды, пославшего через другой, просвеченный уже брод двух наркокурьеров с хорошим кушем – русские их и слопали охотно.

– Легко прошли, – сказал Саату чеченец по имени Темирбулат. Имя было длинное, неудобно произносимое, так что парня звали просто Рус. И коротко, и точно – был он вовсе не черен, а светел, в рыжинку, и по-русски пел чище любого шуравушки.

– Не говори гоп, – одернул Руса его хмурый щетинистый товарищ, и шедший поблизости Карат, тельник Черного Саата, одобрительно покачал головой – рано радоваться, рано. Лучше на Пяндже попасться, чем в глубине таджикской земли. Что верно, то верно. Возьмут на границе, без оружия, без кумара – тут отбиться легко. А что, золото, мол, мыли, да и забрели по неведению. Да вот они, наши лопаты… Десять лун от силы просидишь в темной, да и откинут тебя русские обратно. Разве что в брюхо да по почкам прикладом ткнут. Вот коль со стволами или с маком возьмут – тут дело другое. Так на то и шли налегке.

Ну, а если в Душанбе или еще где таджики прихватят, «менты» ихние – племя у них такое хищное, говорят, завелось, – тоже дело нехитрое. Есть верное средство, баксом называется. Действует моментально и без осечек. Потому и прав Карат – главное здесь, в приграничье, на русских не сесть.

По дороге катил грузовик. «Может, повезет?» – предложил хмурый чеченец Азамат. План у Саата был другой – разбиться на две группы по трое и ловить легковушки до самого Душанбе. Там и встретиться. Большая компания – большой риск. Но если уж грузовик сам собой из пыли к ним вынырнул, то не стоит отказываться. Может, это Аллах руку помощи протягивает, может, слышит он молитвы одноглазого брата?

– Бра-атан, платим полярные. В город во как нужно, у кума день рождения, – лихо забрасывал Рус.

– Сколько это выйдет по-вашему – полярные? В денежно-вещевом выражении? – Водила, тоже молодой парень, «мулат», не чистокровка-таджик, важно откинулся на сиденье.

– Полярные – это полярные. Хорошо будет. Я не фраер, а ты не «мерс». Двадцать баксов.

– Ха! Здесь чтоб только вас, красавцев, растаможить, мне вдвое отдать придется. Веселый. Шесть кумов таких нехилых, рыла во какие. Пятьдесят!

– Какие рыла, ай! Стариков не уважаешь! Сорок!

Саат подался вперед, желая побудить Руса к сговорчивости – нашел место базар на дороге устраивать. Что такое пятьдесят долларов за грузовик до столицы! Опять прав был Карат, когда говорил: не правильные они мусульмане, эти чеченцы. Гордыня их душит. Гордыня дороже дела. Как ни совершай намаз, далеки они от Аллаха. Заберет, отберет Аллах у них сейчас грузовик, отнимет свою руку дарящую.

Однако шофер, напротив, распался в улыбку, словно своего признал:

– Покатили. Загружайтесь в кузов, родственники. А все-таки рожи у вас, мужики, такие, будто на похороны вы торопитесь, а не на именины. А?

С шофером повезло. Военных не было, а менты в округе его знали, и лишь уже ближе к Душанбе один пузан остановил машину и долго расхаживал вокруг нее с важным видом, как козел вокруг жерди. Автоматом водил – туда-сюда, туда-сюда. Словно принюхивался.

– Если прицепится, скажи, рабочих с Московской заставы везешь, – прошептал чеченец водиле, – быстрей отстанет. А то как полезет в ксивы вчитываться.

– А что, они у вас по-еврейски написаны? Не разобрать? – прищурился шофер.

– Они у нас хоть какие. Ему не один моржовый? Деньги-то у нас самые натуральные, русские… – Рус показал парню зеленую купюру.

– Так, может, накинешь ему десяточку? Быстрей разъедемся по краям света. Они же здесь не прицепливаются, а прицениваются.

Рус порадовался предусмотрительности Черного Саата, после перехода границы разделившего меж своими людьми мелкие деньги.

– Бери. Только чтоб быстро. А то знаю я этих. Им палец, а они руку.

– Эй, Хаматыч, – бодро крикнул менту шофер, получив червонец. Он выскочил наружу и протянул тому руки.

– А, дорогой, не признал, не признал. Видишь, стекло лобовое в пыли у тебя, а номер грязью забрызган. Не признал, дорогой, – улыбался, шагая навстречу, мент.

– Ну, дорогой, здравствуй тебе.

Мужчины поручкались, потом обнялись. Перекинулись несколькими словами, после чего шофер вернулся.

– Все, теперь до столицы без тормозов доедем, – сообщил он Русу и хмыкнул, глядя в зеркало на удаляющуюся глиняную фигурку милиционера. – Стекло ему, видишь ли, пыльное. Шакал.

– Деньги где? – буркнул Рус.

– Где, где! У него в лапе, как морковь в бабе.

– Когда успел?

– Здрасьте пожалуйста. Зачем, думаешь, завели в Азии порядок руки жать? Вот спросишь тоже.

Шофер как в воду глядел – до Душанбе добрались без остановок. Но все равно Рус отдал парню не сорок, а тридцать долларов.

– Ты еще всех своих кунаков на дорогу выведи. Может, у тебя семья – весь МВД ваш таджикский, а нам их кормить, да? Давай, брат, давай, меру знай, лишнее просишь.

– А как с полярными быть? Сам обещал, я тебя за язык не тянул!

– Так вот они, полярные. А сорок – это тебе не полярные, это космические.

Черный Саат опять хотел вмешаться, но шофер, вместо того чтобы затеять скандал, снова хохотнул и хлопнул чеченца по плечу:

– Во, достойный мужчина, уважаю.

И все равно, хоть и вышло с шофером как нельзя лучше, но Саата раздражала чужая, прямолинейная и мелочная хитрость, не нравилась эта манера называть незнакомых, встречных неверных братьями. Брат – это брат. Это кровь. Это больше чем кровь, это одно начало, один конец. Потому что все должно вернуться в свое начало. И не надо путь свой усыпать словами звонкими, но лишними. Их надо беречь пуще денег. Даже для дела. Потому что сложно и связно устроен мир, как петляющая мозаика на минарете, и кто знает, как еще отзовется сказанное слово, какую подставит ловушку незадачливому путнику-человеку. Так считал Черный Саат, так же считал его тельник, его тень Карат, так же считали четверо других афганцев, перешедших на территорию врага. Вот потому-то Черный Саат рад был тому, что идти им вместе с Русом и Азаматом еще недолго. До Астрахани.

В Ташкенте люди Черного Саата отдохнули. После многолетнего кочевого быта, когда легкие привыкают дышать воздухом, ионизированным напряжением войны – войны, стелющейся по перевалам, долинам, кустарникам, прячущейся в пещерах и кишлаках, выползающей из ночных городских подвалов и пустырей, – мирный большой Ташкент, его мужчины, странные, неопасные мужчины, будто затупленные обеденные ножи, его женщины, плывущие по улицам, странные смеющиеся женщины, его стаи бродячих собак, его запах, запах мира, который узнаешь только по отсутствию духа войны, – все это сперва напугало даже пришельцев, но потом омыло, словно мягкой теплой водой.

В Душанбе все-таки было другое, более близкое, острое, что ли. А тут жизнь – как расколотая спелая дыня. Вот я, мякоть, бери! Три дня пришлось обвыкаться в этой сладкой мякоти, жутко было потаять в ней, как сахар, и исчезнуть навсегда, но ничего, справились.

– Вот не повезло Оману и его ребятам, – поделился с Каратом Саат.

Оман ушел несколькими днями раньше, но путь его лежал, судя по словам старшего брата, не через Ташкент, а совсем другой петлистой нитью.

– Кто скажет, кому на этом свете повезло… – возвел глаза к небу Карат.

Черный Саат посмотрел на его руку с розовыми культяшками вместо двух пальцев. Карат знал, что говорил. Когда в Черном ущелье ему гранатой оторвало пальцы и закинуло взрывной волной за камень, его товарищи, наверное, тоже решили – не повезло, а вот когда затем их всех на ослиной тропе накрыла русская десантура, уже Карат, добравшись ночью один до лагеря, возвел молитву Аллаху за эту гранату, за подарок его счастливой судьбы. После того – восемь лет, и ни царапины. Хвала Аллаху.

– Везунчик, – подал голос Мухаммед, седой маленький человек, похожий на профессора. Профессором он, правда, не был, но в былые годы выучился в Союзе на инженера, а потом, во время войны, еще год учительствовал в пешаварских лагерях Назари, занимаясь с учениками, помимо взрывного дела, естественными науками и русским языком.

Профессор не терпел Омана, о котором упомянул Черный Саат. Оман, пришедший к ним наемником из Йемена, был жесток, неоправданно жесток – так считал Мухаммед, памятуя о том, как йеменец нарезал ремни из кожи на спинах пленных, взятых в боях за Кабул. Но смелый, дерзкий, что сам дьявол.

– Везунчик Оман. Я уже в третий раз хожу, а он все отдыхает.

– Ты взрывник, ты у нас на вес золота. А он в Каргиле наработался. Самому их Будде, люди говорят, костью там в горле встал. – Карат не разделял неприязни Профессора к отважному йеменцу. – Мы ползаем, а он летает. Разница.

– Оман раньше нашего отправился, – сказал Черный Саат и пожалел выпущенного слова. Даже со своими нечего языком молоть, а тут при чеченцах. Мало ли, как оно дальше обернется.

– А правду сказывают люди, что их Будда муллой по всем странам походил и у нас в Бактрии остановился? А потом его шайтан смутил, и он в Индию отправился? – спросил Карат.

– Кто сказывал, селянин? – Мухаммед часто называл Карата селянином. По его мнению, тот был человек темный, небыстрый, задумчивый, что-то все время высматривающий в земле и небе – мину или Бога, непонятно. То каких-то драконов помянет, то вот Будду, а то где-то про клоны прослышит, заинтересуется, идеями делится – мол, а нельзя ли готовое мясо размножать, чтобы овец да баранов не таскать за собой?

– Так кто сказывал, селянин?

– Абдул.

– Глупец твой Абдул. У него если что великое, то из Бактрии.

– Глупец-то глупец, а про подземную машину верно сказал. Сам Джудда потом говорил – неверные такого червя размером с дом сделали, что под землей ходы роет, по которым поезда ходят. И еще говорил Джудда, что мы у германцев такие купим и будем под границей туннель прокладывать…

«Под границей. Все под границей…» Мухаммед уже привык к войне, но все же едкая ее гарь не загасила его детской тяги складывать ладошки ковшиком и строить, строить башни из песка и глины, или прорывать канальцы для мечты-воды. Это он в Ташкенте понял. Когда-нибудь кончится и на этой земле война, и тогда большой, как врет Карат, с дом ростом, стальной крот примется грызть грунт для мирных туннелей, для кяризов, погубленных живыми человеческими руками, для арыков и рек. Разве угодна Аллаху вечная война? Разве только лишь кровью может очиститься душа правоверного? Зачем звать тысячи молодых людей так рано к себе на небо, не дав времени познать назначение труда на земле? Для чего-то дана ведь им и потная земная мирная жизнь, для чего-то раскрыта им дышащая нектаром этого земного мира спелая дыня Ташкента? Или только для искуса, для проверки на истинную веру, как толкуют Коран их муллы? И разве не должен наступить мир после новой большой войны, после большого очищающего взрыва, ради которого они, старые и битые, отправились на другой край земли? Он, Мухаммед, этот шлак двадцатилетней фабрики убийства, только ради мира готов был привести в действие могучий взрывной механизм. Пусть ужаснутся и прозреют те, кто еще способен прозреть! Так считал он, так, наверное, думал и Керим-Пустынник. Но делиться своими мыслями при Черном Саате не желал Профессор, мастер взрывного дела.

Из Ташкента двинулись в Астрахань. Там афганцам было уже не так спокойно, как в Ташкенте. Гнездилась в волжанах суета, забота, и взгляды они бросали цепкие, как репей, и речь вокруг казалась вся с подковырцем да с вызовом. Хотя рыба в Астрахани знатная, поразила правоверных рыба. Чешуя прозрачная, изнутри золотом светится, плавники большие, острые. От чего только такая рыба чудесная таким вот кривым да косым людям дается? Вот тоже странное племя – рыбаки.

Не успели добраться до Астрахани, как пошли проблемы. Несколько раз проверяли документы, особенно полюбились ментам чеченцы. Но это пустое – документы им на руки дали справные. Только раз денег забрали, или, как говорил Азамат, срубили. Странный, странный народ – деньги свои деревянными называют и потом ходят их рубить.

– Не беспокойся, Черный Саат, нервы береги. Люди в синих халатах плохого нам не сделают. Безвредные они, потому что очень деньги любят. Даже и деревянные. А уж с зелеными русских в России бояться вообще нечего, – объяснял Рус в ответ на слова Саата, что нечего ему да Азамату по городу мелькать без дела. Поостеречься надо? Дудки. Саат других русских помнил еще. Совсем других. Что с этими жизнь сделала… Те, правда, не в синих мундирах были. Нет, зря Саат опасаться не станет, чутье у него. Вот и чеченцы – не напрасно он брата спрашивал, нельзя ли без них обойтись в дороге: чем ближе к родным местам, тем больше они обособились, хозяевами себя почувствовали. Была б его воля, убрал бы он их из дела. Хоть сейчас бы убрал, пока беды не вышло. Ножиком, тихо. Но нельзя – на важного, нужного человека в Назрани они должны вывести Черного Саата. Они здесь – как рыбы в море. Вот такие же, с плавниками, с черными, глубокими и пустыми, как стреляные гильзы, глазницами…

Чеченцы в Астрахани вели себя самостоятельно. По стволу притащили, да не просто по стволу – по «макарову». И смеются, безумцы: как, мол, говорят, не взять, коль само в руки просится? Такие они здесь лихие воины.

– Да ты не гоношись, Черный Саат, все одно уходим. Ты в своем Афгане за таким стволом, небось, год по горам, как макака, лазил? А с большими деньгами как без оружия идти? Ты раскинь мозгами, командир-афганец!

– Если руки нечем занять, играйтесь пока, Аллах с вами. Но уходить будете – оставите. К оружию как раз мозги полагаются, а тебе их мать вложить позабыла, Азамат. И не гавкать здесь про афганцев, мы по бумагам все одинаковые, – вышел из себя Черный Саат.

Азамат блеснул в ответ золотом зубов, ухмыльнулся недоброй гримасой и лишь крепче сжал бурую шершавую рукоять такой же бурой и шершавой ладонью.

– Ты, черно… Ты, Черный Саат, на своей земле своими нукерами погоняй, а у нас свой указ! – взорвался Рус, наскочил на афганца, взмахнул руками с угрозой, пальцы, как перья птичьи, взлетели.

Чудом не дошло до стычки, едва не сверкнуло молнией, метнувшись из рукава Карата, быстрое меткое острие, едва не пронзило горло чеченца, но подал свой скрипучий, как мельничный жернов, голос самый старший в группе, Керим-Пустынник.

– Указ у нас всех один. У всех один. А ты, чеченец молодой, пьяный ходишь, девок водишь срамных, не слушаешь, что седые скажут. А ты слушай – дело общее скуем, потом пали. Пугай мальчишек горным эхом, – сказал Керим, даже не пошевелившись, так и сидя бездвижно на своей циновке.

– Уйми кровь, Темирбулат, – вняв Пустыннику, успокоил товарища и Азамат, – удаву не понять тигра. Но дело – делом, подкуем коня, а там помчимся, брат.

Уйдя в свою комнатушку, Азамат с Русом еще долго переговаривались гортанными голосами на своем родном, не ведомом афганцам языке.

– Горячий народ, горячий. Хорошие воины. Как кипяток кровь бурлит. Издали слышно, – сказал Керим-Пустынник. Лицо его было похоже на серый, плоский и гладкий камень, оставленный на суше морской стихией, отступившей тысячу лет назад, и покрывшийся под солнцем мелкой, едва заметной паутиной трещинок и соляных отложений.

«Что-то ты знаешь о жизни, чего не знаю я… – С тревогой и почтением всматривался Черный Саат в этот камень. – Иначе где ты берешь свой покой, где черпаешь бездвижную силу? Почему не тащишь из-за пояса свой длинный смертоносный шнур, не менее быстрый, чем нож Карата? Откуда знаешь, что услышат твой голос эти чужие воины, выплавленные из иного, горячего сплава? Нет, Керим, опасны они, скорее, скорее надо их отправлять. Вместе с тобой – если судьба сама за меня эти кости бросила».

Саат долго не мог решить, кого послать с чеченцами в Назрань, к нужному человеку по имени Большой Ингуш, а вот теперь понял – пойдет не Карат, не Мухаммед, пойдет Пустынник. Надо быстрее им в путь – пока не обжег кипяток гортани.

Как только новые надежные дорожные бумаги с фотографиями постриженных по-свежему путников были готовы, трое двинулись в дорогу.

– Что ж тебя, старик, в ходоки записали, а сами сидеть остались, как волки в логове? Сам нам пел – старость, старость, уважение, а вот тебе и уважение. Выходит, геморрой тебе лечат вместо уважения, – цеплялся к афганцу Рус, но Керим не знал, что значит по-русски геморрой. В языке этом он не ощущал своей силы. Так и молчал, и спутники привыкли к его безмолвию, даже, казалось, замечать перестали. Чудной старик, мяса не ест, пива-водки не пьет, где только здоровье теплится?

По Калмыкии на машине проехали, напылили, а там все больше ногами, до самой Назрани. Хоть и горячие воины, а на блокпосты лишний раз зачем нарываться?..

Кериму-Пустыннику приглянулась калмыцкая степь – словно вот она вроде и степь, жара да сушь кругом, а обожди еще совсем немного, ну, лет сто или двести, и прорвется сквозь эти сизые да розовые покровы, попрет из земли диковинными тропиками новая яркая жизнь. Надоело ему жить в пустыне. Скучно. Хочется, чтобы разродилась, наконец, добрым злаком, спелым плодом немощная трава человеческая. Вот говорят, молодость – желание, а седая борода – привычка… Нет, настоящие желания только в пожившем теле рождаются. Выношены они, вымолены долгим общением с небом.

– Старик, что ж ты все бормочешь да бормочешь? Молишься? – дивился Азамат на Пустынника. Этот чужой молчун, исполненный сухой силы и достоинства, вызывал в нем уважение. Пешком столько протопал, что и не всякому мужчине в соку под силу будет. И все шепчет про себя, вроде как песню напевает.

– Ты скажи мне, старик, вот ты что у Аллаха просишь? Скажи, я ведь уже какой год за дело истинное воюю, а просить у него боюсь – что ни попрошу, все наперекор мне выходит. Объясни мне, старик. За мать, за отца просил – умерли они, за брата стал молитвы слать – он русским под пулю попал, один из всего отряда. Просил Аллаха мой дом сохранить – до самой земли уровняли. И победы – победы никак не дает. На чужой земле ноги мозолил… Молчишь? Ты, старик, если знаешь что, не молчи, меня словом с ног не свалить, тоже тертый я жизнью мужчина…

– Да брось ты его, Азамат, легче камень разговорить, – раздражался Рус, не разделявший интерес Азамата к афганцу. Молодому чеченцу Пустынник казался обузой, а все рассказы о его подвигах на прошедшей войне – чем-то вроде сказок из далекого прошлого. Сказки эти его тоже раздражали – что та война была против их, чеченской войны?! Кого учат, кому советы дают! Скучно было Русу на пустой квартире в Назрани, рвалась душа на простор, и вид бормочущего свое старца был для этой души особенно невыносим. В непонятном бормотании Пустынника чудились Русу упрек и насмешка. Да к тому же сидеть на фатере в долгом ожидании приходилось им тоже из-за афганца.

Чеченцы, как и было положено по плану, сразу навестили человека, служащего у Большого Ингуша, передали ему доллары, снятые со счета в Назрани, и получили то, что им требовалось, – «спецтехнику», как назвал груз ученый Рус. Теперь им с грузом можно было отправляться на родину, но дело тормозил Керим – паспорта для афганцев, за которыми Керим протопал до Кавказа, так быстро не делались, какие-то это были особые паспорта. Так что пришлось им еще неделю томиться из-за него в Назрани, где Рус метался, как дикий зверь, запертый в клетке. Рядом, рядом была уже его воля… А тут вместо настоящего, мужского дела приходилось таскать старику всякую траву с рынка, как для кролика! Мяса он, видишь ли, не ест!

Другое дело – Азамат.

– Старик, правду говорят, что ты уже четверть века воюешь? Что ты в твоих афганских горах первым партизанить начал? Тогда тоже молчал? Ладно, молчи, уважаю тебя, старик. Только как ты теперь обратно к своим доберешься? Да, Аллах милостив, понимаю, только ты ведь теперь еврей! Ха. А похож…

Азамат наконец принес паспорта. Он, конечно, удивлялся: за эти корочки еще старого, советского образца человек Большого Ингуша взял едва не больше, чем за «спецтехнику» – детали мощного радиопередатчика, что им надлежало переправить под Грозный. Чеченец знать не знал, куда и зачем отправится потом с новыми корочками группа Черного Саата, да, казалось, и Керим не ведал того, отдавая доллары за четыре красные книжечки, которые у них в Ханкале недавно можно было взять за копейки на рынке. Но тем более, расплачиваясь с посыльным Ингуша за паспорта, Азамат укрепился в почтении к Пустыннику.

Окружала его какая-то тайна, важная и ценная. Очень ценная. По паспортам (в которые Азамат заглянул исключительно по делу, дабы не думал Большой Ингуш, что они тут лохи какие-то) – по паспортам выходило, что и Керим, и Мухаммед-Профессор, и Черный Саат, и даже Карат вовсе были не афганцами, не йеменцами, не ингушами, на худой конец, а натуральными евреями. Азамат никогда в жизни не видел живых евреев, хранил его Аллах, но по разным, частью темным и противоречивым рассказам составил себе представление об этих могущественных врагах всего правоверного человечества, обладающих тайной силой. Азамату казалось, что загадочный Пустынник похож на такого вот «иврея». И потому ему не понравилось и даже испугало его, когда Рус принялся потешаться над Керимом, наконец-то найдя повод более подходящий, чем нежелание есть мясо.

– Я вот все думал, думал, старик, на кого ты похож. А теперь понял я все про тебя. На еврейского жида! То-то бормочешь, бормочешь, на барана у тебя не встает и борода мягкая. Нет, Азамат, такой дойдет, жидам в России везде дорога.

Азамат с сомнением качал головой. Рус, конечно, не ему чета, в Петербурге учился, образованный, но доходил до него слух, что есть в соседских казачьих местах лихие куреня, так к ним чеченом лучше попасть, чем евреем.

– Ты отстань от него, Темирбулат. Что тебе с того, что не нужно ему твоего барана? Нам же с тобой больше мяса достанется… А ты, старик, паспортом особо-то не свети. И имя новое свое выучи, чтоб произносилось внятно. Большой Ингуш передал, что вы – горские евреи, по-русски непросто вам говорить.

– Как там твоя фамилия? Да, самая афганская у тебя фамилия, – не унимался Рус. – Вот он ты какой, воин джихада Моисей Шток.

– Отправляйся, добрый человек, – прервал молчание Пустынник, посмотрел на Азамата, потом перевел взгляд на Руса и молвил: – Молясь, укрепляю веру свою, а веруя – укрепляю силу. Всесильному нет нужды молиться. А неверному ни к чему сила.

– Что он сказал? – уже потом спрашивал, не раз вспоминал Пустынника Рус, на том и расставшись с афганцем.

Получив бумаги, Керим не стал дожидаться следующего утра, не готовился в дорогу, а так и ушел, как нырнул, в душное, пахнущее пылью и затхлой водой пространство.

Азамат пошел было проводить его и, пока искал подходящий попутный транспорт, все ждал, что старик скажет ему еще что-то на прощание. Но нет. Оставшись один, чеченец вспомнил отца, нестарого еще человека, широкого, кряжистого, упрямого, совсем, кажется, не похожего на Пустынника, но на самом деле похожего на него.

«Что там кистью водить, что книги черкать умные? Быть мужчиной – вот искусство настоящее и простое, – говаривал он, поучая маленького сына. – Сколько вместишь в себя одиночества, сколько вынесешь, не завыв волком, не посылая нашим горам и камням проклятья, – вот на столько ты мужчина. Стариков за что чтим? Старики – это наши колодцы одиночества».

Азамат никогда не понимал того, что хриплым торжественным голосом произносил изо дня в день отец, а вот сейчас понял. Жаль, что не ему дано объяснить молодому горожанину Темирбулату это горное, скупое и гулкое понимание, но в том-то и смысл. В том-то и мера отлитого ему судьбой одиночества, издалека и исподтишка пронзающего теплое сердце, словно пуля снайпера.

Обратный путь Моисея Штока выдался спокойным и содержательным до самого Каспийского. Шофера охотно брали забавного старика на попутки и рассказывали ему всяческие истории и анекдоты, а он взамен угощал их семечками.

– Сам жарил, – сообщал старик и отсыпал щедрой рукой в карман свою валюту.

– Молодец, старик, знатные семечки. А конопли в хозяйстве не держишь? – смеялись шофера.

– А вот такой знаешь? Русский генерал с американским поспорили, у кого солдат кормят лучше. Русский говорит: «У нас солдат двести калорий в сутки получает». А американец свое: мол, у нас – четыреста. Русский тогда: «Э, врешь. Не может нормальный солдат два мешка брюквы съесть».

Моисей Шток не знал, что такое брюква, но искренне клокотал глубоким грудным смехом.

– А вот такой, дед? Как, не слыхал? Мент в Грузии «жигуль» тормозит, дает под козырек и говорит водителю: «Инспектор Гогаберидзе, женат, пятеро детей…»

– А ты, отец, откуда? Выговор у тебя чудной больно. Евреец? Во дела! А с каких харчей на Волгу-то? Ваши сейчас в Америку, а ты на Волгу. Был бы ты маненько помоложе, я б за тебя свою Таньку выдал. Ага, младшая. За еврея, говорит, выскочу и в люди уеду. Надоело ей, вишь ты, в нашем Уходранске. Вот только где теперь ваших найти, когда все от чеченов да от казачков подались. Может, сынка холостого припас, а? Нет? Ну, тогда слышь анекдот: русский, татарин и еврей собрались в баню…

Моисей-Пустынник ехал, ехал, слушал, вглядывался в этих людей и думал, мял катыш думы о том, откуда берется мировое зло. Вот они, те, кого он резал и душил многие годы, те, кто бомбил, вколачивал в сухую бесслезную землю, разметывал на клочки его товарищей, его родных, его жилище. Что, разве в них зло? Нет. В каждом из них нет зла, каждый из них – песчинка, только песчинка, вовсе не желающая бури. И лишь ветер, собрав песчинки вместе и устремив дыханием силы, делает их колючими и опасными. Зло не в них, зло – в силах, которые выше человека и которые, борясь меж собой, черпают в человеческом песке быстрый, сыпучий и податливый материал, перемешивают его вихрями и, благодаря возникшим противотокам, овеществляют свою мощь. Воюют нами. Война – это не борьба добра со злом. Война – это проявление существа зла. А существо зла – разделять. И сталкивать. Где есть разделение, там проникло зло, там возник ветер. Но что разделяет? Золото, кровь и вера. Каждая алхимия несет ветер. Каждая. Но только вера может поглотить остальное, объединить в себе все. Унять войну в песке человеческом. Лишь война за веру изживет войну до конца, объединит небеса с землей и исключит причину возникновения зла, вырвет корень разделения. Только прогорев до конца, гаснут на века угли. Без злобы на песок человечества он, Керим-Пустынник, подчиняется стихии войны за веру. Ей он отдает себя, отказываясь от голоса крови. Отдает, чтобы прогореть до конца. Если нет иного способа восстановить единство.

В Улан-Холе Моисею-Пустыннику не повезло с попуткой. Остановилась «Волга» с парнями.

– Садись, папаша. За баксы мы тебя хоть до Москвы укатаем. Ну, залезай, чего мудруешь?

– Нет, езжайте, добрые люди. Много нас для одной машины. Мне, старому, свежий воздух надобен.

Не понравились Пустыннику глаза. Настороженные, темные, сколько света в них ни упади, все погасят, ни искры не увидать.

– Воздух свежий? А мы с ветерком долетим, окошко тебе откроем. Нет? Привередливый ты какой, дедушка! А за стоянку платить так на так придется. У нас время дорогое, остановка наша денег стоит, понял?

Говоривший, тот, что сидел за рулем, остался в машине, а двое его приятелей неспешно вылезли наружу. Как червяки из земли выползли. Пустынник пошел от машины, не поворачиваясь. Может, не будут наседать на старика… Нет, куда там. За спиной к нему приближалось чужое дыхание.

– Эй, дед, ты лучше стой, а то вместе с кубышкой сердце выпадет. Клапан отскочит. Ты не дуркуй, – наперебой кричали злые веселые голоса, перемежая призывы прочими емкими словами.

Пустынник понял свою ошибку. Он развернулся и двинулся наискосок, стараясь обойти преследователей и приблизиться по мере возможностей к машине.

– Сяду, сяду, – приговаривал он, широко отмахивая метры поджарыми ногами.

Маневр позволил ему дотянуть почти до самой машины, когда парни догнали его. Один из них, узкоглазый, с расплющенным носом, протянул к нему руку, но Пустынник привычным, неприметным стороннему глазу движением приспустил на боку обернутую вокруг пояса бечевку с тяжелой гайкой на привязи и дернул ее резким движением бедра. Бечевка раскрутилась от бедра, и гайка, серой тенью скользнув в колышущемся от зноя воздухе, захлестнула голову безносого, чмокнула его в затылок. Издав короткий удивленный вздох, тот упал на колени, а там и рухнул, сложился набок. Из его ноздрей запузырилась кровь. Керим рванул бечеву к себе, поймал гайку ладонью и так же резко вновь выкинул ее вперед, на всю длину. Металл вошел в острый кадык второго, смял его, как картонку. Парень не упал, а опрокинулся спиной на белый капот, затем сполз под грязное узорчатое колесо. Все это произошло мгновенно, так что второе тело чуть не опередило в падении первое. Водитель даже не успел понять, что же произошло с дружками-баловниками, а Пустынник уже отворил переднюю дверь.

– Ты чего? – только и спросил зазывала, изумленно ища глазами приятелей, когда гайка, ударившая ему прямо в лоб, отправила его в долгий целительный сон.

Моисей-Пустынник прошел быстрым шагом с километр назад, от города, а там вновь принялся ловить попутку, в чем ему и помог Аллах, избавив от прочих дорожных приключений.

– Да, старик, семечки у тебя – высший класс. Моя бывшая так: как из рейса прихожу и вижу, семечки меня ждут, вот такие точно, поджаренные, – точно знаю, что с кем-то без меня мутила. Заразы они, бабы. Анекдот знаешь? Муж из рейса приезжает, а жена в постели с любовником. Муж ей: «Мань, а чего это вы тут делаете?» А та любовнику: «Федь, я ж тебе говорила, что он у меня идиот!» А этот? Араб, немец и еврей поспорили, какая вера самая строгая. Ну, первым делом пошли к арабу в гарем…

После того как Пустынник отправился в путь, Азамат и Темирбулат извлекли из тайника свою «спецтехнику», вооружились крепкими, похоже, даже не фальшивыми документами на сотрудников Гантемировской милиции, полученными от Большого Ингуша, и на им же обеспеченном милицейском вертолете быстро, с ветерком, можно сказать, самими врагами были доставлены прямиком под Грозный. Там они отправились к полевому командиру Аргоеву, при котором начальником штаба состоял хорошо знакомый Одноглазому Джудде пакистанец Сура.

Чеченцы радовались, что вот-вот окажутся у своих, весело тащили тяжелый груз в гору. Однако возле схрона, где они должны были оставить установку лазерного наведения и генератор для мощного радиопередатчика, неожиданно нарвались на засаду. «ОМОН!» – успел крикнуть шедший первым зоркий Азамат и перекатился в сторону, укрывшись от первых пуль увесистым, набитым металлом рюкзаком. Пчелки, густо прожужжав, стайкой вбуравились в мякоть металла и улетели в сторону. Темирбулату чей-то подарок сорвал коленную чашечку, он плюхнулся наземь. Сверху его придавила рация. В этом положении он вытянул из кармана рюкзака гранату, сдернул чеку и наудачу бросил вверх.

Руса удивило, что омоновцы ругаются на родном чеченском языке, но думать об этом было некогда – Азамат метнулся к нему и постарался оттащить за большой камень. Этого времени Темирбулату хватило, чтобы кинуть еще одну гранату. Боли он не ощущал, в нем только и осталось, что изумление от звучащих в ушах, с детства ему понятных криков. Резких, как хлопки крыльев бьющейся в петле крупной пойманной птицы. Изумление и радость испытывал Темирбулат от того, что ключ к вратам, ведущим к Аллаху, оказался не в чужих, русских, а в чьих-то родных руках.

Азамат укрылся за камнем, привалив к нему по бокам рюкзаки. Рассчитывать было не на что, но он решил отбиваться до конца. То, что засада оказалась чеченской, его не вдохновило – он слышал уже, что изменники Гантемирова, если уж решались, шакалы, напасть исподтишка, догрызали насмерть, боясь огласки. Но откуда, откуда они здесь взялись? Человек Большого Ингуша заверил, что эта тропа чистая, спокойная, здесь меж русскими и чеченцами пролегает негласная нейтральная «торговая зона». И еще Азамат подумал, что можно обмануть нападавших, прикинуться своим, кинуть им гантемировские милицейские ксивы, а потом зарезать этих чертей по одному или взорвать скопом доброй гранатой. Но тяжелое чувство родилось в груди, и оно говорило чеченцу, что не помогут ему эти бумаги, что подставили его свои же. По-крупному подставили свои Азамата. Ох, неспроста столь дорого стоили паспорта для старика Пустынника. Дорого.

Он вел бой скупо, сосредоточенно. Отстреливался и приберегал гранаты до момента, когда шакалы не вытерпят и побегут на штурм, – если они ждали в засаде Аргоева, то он в любой момент мог ударить им в спину с гор. Это было бы здорово, но Азамат не испытывал азарта. Время от времени его взгляд останавливался на прозрачных глазах напарника, лежавшего на спине бездвижно, безмолвно, но пока живого и державшего на линии автоматного огня худой Азаматов тыл. Однако Аргоев не пришел. Аргоев еще ночью ушел в верхний лагерь – разведчики Суры сообщили, что русские готовят большую зачистку и что русский спецназ, замаскированный под чеченцев, малыми группами обкладывает нижние лагеря и схроны. По настоянию начальника штаба Аргоев снялся в горы, выслав навстречу русским хитрецам отряд опытных «истребителей». На них-то и наткнулись Азамат с Темирбулатом.

Азамат не подпускал врагов близко, но через полчаса из ближнего села был доставлен гранатомет РПГ-9 старого доброго образца. По наступившей, внезапно сосредоточенной тишине Азамат понял, что в стане противника что-то изменилось. Опыт говорил ему, в чем было дело, но душа сжималась, отвергала, не хотела верить. И тогда он крикнул, что сдается – вдруг они поверят, вылезут из своих укрытий и он унесет с собой хотя бы одного предателя! А если нет, то он погибнет от пули, а не от огня, извергнутого из душной пасти гиены. Но они не вышли. Через минуту техника войны сделала свою работу просто и надежно. А еще через час Большой Ингуш узнал по тайному шифру от Аргоева, что секретная операция, проведенная по его просьбе, завершена эффективно: двое разведчиков из российского сверхсекретного диверсионного отряда, работавшие под «чеченским прикрытием», уничтожены. Единственное, чего не удалось воинам Аргоева, – это сохранить матчасть. Но Большого Ингуша такие мелочи уже не волновали– деньги с продажи он получил, а осторожность была превыше всего.

Иное тайное сообщение получил от Суры Одноглазый Джудда. Пакистанец сожалел, что два бойца из чеченского отряда Зии Хана Назари по ошибке были уничтожены его разведчиками, поскольку были приняты за гантемировцев. При этом непоправимо пострадала спецтехника, оплаченная великим воином джихада. Аллах да примет души этих «шахидов», мучеников ислама.

Джудда возвел единственное око к небу. Теперь о группе Черного Саата из «чужих» знает лишь Большой Ингуш. Но Большой Ингуш еще нужен им с Назари.

Одноглазому не жаль было двух погибших чеченцев. Не жаль было и сгоревшего передатчика. Чего стоили эти песчинки в том океане войны с неверными за новый мир, к берегу которого они все только подошли и стихию которого они с Назари готовились разбудить.

Игорь позорно опаздывал на презентацию собственной книги. Накануне дал слабину, не удержался, пошел-таки на Фимин день рождения. Ну и… Фиме-то что, ему сегодня речей не держать, ему можно дышать в сторону, а вот у «автора» с похмелья подготовленные им слова западали в памяти, как клавиши старой пишущей машинки. Машинки со странным названием «Ундервуд». И все же были бы эти неприятности не так уж страшны, а при определенном угле зрения даже весьма симпатичны и даже вполне укладывались бы в сценарий жизни «сегодняшней творческой интеллигенции», или, по-простому, «имидж», если бы не одно «но»… Сегодняшняя презентация была не простой, а «золотой», поскольку туда обещало приехать телевидение, да не какое-нибудь кабельное, а новостники с канала «Культура». Ну, а что значит для молодого прозаика канал «Культура», всякому, наверное, понятно. Впрочем, любой известностью писатель сейчас готов был пожертвовать ради избавления головы от тупой и упрямой боли, зарывшейся в мозги, как в песок. Беда была в чувстве ответственности, не усыпленном алкоголем. Ни канал «Культура», никакие другие каналы не приезжали к писателям без «мазы», так что Игореву издателю Вите Коровину, решившему раскрутить литератора Игоря Балашова до классического, по его собственному выражению, масштаба и для начала откупившему минуту у «Культуры», было бы ой как досадно слышать на протяжении долгих эфирных долей невразумительное мычание перспективного автора.

– Ты – талант из интеллигенции. Из последней. Ты не замкнулся и с дерьмом не смирился! На тебя пойдет спрос. У тебя поиск. Мир в капле души. В чистой. Как у нас, медиков, подобное подобным. Не то, что нынешние – не душа, а ложка дегтя, – объяснил свою инвестицию Коровин.

Интеллигенция, индульгенция… Откуда это все? Из какого века? Не вспомнить. Скорее вам, барин, Алка-Зельтцер. Сельтерскую…

Да, автора поутру мучили угрызения, а вместо собственной речи вспоминалась мудрая и обнадеживающая интеллигентного человека фраза его друга, художника Фимы Крымова: «Причиной любого похмелья – угрызения совести».

Увы, угрызения совести были, и к литературе они прямого отношения не имели. К Фиме он ходил с Галей, а ушел один. А ведь хотел, хотел снова сойтись с ней, сам позвал ее, но черт дернул влезть в спор с юбиляром… Хотя он всегда с ним спорит! И все-таки, если бы Крымов с таким вызовом не глянул на него, произнося тост за поэтов, которые спасут человечество, он бы не стал встревать с алаверды в пользу прозаиков, которые вообще сомневаются, именно человечество следует ли спасать. Глупо, глупо, глупо! Тоже мне, Чайльд Гарольд. Можно было ведь сообразить, что Галя всегда на стороне поэтов! Интеллигенция! Как назло, Галя вчера была хороша, ему так захотелось поцеловать ее в гладкие, собранные в пучок волосы на макушке – испугался уколоться о заколку! Да что греха таить, что там макушка! Он снова возжелал близости! Вот, сблизились! Назло же следовало бы совершить что-нибудь неинтеллигентное. «Ты никогда не перейдешь границы между ремеслом и искусством, потому что ты не веришь в силу поэзии. В тебе нет этого таланта свободы», – уела она его на прощание ровной, по-аптечному вымерянной фразой, но он уже успел напиться и ответил грубостью. Вот за что похмелье.

Отпустило лишь часам к трем. После повторного холодного душа он все же заставил себя сесть за стол, отогнать мысли о Гале и постараться самому себе объяснить, о чем, собственно, его книга? О герое «нашего времени», вспомнилась ключевая, давно заготовленная фраза. Так. О молодом человеке. Так. Столичном. Чистом, как капля души… Так. Хотя почему о «герое»… А, поздно… О способном и энергичном. Энергичном – неловкое слово. Оно похоже на инвестицию и в чем-то неуловимо фонетическом противоречит интеллигенции. Успешном, не лишнем. Но разочаровавшемся. В чем? В чем беда нашего времени? Беда для интеллигента? В цинизме. А что такое цинизм? Свобода, лишенная чистоты. Значит, разочаровавшемся в цинизме. В цинизме постсоветской культуры – уже теплее, и в идеалах демтусовки. И на взлете, на самой дуге внешнего успеха вдруг решившем отъехать из свободной России. В Австралию, в скуку, навсегда. Почему в Австралию? А бог знает почему. Подальше от тусовочной поэзии, равноудаленной от смысла и от души. Нет, барин, сельтерской вам. От злобности. А то и впрямь взбунтуетесь против своей кормилицы, против интеллигенции. С Галей все равно, видно, не судьба, но хоть доказать ей, что граница между ремеслом и искусством преодолевается не талантом поэтики, а талантом чистоты! Но есть ли у него признаки такого таланта, Балашов в нынешнем состоянии определить не мог.

Нет, в Австралию, в Австралию.

Вспомнив все-таки идею собственной книги, Игорь обрадовался. Не за себя, а за Витю Коровина. Теперь за эфирную минуту у автора имелся шанс предстать. Тьфу, подражателем. Нет, продолжателем. Продолжателем традиции. Чьей? Да хотя бы М.Ю. Лермонтова. И всей великой русской. Так хочет Витя Коровин. Витя Коровин утверждает, что по нынешним временам такой бренд прозвучит. Прозвучит не в тусовке, а в массах. Модернисты поднадоели. Публика по реальному реализму соскучилась. Витя уже бюджет выделил на массовый тираж, уже лотки проплатил, уже с провинцией поработал… Бедняга.

Балашов нарисовал на листе большой круг и принялся аккуратно заштриховывать его, заполнять пустоту образованного искусством пространства. Вновь обретя идею и расправившись с пустотой, Игорь составил короткий текст выступления, в ужасе глянул на часы, побрился-оделся, морщась и кривясь, обильно надушился одеколоном и двинулся на улицу ловить самое стремительное такси, – бригада новостников обычно снимает интервью с автором до мероприятия, а потом берет наспех общий план и уезжает монтировать, дабы поспеть втиснуть сюжет в вечерние новости. Технология…

«Хотя какой, к черту, Лермонтов русский классик? – с ехидством по отношению к собственной речи и даже, беря более широко, к собственной книге говорил себе Игорь, стоя с вытянутой рукой на тротуаре широкой, растекшейся талым снегом улицы. – Господи, в этом «русский классик» столько «с», что мне их не выговорить. И это Лермонтов, а что же с Достоевским? Тот вообще чистый немец по письму и по мысли. И еще два «с» втиснулись…»

– До Тургеневки… За сотню, но так, чтобы к пяти там. Мухой долетим?

– Торопитесь куда? – поинтересовался водила, молодой чернявый парень. Он ловко увернулся по встречке от трамвая, идущего в лоб и отчаянно позвякивающего, как привязанная к кошачьему хвосту консервная банка. Игорь отметил, что у лихача поломаны уши, а ладони крупны настолько, что в них можно спрятать дыньку средней величины. Руль в этих ухватах казался штурвалом, а юркая «девятка» – шельмоватым суденышком, обходящим плывущие по черным улицам неповоротливые суда, ведомые сонными москвичами.

– На презентацию.

– На чью?

– На свою.

– Вы что, фотомодель, а? – усмехнулся водила.

– Нет, писатель. Книгу должен представить.

– У вас какое кредо? О чем то есть пишете?

Балашов задумался. Отвечать на этот вопрос уже приходилось, и каждый раз становилось неловко, как будто лезли ему в ту самую душу, или, как любил выражаться высокопарный Фима, «в походную творческую мастерскую». Впрочем, вот так, о кредо, еще никто…

– Кредо? Наверное, подобие. Маленького человека и большого мира. Но такая цель в идеале, так сказать. А книга пока – о герое. Нашего времени. О мужчине, лишенном любви к прошлому… – начал он и уже без особого напряжения памяти воспроизвел сюжет о новом русском диссиденте, беглеце от свободы.

«В пять минут уложился», – удовлетворенно отметил про себя Балашов. От шустрой езды он пришел в себя настолько, что с лету выговаривал все двойные «с» и уже без содрогания думал о предстоящем фуршете с водкой, в который щедро, по-купечески вложил свою «творческую мастерскую» Витя Коровин.

– Лишен любви к прошлому? Мне интересно. А вот скажите, раз вы писатель, почему у ваших сейчас что ни герой, то либо мужеложец, либо гермафродит? Это от отсутствия любви к прошлому? Или оттого, что воевать не за что? Раньше матросы были, космонавты, а теперь сплошь чудь всякая. А ведь как напишете, так они и в жизнь лезут, спасу нет. А может быть героем нашего времени офицер? Борец с терроризмом из какой-нибудь ФСБ? Или обычный российский офицер? Печорин там или как его? Или солдат, теперь дворян нет. Солдат после Чечении. Не в том смысле, что герой, а в том, что он для нашего времени, как рыба для ухи. Какой он на вкус, таково и оно будет, в том плане, время.

– И какой он на вкус? – с досадой спросил Балашов. Он не писал про чудь, он писал про «чистых», которые на стекло дышат и теплом, теплом дорожат, потому как за стеклом – стужа, а ведь прав водила, в самую больную точку ему всадил, под дых. Балашовского контингента уже в природе нет. Так что не успел родиться писателем, а уже устарел. Ошибся с бюджетом Витя Коровин. Потому что таланта нет? Права Галя? Может, и впрямь выкинуть ей назло коленце, написать про героя из ФСБ? Вот они с Фимой скривятся в презрении… Фи.

– А бог его ведает… Я там разных видел. Может, щука, может, сом. Только не осетр, это точно. Злой, вороватый да жилистый. И недоверчивый еще. Такого сейчас запусти в Европу или в Австралию вашу на дармовое – враз загнется. Не выдюжит. Сгорит, сопьется, сам себя изведет или других изводить начнет, кенгурей этих без нужды отстреливать, сберкассы ихние бомбить или на «поршах» на красный гнать, бюргеров калечить. Я бы сберкассы бомбил и на «порше» носился. За бюргерами. Мне кенгурей жальче.

– А здесь что, иначе ездят? Вот мы на красный летели только что за будь здоров…

– А «здесь» с «там» равнять не надо, здесь дело другое. Здесь если губами шлепать, ботву на зебре пропускать, так лучше пешком ходить или на вашу презентацию за сутки в путь отправляться. Вас бы, нынешних писателей, сперва всех в Чечению на месяцок, на перековку… А потом, я и говорю: какой солдатик оттуда придет, такие и мы становимся. На самом деле, все, кто от одного семени, все, кто одной кости, по низшему равняются, не по высшему. Все мы, русские, так. Диффузия называется. Она посильнее вашего подобия будет. С вас сотня, прибыли. Без пяти пять, как в аптеке. Да вообще я так скажу, Россия наша – это ж монумент проигравшему солдату. В том плане, исторически…

«Надо же, – подумал Балашов, выбираясь из машины. – Может быть, правда, отринуть сейчас все это интеллигентство, и плюнуть «им» в лицо не ФСБ, конечно, но какой-нибудь Чечней? Что, слабо тебе, Балашочек? Что, права все-таки Галя? Или не права, или ведет тебя судьба за руку? Ведь вот так, за сотню, за сто рублей и довезли с ветерком, и творческий путь изменили, и концовку телеречи, можно сказать, на блюде поднесли. Тему героя нашего времени ваш покорный слуга продолжит в следующей книге, книге о солдате чеченской войны. Вот как. И прости меня, Витя Коровин».

– А как книга-то ваша? Название-то какое? – высунулся из салона водила.

– «Москва – Мельбурн». Такое вот название. А что?

– Поищу на развале. Почитать люблю, а то чего еще делать? Одним извозом не прожить, душа замкнется совсем, а я в завязке. Поищу. Хотя этот ваш напрасно слинял. Не герой он нашего времени, ни хрена. Скука там. Не зря мы – самые читающие. Поди, не Австралия.

Забот у мэтров российского пен-клуба было множество. И не мудрено: на носу висел Всемирный конгресс пен-клубов в Москве. И все бы ничего, справились бы с заграничными писателями, собрались бы, погудели, на пароходе бы сходили, укатали бы иноземцев да сами бы упились вусмерть, чай, не впервой. Но занозой в пятке сидел въедливый немец Гюнтер Гросс. Этого хоть пои, хоть не пои, а все равно в печень влезет с чеченской войной. А держать ответ перед нобелевским лауреатом придется им, мэтрам. Причем не здесь, на внутренних, российских разборках, а «там». Там, где еще уважали великую русскую и куда приглашали ее лучших, особо ценных сынов. Где давали читать лекции. За деньги. Где очень кстати вручали премии и выделяли гранты. Где поддерживали в трудные времена. Но за это теперь требовали. Пока требовали определиться и внести, немедленно внести ясность в вопрос о Чечне – стоят ли «сыны», как им и положено, следуя примеру достойных подражания предков, за гуманитарные ценности и права человеков, или же продались они государству, глушащему со скуки своих граждан на Кавказе, как мух в деревенском сортире. Фи. Если так, то не место им, наследникам, в цивилизованном сообществе. Литераторов.

Мэтры же определяться не торопились, поскольку вся эта политическая «сиюминутовка», как говаривал один из остроумных наследников, по сути, по художественной сути своей была просто мелка в свете их творческих планов. Она попахивала типичным масскультом, и даже говорить-то о таком без стеба в солидном, понимающем столичном обществе считалось дурным тоном – мезозой времен оттепели и покоренья Крыма.

– Может, так и скажем? – предложила Людочка Турищева, секретарь пен-клуба, главному мэтру Андрею Набатову. – Пен-клуб – организация неполитическая, творческая. Общего мнения у писателей нет, да и большого литературного интереса тема пока не вызвала. Что попишешь, у нас демократия. Поставим их немного на место. И о Косово как-нибудь намекнем.

Набатов огладил ладонью голый затылок и наморщил и без того морщинистый лоб, усилив свое сходство с бульдогом. Коллега Гросс был, наверное, хороший писатель. Когда-то Набатов даже брался читать его рассказы. Но главное – Гросс был его другом. Его личным, как говорится, им приватизированным западным другом. К тому же еще и лауреатом. Это с одной стороны. А с другой – с «копфом» у друга явно не все было в «орднунге», свое место во всемирной истории он с кем-то перепутал, решив, что уже заслужил в ней какую-то Роль…

Набатов с удовольствием согласился бы с маленькой умной женщиной, попросил бы ее подготовить тезисы и сделать это тонко, по-женски. Как только она и может. А сам глотнул бы коньячку да и сел бы за свою работу, которая Нобелевскую премию ему не принесет, а вот место в великой русской – как знать, как знать… Но увы. Отвечать-то за всякие намеки да параллели выйдет ему, а не Турищевой, а то, что упрямый самоуверенный немец будет добиваться откровений и плевать ему на все Косовы, – это Набатов чуял наверняка.

– Люда, а может, есть у нас кто-нибудь из молодых, кто о Чечне пишет? Какой-нибудь там Филькин или Фомкин, кому рисковать нечем. Плевать. Не все же они в пелевинцы или в сорокинцы подались! Найти бы такой экземпляр, мы б тогда показали: вот, работаем над темой, осмысляем, ищем платформу, а проблема неоднозначна, вон что господин наш талантливый, Фомкин, говорит.

– Эх, если б был. Молодые сейчас – модернисты, а старые – все как один юмористы. Есть, конечно, еще почвенники, но с ними, сами знаете, от Гросса не отбиться. Мотыга и есть мотыга. Вы вон один и держитесь, – грустно покачала головой маленькая женщина. – А потом я ведь только что немцам интервью давала, объясняла, что наши писатели жизненными проблемами не горят. Иммунитет к реализму наработали-с. Есть один ископаемый то ли в Туле, то ли в Воронеже, так тот еще Афган перепахивает. Ему об окончании войны не сообщили.

– Зря вы так о почвенниках. В истории искусств неизбежны периоды эклектики, за которыми следуют времена развала и пустоты. Пустмодернизм. Вот тогда обращение к фольклору – спасительный эликсир. И почвенники иногда эту объективную тягу отражают. Или выражают. Кто как… Иногда… А нельзя туляка этого под Чечню пододвинуть? Если он не контуженный? – Набатов смотрел на секретаря с прищуром, так что неясно было, то ли он шутит, то ли говорит всерьез. Эта его понтовая, под селянина, манера Турищеву раздражала и заставляла быть бдительной. Ох, непростой он, Андрей Набатов. Прежде чем ответить, она встряхнула память и счастливо вспомнила, что как раз во время поездки в Кельн, куда она только что сопровождала целый выводок молодых, от тридцати пяти до пятидесяти, писателей, на «русские чтения», Боба Кречинский шутил по адресу какого-то своего знакомца – мол, прозаик собрался что-то такое-эдакое отстраненное писать о чеченской войне. Осмысленное. Точно, чудака того еще по «Культуре» показывали…

– Если хотите, Кречинского можно спросить, у него мелькал кто-то. Чуть ли не Чацкого нашего времени на «чеченской» теме собрался настрогать. Война, эмиграция, Австралия, – сказала она, точно не помня, о чем там шла речь и предоставляя Набатову самому принимать решение.

– Очень мило. О-очень мило-с. – Мэтр даже позавидовал развороту темы и на миг позабыл о Гроссе. – Нашли бы вы этого «Грибоедова»…

Боба Кречинский дозвонился до «Грибоедова» вечером, когда тот как раз занимался делом, скучным даже для прозаика: переводил с немецкого статью о мудреных математических фракталах. Фракталы эти, по неведомой писателю причине, понадобились российской фирме, которая время от времени заказывала Балашову переводы. Спасибо однокласснику Ваську Ачикяну. Что делать, «великая русская» хоть и манила, но пока не кормила, а вот знание иностранного языка приносило хоть и нерегулярные, но ощутимые заработки. «Фракталами называются структуры, состоящие из частей, которые в каком-то смысле подобны целому», – раз за разом повторял только что переведенное определение некоего Бенуа Мандельброта и огорчался, что в длинном «имени-фамилии» не мог обнаружить самоподобия – как будто в этом Мандельброт обманул его, слукавил. Не совсем доверяя лукавому Бенуа, Балашов тем не менее вынужден был признать за ним новизну – его фракталы, в отличие от евклидовых треугольников и окружностей, бесконечно углублялись сами в себя, повсюду, в каждой точке, сгибались заново и заново по заданному образцу и никогда не завершались, то есть были живыми «вещами в себе». Видимо, Васька Ачикяна, производителя модных обоев, привлекли узоры, завораживающие философской бесконечностью самоподобия. Игоря же больше позабавило участие детища Мандельброта в литературе – оказалось, что филологи различают произведения с фрактальной природой, самым примитивным примером которого указывалась «У попа была собака…». За размышлениями о связи Ачикяна с недробимыми структурами и с поповской собакой Игоря и застал звонок Бобы Кречинского.

– С-старик, – кричал он в трубку, – спишь, что ли? Так свое с-счастье п-проспишь!

Балашов был изрядно удивлен – Кречинский хоть и бывал с ним не раз и не два на общих тусовках, но особой дружбы не водил. Тем паче, что сам Балашов пока относился к категории «начинающих прозаиков», а вот Боба после своей «Осени педераста», получившей отзыв самого Воронина, прыгнул в «молодые писатели», то есть соотносился с Балашовым, как лейтенант с рядовым. И хоть Кречинский от природы снобом не был, законы писательского сообщества он соблюдал свято.

– С-старик, в июне на конгрессе пен-клубов будешь за Чечню отдуваться, оборону д-держать. В передовом блиндаже. А там, прикинь, все равно, куда ни повернется – ты уже знаменит. Всемирно. Сам Н-набатов интересуется. Я тебе белой завистью завидую. Правда. Откладывай свои д-делишки, дуй в «ПэЖэ», оботрем т-твою везучую.

Игорь, сказать по правде, позабыл про обещанного «чеченского героя» и занимался рассказом о миллениуме, поглотившем, как ночь, одну заплутавшую во времени студентку-двоечницу, а заодно и целую эпоху. Этот миллениум, задуманный трехстраничным, типично «балашовским» эпизодом, на глазах пух, словно от голода, и потихонечку вырастал в солидную повесть, а при дальнейшем попустительстве автора – не дай бог и в роман. Коровин хоть торопил со сборником, но ему лучше уж был миллениум, чем то, что пообещал с похмела его протеже на канале «Культура».

После презентации Игорю все-таки позвонила Галя и голосом, наполненным осенним холодным всезнайством, поинтересовалась, как идет работа над апологией КГБ. Бунтуешь как подросток? Смотри, в чужом краю не потеряй себя, – предупредила его, а он положил трубку и остался доволен собой. Значит, все-таки заметили его побег… Тем он и удовлетворился и обратился к студентке и миллениуму.

– Балашов, ты не чуди только, какой м-миллениум?! У меня на тебя конгениальный п-план! – пробасил Боба за столиком в «ПэЖе», то есть «Парижской жизни», модном клубе, что на Петровке. – Тоже мне Нострадамус… Нет, назвался г-груздем – полезай в пен-клуб, нечего было по телеку про Ч-чечню пургу гнать.

«Что правда, то правда», – мысленно согласился Игорь и вспомнил водилу. О солдате обещал. Только зачем? Как Галя тогда его прикнопила к полу? Не дано поэтической свободы? Границы меж ремеслом и талантом не одолеть?

– Ты что, с-старик, не в себе? Сюжет? Фабула? Туфта, все туфта! Забудь пока, – убеждал Кречинский приятеля. – С фабулой потом поможем. Так всегда делается. Ты сейчас не о сюжете думай, а о том, как перед Г-гюнтером Г-гроссом предстанешь. Г-Гете, мля! Д-Державин! Старик у-упрямый и вредный, а ему втолковать надо, ч-что в нашей литературе с гуманизмом все в порядке, только сплеча мы тут р-рубить не должны, пока у солдат-федералов головы режут и заложников, как баранов, таскают. Ну, в таком духе. Шолохову Н-нобелевскую премию не за осуждения дали, а за объем видения. Во как.

– Как бы старик твой «Поднятую целину» не припомнил… Гете!

Аргумент вызвал у Бобы сомнения. Он даже покачал массивной квадратной головой и снова заказал водки. С этим Балашовым он себя не в своей тарелке чувствовал: вроде и говоришь ему русские слова, а тот не понимает. Как иностранец, ей-богу. Будто он писатель, а остальные – так, погулять вышли. А что сам наваял-то пока? Ну, поверил в него один отдельно взятый издатель, только с пен-клубом раскрутиться можно покруче! Другой бы тут от радости уже прыгал, уже графинчик-другой засадил бы, а этот, флегма, думает что-то себе, думает.

– Ты, с-старичок, помозгуй до четверга, а там мы с тобой к Турищевой с-съездим. Может, сам Набатов п-почтит. Только не тяни, начинай вникать в проблему.

– Кречинский, а ты что? Сам почему не хочешь взяться?

Боба вздохнул тяжко и опустошил рюмочку:

– Понимаешь, ты ч-человек не тусовочный, тебе все равно. А мне, как говорится, западло за это браться. Воронин как уз-знает, ч-что я «на реальность клюнул», первый в меня камень кинет. Не камень – булыжник. Или тот ж-же Шунт. Потом не отплеваться до самой к-кончины.

– Но Пелевину-то можно было? Взял и написал.

Боба вздохнул еще глубже:

– Во-первых, не написал, а ч-черканул в контексте. Во-вторых, он-то и п-продался на масскульт, ему теперь никто руки не п-подаст…

– Ну? А ему есть дело, подаст или не подаст? С такими тиражами ему все Шунты по колено пополам!

Кречинский безутешно вздохнул в третий раз, чем вызвал у Игоря воспоминание о Портосе, страдавшем по прокурорской вдове. Портос же тем временем думал о том, что можно, конечно, написать о Чечне в особом таком, легком циничном стиле, добавить порнухи, кокаина и какой-нибудь философской идеи – ну, к примеру, что чеченцев в Чечне давно нет, все в Москву перебрались, а палят там в горах друг по другу менты да военные, отрываются от нечего делать, чеченцы же ими из столицы командуют. И так далее… Это можно, наверное. Даже ловко может выйти. Интересно. И тиражно. Но только все равно не будет он, писатель Кречинский, этим бумагу марать, не разменяет на сегодняшние тиражи кусочек, да хоть клочок, пусть самый маленький, но свой клочок Вечности… Клочок, который выделят ему по ходатайству Воронина. Увы, сейчас только так. Только ни Балашову, ни кому другому говорить он этого не станет, разве что новой подруге, постоянно спрашивающей о гонорарах. Эх, еще водки. Глотнем за писательскую свободу! За свободу таланта – это в более широком смысле! Водки. Мне и худ-денькому л-литрядовому. Ему никто не откроет к-калитку в Вечность. Ни-кто. Никто!

– Старик, тебе с-скажу. С точки з-зрения исторической… – Кречинский поднял указательный палец. Лицо его покрылось, как кора, миллионом складочек и мелких морщинок. – С точки зрения историч’ской, ничего нового эта Чечня не значит. Было, уже сто раз было. Так что, простите, сэр, для лит’ратуры ваш герой – выхолощенная идея.

Балашов удивился в очередной раз: собеседник перестал заикаться, зато начал проглатывать гласные.

– Слушай меня, Балашов. Герой в России может быть только солдатом-победителем. Любой другой солдатик – эт’ сразу тебе люмпен, а люмпен – эт’ тоже было, Максим Пешков постарался. Эдакое огромное «На дне» размером с «Войну и мир» в масштабах Советского Союза. Ах, пр’стите, бывшего. Но не вздумай теперь русскую литературу кинуть. Не простят. Хм-хм. Попал ты, старик.

Назавтра, уже днем, Кречинский позвонил и глухим голосом принялся извиняться за вчерашнюю чушь, выяснять, не ездили ли к девочкам, и уговаривал готовиться к четвергу. Игорь в ответ весьма сухо сообщил, что еще подумает, время есть. Капризничал. Но на самом деле Бобины нехитрые мысли зацепили Балашова на удивление крепко, сыграв роль известного в логике доказательства «от противного». Ночью он думал о солдате-герое, который только и есть солдат-победитель. Ведь и правда, после мощных гранитных о́бразов-образо́в «героев ВОВ», высеченных когда талантливыми, а когда не очень талантливыми руками, больше «героев времени» в гимнастерках что-то не припоминалось. И даже махровый соцреализм как-то обошел окольной сторонкой советского миротворца, исполнившего свой невеселый долг в Будапештах, Прагах да Варшавах, закрывшего собой границу от полчищ китайцев, поплывшего на помощь Фиделю… А другие интернационалисты? Те, кого подпалил Афган? Эти персонажи в тельняшках годились разве что для боевиков, даже недотянув до их американского собрата по несчастью со странным именем Рэмбо. А почему? Может, прав таксист, и этот народ лишь патриотизмом объединим – когда тупому ясно, за что воевать? Или дело в том, что «их» Рэмбо, их пионер, их ковбой, их золотоискатель – он, проигравший ли, победивший ли, все равно по сути своей – герой-одиночка. Индивид. А что такое наш одиночка? Нет, наш индивид – не космонавт, не геолог, не сержант-десантник. Нет, увольте, наш одиночка – это чудик шукшинский, тот, который ночами луну в самодельный телескоп разглядывает, а телескоп этот самодельный на ловко умыкнутую от жены заначку собран, так что не знаешь, чему поражаться больше, конструкции ли прибора диковиной, достойной гения самого Галилея, или сметливости, проявленной при запрятывании рублей и трешек. Поди, одень такого чудилу в гимнастерку, нахлобучь ему каску! Вот солдат Иван Чонкин и получится. Это наш Рэмбо.

И главное, откуда он взялся? У нас же победителей-одиночек не бывает! Побеждает у нас народ, проигрывает – личность. И трагедия нашей проигравшей личности, «трагедия личного человека» – не ущемленная гордость, нет, не попранная свобода и справедливость, а рвущаяся из исхудалой груди густая черная тоска, что, считай, сызмальства прячется там, в глубоком колодце, для простоты называемом душой. Пока тело в бою – закрыт колодец, крепко приперта грузом крышка. Но стоит прерваться на миг гнету испытания, стоит вечной войне убрать тяжелую ступню с горла маленького чудака, освободить на миг дыхание – тут же вырвется с протяжным свистом тоска на волю, маня и пугая соседей. Нет, не прав Боба Кречинский – как раз наш-то герой-солдат не должен, не может быть победителем. В миг победы иссыхает его рабья свобода воина и праздная колченогая мысль начинает изъедать, бродить по телу в поисках мирного смысла. Вот! Вот такой «чеченец» и нужен. Таким, как бы сказал автор «Осени педераста», не западло и заняться, на время отложив миллениум! Сбежать в чужие края… Пожертвовать коровинскими посулами? В конце концов, за слова надо отвечать, даже если они произнесены про себя, в себя. В чем талант чистоты отличен от таланта поэтики? А в том, что талант поэтики выводит творца из себя и сопрягает с горним миром, а дар чистоты, напротив, очищает все наносное и оставляет лишь ядрышко истинного себя, такого себя, которому и творить-то иное, писать уже не для чего. Такого себя, который чище морали, который выше интеллигентности, которому только он сам себе и судья! Такого себя, который и внутри себя, и обязательно за границей обычного себя. В чужом краю… Игорь потер руки. Он был доволен тем, что, по крайней мере, в одном пункте расправился и с Кречинским, и с Галей. Дело оставалось за малым – начать и кончить книгу, вырастить ее из пока неведомого материала. Ее и себя, и бес с ним тогда, с российским пен-клубом и его ксендзами. Не в посулах их дело, а, напротив, в самом побеге и в жертве!

Ута отправлялась в Москву в приподнятом настроении. Суета последних месяцев оставалась позади, вот-вот за горизонтом должны были скрыться и серое кельнское небо, суетливые коллеги-журналисты, замороченные заботами о падающих гонорарах и уходящих любовницах (как у них только сил хватает). И даже с приятелем, или, выражаясь точней и современней, с бойфрендом, она простилась без щемящей тоски, хотя и знала почти наверное, что вряд ли вернется к нему. Впереди ее ждала щекочущая неизвестность, круговерть огромной столицы, командировки в Сибирь с немногословными, тертыми русскими парнями из съемочной группы и бойкая, веселая и все знающая журналистка Маша, у которой Уте предстояло жить ближайшие три месяца.

Первый раз Ута побывала в Москве в студенческие годы. В Мюнхене, на факультете славистики, учили знатно, но все равно для закрепления знаний она на каникулы отправилась в Союз, терпеливо скопив денежки частными уроками немецкого. И хотя тянуть отстающих в школе недорослей было ох как скучно, Ута была девушка упорная – если уж знать русский, то как следует. А почему русский? Бог ведает. Уж не потому, конечно, что на нем разговаривал Ленин – до Ленина дочке совсем не бедных родителей из далекой Западной Германии особого дела не было, но вот каким-то случайным книжным ветром занесенная заразила ее, запала ей в душу эта жизнь, похожая на долгую песню о реке Волге, запала – и все. Как и странные рассказы доктора Чехова.

Ута высадилась в Шереметьево одна, без суетливых и восторженных туристов. Она отказалась от услуг шустрил-таксистов, села на автобус, потом спустилась в метро, запуталась в пересадках, обращалась к гражданам и гражданкам, правильно выговаривала слова «извините, пожалуйста», получала от отзывчивых москвичей обильные советы. Более того, она с легкостью обрела провожатого, с которым провела не только остаток пути до гостиницы «Советская», но и весь первый теплый и сырой августовский вечер. Правда, как стемнело, провожатый был отправлен домой, «нах хауз» – мол, «созвонимся завтра». Самой странно стало: милый малый, даже похож на нее чем-то, как родственник, глаза тоже голубые, с лучиками… С лучиками-колючиками… Устала. В той похожей на кремовый торт летней, вымытой дождем Москве Ута вдруг почувствовала себя женщиной. Созревшей, привлекательной и независимой. То есть свободной. А женская свобода – богатство, им нельзя разбрасываться зря, хоть и кажется оно поначалу неисчерпаемым, вечным, прямо как та же река Волга, что течет издалека…

А назавтра, когда короткий яростный ливень прибил к асфальту мелкую въедливую пыль, а затем солнце, поначалу робко взглянув на город, потом, видно, на что-то решившись, вмиг просушило землю, гражданка ФРГ Ута Гайст вышла на Ленинградский проспект и побежала в направлении центра, мелькая белыми птичками кроссовок фирмы «Пума». Одета она была в синий спортивный костюм с белой полосой на груди. Народу на широкой улице было немного, редкие прохожие сторонились бегуньи, размашисто покрывающей метры, и лишь одинокий постовой проводил ее улыбкой, видно, приняв за свою. Возле «Белорусской» госпожа Гайст нашла попутчиков – колонна армейских грузовиков медленно тянулась к центру, и желтолицые, словно опыленные охрой, солдаты долго смотрели пустыми, обращенными внутрь узкими глазами на движущийся с той же скоростью, что и они, предмет. Добежав до площади Маяковского, Ута свернула на Большую Садовую, а выцветшие солдатики, не справившись с инерцией их тяжелых машин, покатили дальше.

На Садовом кольце машин было больше, дышать полной грудью стало тяжело. По всем законам здорового образа жизни, которым фройляйн в меру сил, несмотря на доктора Чехова, старалась следовать, пора было возвращаться в гостиницу, смывать с себя гарь под дай бог работающим душем и подкрепляться фруктами, которых, вопреки ожиданиям, в российской столице развелось великое множество. «Кооперация», – вспомнила Ута приобретенное слово и двинулась дальше. Ее тянул, всасывал в себя покатый город, вздувшийся жилами улиц, как напрягший мышцы атлет.

Она уже не бежала, а, глубоко дыша, шла туда же, куда тянулись наплывающей, сгущающейся массой смурные и упрямые люди. Впереди, у Дома Правительства, что показался ей куда меньше, чем представлялось по телерепортажам из взбурлившей парламентаризмом страны, она увидала танки. Юноша с жидкой бородкой раздавал отксеренные листки. Ута прочла и наконец поняла: в Москве путч. Не зря предостерегал ее от поездки отец. Но фройляйн не испугалась. Напротив, вчерашнее женское чувство напомнило о себе заново, только по-другому: где-то там, за этими спинами, за танками, за домами притаились чужие, и чужие эти хотят опорочить ее молодость, ее полную женской силы свободу. Ей вспомнились желтолицые солдатики с прорезями глазниц. Стало страшно…

Два дня в своем тоненьком спортивном костюмчике она провела на площади, возводила под промозглым ночным дождем баррикады, грелась у костра, прислушивалась к тревожным сообщениям, изучала новые слова и вглядывалась в озаренные ночными огнями лица: студентов, танкистов, таксистов, девчонок, качков, алкоголиков, бабок, депутатов, омоновцев, дорожных рабочих… Через неделю Ута покидала Москву с твердым желанием стать настоящей журналисткой и вернуться, обязательно вернуться сюда вновь, к этим лицам, которые она понимает и о которых наконец должна рассказать правду. «Я приеду», – тоном, не оставляющим сомнений, сказала она своей новой боевой подружке Маше, провожавшей ее в Шереметьево.

Но в Германии это настроение как-то незаметно пошло на убыль, будто кровь по капелькам взяли да выпустили: журналистами желали быть многие, рабочих мест, увы, не хватало, к тому же мэтры-профессора в сандалиях и ковбойках, влюбленные в Горбачева, затаили в душе опасливую неприязнь и к новому мессии Ельцину, и ко всей поднявшейся вместе с ним чудной да пьяненькой России, снова, вопреки их опросам и прогнозам, замутившей какую-то азиатчину. Молодой журналистке чем дальше, тем труднее становилось грести в море свободной прессы, чтобы избавиться наконец от клейкого определения «молодая».

Но вот папашу Гельмута Коля уложили-таки на обе лопатки красные да зеленые, денег и на Россию, и на «свободную журналистику» как-то сразу перестало хватать, и Уте пришлось искать себе другие заработки. Туристов водила, синхронила, но душа – душа скучала. Заболела, заразилась Москвой душа. Впрочем, можно было снимать для коммерческих каналов столь любимые ими ужастики о малолетних преступниках с рабочих окраин да об оргиях новых русских, но тогда нельзя было держать в памяти «те» лица, поскольку потом невозможно будет смотреть «им» в глаза. Нет, уж лучше переводы.

Время от времени она заходила и на WDR, и на «Голос Европы», и на «Радио Германии», отчаянно предлагала себя, заявляла, что займется Чечней, Ингушетией, Дагестаном, экономикой, наконец. Так прошел год, и еще год, и еще… И вот миллениум проглотил старого российского президента, а мэтры сказали, что сыты уже Чечнями по горло, хватит, наговорились на век вперед. Ищите другие темы. Ищите, ищите…

Но упорная немка нашла-таки лазейку. Посидев три месяца практиканткой в русской службе «Немецкой волны», Ута Гайст получила наконец направление в московский корпункт «Радио Германии». На год. За свой счет. И на свой страх и риск. Зато теперь она себя покажет. Ее еще услышат ненавистные мэтры. Десять лет копилась, бродила в теле сбереженная для этого города, как для суженого, ее нерастраченная женская сила. Если есть цель, должен быть и результат – таков закон природы после появления человека разумного. Иначе зачем Господу потребовалось создавать его?

Чем ближе время подкатывало к четвергу, тем больше Игоря охватывало сомнение. К своему удивлению, он обнаружил: позиции по пресловутому «чеченскому вопросу» – чтобы действительно было ясно, что там к чему, – как раз такой позиции у него и не имелось. И на что тогда «пенам» такой мессия?! Более того, размышляя о войне, Игорь наткнулся на непонятный факт: среди всех его многочисленных знакомых ему не удалось припомнить ни одного, кто имел бы к ней хоть малейшее касательство. Для четырех лет кровавого конфликта, о котором говорили все и вся, это представлялось более чем странным – «афганцы» были, «китайцы» были, были и «эфиопы», и «египтяне», и даже «абхазцы», – а вот «чеченцы» отсутствовали на корню. Прячут их, что ли? Нет, не совсем так. Была у него знакомая, у которой тетка погибла во время взрыва на Варшавке. Но чеченцы дома рванули или не чеченцы, так и осталось неясно. Разные ходили слухи… Игоря удивило наблюдение, что, оказывается, он от «жизни» находится очень далеко, не ближе к ней, чем заклятый друг детства Фима Крымов.

Не помогло Игорю и обращение к истории. Откопав в огромной, собранной еще отцом библиотеке книгу по истории кавказских войн, он лишь больше укрепился в своем непонимании, вычитав там, что в необходимости завоевания Кавказа и включении его в состав империи не сомневались ни декабристы, ни даже такие демократы, как Добролюбов. Об огромном кавказском корпусе тогда в метрополии знали и вспоминали куда меньше, чем сейчас, а для большой России дух стоящей на Кавказе армии был, наверное, столь же далек и непонятен, перпендикулярен, что ли, как мир индусов или китайцев.

Непонимание умных предков ничуть не проясняло ситуацию, но хоть в какой-то степени утешало. Однако и это слабое утешение пропало после телефонного разговора с издателем:

– А чего тут долго думать? При царе государство подкупало кавказцев, а теперь те подкупают государство. Все же яснее ясного!

Эта ясность Игоря расстроила. Досадно стало, что всем вокруг все яснее ясного, все всем понятней понятного, а ему, писателю, надежде российского пен-клуба, ничего не понятно. Не в свое дело ты лезешь, лирик Балашов!

Коровин не оправдал ожиданий писателя. Узнав про пен-клуб, он не только не принялся отговаривать Игоря от новой затеи, а, напротив, перекинулся в лагерь Кречинского. Рассказы, мол, погодят, а тут масштаб, да и по «Культуре» уже отпиарили!

– Да ты не страдай этой вашей болезнью российского интеллигента. Не те времена. Ты пиши, а там разберешься. Поможем. Я тебе таких персонажей найду, пальчики оближешь. Эксклюзив. Только ты и напишешь. Потому как ты – посторонний. Чистым скальпелем здоровое от гнилья отделишь. Чего еще ждут-то от литературы, по большому счету?

Витя Коровин когда-то был хирургом и к жизни относился с хирургической точностью и простотой. Балашову так и осталось невдомек, с какой стати приятель занялся издательским делом. От избытка энергии, что ли?

И с какой стати издал сборник балашовских историй о потерянных московских чудаках, от которых убытку наверняка было больше, чем доходу? Хотя говорили, что коровинское издательство идет в гору, что у него нюх на авторов и железная хватка!

– Балашов, я в тебе не ошибся, – тем временем бодро и настойчиво увещевал Коровин, уже потирая руки в предвкушении заветного Набатова.

«Ошибся», – еще круче печалился Игорь, все более склоняясь к тому, что в четверг ни к какой Турищевой ему идти не следует, поскольку идти, собственно, не с чем. Но вслух Коровину этого не сказал. Лишь попросил поскорее найти какого-никакого «чеченца», для восполнения недостающей фактуры. Зная коровинскую рассеянность, можно было дать сто к одному – приятель о просьбе позабудет. А значит, появится предлог для отказа.

– Сделаем, Игорек, сделаем. Одного духа я тебе хоть завтра достану.

Господин Юнге немало удивился, когда ему позвонил Роберт Беар. Отто Юнге, маленький улыбчивый человечек с голой, как яйцо, головой слыл знатоком Афганистана и Пакистана не только в стенах родной радиостанции, но и далеко за ее пределами. Так что интерес коллеги из восточного отдела «Голоса Европы», расположившегося по соседству с «Радио Германии», был бы вполне объясним, если бы не одно «но»: коллега Беар был тем редким исключением среди знакомцев Отто Юнге, кто его откровенно недолюбливал и, более того, старался клюнуть при первой возможности – стоило им повстречаться на какой-нибудь конференции или у общего начальства. Их даже прозвали Патом и Паташоном, поскольку и внешне они отличались разительно: аккуратный в движениях, будто произведенный природой по принципу минимальности, «афганец» и огромный, размашистый, с густой шевелюрой и могучими рыжими усами «славист», носящий к тому же фамилию Беар – «медведь». Друзья удивлялись: с чего это Беар так взъелся на Отто, Юнге-то и мухи не обидит!

На самом деле все объяснялось просто – начальник отдела стран СНГ и Балтии искренне не любил ни Советский Союз, ни его «посткоммунистические», как он выражался, останки и не мог взять в толк, почему это эксперт афгано-пакистанского отдела радиостанции «Радио Германии» отнюдь не спешит клеймить агрессора, а выдает какие-то обтекаемые «объективные» формулировки, в которых, как в китайской улыбочке, искривлялся и исчезал весь пропагандистский запал, необходимый журналисту, работающему на «восточном фронте».

Когда во время первой Чеченской кампании в Германии вспомнили о холодной войне и вроде бы позабытой уже пропаганде, по длинным коридорам радиостанции какое-то время ползали неприятные для Юнге темные слухи. Откуда они шли, так и осталось неясным, но сам Отто грешил на коллегу из соседнего здания. И усмехался благодушно: в кабинетных войнах Беар против «мальчика Юнге»[4] был мальчишкой. Только знать об этом всем вокруг вовсе необязательно. Восток – дело тонкое, как говаривали его эксперты из России.

Но вот кончились надежные, как «Дойче банк», времена Гельмута Коля, прорвались к рулю экономные ребята-демократы, принялись бомбить да восстанавливать Косово и по ходу дела решительно обрезать бюджет радиостанции, так что на «Голосе Германии» одна за другой стали закрываться редакции. И вот тогда, то есть теперь, и у Отто Юнге стало тревожно на душе. Неспокойно стало, когда в трубке он услышал молодой ироничный голос Беара, как ни в чем не бывало предлагавшего встретиться в общей столовой для недолгого, совсем недолгого разговора.

– Ну что, Отто, готов к переезду в Берлин? Получил наконец права или так и будешь на трамвае ездить? – вместо приветствия выкрикнул Беар.

Традиционно кельнское «Радио Германии» собирались переселить в чопорный Берлин, вслед за правительством объединенной страны. В Кельне у Отто Юнге была традиция: восемьсот метров, отделявшие его дом от работы, он покрывал исключительно пешком, беря себе в помощницы длинную трость. Он спешил редко, считая себя знатоком такой сложной субстанции, как время, которому ни за что и ни в чем нельзя уступать – иначе проглотит, ненасытное. Вот и на вопрос Беара он не ответил, лишь отпил из чашечки кофе, давая понять, что готов выслушать коллегу, вряд ли пригласившего его для беседы об автомобилях.

– Отто, у вас наверняка на российской стороне есть знакомые, которые знают Кавказ, Среднюю Азию, Таджикистан и Афганистан. Поделитесь с нами. На время.

– Роберт, зачем вам мои источники, когда у вас полно своих? – Юнге отпил еще глоток и поправил на носу маленькие очки с круглыми стеклышками.

– А, надоели. Все долдонят одно и то же, – небрежно ответил собеседник, наклонился через стол к маленькому человеку и произнес доверительно: – Может быть, вы были правы, Отто, а мы смотрели на вещи однобоко. Несколько однобоко. Их ФСБ жмет на то, что в Чечне воюют талибы, они и укрывают там Назари, а мы не верили.

– А при чем тут Чечня? – сухо спросил Юнге. – Я же не Чечней занимаюсь. И даже не Средней Азией. Вы бы, Роберт, обратились к русским сами.

Беар долго готовился к разговору, но, несмотря на все аутотренинги, этот занозистый старикашка снова начал его раздражать.

– Господин Юнге, мы тоже занимаемся не Чечней. Мы охватываем весь СНГ, как вам, наверное, известно. И хотим знать правду. Хотя бы как можно больше правды. И о Чечне, Узбекистане, Таджикистане в том числе. Не мне вам объяснять, как это сейчас связано с Афганистаном! Вы же сами нам столько лет это объясняли! Нам нужны ваши люди с той стороны.

Юнге задумался:

– Господин Беар, для меня нет «той» и «этой» стороны. Это вы «охватываете» СНГ, а я не военный, не разведчик, не политик. И не посредник. Я эксперт. Я жутко педантичный немец… Я узкий, маленький, у меня нет охвата… – Юнге получал свое маленькое удовольствие от разговора…

– Но я не говорю «нет», – вдруг добавил он.

«Морда ты хитрая. Лисица старая, а не немец», – бушевал Роберт Беар. В конце концов, он тоже был экспертом, он руководил куда более важным отделом, он, а не Юнге «охватывал» стратегически важный участок земного шара, но почему-то рядом с этой миниатюрой, с этой уменьшенной копией человека он чувствовал себя студентом, у которого профессор вот-вот будет принимать зачет.

Тем не менее не сказанное «нет» Отто Юнге уже стоило дорогого, так что Беар решил не обострять.

– Подумайте, коллега. Ваши информанты только спасибо скажут. Ваша-то касса пуста, а нам пока гонорарный фонд выделяют исправно.

«Что правда, то правда, – бормотал про себя маленький человек, с силой отталкиваясь тростью от асфальта, смоченного скоротечным дождем, – эти пока словно сыр в масле катаются. Может, дать Логинову подработать? Он и на Кавказе бывал. Пусть меняет им имидж». – И Юнге громко рассмеялся, испугав проходивших мимо школьников.

Боба Кречинский, памятуя о последней встрече с Балашовым, решил до нового серьезного разговора воздержаться от питья, подготовить организм. Разве что пива позволял себе – уж больно душная хмарь повисла над городом. Как будто пыльным одеялом накрыли. Крепился как мог. Так что первое, о чем он подумал, когда Балашов нудным голосом сообщил, что ни к какой Турищевой он не пойдет, – это о напрасно не выпитой, упущенной за эти дни водке, после которой такие ш-шуточки понять было бы легче.

– С-старик, не дури. Завтра в с-семнадцать ноль-ноль в Домжуре. Н-набатов занят, каких-то т-творцов из Африки обрабатывает, но на следующей неделе, если фишка выйдет, – к нему.

Однако упрямый Балашов бубнил и бубнил какой-то бред – мол, что решил о Чечении писать долго, что уже полез в историю. Не понял Кречинский и упоминания об Афгане. Но самым возмутительным показалось то, что от роли спасителя «великой русской» на конгрессе «пенов» Балашов категорически отказался. Не готов, мол. А кто готов?! Толстой, мля, Достоевский готовы? Собака невоспитанная. И кто только надоумил его с этим Афганистаном! Он бы еще ВОВ вспомнил…

Боба был прав, предполагая, что прозаика охмурили «ксендзы». Во вторник вечером Игорю Балашову позвонил-таки Коровин и таинственным голосом сообщил, что в среду с утра тому предстоит приобрести бутылку и выдвигаться в направлении Амурской улицы, по такому-то адресу, где в десять ноль-ноль его будет ждать обещанный «чеченец». Только десять ноль-ноль должны быть десять ноль-ноль, потому что «чеченец» – мужчина серьезный, деловой, ждать не любит. И ради бога не надо дешевой водки.

– Да, и вопросы свои заранее приготовь, чтобы лохом не выглядеть. Меня не подставь, мне дедушка самому еще нужен.

– Зачем? – упавшим голосом поинтересовался Балашов.

– Так… – уклончиво ответил Витя. – Он вопросы решает. Помогает плавать по опасным морям бизнеса. Консалтинг!

– Может, вместе сходим? С чего это я, к незнакомому человеку? Тем более консалтинг…

– Несерьезно. Ты писатель, ты и иди. Не в гости ведь, а по делу. Что мне, водить классика за руку, как первоклассника? С поллитрой в ранце? Да и я лично не знаком еще… Ну, что молчишь? Учти, они все по жизни обиженные вышли, их хлебом не корми, дай своими байками поделиться. Хоть консалтинг, хоть без… Ты ж ему – бальзам на раны.

– А он что, еще и конторский?

– Да какая тебе разница! Ты, Балашов, застрял в прошлом веке. Хотя для дела оно, может, и к лучшему…

Перед походом Балашов заметно волновался. Вот откроет дверь огромный сердитый дядя, пригласит скупым жестом на пахнущую одиночеством кухню, где стол покрыт клетчатой клеенкой, а на подоконнике торчком топорщится из стеклянной банки одинокая стрелка зеленого лука, сядет напротив, как при допросе, прицелится рыбьим глазом да спросит:

– Ну, а ты, сынок, что за птица? На кого пишешь, за кого стоишь? А знаешь ли ты, голуба, где вообще такая территория – Чечня?

Потому, прежде чем отправиться на улицу Амурскую, Балашов достал атлас мира и внимательно изучил одеяло из разноцветных лоскуточков с вроде бы знакомыми надписями «Тбилиси», «Турция», «Дагестанская АССР», «Грозный». Грозный запомнился хорошо, потому как среди лоскутков, зажатых между Каспием и Черным морем, Чечено-Ингушская АССР была единственной, окрашенной в ярко-желтый цвет. Балашов впервые пожалел о пропущенных в школьные годы уроках географии, его познания оказались ох как скромны, и единственным путем к успеху казалась хорошая водка. Но кто знает, какую водку «чеченец» считает хорошей? Балашов подумал, вздохнул и приобрел перцовку. В двойном размере. Для верности.

– Вы к кому? – поинтересовалась бдительная консьержка, пробуравив сперва самого Балашова, а потом его сумку недобрым глазом. «Ну, началось».

– К Миронову, – выпалил Игорь.

Лицо чекистки расправилось и приняло выражение равнодушной благожелательности. «Команда «вольно»…

– А-а, ну идите.

У двери, перед тем как позвонить, Балашов посмотрел на часы и немало удивился – было 9: 58!

«Чеченец» оказался вовсе не великаном, но руку стиснул дай боже как.

– Проходи в комнату, я сейчас, – бросил он резко и, будто мячик, отскочил от гостя, покатился по коридору.

Потом долго, минут пятнадцать, кого-то отчитывал с кухни по телефону. Игорь ловил лишь обрывки доносящегося до него непонятного разговора: «Сергей, ты же оперативный работник, в конце концов!.. Ну так проявляй! Купи ей конфеты, цветы подари, и не какой-нибудь веник. Давай, и чтоб адрес был. Настя и то научилась, а ведь не в погонах…» Слушать было трудно, в комнате работали сразу два телевизора. Один, маленький, черно-белый, показывал ОРТ, второй, побольше, – НТВ.

Еще больше, чем два телевизора, Балашова поразило другое открытие: в проеме секретера, среди разноцветного пиратского ополчения незнакомых бутылок, царствовал, как в гареме, гигантский «Гленфидиш» в пятилитровой таре. Но дело было не в литраже – фокус заключался в том, что емкость была на две трети пуста! Как-то стало даже неловко за свои перцовые мизеры.

– Извини, что заставил поскучать. Важное дело, а люди совсем работать разучились. – Хозяин закатился в комнату неожиданно и решительно и в мгновение ока заполнил собой пространство, оттеснив за кулисы эфирную реальность.

– Сейчас приступим к скупому мужскому завтраку!

– Спасибо, Андрей Андреич, я завтракал, – из вежливости отказался Игорь, но «чеченец» лишь взмахнул прямой ладонью, развалив воздух на две густые половины, что колуном.

– Мой совет: никогда не отказывайся от второго завтрака, поскольку он может оказаться первым ужином. Тем более что ты пишешь о Кавказе. Дальше. Судя по бледному лицу, меня посетил человек тонкой организации. Так? Так. А тонкому человеку для подпитки нервной системы и вообще мозга просто необходимы витамины, которые и содержатся в простой, здоровой русской пище, той, что со времен Ивана Четвертого зовется «за-ку-ской». Отсюда совет номер два: от пользы для организма грех отказываться. Ну так как?

– Уговорили, – легко согласился Игорь. Да, он не будет писать про Чечню, да, он забудет про этого кагэбэшника, как только покинет его жилище, но… Ему здесь нравилось.

– Настя, бросай компьютер, иди к нам, – крикнул хозяин. – Сейчас. Секретарша накроет стол в момент.

«Так. Секретарша в десять утра на дому. Наверное, красивая», – подумал Балашов, уже смекнувший, что Андрей Андреич, похоже, в жизни толк знает. Вот тебе и конторский… Он открыл сумку и извлек оттуда свой позор.

– Отлично! – Хозяин на удивление искренне обрадовался перцовке. – Сразу видно человека интеллигентного и грамотного. Знающего, что ничто лучше перцовой настойки не прочищает печень. Молодое поколение-то сейчас совсем без понятия. Перцовка – правильный напиток. Но, если позволишь, его мы оставим на потом, а начнем вот с этого. – Миронов скакнул на кухню и вернулся с початой «Столичной». Балашову нравилось и то, что в речи Миронова отсутствовали вопросительные обороты.

– Вчера проверял, мин нет. «Кристалловская». Особая скважина, вода из известкового холма, вкус особый, «Смирнов» рядом не стоял.

Андрей Андреич, не дожидаясь появления Насти, достал рюмки и наполнил их густым, дымящимся ледяным паром напитком.

– За знакомство, Игорь!

После первой хозяин все же принял состояние покоя и уселся в кресло.

– С чего Петр решил, что я эксперт по Чечне? Не знаю, – начал Андрей Андреич.

Кто этот Петр, Игорь понятия не имел, но решил промолчать. «Все Витькины штучки. Сам договорится бог знает как, а толком ничего не расскажет».

Хозяин по-своему понял молчание гостя.

– Это хорошо, что и ты не знаешь. Все говорят: Чечня, Чечня… Зачем Чечня? Почему в Чечне? Почему добить не могут? Почему отпустить не могут? Почему вошли? Почему вышли? Почему Басаева никак не поймают? Слепцы. Не видят, что Чечня – чирий, а под самым задом вулкан зреет! Никто не понимает – ни здесь, ни на Западе!

Игорь тоже ничего не понимал, но снова согласно кивнул. Ему хотелось выпить, как следует закусить, повидать наконец эту Настю.

– Ты о чем пишешь? О чем думаешь, что еще важнее. Какие для тебя в Чечне загадки?

Балашов принялся вспоминать свои домашние заготовки, но потом бросил и сказал просто:

– Меня таксист озадачил. Сказал, солдат в Чечне – как рыба в ухе. Каков он на вкус, такие и мы. В смысле – общество. А воевать не за что.

Андрей Андреич бесшумно, внутрь себя, засмеялся. Он обновил рюмки и крикнул:

– Настя, ну что ты? Я же сам все приготовил! – Потом доверительно сообщил Балашову: – Хорошая девка, надежная. Но нетороплива… Да, уха – это хорошо. Таксисты – народ чуткий. Все время в движении, разных людей наблюдают. Уха… Я сказал Петру: об Афгане писать пора, что там Чечня. Самое время подходит об Афганистане писать. Там бомба главная, больше, чем в Косово. А Кавказ – это так, заполнение антракта. Напиши нормальную книгу об Афгане – на все вопросы по Чечне ответишь. И зачем, и почему, и даже как. И про уху. Скажу тебе, этого никто пока не написал. И не случайно. Как в детективах говорят: история, покрытая мраком тайны… Что же мы! Выпьем за медлительных русских дев! Анастасия, придешь ты наконец? Мы без тебя всю икру под статью подведем!

– Не подведете. У вас много, – спокойно возразила Настя, появившаяся с подносом в комнате. Она показалась Балашову нелюбезной и чуть полноватой, но в целом – хозяин в глазах писателя уверенно набирал очки.

– Куда опять? Сядь ты уже. Молодой человек заждался.

– А закусывать вы без хлеба изволите? Неинтеллигентно, – бросила Настя через покатое смуглое плечо и вновь исчезла.

– Женат? – быстрым шепотом спросил Андрей Андреич и подмигнул.

– Ешь икру, не стесняйся. Всю надо уложить сегодня, – призывал хозяин, и гость послушно намазывал на хлеб ценный продукт, в начале дружеского завтрака заполнявший большую масленку с верхом, а теперь лишь тонким слоем покрывавший ее дно. – Икра – лучший естественный восстановитель белка, сжигаемого в нас алкоголем. И стрессом. Жизнь-то наполнена эмоциями! А эта икра – лучшая из лучших, потому и стоять не может. Свежий засол, вчера с Дальнего Востока привезли.

– Уже второй день едим, никак осилить не можем, – добавила Настя, которая то ли от пошедшей в дело перцовки, то ли по привычке умышленно смущала Балашова, откровенно рассматривая его неморгающими глазами.

– И смех и грех, как говорится. Один мой друг там – местный олигарх. А другой такой же дух – один из отцов губернии. И меж собой – как кошка с собакой. А ведь оба наши. И все меня, маленького человека, в посредники меж собой тянут. Вот и икорка оттуда. Так сказать, цена процесса мирного урегулирования.

К концу первой перцовки Игорь хоть и смутно, но уже понимал, что «нашими» у «чеченца» были специальные люди, отслужившие вроде бы и в КГБ, но не совсем там, а в некоем рыцарском ордене под названием «Вымпел». Духами же Андрей Андреич широко очерчивал всех, кто повоевал в Афгане, хоть с той стороны, хоть с этой. Ему вспомнился вопрос таксиста о герое – борце с террором. И Галино предостережение о потере себя. Тут оно буквально выражалось в беззастенчивом взгляде секретарши. Может, Галя права и пора отказаться от этой затеи, спешить домой до наступления мрака?

– Густая уха, – продолжал Миронов, чья мысль будто уходила какими-то лишь ей известными проходными дворами от наружного наблюдения и выныривала в самых неожиданных местах. – Как твой таксист выразился? Общество определяют «афганцы». Духи. Все наше общество. А Чечня – следствие. Одно из многочисленных. Нет, не последствие, а следствие. Путать не надо. А на вопросы твои ответим. Главное, правильно их задать.

– Вы определяете? – переспросил расслабившийся, уже давно переместившийся к середке дивана, поближе к Насте, писатель.

– Не мы, а «афганцы». Если бы мы, куда лучше было бы. Хотя, как говорится, категории «бы» история не ведает. Но мы аналитики, нам можно. Под перцовую настойку.

Когда Игорь покидал «чеченца», на часах было пять, а в голове приятно шумело на все десять. Это особое приятство было достигнуто употреблением фужера коньяка, последовавшего за «посохом». Коньяк медленно растекся по сосудам и грел тело мягким теплом, закрепляя градусом сочную фразу, которую на прощание сказал хозяин, обратившись скорее к раскрасневшейся секретарше:

– Игорь, я вижу, у тебя в наличии потенция к восприятию главного и к алкоголю высокая резистентность. Виден человек здорового образа жизни. Редкость в эти времена. Жду в гости. Завтра вечером приходи.

– Буду, – обещал Балашов, с пьяных глаз позабыв и про Гросса, и про намерение отказаться от всего лихого замысла. В голове у него засели несколько фактов, а остальное пространство занимали, плавая над поверхностью текучего, как ртуть, мозга, облачка из бессвязных фраз, сложить которые в мысли предстояло уже утром. Только утром.

Факты были таковы: если он хочет выжить, то больше никогда сюда ни ногой, но… икра, соленые огурцы и перцовка чрезвычайно полезны всякому живому существу. Грамотно и умеренно потребляемый алкоголь прочищает сосуды мозга. У трезвенников же мозг к старости зашлаковывается и теряет способность к мышлению. Остается только, потребляя водки и коньяки, дожить до старости, но в этом и заключается искусство выживания, которому учили в диверсионной школе КГБ «Вымпел». Выпивать, то есть выживать, надо грамотно. Далее. Андрей Андреич искусством этим овладел. Потому выжил. И еще. Помимо искусства выживания, существует некая дуга кризиса, что-то вроде дорожки, по которой конфликты, кризисы эти, вышагивают, как часовые на посту, от одного конца до другого и обратно, так что движение это можно рассчитать почти математически, вроде качаний маятника. Сей премудростью также владеет Андрей Андреевич Миронов и передает мастерство по наследству Насте. Настя хороша, и округлость формы ее особенно красит.

На сем факты кончались, а начиналось лирическое: вроде как, по Миронову, механика тикающих часов заведена-взведена несколькими ключиками, что зовутся «объективными противоречиями». Идеология и деньги. А деньги – это торговые пути. Это черные вены, по которым течет густая кровь цивилизованного человечества – нефть. Черные вены, как назло, пролегают под кожей именно там, где наморщиваются, наезжают друг на друга тектонические плиты мировых идеологий. Да еще наркотики караванами меж гор-морщин… И вся эта история с географией зовется геополитикой, в которой предмет интереса Игоря занимает место ничуть не большее, чем тот самый желтый лоскуток в атласе. И еще что-то про глупцов, которые сидят на той самой бомбе с часовым механизмом, рассуждают о правах человеков да об империях зла и не слышат тиканья ходиков, не видят ни истинных причин, ни, главное, грядущих трагических событий, которые с неотвратимостью разнесут на мелкие части и их самих. Не знают геополитики, мля.

Примерно это Балашов попытался втолковать Кречинскому, объяснить, что, прежде чем лезть в Чечню, он непременно должен разобраться с дугой кризиса. Собственная убежденность в том, что он больше никогда не посетит Миронова, в Игоре исчерпалась и не вернулась даже по наступлении сравнительной трезвости.

– Взрыв грядет. Понимаешь, Боба? Нет объективных причин надеяться на светлое будущее. А де-то-на-тор – в Афгане. Вот. Это как пупок, который развязали. Судьба России тоже, между прочим. Разобраться надо, пока не началось. А я чувствовал, мы тут, все себе классики, отделились от пуповины мира. А я восстановлю. Призвание!

– Пить надо меньше, – злился Кречинский. – С-сам ты дуга кризиса, Балашов.

Боба все-таки выяснил причину балашовского настроения. Он так принялся честить комитетчиков, геологов, политиков, что Игорь поневоле начал трезветь. Больше всех досталось ветеранам Афганистана. Миронова он упорно называл «афг-ганцем».

– Ты умом р-рехнулся, старик. Ты же на туфту к-купился, – голосил он. – Сейчас ребенку известно, что эти ветераны спецслужб, эти «Витязи», «Вымпелы», «Альфы» и «Беты», «Омеги», эти, г-господи, какие там еще буквы есть, они же ни хрена не могут на деле, они же только б-болтать умеют. Они даже нормальную крышу дать не могут, сами бандитов просят! Все в Афгане п-проперли, а теперь в Чечне туда же! Зато язык – до пупа… Судьба Р-россии! Ты о своей т-творческой с-судьбе побеспокойся!

Балашову стало неожиданно обидно за своего «чеченца» и за девушку Настю. Может быть, Кречинский и прав, но только вся эта жизнь, крыши, бандиты, да и пен-клуб, все это – аппликация. А у Андрея Андреича что-то по-другому, спокойное и крепкое. Что-то неинтеллигентное и притом правильное. То, что может пережить и интеллигенцию, и новую Москву, что ли? То, чему он пожелал бы пережить? Нет, бред. С чего это он желает пережить Москву какому-то комитетчику, имеющему знакомых олигархов на Камчатке? Из-за грамотной закуси, что ли? И все-таки отчего-то ведь возжелал?

Он подумал о том, что квартиры – это карманы. Они вздувают, наполняют объемом однородное месиво Москвы, и туда-то, как и в старые «застойные» времена, понапихана настоящая жизнь. Только мало осталось таких ниш, заполненных каждая своей душой, многих выцарапал, как устриц, выцарапал да перемолол большой новый Молох. И еще подумал, что, может статься, путь к таланту чистоты, проходящий вне своего края, очень опасен тем, что не знаешь, то ли по нему ты шагаешь, то ли как раз и поддаешься искусу.

– А ты знаешь, как в Афгане, в кишлаках, барана готовят? Если хороший гость приезжает? – сам не зная зачем вспомнил Игорь.

– А п-при чем тут б-баран? – споткнулся Боба, подозревая подвох.

– Выкапывают яму, разводят костер из можжевельника, из арчи. Представляешь, дух какой? Сверху камни кидают, а на них – барана, целиком. И ветками накрывают, чтоб томился. Вкуснее такого барана ничего на свете, говорят, нет. Разве что настоящая икра с Дальнего Востока.

– Ну и что? Что с того? К-какая икра?

– А знаешь, Кречинский, что такое дружественный кишлак?

– Как ч-что? Это который на нашей с-стороне! – в голос орал уже Боба, опасаясь, что с Балашовым приключился некий безвозвратный сюрчик и что сам он вот-вот станет персонажем какого-нибудь нового романа и провалится вместе с приятелем в черную временную дыру.

– А это тот кишлак, где осталось много мужчин. Потому что тогда он не зависит от бандитов. Вот такой кишлак нейтральный, и если с ними без зверства, а с умом и с опытом, если туда приехать с рисом, патронами и «шилом», то и тебя встретят по-человечески. И приготовят барана. И тогда ты, глядишь, и выживешь за червонец военных лет, и люди твои будут целы, а жители кишлака проклянут тех, кто решил, что ты должен уйти с их земли. А потом, через десяток лет, когда в такие же кишлаки двинутся с оружием совсем другие лихие люди, ты будешь есть икру с Дальнего Востока и вспоминать, как армия спасителей превратилась в банду грабителей и наркоманов, думать о том, как тяжко узнавать будущее по прошлому. И радоваться тому, что в жизни есть если не счастье, то хоть воля: друзья на Камчатке, печень в порядке… И плевать тебе на тех, кто тебя треплом называет. Главное – потреблять грамотно. Вот это творческая судьба. Она хоть как-то с судьбой связана, а не только с творческим онанизмом! С путем. А чеченские страсти и матери с черными выплаканными дырами вместо глаз – то, что хлеб для Гюнтера вашего Гросса, – то совсем другое. Больничка, раковый корпус. А я так не желаю.

– Слушай, тебе в секцию п-поэзии п-перевестись бы. Не думал об этом, а? – Кречинский успокоился. Конечно, хотелось ему на балашовском загривке въехать к Набатову, но не из прагматизма, ей-богу, а лишь из любопытства. Так сказать, потусоваться. Рассказ же про барана, как ни странно, пробудил в нем аппетит не только физиологический, но и писательский. Ему представились желтые пески, камни, смуглые люди в белых одеждах, смачно жующие сочное дымящееся мясо. Во всем этом привлекательном соцреализме было одно непонятное место – «шило», но спрашивать, что же это за шило такое, он не стал.

– Т-так, старик. Ну, ежели т-тебя этот совок зацепил, дои своего «афг-ганца». Т-только будь человеком, меня не подводи. Завтра к семнадцати ноль-ноль подкати в Домжур, а там говори что хочешь. Т-только про раковый корпус не надо. Икры не обещаю, но водка там не хуже, чем у твоего ветерана. Знаю я их, небось, поил какой-нибудь «Гжелкой», а сам про «К-кристалл» и п-про известковые воды впаривал. А то с чего бы из т-тебя такая п-поэзия с утра поперла?

Володя Логинов вернулся из поездки смертельно уставшим. Первые дни в Москве ему казалось, что пыль ингушской земли намертво въелась в его поры и ее не извести оттуда ни мылом, ни березовым веником. Помотавшись с неделю по столице и с удивлением видя вокруг беспечные лица – девушки в юбочках из черной кожи, парни духами пахнут, – поглядел он на это безобразие, собрал рюкзачок, уложил палаточку и отправился на природу.

Ранним утром люди в электричке с удивлением смотрели на высокого жилистого мужчину в пятнистом комбинезоне, сидевшем на нем, как костюмчик от Версаче. Сапоги у мужчины были с коваными серебряными носками и серебряными же маленькими шпорами. Густые, с проседью, волосы покрывала шляпа с широкими крутыми полями. К дужкам темных очков была привязана тесемка, пробегающая за ушами и оканчивающаяся на груди большой серебряной же бляшкой с буквами «VIP».

– Небось, иностранец, – рассуждали сонные дачники, кто с привычной неприязнью, кто с ленивым любопытством, а кто – просто так, со скуки. – Все тянет их сюда, болезных. На нашу грядку.

– Американец, – конкретно определила молодая контролерша и, минуя прочих пассажиров, потребовала билет под испуганным взглядом пожилой напарницы. Но билет у джентльмена, увы, наличествовал.

– Там, в Европе, без билета не съездишь. Враз полтыщи сымут, – сказал кто-то из знатоков.

– Ага, вроде у себя как порядочные. А в Югославии что творят!

Заспорили, уже не обращая больше внимания на иноземца.

Выйдя из электрички, «американец» уверенно перешел полотно, миновал кустарник, отделяющий поселок от железной дороги, в коммерческом киоске купил две фляжки водки «Исток», шоколадку да бутылку минеральной воды под названием «Святой источник». Затем направился по тропинке в горку, за которой начинался влажный лиственный лес, лишь километрах в пяти, у ручья, смешивающийся с сосняком. На холме человек ненадолго остановился, окинул взглядом плоский пробудившийся мир, зацепился глазами за купол дальней бледно-голубой церквушки, будто подвешенной на невидимой ниточке меж небом и землей, коротко поклонился, не крестясь, и затем, уже не оглядываясь, двинулся в лес.

Но, пожалуй, еще больше удивился бы дачник или попавший сюда по пьяни либо еще какому стечению обстоятельств житель русской средней полосы, окажись он поздним вечером у того самого ручья, где лиственник смешивается с сосняком. Ему довелось бы наблюдать такую картину: у костра, вспышками разрывающего сумерки, в странной стойке, со сведенными внутрь коленями, стоял голый по пояс мужчина. Он надолго закрывал глаза, с усилием опускал ладони, будто медленным поршнем выдавливая из себя воздух, затем взмахивал руками, и тогда по его отсвечивающему красноватыми бликами телу свободной волной пробегала тень. Выдох сопровождался решительным рыком, вдоха же слышно не было, так что могло показаться, что внутри человека, в его широкой груди, спрятан огромный воздушный резервуар. Но не это вызвало бы удивление у разное повидавшего на своем веку жителя средней полосы – подумаешь, каких только чудаков не производила и не носила на себе эта горбящаяся Подмосковьем земля. Поразило бы другое: у огня, в котелке с водой грелась бутылка водки. Вот от такого зрелища заныла бы душа наблюдателя, сплюнул бы он себе под ноги, выругался бы извилисто да и двинулся бы своей дорогой. Но пусто было окрест костра, никто не бродил в этот час по сумрачному лесу, и чуткое ухо высокого человека с сомкнутыми коленями улавливало лишь сердитый треск горящих поленьев.

Ночью Логинов сидел у костра и думал, попивая нечастыми глотками теплую, слегка подсоленную водку. Это своеобразное «саке» связывало в единый ряд несколько, казалось бы, ничем не связанных воспоминаний. В памяти возник его давний учитель карате, мастер Сато, к которому в старые советские времена привел Логинова тренер Володя Коваль. Мастер Сато был отнюдь не стар, и Логинова поражала его спокойная, не по возрасту, мудрость, умение видеть тонкие узоры жизни, мимо которых другие проходили, не замечая ничего. Во время тренировки, что они крохотной тайной группой проводили у водохранилища в Люберцах, мастер Сато мог замереть, потом подойти к дереву и долго рассматривать листок, поразивший его совершенством формы. Правда, при Ковале вспоминать этого Логинов не любил, зная наверняка, что тот покачает круглой, как шар, головой, сощурится и скажет: «Да, слиться с природой, впитать лепесток лотоса, пожевать кору… вырвать у противника печень, распороть себе брюхо – истинное счастье самурая». Коваль тоже был большой мастер, но предпочитал рисовой водке натуральный русский продукт.

Это важно, очень важно, какие напитки пьет мужчина…

Другое воспоминание, навеянное саке, касалось джина, о котором Логинов мечтал, довольствуясь «кишмишевкой» в Афганистане. Джин с тоником делал тебя сухим и колючим, как ель, он давал чувство если не свободы, то независимости в жизни военного эксперта, полной вынужденных зависимостей от других людей – зависимости от шофера, от безмолвного охранника-пуштуна, от мальчишки, появившегося на перекрестке, от пьяного капитана из разведроты, надававшего со зла по морде солдату армии дружественного Афганистана… Магия состояла в смешении напитков, это Логинов понял давно. Пропорция, найденное тобой самим, твое золотое сечение и было тем немногим в жизни, что определял для себя ты сам. Глоток свободы! Что там водка. Одно буйство да бегство от себя. Нет, джин, джин с тоником!

Логинова вновь посетила мысль, что в тот первый год большой войны, в тот стесненный и опасный год, проведенный им в Афгане, ему дышалось вольней, чем в той же предолимпийской Москве, высылающей на лето куда подальше школьников, студентов и диссидентов. Бочком, бочком прошел Логинов по коридорам Института востоковедения; изучал английскую колониальную войну в Афганистане, а в апреле восьмидесятого был «премирован» командировкой – за яркий ум и свежий компетентный взгляд на непростую природу общественных отношений в дружественной стране. Так что ни ласкового мишку, ни кока-колу в банках летом восьмидесятого Логинов в Москве не застал. Зато уж в кабульских магазинах и лавках повидал такое, от чего сердечки столичных пижонов рвались бы на части. А еще горы, горы, высокое солнце, под которым забываешь о существовании собственной тени, а еще бронзовое лицо пуштуна Шауры, заменившего тень…

Близкое чувство одиночества и освобожденности от полотняной «той» жизни появлялось и в горах Домбая или Чегета, но стоило оттуда вернуться – оно растворялось. Причем растворялось не бесследно, оставляя в сердце досаду и даже злобу на окружающий несовершенный мир. С этим, афганским, было другое: оно сохранилось, кажется, навсегда, то наваливаясь ночными страхами, то вздергивая на кружащую вертушкой высоту, оно меняло лицо, ставило на нем особую печать уверенности в том, что если все вокруг разлетится, расколется вдребезги, провалится в тартарары, то под твоими ногами вопреки всему останется махонький, но твердый кусочек земли, твой островок. Ничем, кроме той весны, необоснованная уверенность. Кроме того апреля и джина с тоником.

Пробуя языком горячую соленую водку, Логинов размышлял еще и над тем, почему не привез подобной печати из нынешней поездки в Ингушетию, хоть пил там не «кишмишевку», а вполне сносную водку местного разлива, а также джин, который не поленился взять с собой запасливый швейцарец Картье. Пожалуй, джин да милая наивная итальяночка Мария Феретти остались двумя светлыми воспоминаниями после недельных мотаний по лагерям беженцев. Да еще заработанная тысяча долларов. А ведь все это мрачное полотно: и окаменелых женщин без возраста, и злых, покрытых мхом ресниц глаз стариков, и копошащихся в пыли детей, – все это он уже видел двадцать лет назад.

«Только там, был ли ты другом, был ли врагом, но там ты сопрягался с их миром. Там ты не был чужим. И еще там с тобой рядом был Шаура, а не швейцарец Картье», – обращался к кому-то в густой темноте Логинов…

Швейцарец Картье… Он возник в жизни Логинова очень кстати, как раз в тот момент, когда деньги эксперта подошли, можно сказать, к концу. «Радио Германии», его милый работодатель Отто Юнге уже долгое время не снабжали Логинова заказами, а все его многочисленные проекты об организации аналитической службы по вопросам армии, о психологической конверсии офицерства упирались в какую-то невидимую стену, деньги же зримо уплывали, купюра за купюрой, в чьи-то более ловкие руки. От безденежья Володя даже взялся вновь тренировать новичков в группе Коваля, но то же не деньги, а слезы. Слезы… Однако не возвращаться же в АПН, к примаковцам, не кидаться же им в ноги! Или уже не к примаковцам, а к путинцам?

Тут и возник Картье с интересным предложением: Логинову предстояло, пользуясь своими знакомствами, добыть швейцарцу и его маленькой группе разрешение на проезд в лагеря беженцев, а затем, ну какой пустяк, провезти иностранца со звучной фамилией в эти лагеря во имя благородной цели, да еще за две штуки американских долларов. Цель Логинова вполне устраивала: Картье представлял международную гуманитарную организацию «Хьюман Сенчури», весьма озабоченную слухами, что посылаемые ей в Ингушетию бинты, шприцы, антисептики и одеяла доходят до беженцев лишь на бумаге да на видеопленках корреспондентов Си-эн-эн. Отважный швейцарец желал поглядеть на положение дел своими глазами, что у Логинова вызвало бы лишь уважение, если бы не несколько «но», совсем незначительных и тем не менее портящих настроение, как насморк.

Во-первых, швейцарца звали Гаспар, а Володя с детства, по необъяснимым причинам, не выносил этого шипящего змеей имени.

Во-вторых, Картье, несчастливо оказавшись Гаспаром, еще и не любил Россию. Он ценил порядок и потому откровенно недолюбливал русский дух. Нет, не за Чечню – тут Логинов мог бы его понять – и не за сталинские лагеря, не за холодную войну и даже не за суворовские походы. Гаспар Картье презирал Россию за воровство да пьянство, и его длинное, как желудь, выцветшее лицо пуриста-трезвенника сморщивалось в гримасу, когда Логинов расплачивался с омоновцами и солдатиками на блокпостах водкой или изредка, при общении с пьяными в ноль офицерами, пользовался зелеными бумажками. Логинов, сам себя относивший к трезвомыслящим западникам, не мог справиться с досадой, когда видел брезгливое неприятие в глазах иностранца.

Так, швейцарца не только не удивил, но, как показалось Логинову, даже обрадовал вывод, который следовал из их путешествия по трем большим лагерям: из специально помеченной самим Картье партии медикаментов и вещей, отправленных «Хьюман Сенчури» месяц назад, к беженцам не поступило ничего. Швейцарец вроде как был доволен, что не ошибся в своих мыслях о России. Все же недаром он звался Гаспаром… Ну, а в третьих… В третьих, Картье поучал и поучал свою милую помощницу Марию Феретти, и это временами выводило Логинова из себя.

Ну да бог с ним, главное – все живы, деньги в кармане, Мария ждет в гости в Турине, а он восседает в позе лотоса на начинающей сыреть траве и взвешивает на больших ладонях два состояния души, казалось бы, не имеющих ничего общего меж собой, кроме джина да гор.

Когда высокий человек двинулся в обратный путь, солнце следующего дня уже готовилось закатиться за западный край горизонта, но еще светило ему рассеянно, по-среднерусски, в спину. Человек шел не спеша, внимательно оглядывая деревья, будто старался сохранить их подольше в памяти. В палатке у станции он приобрел бутылку «Бочкарева», бог весть какими судьбами докатившегося в эту глушь, и выпил ее жадными глотками. Потом передал пустую тару ожидавшей ее нищенке и сказал громко, будто продолжая начатый уже давно разговор:

– Не, бабуль, больше я в Чечню с Гаспаром не поеду. Дудки.

– Да что ты, сынок, не езжай. Дай тебе бог здоровья, – всхлипнула та и испуганно махнула рукой в сторону Москвы.

Все-таки удивительная вещь – судьба. Сколько ни говорят, что человек – хозяин своего счастья, или уж, по крайней мере, несчастья, – ан нет. Если суждено тебе по жизни наступать на грабли, так тому и быть, хоть в бинокль под ноги гляди… Правда, случается и обратное: живешь ты, живешь, творишь свои маленькие глупости, и давно уж упал бы, споткнулся о те пресловутые грабли, но нет – будто подставляют тебе в миг падения огромную, как песчаная пустыня, ладонь и несут пушинкой в неведомое далеко, а ты и знать не знаешь про то, все думаешь в гордости своей, что это ты сам, твоя упрямая дорога тебя сюда завела. Твоя свобода, твой выбор. Но это уже другая история.

Четверг сложился для Балашова непросто. Сосед за стеной с самого утра принялся въедаться в стену с упорством кладоискателя и бурил бетон до обеда, в пыль развеяв все мысли писателя о времени, о России и о себе. О России он думал все меньше, а о времени – все печальней, потому что время это до встречи с Турищевой таяло быстрее свечи на сквозняке. Вот и оставалось, что размышлять о себе и о своей писательской свободе, которой не прокормишь ни маму, ни Галю (Валю, Аню или, может быть, Настю), ни даже себя.

«Талант – это единственный бог, которому стоит молиться. Потому что только он в силах поднять тебя на не достижимую с земли высоту», – вспоминал Игорь слова, что сказала ему во время последней их встречи Галя. Она еще склонила при этом голову набок и оглядела его, будто оценивая, сможет ли он взлететь на недостижимую высоту. «А как же Микеланджело, как же Ницше? Их-то талант изъел и выбросил потом, как шкурку банановую! Нет, лучше быть бездарным, но свободным, чем таким вот рабом таланта!» – горячился Балашов. «Ты просто не понимаешь, что такое свобода! – возразила Галя, как шпагой пронзила. Глаза у нее, и без того большие, синие, разлились на пол-лица и угрожающе посерели. – Свобода – это знание своего пути. А все остальное – это не свобода, а трусость интеллектуала». Вот как сказала.

«Трусость интеллектуала», – повторял про себя Балашов, стоя в аптеке в очереди за лекарствами для приболевшей мамы. Очередь была велика, она поминутно чихала, сморкалась в сырые скомканные платки и жаловалась на жизнь и правительство. Балашову бросилось в глаза отсутствие молодых – в спину друг другу сопели морщинистые, как их платочки, старушки, кое-где меж ними втискивались печальные старики. Отчего-то ему вспомнились недробимые, бесконечные сами в себе, фракталы. И подумалось, что и он так же может оказаться подобен этим спинам, этим кулакам лиц. Стало жутко. Как водила судьбоносный сформулировал – от одного колена? От одного семени? По низшему равнение? У попа была собака, он ее любил. Она съела кусок мяса – он ее убил. Убил и закопал, и надпись написал, что у попа была собака…

– Я ветеран Великой Отечественной. – Мужичок с орденскими колодками попытался пробиться к окошку без очереди.

– Все мы тут ветераны чего-нибудь. Чего уж там счас… – ответила очередь и сомкнулась плотнее перед лицом угрозы.

– Папаша, май уже прошел, – с дрожащей злой жилкой в голосе добавила женщина, стоявшая за Игоревой спиной. Женщина раздражала Балашова, она то и дело подталкивала его, будто тычки способствовали движению очереди.

– Идите сюда, отец, – громко сказал он ветерану.

– Эй, эй, – взвизгнула женщина, – мужчина, вы что тут пропускаете? Вы не один стоите.

Она снова надвинулась на Балашова объемистой грудью.

– Вы не давите, и без того дышать нечем, – огрызнулся Игорь, – а мужчина занимал.

– Занимал, занимал, – ворчала та, пока ветеран, боязливо зыркая по сторонам, бочком встраивался перед Игорем. – Спасу нет от этих бомжей.

– Точно, – откликнулась другая, с самого конца очереди, – куда ни плюнешь, стоят эти герои. А чего они побеждали-то? Вон немцы живут как люди, а на нас смотреть страшно.

– Ага, – воспользовалась поддержкой грудастая дама с выраженным ринитом, – а теперь еще наплодились из Чечней да Абхазий. Афганистана им мало оказалось. Кто новый русский, тот здесь заправляет, а у кого кишка тонка – того в Чечню, безобразить. Потом пропускай их в очереди. Не мужики – заморыши. Хоть детей от них не рожай. Страна без будущего!

«Много ты понимаешь», – обиделся Балашов, но промолчал. Странно получалось, колесо описало круг и вернулось к тому, что солдат-герой в этой аптекарской стране и впрямь либо победитель, халиф на один великий час, либо бомж… Терциум нон датум. Впрочем, а писатель? Тоже либо бомж, либо раб таланта, лишившийся свободы быть человеком. Третьего не дано. Наверное, потому и не хотелось идти в Домжур, но спасение виделось уже не в бегстве в свою ракушку, а у Миронова, в чьем кармашке-квартирке парадоксальным образом возрождалась надежда на все-таки возможное третье. На то, что все-таки собственная судьба в ее нутряном подобии общему модулю хлюпающей России может оказаться связанной с судьбой очень большого мира? Пусть и через войну, пусть и через войну? Пусть, потому как если это так, то равнение в этом равноудаленном и от земли, и от космоса общаке может быть и не на низшего. А это, в свою очередь, означало бы, что все-таки она и они на что-то еще нужны. В самом что ни на есть геополитическом смысле. Значит, есть и свобода выбора. Раз есть возможность пути. Да, «чеченец-афганец» поселил в Балашове такую надежду, и ради нее, ради того, чтобы разобраться, есть ли еще связь с миров у этой страны, стоило взяться за книгу!

В Дом журналистов Балашов прибежал в полшестого, опоздав на целых полчаса. Вахтерша подозрительно осмотрела его с ног до головы, но все же пустила, только сказала удивившие его слова:

– Молодой человек, вы тут не очень-то расходитесь, мы в двадцать три закрываемся.

«Наверное, перепутала с кем-то», – решил Игорь.

Турищева время ожидания зря не теряла. Она частыми короткими глотками прикончила «райский «Хеннесси», слизнула бутерброд с красной, пустившей жирок, рыбкой и сообщила Бобе, что, пожалуй, пен-клуб разберется с Гюнтером Гроссом и без Балашова – сам Вася Аксенов из Штатов подтянется, уж он им завернет про Чечню. Он там в авторитете.

Кречинский огорчился. Не из-за себя, не из-за Игоря, не из-за потраченного зря времени. Нечто забавное, обещавшее свежую интрижку, сорвалось с крючка из-за поднадоевшего всей новой тусовке заштатного эмигрантского старика из совкового каменного века. Отчего-то скучно показалось без балашовского «шила». Правда, в голосе собеседницы не было законченности, она словно выжидала, приглядывалась к Бобе.

«Голос зрелой женщины выдает ее столь же верно, как походка. По интонации, как по развороту слова, как по положению стопы, можно угадать ее желания», – пришла ему в голову фраза для своей повести о мухах-лесбиянках, ползающих по навозной куче в поисках парности. Это было круто. И верно. Потому что не жди госпожа Турищева от него да от Балашова какого-то профита, хрен бы она подорвалась в Дом журналистов – в лучшем случае позвонила бы по телефону с отбоем тревоги. А в худшем – обошлась бы и без звонка. Знает он таких. Кречинский примерил на Турищеву – так, забавы ради – свой «чарующий», с поволокой, взгляд. Делать в ожидании Балашова было особенно нечего, а секретарь пен-клуба казалась Бобе барышней ничего себе. И коньячок тянет будь здоров. Только кто платить-то будет, вот в чем вопрос.

– Борис, ваш приятель всегда так пунктуален? – прервала его мысли женщина. – Он, наверное, и на конгресс только к закрытию пожаловал бы. Почтил бы честью…

– Т-творческая натура, – откликнулся Боба, который к людям не обязательным относился куда благосклоннее, нежели к педантам, отчасти, конечно, заботясь тем самым и о себе.

– Понятно, что творческая. У нас все, кто без имени, – творческие. – На незнакомого Балашова в ней уже накопилось раздражение. Он представлялся ей таким же распухшим от «творческой жизни» пижоном, что сидевший напротив ловкий господин с рабочим бархатным взглядом. Раньше надо было стараться, дурачок, в Германии. Там-то она была посвободней.

– Борис, – решила перейти к делу Турищева, – вашу творческую личность не хочется разочаровывать…

– Да он, может быть, не очень-то и огорчится. Б-балашов – оригинал. Вот решил вместо Чечни об Афг-гане писать. А может вообще передумать. У него и на рассказы издатель есть, т-тиражом манит, – Кречинский остался доволен тем, что в глазах у Турищевой вспыхнул зеленый кошачий огонек.

– Зачем рассказы? Кто их сейчас читает! Зачем Афганистан? Пускай пишет о Чечне. Помните в Кельне Беара?

Не запомнить Беара, трижды приходившего на чтения и заполнявшего собой маленький зал Копелевского центра, было невозможно. Но Кречинский промолчал, силясь понять, какое отношение к Балашову может иметь немецкий журналист. Да и вообще хорошо, что Балашов опаздывает – Бобе понравилось развлекаться игрой в молчанку с начальственной дамой, суховатой и умненькой. Где-то у нее ведь спрятана чувственность. Наверное, в ее маленькой лакированной сумочке… Тоже хорошая фразочка для романа о мухах.

– Неужели не помните? Ну что вы, Боря, мне казалось, что вы во время турне пили по-божески. Это тот большой деятель, который пытался за мной приударить.

Турищева поморщилась, выговаривая старомодное слово «приударить». Немецкие мужчины в ее рейтинге имели репутацию людей безвкусных и грубоватых, без должных манер.

– У меня от его любезностей сахар в крови подскочил.

– А, это тот г-говорливый тип, который о П-путине выспрашивал? – вроде как начал припоминать Боба.

– Да, а потом интересовался, нет ли у нас специалиста, кто написал бы сценарий серьезного фильма о Чечне. Полудокументального, полухудожественного, с героями, но на реальной основе. Вот вчера объявился, звонил мне снова.

– А что, д-деньги дадут? – лениво спросил Боба, прикрыв глаза ладонью, будто от яркого света.

– Поговорите с Балашовым, если он все-таки когда-нибудь до нас дойдет. Пусть составит примерный план, сроки – все, как у людей. А я с немцами свяжусь. Я так поняла, что ваш писатель – человек свой?

– Свой, – подтвердил Кречинский, догадавшись, что имеет в виду Турищева: со своим делить немецкие деньги было и удобно, и легко, тем более с «творческой личностью». Куда удобнее, чем с какими-нибудь чужими прожженными «акулами пера» – те кинут в самый неловкий момент, то есть в момент дележа гонорара. Вот чертовка хитрая, может, и всю историю с Гроссом выдумала ради этого? И уж, как пить дать, «плюшевой голове» сама поспешила отзвонить. Боба порадовался, что Балашов опоздал.

«Не дурак, не дурак», – так же про себя похвалила младшего товарища по пен-клубу Турищева.

Когда в темный подвал вбежал растерянный молодой человек и, не подходя к стойке, стал пристально вглядываться в посетителей, секретарь пен-клуба уже минут десять как завершила деловой разговор, взяв с Кречинского обещание побыстрее «наехать» на творца, и ждала уже только из любопытства…

Вопреки собственным ожиданиям, у Турищевой худенький творец, приземлившийся наконец за их столом, вызвал симпатию. По дороге домой она вспоминала странные глаза, которыми он смотрел на нее, извиняясь за задержку. Не сытые, но без хамства. Ведь сейчас что встретишь? Либо то, либо это, третьего не дано. Может, и впрямь творческая натура?

Она даже подвезла бы эти странные глаза к какому-то «чеченцу», к которому он так стремился не опоздать, пренебрегая интересом к его персоне, сознательно не скрытым ей, но все же решила быть последовательной и дать возможность Кречинскому обработать приятеля. Сначала дело. А как завяжется работа – там дай бог еще свидимся.

Гаспар Картье был зануден, не любил Россию, которую он подозревал в самом большом грехе – необязательности, но, по крайней мере, в упорстве ему нельзя было отказать: если Картье считал, что прав, то отмахнуться от этого борца за правду не было никакой возможности. С упрямой неумолимостью часового механизма он слал письма, запросы, не ленился тревожить адресатов и сам, лично.

Когда в нескольких российских газетах появились статьи, где фонд «Хьюман Сенчури» упоминался не в лучшем свете, правление и сам шеф отмахнулись раздраженно – мол, что вообще с нее взять, с этой насквозь гэбэшной прессы. Но Картье настаивал на проверке – тем более надо быть уверенным в своей чистоте.

– Хотите – езжайте, если не боитесь, – решили наконец господа из правления, не зная, как избавиться от въедливого правдолюбца. – Только выкуп за вас пускай платит эта ваша газета «Труд». Или «Советская Россия».

Однако деньги на инспекцию в Ингушетии дали.

– Остальное – сами. Мы сейчас по уши в Северной Корее завязли…

Юркий Цвен Кунц снабдил Картье телефоном важного ингушского чиновника и выдохнул, как обычно, на бегу, преодолевая одышку, словно он не просто жил, а бежал по жизни сплошной марафон:

– Гаспар, если что случится, сразу звоните Руслану. Кстати, он вам и проводника найдет. Там без проводника нельзя.

Картье не стал звонить Руслану – предпочел сам найти проводников. Вот и в Логинове он не ошибся – хороший малый, организованный. И недорогой… Однако поездка проблемы не решила.

Напротив, теперь, по возвращении, швейцарцу предстояла вторая и, видимо, куда более сложная часть программы. Необходимо было добиться, чтобы правление проверило странный факт: в посещенных им лагерях беженцы и не слышали об антисептиках и бинтах от «Хьюман Сенчури».

«А что удивляться? Вы думаете, ингуши не воруют?» – успокоил его проводник Логинов, который всю обратную дорогу пытался втолковать и ему, и глупенькой, но исполнительной и, главное, не засматривающейся на мужиков Марии Феретти, насколько бездарно, наобум, без знания «их» жизни организовал Запад гуманитарную помощь.

Впрочем, не это беспокоило Картье – систему гуманитарной помощи сейчас не пинал лишь ленивый, но лучше была хоть синица в руке, чем журавль в бездонном и вороватом российском небе. Волновало швейцарца другое – то, чем он не стал делиться с Логиновым, но, конечно, поделился с попечительским советом: куда именно уходят лекарства? Пропадала ли посылаемая помощь в домах и погребах функционеров и их прожорливых родственников, попадала ли на полки коммерческих киосков их шестерок – что было, конечно, злом, но злом известным, понятным и, как процент «стеклянного боя», неизбежным, – или правду писали-таки российские газеты, что шли их антисептики не беженцам в Ингушетии, а в соседние чеченские и грузинские горы, прямиком к боевикам, зализывающим там раны? К повстанцам – так советовали называть этих увешанных оружием бородачей бойкие ребята с телевидения.

Картье было все равно, как называть бородачей. Он не испытывал симпатии ни к ним, ни к российским федералам. Даже, сказать точнее, он одинаково ненавидел их. Более того, Гаспар не раз ловил себя на мысли, что и самих беженцев, самих пострадавших, тех, кому опалила крылья эта война, он… ну, не любил, что ли. Сперва эта крамола пугала Картье, а потом он понял, что, наверное, помогать, как следует помогать, только так и можно – если ты сух, рационален и превыше всего ставишь доверенное тебе дело. Ты не милосердие, ты лишь его проводник. Важно, чтобы собранные на частные пожертвования деньги попадали к беженцам и только к беженцам! В этом смысл его одинокой жизни. И еще в том, что стареющему зануде Гаспару Картье верили, под его имя давали деньги, и это доверие было ему дороже и денег, и почестей – да что там почестей, – и любви, и, наверное, самой жизни. А значит, господ из попечительского совета, тех, кто еще не разлетелся по всему субтропическому теплому свету в летние отпуска, надо было как следует растолкать и убедить, что необходимо выяснить, куда все-таки попадают ящики с тавром «Хьюман Сенчури». Не в воздухе же они растворяются!

Первый запрос Картье написал еще в самолете по пути из Москвы в Женеву. А уже на следующий день, поутру, не дожидаясь приглашения, появился в офисе адвокатской конторы «Хартманн унд Зонн» у заместителя председателя правления Пьера Хартманна, который всегда казался Картье более деятельным и тонкокожим, чем «свадебный генерал» фонда Денис Боу.

Россия – покатое, поистине удивительное царство. «Сядь на собственные ягодицы – и катись». Тот, кто клянется ей в любви, вредит ей пуще других. Тот, кто проклинает ее как неопрятную, но въедливую, подглядывающую да подслушивающую тещу, оказывается ее спасителем. Тот, кто ее грабит, то ли набивая ее драгоценными каменьями свой бездонный карман, то ли воруя втихаря и без особой нужды, так, по бедности, по привычке или из любопытства – что, мол, дальше с ней будет? – тот потом защищает ее от ворогов своей грудью. А тот, кто как сын защищал ее, не жалея живота, получает от нее, матери, пинка под зад да и отправляется с досады воровать. И все это варится в общем огромном котле, пьет вчерную, умудряется производить на свет красных девиц-девах и хитроватых смышленых парней, поминать царя-батюшку да Иосифа Сталина и жить в ожидании то ли большой беды, то ли большой победы, что, впрочем, в народном сознании давно слилось, спеклось воедино и открывается, словно известная избушка, то передом, то задом, смотря по тому, какое волшебное слово произнести. Победы с неумолимой привычной простотой оборачиваются поражениями, а поражения обещают когда-нибудь отлиться какой-нибудь немыслимой херней всем нашим врагам… И все по-прежнему хотят мира, даже уже и не готовясь к войне. Поистине удивительное по мудрости легкомыслие.

Не то Европа. Европа побед не ждет и умом знает, что ей нечего уже бояться поражений. Она опытна и самостоятельна, как умна и самостоятельна зрелая женщина, успевшая выйти замуж за состоятельного, хоть и грубоватого, господина. Она знает толк в семейных ссорах, капризничает по выходным, не переходит разумных границ и иногда, со скуки, подумывает о лихом любовнике. Русском, турке, марокканце. Ах, смелые мечты… Она знает цену политикам и адвокатам, она пуще мужа опасается налоговой службы, она аккуратна и благодетельна, ходит в кирху, верит в свои права человека, сочувствует, в пику супругу, американским индейцам и жителям Квебека, болеет за демократию в Китае – то есть, конечно же, эта дама с континента не лишена своих милых женских причуд. И ненавидит себя за то, что ей некуда деться от мужа, что ею владеет, безраздельно владеет темный злой страх, таящийся за тоненькой простынкой благополучия. И стоит лишь одиночеству прорвать этот белый застиранный лоскут материи – тогда беда, тогда позабудутся и демократия, и Китай, и права человека, и газеты запестрят безнадежным, как старость, словом «война».

Привезенных с собой раскладушек не хватало, так что кровати забирали из посольства. Работа была нетрудная, но из-за того, что приходилось то и дело нагибаться, разболелась спина. Все же не мальчик уже… Последний прыжок напоминал о себе тупым упрямым грузом, повисшим на позвонках его широкого грудного отдела.

Вообще-то, Курков не раз поражался своему звериному чутью – не было случая, чтоб перед какой-нибудь пакостью у него не рождалось гаденькое, как подгнивший зуб, предчувствие. Вот так и перед злосчастными учениями. Как собрали их под Ферганой, так сразу и полезла в голову дезертирка-мысль: скажись-ка ты хворым, ну скажись… Как назло – что Боря Суворов, что командир отряда Григорий Иванович Барсов только и каркали наперебой: «Ну ты, Алексеич, здоровья набрался. Никак Ирина тебя за особые заслуги на двойное довольствие взяла. Расскажи, чем это ты так отличился?» И все норовили ущипнуть его за бочки, и впрямь появившиеся бог знает откуда за двухнедельную побывку дома. И когда сержант-десантник уверил, что как следует сложил парашют, что раскроется куполок в лучшем виде, как японский зонтик, Куркову все-таки захотелось еще раз проверить этот зонтик, да времени уже не было. Все у них в этот раз делалось в спешке, будто начальство заскучало, будто прямо не терпелось генералам увидеть побыстрее болтающимся в воздухе диверсантника А.А. Куркова, а заодно и других «старичков» из спецподразделения «Зенит». А то, мол, давно не прыгали.

Сволочь сержант! Небось, и в руках не держал японский зонтик. Было бы время, стоило б настучать ему по котелку. Парашют и впрямь раскрылся в лучшем виде, но стропы спутались, так что вместо купола вышел какой-то сдутый воздушный шарик. Для ослика Иа. Лучше бы он вообще не раскрылся – легкий шелковый запасной парашют то и дело затягивало в этот резервуар, и Куркову приходилось буквально вырывать его за стропы, дергая вниз, – благо здоровья в руках хватило.

Так и спускался на глазах изумленно следивших за его большими маневрами ребят: то, как засосет запаску, падал булыжником вниз, то, вновь освобождая ее от пут, вздергивался и зависал, все дальше уходя вправо, в сторону каменной гряды. Но успел-таки, везунчик, сел до гряды, а то бы костей не собрать. Тряхануло, конечно, как следует, ноги, показалось, в спину вошли, пятки да позвонки до сих пор ноют, но ничего, жив. Зато хоть от всей остальной чепухи освободили, сказали: «Отдыхайте, Алексей Алексеевич. Вы в воздухе так красиво прорисовались – прямо церковь о трех куполах. Нечего вас больше испытывать, вы и так в рубашке, видно, родились»… Посмотрим теперь, в чем он родился, дело-то пахло жареным.

Уже в Фергане, когда куосовцам объявили о возможной командировке в Афганистан и принялись мотать стрельбами да прыжками, среди ребят пошли разговоры о том, что скоро придется вытаскивать из Кабула «наших» людей. Но Алексеич лишь усмехался в ус – для вывода советской колонии хватило бы и десантного полка. Для того чтобы отправить в Баграм, а затем в Союз учителей, агрономов, строителей – «инженеров-саибов», как уважительно называли афганцы советских специалистов, – не требовалось поднимать в ружье внештатников КУОСа, разведчиков и диверсантов, на подготовку которых государство угрохало огромные деньги – вполне хватило бы, чтобы всю Америку одеть в зеленые береты.

Прибыв в Баграм, Курков пообщался с замкомом свеженького десантного батальона, да не просто батальона, а усиленного (так тот поправил), который только что подтянули из Витебска. После этого общения мысли, как глина, затвердели в уверенности: сопровождать загорелых секретарш посольства и энтузиасток-училочек будет кто-то другой, но не он. И не Медведев, и не красавчик-Вася, уже раскатавший на них свою пухлую губу не дуру…

Непросто было достать в Баграме, среди солдатиков, нормальную водку, но Алексей Курков сменял у доблестных авиаторов на бутылку старую японскую зажигалку, оставшуюся еще с командировки на Окинаву. После такого подарка бравый глаженый майор и рассказал, что летят они на охрану гражданских чайников прямиком в Кабул.

– Думаешь, ДРА вас там с цветами ожидает? – подколол Алексеич майора, глядя на его парадный вид.

– А мне то неведомо, что этой ДРА надо. Хучь цветами, хучь огурцами – нам разбирать без надобности, – ответил тот, похоже, обидевшись на незнакомое ему слово. Было в майоре что-то неприятное Куркову. Холопски-наглое. Посадское.

– Как же без надобности? А как ты будешь своих от чужих отличать? Их ведь танки с нашими не разнятся. Можно сказать, близнецы-братья. Да и наши барышни-таджички и их мирные труженицы Востока – что сестры родные. Вдруг не тех спасешь?

Майор уже хотел было спросить у любопытствующего неармейского боровичка в спецовке, откуда он такой грамотный выискался, но, вспомнив, о недопитой водке, решил воздержаться. А потом и в самом деле, кто его знает, как этих чурок друг от друга отличать. У него у самого полбатальона таких вот желтолицых да узкоглазых. Кто комплектовал только! Майор напряг извилины.

– Мы не воевать собираемся, а обеспечивать… Начальство сказало, что мы по договору, – сразил он Куркова достойным ответом и смерил боровичка презрительным взглядом сверху вниз.

– Что ж, и то верно, что по договору, – подытожил Курков. – Был такой договор с Тараки, слышали.

Когда председателю Революционного совета Демократической Республики Афганистан стало совсем хреново, Леонид Ильич пообещал ему подбросить десантников. Вот таких информированных майорчиков. Посадских. А майорчику, видать, пока не ведомо, что товарищ председатель Нур Мухаммед Тараки уже две недели как не председатель, что товарищ Нур Мухаммед Тараки разжалован. В лучшем случае – снова в поэты. Посмертно, после короткой и продолжительной… В худшем – в висельники. Они это быстро умеют, братья-афганцы.

Барсов уверял, будто наверняка знает, что бывшего главу Демократической Республики Афганистан то ли задушил, то ли отравил его любимый прилежный ученик Амин. Которого Леонид Ильич уже поздравил с вступлением в должность. И хотя Алексей Алексеевич привык делить оперативки на два, слухи – на пять, а официальные заявления – на десять, тем не менее, зная нрав южных соседей, в конце как политической, так и поэтической карьеры Тараки он не сомневался. Немало повидав в Москве местных революционеров, что из «Халька», что из «Парчама», он уверял ребят, перефразируя классика, что аминовцы, обученные революционному ремеслу, ужо наступят бедолаге Тараки на горло его собственной песней… Такова объективная реальность народного бунта, данная им в ощущениях.

То ли авиаторская водка оказалась скверной, то ли усталость бестолковых последних дней сыграла нехорошую шутку с печенкой, но свое любимое занятие по сопоставлению объективного и субъективного, слухов и фактов он продолжил лишь в самолете, вылетевшем из Баграма. «Зенит» дробили на группы и, похоже, Центр никак не мог решить, кого назначать в старшие. На первый борт загрузили лишь одну команду, оставив, слава богу, «своего» Барсова, хотя и прошел шепоток, что могут прислать «специалиста сверху». Таких «специалистов» им не хотелось. Лучше Барса командира не найти.

Курков попал на первый борт «вторым номером» и весь недолгий путь размышлял над положением – международным и лично своим. Это последнее, лично свое, беспокоило его немало. Конечно, могло быть и так, что спецов КГБ отправляли для укрепления десантуры, не обученной проводить оперативные мероприятия в дружественных странах. Но что тогда мешало начальству, или, сказать точнее, лицам, принимавшим решение, собрать их вместе на учениях в Фергане, создать мобильные группы, разобраться с субординацией и так далее и тому подобное, – то есть сделать то необходимое, что и надлежит делать при отработке совместных действий групп разного подчинения и назначения. Наука-то известная! Нет, хрен! По всему видно, что десантники свой пирог будут есть отдельно, а они – отдельно. Вот и возникают прорехи в логической цепочке – что ж это за пирог такой?

– А что тут думать? Я смотрю, наверху пока сами не знают, куда мельница завертится. Так что, Алексей Алексеич, не морщите лоб, отдыхайте, – сказал ему в самолете Вася Кошкин, хлопнул панибратски по плечу и хитро подмигнул. – Может, в посольстве разместят, а? Мне Эрнест говорил, их молодцы там всех телок уже перемяли. Рогов мужчина серьезный. Вот не зря имя такое германское – Эрнест. А посольские вопить начали, чуть ли не международный скандал раздувать. У них против роговских прямая кишка тонка оказалась. Так что вы зря текущий момент недооцениваете, вероятность немалая, что нас на смену везут. Как представителей творческой интеллигенции.

Вот была бы, конечно, лафа, кабы Центр, вняв мольбам посольских рогоносцев, и впрямь решил заменить телков из «девятки» на интеллигентов «Зенита». Если бы да кабы… И Курков, и Кошкин понимали, что такой лафы придется ждать до какого-нибудь следующего раза и что Политбюро сейчас вряд ли озабочено судьбой девок из посольского обоза.

Правда, когда по прилете в Кабул «зенитовцев» по-быстрому отвезли прямиком в советское посольство, Курков посмотрел на Кошкина с уважением.

– А ты, Василий, пророк!

– Магомет, – откликнулся тот.

– Ага, похожи, – вставил Раф Шарифулин, и ребята захихикали в кулаки – физиономия у Кошкина была уж совсем не магометанская.

Однако из посольства всю группу, быстренько оснастив кроватями и лопатами, отправили в особнячок неподалеку. На Первую виллу, как сказал советник посла. Курков думал перекинуться хоть несколькими словами с самим послом – они были знакомы, – но худой очкастый секретарь лишь смерил человека в спецовке холодным взглядом.

– Сергей Николаевич у товарища Амина.

– У товарища Витамина? – переспросил Курков так же серьезно, желая подразнить крысу-секретаря. Тот устало пожал плечами и ушел.

В посольстве было прохладно, уезжать на виллу и заниматься там обустройством не хотелось, но дипломатам сейчас явно было не до диверсантов, и даже советник-посланник, неплохо знакомый с Курковым, лишь коротко кивнул ему и удалился с Барсовым.

Так что пришлось таскать кровати, заниматься всякой скучной хозяйственной бурдой и надеяться не столько на мощь оставшегося далеко Кремля, сколько на умение его политических советников. А мощь? Выходило так, что он, Алексей Алексеевич Курков, и был как раз той самой мощью его государства.

Председатель Революционного совета Амин принял советского посла Голубева с распростертыми объятиями. Новый председатель был крупнее и выше посла, ему нравилось смотреть на дипломата сверху вниз, сжимать его мягкую руку в твердой волосатой ладони и ощущать себя главой государства, с которым должны считаться даже такие слоны, как дядя Сэм и дедушка Леня. Но у свеженького, нового председателя возникла проблема. Амин не знал наверняка, дошла ли уже до Москвы весть о скоропостижной кончине Тараки, и если да, то как к ней отнесется Кремль.

О том, что «поэт» теряет контроль над страной, что он просчитался с земельной реформой, что, чувствуя слабину власти, контрреволюция наглеет на глазах и что события Герата могут повториться скоро и очень скоро, люди Амина изо всех сил информировали советское руководство. И напрямую, и через «черный ход», используя косвенные каналы. Но Москва словно глаза на это закрыла – мол, разбирайтесь сами.

Это было обидно и непонятно, и многие офицеры из окружения Амина последнее время нередко вслух говорили, что кремлевские старцы просто выжили из ума. Как они не видят, что Тараки «сдулся» и что им пора ставить на деятельного и сильного Хафизуллу! Тем не менее без одобрительного жеста Москвы Амин, наверное, ждал бы и дальше, соглашаясь с ролью «второго», но любимого… Ждал бы, но учитель сам виноват – незачем было подсылать убийц! А уж коли посылаешь, то стрелять они должны куда лучше.

То, что офицер из охраны Тараки промахнулся, стреляя в премьера-министра, имело для Амина и для революции сразу несколько положительных сторон. Во-первых, премьер остался жив, что было немаловажно для дела. Во-вторых, после покушения было бы просто странно, если б он спустил это с рук – в чем, в чем, а в робости его пока никто не упрекал. Наконец, было и третье важное, хоть и сомнительное соображение, точнее, предположение – если бы за выстрелом в дворцовом коридоре стояла Москва (как его убеждал племянник, напоминая, что именно советский советник поручался за безопасность, пригласив Амина на встречу с Тараки), то пуля не попала бы в его тельника.

Нет, Москва не стала бы полагаться на волю слепого случая. Или, как говорят русские, «пули-дуры». Она придумала бы что-нибудь понадежнее – отравила бы или, на худой конец, взорвала. Нет, Москва тут ни при чем. Но все равно Амину не хотелось бы, чтобы в Кремле именно сейчас узнали о неприятной кончине их друга Тараки, удушенного собственной охраной при посредстве собственной подушки – то есть вполне исторически. Новому главе государства требовались еще несколько спокойных дней, чтобы обеспечить себе твердый тыл. И уж тогда можно будет беседовать с внешним миром на правах хозяина в доме, не оставляя московским товарищам альтернатив. Собственно, так ведь и делалось в семьдесят восьмом, и все прошло хорошо! Амин, крупный человек с теплыми ладонями, был мужчиной практичным. Он понимал, что трудностей с «большой» оппозицией, с монархистами и муллами у него будет не меньше, чем у его усопшего предшественника. Но сейчас волновало не это.

Амина беспокоила «малая» оппозиция в лице упрямых таракистов в руководстве партии и в органах. «Революции совершают не армии, а спаянные идеей единицы. Нет страшнее врага, чем проникший в партию оппортунист», – любил говаривать Хафизулла. Ни герой апреля, глава оборонного ведомства Ватанжар, ни шеф безопасности Сарвари, ни министр связи Гуляб, похоже, не собирались без боя складывать лапки. И если на одного майора Ватанжара, при всем его революционном авторитете, еще можно было наплевать, поскольку и Генштаб, и большая часть полевых офицеров стояли за Амина, то Сарвари сидел у него, как кость в горле, и пока ее, то есть его, оттуда не вырвали, даже толковой наружки за таракистами нельзя было установить. Министров надо было срезать как можно скорее, одним взмахом косы, но Хафизулле, перед тем как решиться на это, хотелось бы заручиться снисхождением Москвы – без нужды дразнить кремлевских гусей ему не хотелось.

– Сергей Николаевич! – После продолжительной подготовки, состоявшей из уверений в дружбе, преданности и уважении, а также непременных угроз в адрес врагов революций и свободолюбивых трудовых народов (угроз, на которые афганский партийный лидер, изрядно подкованный в ленинско-сталинской классике, был весьма силен), Амин решил бросить первый пробный шар. – Мы намерены сократить бюрократию. Сделать наш госаппарат управляемым – по вашему примеру. Я специально перечитал работу Ленина «Как нам реорганизовать Рабкрин». А то чиновников стало больше, чем солдат у революции.

Он выдержал паузу, но посол лишь кивнул, так и не поняв, шутит председатель или говорит всерьез. Если Амин шутит, то время для иронии он выбрал не самое удачное. Или председатель действительно наглеет? Как сказал вчера вечером один из «советников», приехавший, кстати, отнюдь не по партийной линии, «наш» источник из КАМа сообщил им, что сотрудник американского посольства Брэд Пит встречался с одним из секретарей Амина и провел с ним в офисе британского бизнесмена Коуэлла не менее часа. До сих пор Коуэлл, кажется, интересовался фруктами…

Конечно, Брэд Пит мог увлечься вопросами торговли, но, как утверждал источник, в разговоре больно уж часто упоминались слова «Москва» и «старики». То ли агент не мог сообщить большего, то ли человек из КГБ не захотел говорить послу лишнего, но и это наводило на размышления. Скорее всего, не захотел, заменив оставшееся непечатным высказыванием и словом «наглеет». По крайней мере, вчера вечером Сергей Николаевич Голубев составил сообщение о неясностях в поведении афганского председателя и отправил его в Москву, министру иностранных дел Громыхо. Подстраховался, а то бог его знает, какие предстоят времена, если уже посла не считают нужным уведомлять о том, что разведчики рассказывают вроде как походя.

– …В первую очередь, мы хотим объединить службу безопасности и министерство внутренних дел. Единый кулак. Есть также предложение от группы товарищей поставить министерство связи в прямое подчинение госбезу. Временно. Как говорил товарищ Ленин, почта, телеграф и телефон должны быть в надежных революционных руках.

– Товарищ Амин, я проинформирую наше руководство. В вопросе реорганизации министерств у нас накоплен огромный опыт. Я уверен, что советское правительство со всем вниманием отнесется к таким вашим шагам.

Голубев надавил на слово «вашим», желая обозначить разделительную черту между Амином и правительством ДРА.

– Со всем вниманием и со всей серьезностью. Но…

В тот момент, когда посол как раз собрался вырастить из этого «но» осторожное предупреждение о необходимости взвешенных действий, аккуратных шагов в период активизации контрреволюции, на столе председателя зазвонил внутренний телефон. Амин извинился, снял трубку. Голубев вежливо опустил глаза в пол, но уголком зрения увидел, как темнеет и без того смуглое лицо председателя. А то он не понимал, к чему эти слияния министерств. Уже неделю люди Сарвари стремились выйти на контакт. Они сообщали, что таракисты готовы свалить Амина, если их прикроют советские товарищи. И лучше всего – не из райкомов и обкомов, а из «девятки», иначе их дело – худое, хуже некуда. Оч-чень сейчас здесь непросто.

Странно, но Голубев жалел сидящего напротив грозного сильного мужчину. Послу нравился Амин, нравился куда больше, чем суетливый Тараки, вечно пахнувший отвратительным одеколоном и залезавший в сухие военные дела с потным энтузиазмом, свойственным лишь дилетантам. Посол был человеком брезгливым, попавшим в Азию, по его мнению, по ошибке. И его, сугубо штатского, как это часто бывает, привлекала холодная военная выправка пуштуна. Если бы его спросили, кому наводить порядок в этой стране… Но мнение свое посол держал при себе, тем более что пока этим мнением никто и не интересовался. И, похоже, уже интересоваться не будет.

– Товарищ Голубев, прежде чем информировать ваше правительство о нашем решении по совмещению министерств, – теперь уже председатель отделил слова «ваше» и «наше», – проинформируйте вы меня, что за армейские соединения разгружаются в Кабульском аэропорту.

Голубеву показалось, что Амин хочет спросить еще что-то более важное, но воздержался. И хорошо, и не надо больше таких вопросов.

– Товарищ Амин, это не соединения, это десантный батальон, который вы же просили. Еще по соглашению с товарищем Тараки. Батальон прибыл для охраны советских сотрудников, работающих в Афганистане. Вы же понимаете наше беспокойство за наших граждан!

– Советскую колонию мы вполне можем защитить и силами Царандоя. Разве последнее время участились случаи нападений на советских товарищей, помогающих нашему народу в революционном строительстве?

– Вы же сами говорите, товарищ председатель, что необходимо перестраивать работу органов безопасности… Советские военные лишь стабилизируют ситуацию в переходный период. И успокоят людей, оказывающих вашему народу братскую трудовую поддержку. Кроме того, прибытие батальона согласовано с товарищем Ватанжаром.

Взгляд Амина коротко вспыхнул, как спичка в черной афганской ночи.

– Я прошу вас, товарищ Голубев, передать вашему руководству, что сроки прибытия советских военнослужащих на территорию Афганистана следует согласовывать как с министерством обороны, так и с Генштабом. А также с политическим руководством страны. Ваши десантники на улицах Кабула могут не стабилизировать, а дестабилизировать нашу и без того сложную ситуацию. Подорвать доверие к нам тех сбившихся с дороги крестьянских лидеров, которые готовы отколоться от вооруженной оппозиции, но еще страдают националистическими предрассудками, мелкобуржуазной крестьянской близорукостью. А с товарищем Ватанжаром мы будем разбираться на Политбюро.

Амин поднялся и протянул послу руку, давая понять, что встреча окончена. Рукопожатие на сей раз было сдержанным. Голубев понимал, что совершил грубую ошибку и фактически подставил министра обороны, а вместе с ним и себя. Расслабился. Досадно было споткнуться на такой простейшей мелочи – и все эта глупая симпатия к воинственному пуштуну. Однако где-то в тайничке души зрело чувство, что, может, оно как раз и к лучшему, пора делать ноги из становящегося совсем горячим Афганистана и, слетев с дипломатических высот, свить опальное гнездышко в какой-нибудь Академии наук. Почетным членом. С достойной пенсией.

Сергей Николаевич протер платком вспотевшую лысинку, маленькую и аккуратную, как попка младенца, и вдруг успокоился. Вернувшись в посольство, он быстрыми шажками проскочил в кабинет, чтобы не попасться на глаза советникам, помощникам и посланникам, достал из шкафа фляжку коньяка и прямо из горлышка сделал глубокий звучный глоток. Про маленькую загадочную группу геологов, о котортой вчера его предупреждал товарищ из СВР и про которую ему ни при каких условиях не следовало говорить с Амином, он совсем позабыл за всеми заботами.

Сотрудник американской разведки Брэд Пит рисковал и рисковал немало, когда устраивал свидание с советником Амина товарищем Пехлеви у своего приятеля Коуэлла. Открывался, можно сказать, всем ветрам. Конечно, Коуэлла он мог просить о многом, поскольку уже год как оказывал ему всяческие бесплатные услуги информационного характера. Но просить британца пригласить Пехлеви и не упомянуть, что там же, в гостях, роялем в кустах окажется и он сам – это было о-очень скользким дельцем. Надо было видеть физиономию «афганского гостя», когда вместо обещанного британцем партнера по бизнесу появился сам Пит, прихвативший, правда, ничего не понимающего теленка Бакса, тоже возжелавшего торговать с афганцами какой-то пакостью вроде жвачки. А то мало ее тут!

Хорошо еще, Коуэлл смекнул, что тут к чему, и не стал вникать в бред упрямого коммивояжера из Оклахомы. Но черт с ними, с Коуэллом и Баксом, да и с Пехлеви, в конце концов, тоже черт. Пусть теперь поломает свою премудрую голову, от какого такого недуга господин Пит помутился рассудком и занялся туфтовой коммерцией. И над тем, за какую, собственно, сумму, его, Пехлеви, хотели купить? И почему не купили. Глазки-то как бегали у советника! Черт с ними со всеми, ерунда, даже забавно. Позабавиться Брэд любил, лишь бы дело вырисовывалось продуманное, без авантюры. Вот-вот, без авантюры.

Когда Питу на днях намекнули, что от него ожидают большей активности в использовании нынешней ситуации для укрепления связей с Хафизуллой Амином, его такая подача немало удивила – укрепление связей больше касалось скорее посла и его дипломатов, чем ведомства, в котором состоял старина Пит. Его дипломатическое прикрытие за долгие годы работы уже столь обветшало, что просвечивало насквозь и едва годилось даже для сугубо «торгового» Пехлеви. Тем не менее Лэнгли настойчиво требовал контактов с окружением Амина, и Пит даже растерялся – то ли его боссы рехнулись со своими иранскими делами и теперь хотят пустить кому-то из Вашингтона пыль в глаза, то ли старика решили отправить на пенсию. Или в могилу. Хоть «на миру» русские и были растяпами и лодырями, но по части врагов да заговоров бдили без устали. Чистой воды авантюрой выглядела эта затея.

Нет, надо было повременить, пока уляжется очередная афганская буря, пока новая метла начисто выметет, как у них на Востоке водится, старый сор, и уж тогда, как пыль осядет, оглядеться, кто остался у кормушки. А потом дождаться какого-нибудь партийного торжества – ждать, конечно, пришлось бы недолго, торжества у них частые – и во время приема, тихонько, по-восточному же… Но Пита на сей раз и слушать не стали. Весьма жестко напомнили, чье дело принимать решения, а чье – выполнять.

Что ж, он свое дело сделал и теперь ожидал, когда о его художестве узнает посол, который наверняка побелеет, закусит удила и примется жаловаться в Вашингтон. Печеночник желтолицый. И тогда, не исключено, дипломату Питу наступит «тихий конец», поскольку эти правдолюбцы из Конгресса после Вьетнама никак не успокоятся – взяли себе в моду за всякую мелочь топить сотрудников ЦРУ, как ненужных котят. И тем не менее этот исход был поистине тихим среди прочих открывающихся горизонтов – русские тоже могли не разобраться в этой туфте, вспылить, и тогда господин Пит отправится в Вашингтон весь в белых звездочках, как советский коньяк. Это было очень неприятно. Много лет работая на «восточном фронте», Пит привык к опасности, но вот к чему он не привык – это к неясности и отсутствию логики. Потому что неясность порождает два зла: безответственность и покорность, и эти два зла для цивилизации опасней, чем все диктатуры, вместе взятые.

Однако утром Пита пригласил посол и сообщил, что из Вашингтона поступила директива всему корпусу любыми способами «зацепить» Амина и побудить к переговорам об укреплении экономического сотрудничества. Лицо посла, и без того продолговатое, вытянулось в узбекскую желтую дыню, когда он говорил ненавистному Питу слова «любыми способами».

Питу эта кислая физиономия дипломата доставила маленькую радость, вроде аперитива к завтраку. С другой стороны, требование Вашингтона означало, что они там хоть и витают в облаках, но, по крайней мере, в своих мечтаниях последовательны. Пожалуй, впервые он вышел от посла в приличном настроении. Но сообщение, которое пришло ему сразу после этого разговора, вновь повергло разведчика в уныние. Лэнгли предлагал аккуратно стимулировать мусульманскую оппозицию к объединению и, более того, к решительным выступлениям. То есть Питу вменялось в обязанность заняться тем, что до сих пор входило в программу пакистанцев и англичан, но никак не американской разведки. Пит ничего не имел против чемоданов с двойным дном и одураченных высоколобых послов, однако он снова утерял в приходящей азбуке Морзе логическую нить. А потому, раскинув мозгами, решил пока ничего не делать. Вот так – ни-че-го. Отчего и рисковал теперь в наибольшей степени.

– Господа офицеры, равняйсь, смирно! – заорал появившийся в дверях голый по пояс Вася Кошкин. Находящиеся во дворе люди на миг замерли и обернулись. Лишь один мужчина, сухой и жилистый, как старый вяз, остался глух к этой команде и с неожиданной силой метнул топор в прислоненную к камню толстую доску. Оружие, совершив в воздухе несколько оборотов, врезалось в деревяшку верхней частью топорища и отскочило на добрый метр.

– Хорош голосить! У нас из-за тебя, чудака, топоров не останется, – обрел слух человек-дерево и пошел за орудием труда.

– Ты возьми лучше саперную лопатку. Она хоть падает тише. А то скоро на твои гимнастики весь Кабул соберется смотреть, – откликнулся Кошкин, потирая голый живот, на котором широкой полосой багровел внушительный шрам.

– Да он уже битый час эту скамейку мучает. По родине скучает, – вставил слово полноватый, округлый дядька. Он говорил негромко, но голос его звучал из глубины чрева тоже округло и уверенно, столь же уверенно, как держалось сбитое тело на коротеньких кривых ногах. Не стоило удивляться, что товарищи называли его когда Михалычем, а когда и просто Топтыгиным.

– То-то я эту тоску по родине за версту слышу. Думал, вы где-то дровами разжились, решили в пионерский лагерь поиграть, костерок развести на Кабульщине… А тут мужичок с ноготок по родине, значит, тоскует.

– Иди попробуй, красавчик, – позвал насмешника человек-дерево.

Кошкин не спеша взял из его рук томагавк чисто российского образца, подкинул на ладони и опустил на землю.

– Нет, это для Голливуда штучка. Что я тебе, Джеймс Бонд? Дядька Долматов этой ерунде не учил. Вот в селе Кукуеве метать такое железо хорошо, особливо спьяну. В какого-нибудь ревнивца-механизатора пулять, нагонять с получки жути. А я человек городской, как в доброй песне поется. Я лучше так, по простому городскому обычаю… – Кошкин извлек нож и сделал короткое движение. Нож, распоров пространство, с глухим стуком вошел в доску на добрые два пальца.

– Вот такой пристеночек у нас, городских, наблюдается.

Наблюдавшие за разговором «зенитовцы» удовлетворенно покачали головами. Лишь человек-дерево присвистнул и проворчал недовольно:

– Ну, удивил. Ножичками и дети в песочнице шпыняют.

Кошкин усмехнулся и схватил маленького ворчуна крепкой рукой за шею, желая пригнуть к теплой земле. Казалось, что багровая шея вот-вот хрустнет и переломится, но ее обладатель вдруг ловко нырнул в сторону, выскользнул, рванув кисть и предплечье нападавшего, резко развернулся и, припадая всем телом вперед и вниз, намертво взял руку соперника на залом. У Кошкина вена на лбу вздулась римской пятеркой, трицепс набух бугром, сопротивляясь нажиму, но, продержавшись несколько секунд, ножеметатель рухнул головой в пыль.

– Ты, псих, пусти, сустав вырвешь! – выдавил он.

Его притеснитель не спешил отпускать добычу. Он намертво прижал плечо соперника коленом к земле, так что Кошкин беспомощно распластался, будто безжизненный брусок, плотно прибитый к полу тремя гвоздями.

– Не теряй бдительности, Вася. Чекист должен быть начеку.

– Не учи ученого. Тоже мне, Харлампиев выискался. Руку пусти.

– Геолог Шарифулин, отпустите геолога Кошкина. – В проеме двери появился Алексеич. Он прикрывал ладонью глаза от яркого солнца и был похож на тертого маремана, озирающего бурлящий простор с капитанского мостика.

Раф Шарифулин нехотя поднялся с колена и отступил на шаг, держа Кошкина в прицеле своих щелочек-глаз. Алексеичу нравился Шариф, нравился своим сдержанным цинизмом – не интеллигентским, снобистским, ненавистным Куркову и пугавшим его пуще «империализма», а цинизмом практическим, что ли, сельским – так определил его для себя Алексеич, обязанный глубоко разбираться во вверенных ему людях. Да что там во вверенных! В своих! В тех, на кого в критической ситуации придется рассчитывать и даже полагаться. Надо было разбираться, потому как даже среди этих кремень-людей, среди этих офицеров-внештатников, забавляющихся, как игрушками, топориками да ножичками в ожидании неведомого им пока дела, – даже среди этих специально отобранных и заточенных под опасности и испытания гвоздиков истории такой чистый, освобожденный от иронии, от комплекса всемирной ответственности цинизм был редок, как изумруд, и потому ценился людоведом Курковым особо, дороже пороха. Только настоящий циник, только истинный, лишенный патриотического идиотизма реалист-авантюрист мог пройти обеспеченные родной партией и не менее родным правительством огонь и воду и не погибнуть глупо, возвращая, или, как это чудно повелось оборачивать в речи, выполняя чей-то очередной долг в очередном Вьетнаме, Йемене, Лаосе. Или теперь вот в Афганистане.

Курков не хотел гибнуть и очень не хотел, чтобы гибли, возвращая эти долги, его люди. Он часто ловил себя на мысли о том, что если на одну чашу весов положить жизни этих посланных за смертью мужиков, а на другую собрать все остальное воинство, всех этих приземистых, стелющихся за тобой взглядами гэрэушников, кичливых голубеньких десантников, угрюмых и медлительных землекопов-пехотинцев, приобретающих все большее сходство со стройбатовцами, ушастых танкистов, хрипатых пушкарей, то весы без колебаний вознесли бы всю эту Красную армию в небо. Видимо, это и есть честь мундира. Честь мундира геолога.

– Раф, ну-ка попробуй меня так же крутануть. – Алексеич приблизился к человеку-дереву и так же, как неудачник Кошкин, прихватил того за шею. Так, да не так, не всей горстью ладони, а хитрей, средним пальцем, словно когтем, глубоко зацепившись за мышцу, прикрывающую сонную артерию. Шарифулин постарался повторить проворот, но коготь лишь глубже проник в мягкое пространство меж мышцей и кадыком, буравя скважину в челюсть. В горле защекотало, острая боль заставила прервать движение. Курков отпустил Шарифа и хлопнул его по плечу.

– Вот так, Василий! Не лапой надо хватать, как медведь. Надо цепко, как кошка. У тебя на то и фамилия соответствующая. Фамилии – они ведь не случайно нам приданы.

Хотя Куркову нравилось, когда офицеры обращались к нему «Алексеич», сам он не любил называть людей по прозвищам. Мать часто говорила ему: «Что там у тебя за Петьки да Жорки? Вы, чай, не попугаи. А у людей, Алексей, имена есть, по святцам дадены!»

Единственным в отряде, кого он порой исключал из этого правила, был Лев Михалыч Медведев – к нему, вопреки всем святцам, Топтыгин подходил куда больше, чем просто Лев. Медведева Курков знал давно, он был с ним в приятной, запомнившейся командировке в Чехословакию в шестьдесят восьмом, но все же и Топтыгиным называл его весьма редко, изрядно выпив и с глазу на глаз. А вот Михалычем – доводилось. Медведев был хорошим примером соответствия фамилии человеческой сути, его тотемный зверь жил в его походке, жестах, в крадущихся за собеседником словах. «Борец борца видит издалека».

– Алексей Алексеич, вам по вашей фамилии вообще лапать не полагается. Только стрелять. Как тетка в поле видимости попадает, так немедленно спускать курок. Длинной очередью. – Кошкин отряхнулся от пыли и снова приобрел вид человека, довольного жизнью и готового к бою. Худое дело – копить по-деревенски злобу. Хуже, чем по-городскому забывать в суете зло.

Он поднял с земли топор и, прицелившись, непривычно, не сверху, а сбоку, плоско, будто подав волейбольный мяч, несильно зашвырнул его в скамью. Оружие не спеша, по-деловому облетело двор и беззлобно ткнулось в дерево «головой». Но, вопреки кажущейся беспомощности слепого полета, лезвие топорища углом вошло в доску чуть ниже ножа, который испуганно вздрогнул от неожиданного соседства.

– Надо ж получилось как. Чего с косых глаз не сотворишь! Вот бы Долматов порадовался! – Снайпер отряхнул руки и пошел в дом, по пути все же не удержав снисходительного взгляда в сторону Шарифулина. Но тот свел веки в щелки и упрямо отправился за топором.

– Слушай, Андрей, знаешь, кого мне напоминают наши «геологи»? – сказал Медведев Куркову.

– Кого? Физиков-лириков?

– Почти. Помнишь «Джентльменов удачи»? Да ну тебя, ты вообще, что ли, за искусством не следишь? Да, где шлем украли. Хмырь с Крамаровым на даче там у археолога сидели, английский учили, «йес, йес, обэхээс»! Вспомнил? Тоже на вилле, как мы, хоронились. И свой косой имеется… – Михалыч кивнул на Шарифа.

Курков сделал вид, что не расслышал, и отвернулся от собеседника. Топтыгин особым тактом не отличался – не за такт его тут держали. Но «косых» в их отряде не было. Не было, и все. Косые все там остались. Во всей стране могли быть кривые, косые, чукчи, чурки, чучмеки, но здесь, в их маленьком мире, таковых не было. Ни по злобе, ни со скуки, ни всерьез, ни в шутку. Не было, даже если «геологи», томясь на вилле в ожидании ясного дела, и впрямь недвусмысленно напоминали джентльменов удачи.

За сутки, безвылазно проведенные на вилле, у Куркова нашлось достаточно времени для размышлений о самых разных предметах. Но почему-то эти самые «разные предметы» ему в голову и не шли. Пока Боря Суворов бредил афганками и то и дело требовал от Михалыча повторения политинформации о свободных женщинах Востока, с которых сняли чадру – слава великому Тараки, пока Вася Кошкин подсчитывал, сколько анекдотов он помнит про Брежнева, а Григорий Иванович Барсов то и дело просматривал взятый им разговорник «Русский – дари», Алексеичу думалось о музыке. Мысли были бессвязными и жалкими.

«Одному дано петь, другому – горшки тереть. Ирке дано, а мне нет. Вася Кошкин соловьем заливается, точно как геолог, а мне словно Михалыч на ухо наступил. Справедливо это? Справедливо. Люди не могут быть одинаковыми. Даже северный морской штиль только кажется всегда одинаковым». Вспомнилось, как в далеком детстве мать по осени отвела его в Дом пионеров. Петь. Даже не в Дом, а во Дворец. И он пел два месяца, в охотку пел со своим дружком Антохой по прозвищу Аполлон. Только длинный, как жердь, Аполлон возвышался над последним рядом, а Алеша голосил в самой первой хоровой шеренге. К новогодней елке выгнали их обоих, с сухим треском. Антохе-Аполлону сказали, что поет он не плохо, но больно уж тихо, Куркову же посоветовали – не со зла, а так, по-товарищески: лучше бы ты, парень, брал пример с Антоши, пел бы так же тихо. А если как рыба – совсем бы хорошо. И зачем только столь энергичным людям Бог такую глотку дает? Им бы полками командовать, а не в филармониях петь! Обидели тогда Куркова. В душу плюнули.

Вот, оказывается, зачем: кабы не эта глотка, хрен бы в Йемене ребята откопали его из завала, когда свои же доблестные авиаторы щедро угостили его блиндаж бомбой. Да, Бог дал голос, но забыл про слух. В спешке, видать, раздавал.

А еще выглядывало из-за спины острым, что битое стекло, краешком другое воспоминание из его быстрой молодости. Уж о чем он вовсе не думал после своего музыкального фиаско – так это оказаться в филармонии. Какая там музыка! Науки дробил, честно на память брал, как вес на грудь. А уж борцовский ковер спортклуба «Трудовые резервы» роднее кровати стал. Потом барышни пошли. Барышень было вокруг много, страха перед ними курсант не испытывал, но все они, те, кто в его вкусе были, теперь позабылись, а вот одна, совсем не его поля ягодка, проросла в памяти, как спелая одинокая земляничина в ровной зелени травы. Острые коленки, губы, будто приколотые друг к другу с одного уголка, забранные набок волосы, даже припухлый шрамчик от ожога на руке помнил – махонькая была, совсем не по нему, а вот надо же, даже в филармонию за ней таскался.

– Ты темный. Как не в столице живешь. Сейчас для города памяти и знания мало уже, вкус требуется. Вкус надо тебе развивать. – Она не жалела ухажера, и тот обижался, поскольку книжки глотал, словно кот рыбешку, с хвостом, но терпел притеснения, чуя правоту в словах добровольной наставницы.

И потел в театрах, щупал ладонями холодные камни домов – ампир, бидермейер, модерн, – насыщал свою бездонную, казалось, чашу любопытства золотым вином Эрмитажа, Павловска, Царского Села. Так насыщал, что даже целоваться в Летнем саду стало как-то неинтересно, не в радость, что ли. Но больше всего молодого Куркова поразила музыка. Музыка Баха.

Рождественская оратория, исполненная Ленинградской капеллой, сперва прижала его к земле, а потом вытянула ввысь, как чародей-стеклодув, выдувая из его горячей расплавленной массы хрупкий и звонкий сосуд, способный к созвучию. Сосуд, в котором душа, как арабский джинн в кувшине, казалось, могла существовать вечно. Так казалось тогда… И Алексей испугался. Испугался выскочить из себя, из своей крепкой глиняной посудины и остаться таким вот хрупким, беззащитным, не поспевшим за Бахом и зависшим меж небом и землей птенчиком. Он больше не ходил слушать капеллу, и как-то само собой вышло, что все меньше и меньше влекло его к девушке Рите с худенькими ножками и влажными, как у лошади, еврейскими глазами.

Многое уходило и ушло из его жизни, а та музыка осталась. Она спряталась в подполе, и, как только засыпала рысь-жизнь, зорко подстерегающая его минутные слабости, музыка тут же выбиралась на волю и разливалась по сосудам, наполняя его «небытие» ощущением хоть и мгновенной, хоть и касательной, но все же причастности к другому, более общему и менее случайному бытию.

Из окна второго этажа виллы не были видны песочные башенки дворца Дар-уль-Аман, но они, подпирающие прозрачное, почти бесцветное от раскаленного солнечного света небо, словно угадывались в зудящем воздухе. Башенки, дрожащее бризом восточное небо над головой, чужие резкие крики, доносящиеся из окна, – в этом постороннем мире звучащее высотой небо Баха, проснувшееся внутри, и было сегодня Куркову родиной.

– Алексеич, вы о чем думу думаете? Все равно всего не просчитаете, тут уж как откликнется, так нам и аукнется. Слышали, что Михалыч говорил? Они социализм за пятилетку построить хотят. А мы уже шестой десяток потеем. Так что вы лишнего не думайте, умников без нас хватает, – отвлек Куркова Суворов, но Алексей Алексеевич только покачал головой, а в разговор вступать не стал.

«Вот-вот, – продолжал он про себя вытягивать начатую им мысль, – социализм, коммунизм… Все равны. А зачем? Зачем афганцам коммунизм? Им не коммунизм нужен, и даже не земля им нужна. Им бы пока меж собой, меж племенами договориться. Им Бах больше коммунизма сейчас требуется. И он им – что собаке пятая нога! Потому что, слава богу, все разные, у каждого своя родина. Или родины». Куркова удивляло, что человек живет несколько разных жизней, которые матрешками уложены друг в дружку. (Вот словечко странное – «дружка» – с намеком.) У каждой из них есть своя родина, или, по крайней мере, своя мать, которая легко сойдет за родину. И никакого социализма.

Пока Курков катал в воображаемых ладонях хлебный мякиш своей мысли, представитель советской резидентуры Ларионов собрал у себя экстренное секретное совещание. Он сидел во главе стола, боком, и негромко обращался к собеседникам. Собеседниками выступали две бутылки – водки и коньяка. Ларионов был трезв, но почему-то называл одну емкость товарищем А., а другую – товарищем Б. Ларионову и его советчикам предстояло решить внезапно возникшую дилемму. Хотя внезапность была относительная: ко всему, что происходило в этой стране последние полтора года, можно было по собственному выбору относиться и как к неожиданности, и как к закономерности, и просто как к данности. В зависимости от глубины цинизма, ума или уровня марксистско-ленинской подготовки. Три часа назад в покоях Ларионова появились три афганских министра и попросили ни больше ни меньше, как вывезти их в Союз. «Иначе – конец», – примерно так сказал Сарвари, яснее других формулировавший мысли по-русски. Три министра, Сарвари, Гуляб и Ватанжар, утром беседовали с Амином, и беседа эта, прошедшая на повышенных тонах, ничего хорошего заслуженным членам партии не сулила. Чтобы не откладывать дела в долгий, глухо заколоченный деревянный ящик, члены партии направились к Ларионову и теперь, после разговора с ним, ждали решения своей судьбы.

Сам Ларионов принять такого решения, естественно, не мог, но переложить его на кого-то из ближнего окружения тоже не получалось – просто не на кого было. Информировать посла Центр не рекомендовал, да это и не имело смысла – зачем человеку мешать искренне дружить с Амином? Так ведь, товарищ А.? Конечно, хорошо бы посоветоваться с Сафоновым. Он близок к Амину, он его «московский поводырь», советник по политической линии. Но… За министрами-таракистами наверняка велась слежка, и «светить» Сафонова, наводить и без того подозрительных аминовцев на вредную мысль о готовящейся заварушке вовсе не стоило. Поэтому, оставив беглецов в кабинете, Ларионов отправился в свою укромную комнатку на совещание с товарищами А. и Б.

Фокус состоял в том, что найти компромисс между бутылочными советчиками казалось безнадежным делом: стоило отправить министров в Москву, и скандал между А. и Б. был бы обеспечен в лучшем виде. А значит, оставалось, пользуясь стандартным методом «от противного», отправить Сарвари с компанией по домам, пообещав от имени товарища Б. всеми доступными способами влиять на чересчур круто запрягающего товарища А. И, конечно, это обещание «большой брат» сдержал бы, поскольку советских советников вовсе не радовали сообщения о том, что в тюрьме Паличерхи уже бульдозерами зарывают трупы «врагов народа». Советы дипломатично, но все настойчивей предостерегали афганских лидеров, сперва Тараки, а теперь Амина, от излишней жестокости.

«Нет опасней бывших друзей, ставших врагами, – возражал товарищ А. товарищу Б. с менторской убедительностью лектора по научному коммунизму. – Лес рубят – щепки летят»!

Ларионов покачал головой и легонько пощелкал по товарищу Б. указательным пальцем. В деле был небольшой нюанс. Ранним утром агентура сообщила, что, по непроверенным данным, готовится встреча товарища А. с господами из американского посольства. И что в эту историю сунул свой длинный нос сам господин Брэд Пит. В другой ситуации Ларионов дал бы информации отстояться, проверял бы ее и проверял, но как раз вчера вечером из Москвы поступила шифровка, состоявшая из трех важных частей. В первой части говорилось об оживлении, возникшем в афганском землячестве в Штатах в связи с приходом к власти товарища А. Во второй Центр желал уточнить, есть ли у Ларионова данные о контактах «Главного» с сотрудниками посольства США. Так, скромно, без давления: уточнить. И наконец, Ларионову следовало ответить на вопрос, насколько обоснованы появившиеся в западной прессе сообщения, что правомусульманская оппозиция готова объявить Амину непримиримую войну широким фронтом и готовит на него наступление в октябре – ноябре?

Последний «вагон» Ларионов сразу отцепил от остального состава и определил на дальний путь – сообщений о выступлениях оппозиции поступало множество, проверять их все не было никакой возможности, потому как источники с мест говорили разное, из чего он делал главный вывод, что единый «широкий фронт» оппозиции пока остается несбыточной мечтой их «идеологического врага».

Что же касалось первого и особенно второго вагонов, то к ним разведчик отнесся внимательно. Советскую разведку всегда беспокоил вопрос об учебе Амина в США, и даже не столько об учебе – ну, учился человек, знания получал, бывает, – сколько о том, что нынешний председатель Ревсовета был в ту пору не простым студентом, а главой афганского землячества. Уж кому-кому, а специалистам КГБ не надо было объяснять азбуку: мимо таких видных «земляков» ни одна уважающая себя контора не проходит, парни из ЦРУ тем более. И хотя никаких конкретных данных о контактах Хафизуллы с людьми из Лэнгли обнаружить не удавалось, все равно в этом было что-то подозрительное. Даже больше того: отсутствие столь милого для Лубянки запаха заокеанских контрагентов и вызывало наибольшее беспокойство.

Ларионов, привыкший оперировать фактами, к слухам о вербовке Амина относился именно как к слухам. До того момента, пока ему на стол не легла бумага о встрече Пехлеви с Брэдом Питом. А фактов о специфике работы этого американского господина у Ларионова было предостаточно. И вот тут внимание, товарищ Б.! Теперь на ту же руку, в ту же масть ложатся сильные карты: вопрос Москвы и «утренняя почта». Что скажете, товарищ А.? Вербовались? Молчите? Будете отмалчиваться – в угол вас поставлю. В холодильник. Ну, а вы, товарищ Б.? Вы уже давно ничего не говорите, с вами все ясно. На сей раз Ларионов щелкнул по горлышку коньячной бутылки, и та неожиданно отозвалась коротким «бульком», будто вздохнув от навалившейся заботы.

В кабинете ждали министры. Сарвари утверждал, что «Главный» криком кричал на них, обвинял, будто реформы катятся под откос лишь потому, что его предшественник и некоторые его помощнички проводили заячью – да, да, заячью политику. Заячью и зависимую от Москвы! Но теперь все будет иначе.

Руководитель госбеза говорил еще много интересного, однако Ларионову особо запали в память слова министра обороны. Неспешно покачивая большой головой, Ватанжар уверял, что уже на днях пройдет полная смена кадров и в его министерстве, и в Генштабе, где кумы Амина приберут к рукам все ведущие посты. «Поверьте мне, эти генералы желают управляться сами, без вас и ваших советов». А еще Ватанжар убеждал советского резидента, что армия и народ, стоит ему дать знак, скинут Амина и пойдут за старой революционной гвардией – если, конечно, их поддержит СССР. «Иначе империализм найдет щель», – подкрепил слова Ватанжара Сарвари, и Ларионов, несмотря на сложность ситуации, едва сдержал гаденькую улыбку. Интересно, где это империализм найдет щель?

«Да, товарищ А., какие же все-таки смелые и беспринципные ребята вершат революции, меняют лицо мира на гримасу войны. Таких лихих взять бы с собой куда-нибудь в разведку. Куда-нибудь подальше. Чтобы не возвращались. А государствами пусть управляют другие, тугодумные, трусливые. Да, товарищ Б.? Почему бы не создать отдельное государство разведки, как Ватикан, отдельный остров революционеров? Остальные пусть живут спокойно, созидают. Тьфу, бред…» Ларионов отмахнул от себя нелепые черненькие приставучие мысли, порой посещавшие его и раньше, но здесь, в Кабуле, последнее время зачастившие в гости, словно мухи на мед. Этих мух надо гнать, а то облепят, погубят. Маленькие, да опасные они, мысли эти…

Ларионов плотнее завернул пробку на голове товарища А. и положил его на бок. Тот покатился по столу, но уткнулся в массивную пепельницу в виде спящего льва. Представитель советской разведки принял рискованное решение. Гостей надлежало спрятать на вилле, под охраной надежных ребят, словно бы по воле Господа и Политбюро именно сейчас прибывших из Союза. Спрятать до получения из Москвы ответа на шифровку, которую он принялся готовить, поглядывая на попавшего в пасть льва товарища А.

В шифровке он сообщал, что на основании оперативных данных в курсе Амина прослеживается оппортунистическая тенденция. Под чистку попадают проверенные революцией бойцы, так что бездействие может поставить под удар авторитет Советского Союза в армии, в аппарате ГБ и среди истинных членов НДПА, являющихся наиболее последовательными революционерами и объективными союзниками СССР. Ларионов сообщал, в общем-то, правду, но, как известно, правда, в отличие от истины, зависит от угла зрения. Ларионов не любил товарища А. Правда, и товарища Б. он тоже не очень жаловал…

Григорий Иванович Барсов вернулся на виллу подтянутый и сосредоточенный – от добродушного «отца солдата» остались лишь белые лучики-морщинки, рассекающие обветренную кожу от уголков глаз до самых ушей. Курков, только взглянув на товарища, сразу понял, что скуке пришел конец, и вовсе не обрадовался этому выводу – скучать со вкусом и не искать опасностей Алексей Алексеевич считал одним из главных умений, отличающих настоящего специалиста от новичков. Только со вкусом! – вот в чем тонкость.

– Алексей, бери четверых и дуй к Ларионову. Там возьмете какую-нибудь ерунду, ну, лопаты, кирки, брезент, короче, все, что для нас, геологов, подойдет для прикрытия. И еще сухим пайком прихватите оттуда трех министров, чтобы ни одна душа их не видела.

– Ватанжар?

– Он. Сарвари и Гуляб тоже там. Привезете их сюда. Тут, на вилле, их надо до времени схоронить.

– До времени? А потом?

– А потом – суп с котом и пирожки с котятами. Наши, похоже, не готовы, сами не знают, что дальше будет. – Барсов посмотрел Куркову в глаза и тихо добавил: – Сдается мне, к самой бане мы поспели. Вот за вениками и поедете.

– А как я дорогу найду? Все есть – топоры, лопаты, автоматы, альпенштоки на кой-то хрен. Подробные карты страны. Гиндукуш тебе имеется, топография, грунты, а планом города толковым снабдить позабыли. – Алексеич тоже говорил негромко, но не скрывал раздражения: в то, что Центр не знал о готовящейся операции, он не верил, так же как не верил и в их случайное появление в Кабуле именно в сей своеобычный момент. Пусть Григорий эти сказки кому другому рассказывает. Нет, конечно, умники из Первого Главного управления просто свихнулись последнее время на секретности. А может быть, это «руководящая и направляющая» влезла в тонкие дела со своей вечной большевистской спешкой? И в результате, вместо того чтобы прибыть заранее, осмотреться по-человечески, маршруты изучить, обстановку понюхать, его ребята, каждый из которых стоил дороже, чем все партинструкторы, вместе взятые, влезали «в баню», можно сказать, в валенках да в ушанках и за чье-то раздолбайство могли запросто поплатиться шапками, и не только своими, но и столь важных для Москвы министров.

– Алексей, я тебе точно говорю, они сами не знают, что здесь творится. Ты же читал оперативки перед отправлением? Изучал эту шизу?!

– Да? А что они тут вообще делали? За нашими инженерами следили, чтобы те не дай бог электростанции на американский манер не построили? Где ток от плюса к минусу бежит? Или за учителями, чтоб натуральный ряд идеологически выдержанно расставляли?

– Не кипятись, мы с тобой не на партучебе. Про министров пока никто не знает, они только с утра нам на голову свалились. И мы глаза никому не мозолили. А шатались бы по городу неделю – нам хвостов бы и понаклеили. Так что не все глупо, не на учениях мы. Не мне тебе рассказывать, как это на деле бывает. В Каире что, по-другому было?

– Ладно. Но карты города что мешало дать? Это нехайство русское мне вот уже где! – сбавил обороты Курков.

Так, к слову добавил он про нехайство. К нехайству этому Алексеич как раз относился трепетно, как к хранящей его мистической судьбе, не раз лишь по дури своей забывавшей про него или засовывавшей его уже готовую к употреблению жизнь в какой-то свой задний, полный другого барахла, карман… Товарищи знали грешок за Курковым, любил он слово «мистический»: то кот у него «мистический» окажется, перед попаданием бомбы из дома выскочит, то случай выйдет мистический, а то женщина. Вроде обычная баба – а у него мистическая… Смеяться смеялись, но в его группу шли охотно, рука у него тоже была мистическая. «Алексеича кривая вывезет. Мистич҆ски», – говорили они, смачно проглатывая, как и он, букву в серединке. Под началом Куркова ни одного бойца еще смерть не забирала.

Барсов тоже хотел бы, чтобы у него никто никогда… Ему бы годков сбросить, а вместе с ними немножко истории… Он обождал немного и похлопал более молодого товарища по плечу.

– Бардак, он и есть бардак. Был, есть и будет. Можно подумать, в Праге бардака не было. А ничего, живы. – Григорий сплюнул трижды через плечо и потом, для надежности, добавил еще три коротких плевка. – Карт нету, зато я тебе у Ларионова шофера надыбал, он отвезет, он и обратно доставит. Пулей. Так что не хмурься, бери ребят и вперед. Ты, к слову, слыхал последний Васин анекдот про бардак? Нет? Ну так вот, атомная война, наши с американцами долбятся, все ракеты повыпускали – и они, и наши. Картеру генералы ихние докладывают: мол, у русских ничего, а у нас еще одна боеголовка осталась! Картер Лёне звонит – все, сдавайся, брат, козырной вам вышел, у нас еще во кугля какая есть… Лёня маршалов собрал, они руки разводят – пусто, Леонид Ильич, все шахты проверили! Тут из Урюпинска капитан Иванов докладывает: нашли, товарищ генеральный секретарь, три штуки, новье, на складе заготсырья валялись! Лёня Картеру звонит и говорит: «Ну все, крышка вам, джоны. Пока в стране бардак, мы непобедимы!» Понял? Ну, давай, двигай.

Кого брать, о том Куркову долго раздумывать не требовалось, тем паче, что он и так всегда быстро принимал решения. А думал уже потом, вдогонку.

В эту «геологическую» партию надо было прихватить самых спокойных. А уж из самых спокойных взять тех, кто точнее стреляет. Вот и все. Что же до Праги, то… Трясясь в машине и осматривая открывающийся взору восточный базар, зажатый меж серыми коробками домов, сплошной и густой, как разлившаяся из тюбиков, перемешавшаяся и застывшая в полдне гуашь, отмечая в подкорке повороты дороги, перекрестки, пустыри, богатые товаром лавки, скучных вяленых служивых из патрулей народной милиции, едва похожих на живых людей, Курков размышлял над словами Барсова. Нет, такого в шестьдесят восьмом и в помине не было. Хоть и правда, что непобедимы.

Тогда, в шестьдесят восьмом, их, группу советских туристов, на автобусе отправили в Карловы Вары. Так сказать, превращать пражское лето в пражскую весну. А потом весну, как иные острословы говорили, – в зиму. Плыло чудесное мягкое лето, и доплыло оно аккурат до середины июля. Все у них было готово заранее – и пансионат, и карты, и двойное дно у автобуса, где аккуратненько, без всякой азиатчины, разместили оружие немецкого образца. Планы, адреса, явки – все было, как у людей. А деньги… Три сотни крон на две недели! «Праздроем» можно было не то что насладиться, а хоть горло полоскать! Нет, все тогда начиналось не так. Привезли заранее, без горячки, без нервов этих на выпученном рыбьем глазу. И задание поставили четкое, и осмотреться, подготовиться дали до выполнения. Нравственно.

Господи, а какая была Прага! Королева городов! А сырные палочки! А пирожные, пражские пирожные, душистые, что их девахи! Курков обожал сладкое, за сладкое он готов был родину продать – по крайней мере, так говорила его молодая жена. «Ты, Алексей Алексеич, при мне хоть не ешь, а то на тебя посмотришь – самой хочется. А у меня фигура». Вот как! Хотя при чем здесь жена?.. Прага, Прага… Задание было таким – готовить «очаги партизанского сопротивления». На крайний случай. Другими словами, гуляли по горам да лесам, отмечали маршруты, закопали там автоматов да гранат хренову тучу, базы создали, но только тихо, без шума, без пыли. Экскурсанты из соцлагеря – ездят, ходят куда хотят. Ну и в пивнушках, конечно, отметились – чтобы потом партизанить было веселее. На виллах от света не прятались, что слепые кроты в норах. Все, все было разумно, ответственно и профессионально.

Курков вздохнул. Со времен Праги осталась в нем неудовлетворенность: все тогда можно было решить так же профессионально, тихо и эффективно, обойдясь, так сказать, специальной операцией – ну не хотели чехи воевать, не хотели они никакой революции, не желали никакой военной помощи Запада. Это ж не венгры в пятьдесят шестом, это совсем другая история с географией. И злило Куркова то, что ни тогда, сразу по горячим следам, ни потом, любопытствуя у информированных коллег, он так и не смог выяснить волновавший его вопрос: кто и зачем приказал из Москвы раскидывать дурные листовки на английском с призывами не подчиняться советской власти? Кто решил, что лучше жать Дубчека по полной программе, чем дать чехам немного того, что они по незнанию называли свободой? Кто отказался от них, микрохирургов, и привлек коновалов со всего Варшавского блока, так что даже албанцы отвернулись от СССР, а поднятая танками пыль только-только начала оседать? Одиннадцать лет!

Да, может быть, тут Барсов прав, с липовыми этими листовками, или, как их тогда называли, «фиговыми листками», бестолковость была почище нынешней. Дай бог, конечно. Как говорил кто-то из умных, «главное, чтобы вчерашний день был хуже, чем сегодняшний». А с оружием что вышло? Автоматы заложили немецкие, позаботились, а вот смазку-то, умники российские, свою употребили. Такую, какой в армиях НАТО и в глаза не видывали. Так что когда мудрецы из Москвы после ввода войск раскопали и предъявили: вот, мол, то оружие, что коварный Запад якобы поставлял контрреволюции, вышла серьезная неувязочка – немцы не дураки, сразу же наше «орудийное сало» на проверку отправили. Хорошо еще, что «сало» это во вселенском вое так и потонуло, как копейка в Ладоге. Уже не до смазки было. Патологоанатомы… Хоть бы в этот раз без партийной кавалерии обошлось… Нет, не нравилась Куркову заваруха с министрами.

– Смотри, верблюд! – толкнул Алексеича в плечо Стас Тарасов, чем вырвал того из воспоминания.

Курков и на гражданке-то не любил, когда его толкали или хлопали, – для проявления эмоций слова придуманы, ворчал он, остро ощущая посягательство на территорию своего тела. С языка в адрес Тарасова едва не слетело обидное слово. «Спокойно, товарищ, спокойно, у нас уже все позади… Спо-кой-но».

– А что верблюд? Обычное такси. Они и правила движения соблюдать обучены, и парковаться умеют. Ты чего, не знал? – разрядил мгновенно возникшее напряжение Медведев. – Что верблюд! Меня наши «Волги» больше удивляют. Вон, гляди, в одно такси гавриков пятнадцать набилось, не меньше! Гляди, гляди, еще и баран в придачу! Как зерна в початке! Был бы ФЭД, снял бы да на ВАЗ отправил, для рекламы родной продукции.

– А их за это в Афгане и берут. Здесь только «Волга» по такой жаре с тройной загрузкой выдюжит. А всякие «тойоты», «форды» – это так, баловство одно. Сезон-два тянут – и все, в металлолом, – объяснил Шарифулин.

Курков медленно, нехотя, как упершийся в талую кромку льда детский бумажный кораблик, выплывал из поросшей мшистыми бронзовыми куполами Праги в кружистый цыганский Кабул. И верно, было удивительно видеть знакомую «Волгу», словно раздутую изнутри, объевшуюся набитыми в ее чреве людьми. Эти люди мало чем отличались от тех, что ходили по улицам Ферганы или Ташкента в дни народных гуляний.

Но при всей схожести жаркого колорита была здесь и безошибочная разность. Что-то злое, вольное, не затертое еще, не запуганное прорывалось сквозь ткань города. Сквозило из темных окон-бойниц, зыркало из-под пыльных матерчатых крыш лотков, дышало в лицо жарким сухим песком. Свобода? А что это такое?

Один из немногих недобрых разговоров с Барсовым как раз и вышел об этой свободе. И не где-нибудь, а в Карловых Варах, по дороге из теплой пивной со сладковатым красным пивом «Крушовице». Разговор начинался безобидно, как безобидным казалось поначалу это пиво.

– Ну почему у нас такого нет? Я теперь без него спать не смогу, – вздыхал Барсов, с трудом поднимаясь в горку позади энергичного Куркова и косолапого Медведева, удивлявшего тех, кто с ним впервые отправлялся в путь, своей легкой быстроходностью, будто скользил он по асфальту на незримых лыжах.

– Советский человек спать не может после пива, а вы, товарищ Барсов, без пива? Это на вас западный образ жизни дурно влияет. Как на наших чешских друзей, – пошутил Медведев. – Надо товарищу командиру запретить расслабительные напитки, а то растворится герой на работе от бродильных элементов.

– Нет, пиво – дело доброе, но не наш напиток. Пиво у нас можно запретить. А вот поди водку запрети! Ни один Сталин не удержит! – вздохнул Барсов из арьергарда.

– Да, мы не финны, – согласился Топтыгин.

– Между прочим, при Иосифе Виссарионовиче и водка, и пиво в самые голодные времена были. После войны голяк, мерзлота кругом, а свою кружку пива и черный хлеб с килечкой ты получишь. Модус вивенди! Забыл рюмочные в Питере? Потому что все необходимые для поддержания обмена элементы в пиве с рыбкой как раз и содержатся. Это все сказки, что при Сталине о народе вообще не думали, – вмешался в разговор Курков, придававший большое значение микроэлементам и правильному обмену веществ. – Поди, сейчас больше думают? Больше стали думать только о себе!

Навстречу неспешно прошла семейная пара, лет под сорок. В сумерках женщина казалась копией мужа, ее пол выдавали только длинные волосы – тот же обвислый пивной животик, оплывшие бедра, белый меланхолический подбородок. Миновав советских туристов и ухватив походя знакомое слово – то ли Сталин, то ли пиво, – они обменялись меж собой по-чешски короткими неласковыми словами.

– Вот пшеки, – тихо огрызнулся Медведев, – зажрались здесь своими пшекачками. Ленивые, как узбеки.

– А что ж у них так чисто, если они такие ленивые? – поинтересовался Курков, вообще не любивший облыжных обвинений.

– Да у них мужики вишь какие все застиранные – бабам просто делать нечего. Вот и чистят все подряд. Недаром говорят, что пиво для мужика смерть, всю силу под корешок гнет. Вот Алексей нам только что пламенную речь про кильку прочел. И что получается? При Сталине, значит, пиво полезно, а при капитализме вредно? – съязвил Барсов. Он прибавил шаг и догнал Куркова.

– Излишества всегда вредны, – сказал Алексей. – Но без них жизнь была бы не жизнью, а, как наши учебники говорят, сплошным служением долгу. Так что я товарищей чехов понимаю. И, между прочим, никакой контрреволюцией здесь что-то и не пахнет, и никакой такой свободы от нас им не нужно. А вот кому нужна вся эта заваруха, я не знаю. Дали бы им лениться да пиво варить спокойно, никому худо бы не было.

– Да? А чего ж они нам в спину шепчут? – не согласился Медведев. – А потом я вот как кумекаю. Я, конечно, не то, что ты, Алексей, не ста семи пядей в заду, но свобода – она хороша там, где тепло. Сел себе под пальмой, взял банан в лапы, вот тебе и свобода. А у нас какая свобода – холодно ж, змэрзнэм…

– А ты к ним зачем приехал? По хозяйству помогать? Климат изменять? Так у них ведь тепло!

– Они-то откуда знают, зачем мы приехали? На нас же не написано, – даже опешил Медведев.

– На тебе написано. На всех нас написано, что мы из большой страны. Ходим тут, как хозяева на делянке. В чужой монастырь премся. Вон ты обертку кинул, а хочешь их порядку учить.

– Чего-то я тебя не пойму, Алексей, – посмурнел Барсов. – Перебрал, что ли? С таким настроением пора в запас увольняться и в собес садиться, старушкам помогать. Или лучше в Интурист, дорогих западных гостей встречать. Там наших много.

– С таким настроением? А я вам отвечу. Самое лучшее у меня настроение. Самое лучшее настроение в любом деле – это видеть факты. Это и есть наша свобода. И, кстати, и себя, и людей сбережешь скорее…

– А ты меня не учи, как людей беречь, – вдруг повысил голос Барсов. При всем уважении к Куркову его раздражала эта манера философствовать, расставлять все по полочкам и превращаться в эдакого высшего судию над ними, грешными. Будто он из другого теста слеплен. А чего умничать? Такой же крестьянский сын.

– Ты о свободе лучше на своей дачке думай, а здесь мы отдыхаем для другой надобности. Мы подбрюшье наше охранять должны, нравится нам это или нет. А о свободе пусть профессора в институтах ученых рассуждают.

Барсов по сути был согласен сейчас с учеником. Он и сам многое отдал бы, чтобы вся эта катавасия со складами в лесах утряслась миром. Барсов замолчал и посмотрел на Медведева, будто прося у него поддержки, но тот ничего не говорил и разглядывал звезды – смешно было убеждать Алексеича в таких очевидных вещах и проводить с ним политинформации. Да и слово это, «подбрюшье», он недолюбливал – будто ему самому распарывали брюхо.

– Григорий Иванович, у меня подбрюшье вот где. – Курков провел крупной ладонью пониже живота. – И у страны оно, прости меня, там же, где у меня и у вас. А война – война идет здесь. – Он постучал пальцами по лбу. – Больше, чем есть тут, нам сейчас с Западом делить нечего. По крайней мере, в этом райском уголке, где ни нефти, ни угля, ни золота, ни х-хрена. Одно пиво, звучит красиво… Нет, Григорий, настоящая война – там, где нефть, мы это уже проходили. А здесь – разминка для Пятого управления. Считайте, что они сейчас нами командуют! За колбаску докторскую.

– Ты прямо Синявский какой-то! – не выдержал и Медведев. «Пятерку» в ПГУ не особенно уважали, так что услышать такие слова от Куркова боевым офицерам было больно и обидно. – Еще с недельку здесь посидим – глядишь, все вот так раскиснем. Нет, пора на родину, пускай других присылают.

Курков понимал бесцельность спора. Он утерял ниточку, что вела к важной и цельной мысли, побудившей его к разговору. Но просто так оставлять поле боя с позорной кличкой Синявский он не желал.

– Вот. В этом самая нелепица. Ты приезжаешь туда, где людям живется хорошо, и должен сразу бежать. Нагадить и бежать. Или еще обиднее – даже не успев нагадить. Только лишь от страха, что тебе хорошо. Пиво хорошо, девки чудные. А?

– Ну и ну, – покачал головой Михалыч. – Знаешь, до чего так можно дойти…

– До чего?

– До того. Девки, пиво… Вот это и есть война «здесь». – Он показал на голову. – Это пока их самая сила, тут они нас на лопатки пока кладут. Ну, не нас, в смысле, а таких… – Он запнулся, подбирая слово поточнее.

Барсов помог ему:

– А я повторю: если ты о наших друзьях так стал печься, то подай рапорт и думай себе что хочешь. И еще не забудь за Венгрию извиниться. Ты ведь там тоже отметился. А по мне, честнее здесь за свободу выступать, чем язык маять и по ночам «маслят» нарывать. Честнее и перед ними, и перед нами – тебя государство на довольствии не за твои философии держит. Прости меня, конечно, за прямоту.

Барсов резко отвернулся и двинулся дальше, но Курков задержал его, ухватив за плечо.

– Постоим. Во-первых, о Венгрии, раз уж такие разговоры размашистые у нас пошли. Перед венграми мне не за что извиняться. Венгры не плюшевые, они солдаты что надо и, как ты помнишь, долбали нас не шутя. И оружие у них было немецкое, не нами подложенное, и Запад тогда смело им спину подпирал, не то, что сейчас. Все по-мужски тогда делалось. Ими – ну и нами. А здесь ведь и я, и ты – оба знаем, что никуда они от нас не денутся. Так? Да так, так.

– Но…

– Но! Вы говорите, на довольствии, а ведь в меня деньги вбухали не только для того, чтобы с гранатами бегать и ценой жизни ядерные установки подрывать. А в вас и подавно. Вы специалист по совмещению мысли и дела – да что я вас учу, вы ж меня сам учили… И вот теперь вы хотите, чтобы мы дело делали, приказ выполняли и при этом думали, что подбрюшье бережем. Хорошо, чье-то, наверное, бережем. Выполним, вернемся, и дальше пошло-поехало. А лет через пять придет туда новый дядя, – Курков показал наверх, на звезды, так что собеседники, наверное, сперва подумали о Боге, – придет и скажет, что все это, братишки, перегиб курса и ошибка партии. Вот тогда-то и посмотрим мы, кто из нас тушенку задарма жрет и валюту пропивает. Потому что вы, именно вы от угрызений совести в запой кинетесь или под пулю полезете, а я и дальше работать буду без этих там угрызений.

– Это почему?

– Потому. Потому что и я, и вы – орудия истории. Только можно быть граблями, а можно – руками. Я делаю, но я знаю что. Стараюсь знать. Стараюсь отшелушивать необходимое от желаемого. Выполняй приказы, но на факты трезво смотри. Вот тогда ты годный для длительного употребления специалист. Не энтузиаст, что и себя, и людей своих плеткой загонит, не упырь, что крошит всех, кто летает, ползает да чирикает по-иноземному. – Курков посмотрел на Медведева, и тот отвел глаза.

Барсов задумался и тихо спросил:

– А что, думаешь, опять о перегибах будет?

Курков не ответил. Он продолжал гнуть свое:

– Вот, кстати, об Иосифе Виссарионовиче. Все говорят – ничего не знали. Он злодей, а они ничего не знали… Брехня, все всё знали. Просто одни боялись, а другие о целесообразности думали. И тех, и других до сих пор рвет до желчи, так их умыли с целесообразностью. Никчемный материал, шлак. А ведь по большей части это всего лишь логичное жестокое продолжение жестокой истории государства нашего. Становления. Нет, нельзя брать на веру. Выполнять – одно, на веру – другое. Чтобы там, – Курков вновь указал на звезды, – за чужие грехи не отвечать. Своих хватает. Потому что грешно не дело, а мысль, с какой оно делается.

В тот момент, когда Курков говорил это, из кустов под ноги Барсову бросилась, ширкнула тенью черная кошка. Тот вздрогнул, хлопнул себя по ляжке и сплюнул через плечо:

– А, зараза тощая!

Барсов, как и многие люди «опасных профессий», суеверен был необычайно. Он с легкостью выкинул из головы непонятные умности, которыми сдобрил этот вечер захмелевший Алексеич, но зафиксировал, как тот и настаивал, факт: есть в товарище Куркове нечто пророческое, тьфу-тьфу, мистическое, и попусту с ним лучше не спорить. А то всякие котяры дорогу перебегают.

– Эй, пацаны, пошли. Затрепались. Русская история большая, а завтра на прогулку рано. – Он повернулся на каблуках, чтобы обойти тропинку, на которой мистическое животное оставило невидимый след.

«Молодец, командир, – отметил Курков. – Слушает знаки судьбы».

– Вот это наша свобода, Григорий Иваныч, – сказал он громко. – А ты, Лева, говоришь, пиво с сосисками…

Ларионов бродил по двору, полный заботы. Он, конечно, не узнал Куркова, с которым когда-то пересекался в чьих-то кабинетах, и сделал повелительный знак – швартуй машину задом ко входу.

– Плотней жми, не баба, – прикрикнул он на водителя, и без того уже почти что вдавившего борт в стену. Водитель подал еще назад, и грузовик со скрежетом наполз на дом.

– Ты, чудила, так-растак, – кипел на жаре Ларионов, – не видишь, куда сдаешь?!

Шофер выжал ручник, вылез из кабины и встал, растерянно оглядываясь то на серчающего мужика в белой рубахе, то на Куркова.

– Володя, подай вперед, и все дела. Подай вперед, чтобы пройти можно было, – как можно спокойнее сказал Курков, хотя от его ног к животу пробежал быстрый колючий ток.

Ларионов коротко глянул на Куркова и хотел что-то добавить, но тот громко крикнул Медведеву:

– Михалыч, палки-елки, разгружай, чего ждем-то?

Медведев звучно хлопнул в ладоши, и из крытого кузова на землю стали плюхаться мешки со всяким тряпьем, падать, звякая, лопаты.

– Это что? Что это? – изумился Ларионов. – Зачем мне все это дерьмо? Вы что? Груз берите и быстро уезжайте.

Но Алексеич уже вошел в роль. Он подошел к резиденту поближе, объяснил ему что-то быстрым шепотком, и Ларионов послушно пошел в дом.

«Зенитовские» ребята быстро занесли мешки, тут же оттащили их обратно в машину. Эту операцию они повторили еще раз, только теперь груз был, видно, немалым. Через полчаса группа разведчиков уже возвращалась на виллу, везя с собой трех упрямых министров Демократической Республики Афганистан. Ехали тихо, сидели молча. Понимали, чем может обернуться любое ЧП на лихой кабульской дороге. Алексеич думал о Ватанжаре. О его лице, буром и опустошенном, как вывернутый джутовый мешок из-под картошки.

«Чем выше заберешься, тем больше зависишь от других людей. От больших и от маленьких. От таких, как мы», – вспоминал он слова своего дядьки. Его слегка контуженный дядька привез с войны, вместе с ловким и вихлястым немецким аккордеоном и бесценным, жемчугом инкрустированным охотничьим ружьем, изъятым из имения какого-то немецкого генерала, одну поговорку. «Кто высоко начинает, тот песню не закончит», – усмехался дядька и хлопал племянника по плечу, когда мать жаловалась – вот, мол, опять Алексея выгнали. А выгоняли его не только из хора, выгоняли отовсюду, куда бы он ни записывался. И из кружка авиамоделирования – за приделанный к собранной «всем миром» конкурсной модели дополнительный пропеллер для вертикального взлета, и из штанги – за плоскостопие, и из бокса – клубному чемпиону руку на излом взял, чтобы не выпендривался. И из «нелегалки» – за роман с актрисой. Но то позже было, дядька к тому времени уже умер.

Правда, верно было и обратное: от этого бурого и опустошенного лица, хотя уже и помимо его собственной воли, зависела жизнь многих маленьких людей, в том числе и его, Алексея Куркова, сорока двух лет, русского по паспорту, хоть и хранящего мизерную, но до смешного ощутимую, что льдинка за шиворотом, осьмушку финской крови. Может быть, эта осьмушка ему и шептала: в том-то и дело, в том-то и суть, что помимо воли. Нет, не надо высоко…

Министров схоронили в подвале на вилле, и с этой минуты ее обитатели связывали свою судьбу с тем, что же и когда решит Центр по части неудобных гостей. Поскорее бы…

Когда известие о появлении опальных министров у советского резидента дошло до главы КГБ Андронова, он растерялся и несколько минут не мог собраться с мыслями. Полгода, да, ровно полгода он успешно боролся с «ястребами» в Политбюро против «братской помощи дружественному Афганистану». Сам министр обороны Установ предпочитал отмалчиваться, но серая гвардия второстепенных партейцев, засевших в промышленно развитых районах, стеной стояла за министра, жаждавшего обновления застоявшейся крови.

Когда в марте Тараки первый раз попросил ввести советские войска, помочь афганскому народу задушить гидру контрреволюции, решить этот вопрос казалось достаточно легко – и глава правительства Косынин, и министр иностранных дел Громыхо сумели объяснить Леониду Ильичу, что речь идет не о прогулке на танках по Богемии, а о настоящей войне, о потере политической инициативы в странах третьего и особенно исламского мира. Генсек напрягся и сумел зачитать коллеге подготовленный мидовцами текст о продолжении товарищеского сотрудничества. На благо… Но в прежних рамках.

Да, тогда Андронов был уверен в своей правоте. И вдруг, как тараканы, полезли из всех агентурных щелей сообщения о том, что отношения между учителем Тараки и учеником Амином холодают. Нет, холодеют. «Раскол в руководстве Афганистана исключить нельзя», – докладывал глава внешней разведки, чья папка вспухла от докладных, получаемых уже не только по агентурным каналам, но и напрямую, через советников.

– А не потеряем мы контроль? – летом как-то особенно мягко подал свой мяч Установ и выдержал долгую паузу.

– Над кем? – ответил тогда Андронов.

– Вы ведь, Юрий Владимирович, знакомы с нашими источниками? Амин смотрит в сторону нашего противника…

Министр обороны, конечно, припомнил хорошо знакомый Андронову доклад начальника военной разведки Иванютенкова. По Иванютенкову выходило, что Амин скурвился, сел на крючок ЦРУ. Откуда точно шла информация, люди из ПГУ определить не смогли, твердыми фактами она не подтверждалась. Но и исключать не исключали.

– Наши источники этого не подтверждают. Мы работаем в этом направлении. Усиленно работаем.

– Мелкобуржуазные элементы могут оказаться быстрее нас. Если мы упустим Афганистан, вы понимаете, сколько мы потеряем? – Установ нажал на слово «сколько». – Наш главный противник только и ждет, чтобы задушить революции в Иране и Афганистане.

– Понимаю, Дмитрий Федорович. Но ситуация сложнее, чем многие ее себе представляют. Мы не можем допустить авантюрных действий по примеру США во Вьетнаме, – парировал Андронов, знавший, как завидовали советские «ястребы» «пиндосам», когда те влезли в азиатскую авантюру.

Глава серьезной организации не стал объяснять раздражавшему его оборонщику, что министру надо бы понимать разницу между мусульманской революцией в Тегеране, где ни Штатам, ни Советам нечего было ловить, и прямо противоположной афганской историей. Стоило всерьез влезть в эти афганские дела против мусульманских контрреволюционеров, и про дружбу с Ираном можно было забыть, как про сон в летнюю ночь.

Разговор на том и закончился, а на очередную просьбу Тараки Союз опять ответил отказом, Но Андронов понимал, что скоро, очень скоро вопрос возникнет вновь. И вот тогда, если «ястребы» дожмут «умеренных» словечками о мелкобуржуазных элементах, придется признать: вводить войска удобнее было сразу, в марте, а теперь эта проблема с каждым днем становилась все сложнее и сложнее.

Долго ждать не пришлось: в начале сентября один из членов афганского Ревсовета сообщил на Лубянку, что «поэта» скоро будут убирать – несчастный Тараки как раз собирался ехать к Брежневу с прежней просьбой. Андронову тогда удалось придержать сообщение и, поднажав на кое-кого из аппарата Громыхо, добиться того, чтобы речь Леониду Ильичу готовила контора. Брежнев капризничал, не хотел читать и, как и в марте, настаивал на большом совете (или, как выражали это на своем языке аккуратные пресс-секретари и правильные журналисты, на принципе коллегиальности). Но в конце концов он предупредил гостя об опасности.

Однако Тараки не внял вразумлениям, отмахнулся раздраженно и устало – мол, я вас о войсках пять раз на день прошу, а вы мне голову выдумками морочите – и отправился назад. Он не знал или не хотел уже знать того, что узнали трудящиеся днем и ночью советские разведчики – за несколько дней его отсутствия Амину удалось развернуть Революционный совет против учителя, а преобладающие в Генштабе воинственные пуштуны только и мечтали поддержать своего именитого соплеменника. Что еще понимал Андронов и от чего еще глубже цепляли его сердце кошачьи коготки сомнения – при внутреннем расколе и без того шаткая позиция НДПА в провинциях развалится, как карточный домик, и тогда ему припомнят слова «мы работаем в этом направлении», сказанные похожему на сома Установу. Да что там Установ, все они уже на рыб похожи. В аквариуме. Андронов был недоволен собой.

Спектакль шел по худшему из возможных сценариев. Азиаты-революционеры утомили своей тягой к переворотам! Начнут бойко, грамотно, а все равно закончат какой-нибудь пакостью вроде подушки. Ну почему у них нельзя отправлять на заслуженный отдых? Понятно, почему: пролетарская диктатура в период обострения классовой борьбы… Выучили на свою голову! Они бы лучше мосты да дороги сами выучились строить, без «инженеров-саибов».

С приходом Амина глупый вопрос об американских связях нового председателя Революционного совета встал перед главой КГБ в полный рост, и хотя советские советники по-прежнему советовали, советские охранники по-прежнему охраняли, советские инженеры по-прежнему строили, а советские военные инструкторы по-прежнему инструктировали, – стоило теперь хоть малейшей материальной песчинке, подтверждающей эти связи, попасть на чуткие весы коллег из ГРУ, как коридорная машина принялась бы набирать пары и гнать бронепоезд с запасного пути прямо на позиции неблагодарного пуштуна во устрашение «вероятного противника». И тогда главе КГБ пришлось бы признаться в грубой стратегической ошибке. По этой причине, а также для страховки и вообще на всякий крайний случай опытный партиец решил отправить в Кабул группу бойцов из КГБ. «Мы работаем!»

Это было верно и, более того, дальновидно, но сейчас такие мысли о дальновидности спокойно можно было поместить в аккуратную папочку, что покоилась в руках стоящего перед ним начальника внешней разведки, надписать на ней крупными буквами слово «Вчера» и отложить в нижний ящик стола. Сейчас думать и ждать больше было некогда – три министра на вилле у советского резидента представляли собой бомбу, тикающую упорным часовым механизмом и грозящую разорвать нешуточным тротилом и глинобитный мир южных границ, и хрупкий равновес маятника кремлевских курантов.

Николай Крюков, шеф разведки КГБ, долго ждал, когда министр выйдет из задумчивости, но в конце концов решил прервать тяжелое молчание сам. Человечек, похожий на высушенный стручок красного перца, сказал то, что отлично понимал и Андронов, – с министрами надо определяться как можно скорее, для советского резидента риск слишком велик.

– Кто охраняет афганских товарищей?

– Наши специалисты из КУОСа, – ответил Крюков, не ставший рассказывать министру о перевозке афганцев на виллу. Информацию о своих людях он предпочитал держать при себе, а детали наверх сообщал только по прямому запросу или в случае острой необходимости – для формирования нужного ему мнения, для ускорения или замедления принятия решения. Тоже был тертый калач.

– Хорошо, что из КУОСа, – отметил Андронов. «Можно будет подчеркнуть своевременность и профессионализм нашего участия. И дальновидность. Если все хорошо кончится», – продолжил он про себя давно начатую мысль.

«Молодчина начальник оперативного управления», – так же про себя поставил зарубку Крюков, уже забывший, что сам не одобрял идею засылки в Кабул диверсантов КГБ, но не стал все же отвергать рискованного предложения своего подчиненного.

– Николай Николаевич, каковы шансы ваших сотрудников вывезти афганских товарищей в Москву? Естественно, самым тихим, бесконфликтным способом? Ведь наш принцип – политическая корректность!

Крюков и сам желал бы знать ответ на этот лихой вопрос. Но сие было неведомо ни ему, ни непосредственно сидящему «на министрах» Ларионову, ни парням из «Зенита», попавшим в Кабул, как куры в ощип, ни ЦРУ, ни МОССАДу, ни даже всезнающему ГРУ. А потому он со спокойной совестью ответил:

– Пятьдесят на пятьдесят. Наши люди хорошо подготовлены. Но ситуация сложная.

– Я знаю, что сложная. Как быстро можно провести операцию? Общих оценок нам уже хватает! – рассердился Андронов, уже продумывающий ход скорых переговоров с другими членами Политбюро.

Принять решение о вывозе или, наоборот, об оставлении афганцев там, в Кабуле, можно было лишь совместно, поскольку решение это было равносильно решению о начале военных действий, и груз ответственности следовало разделить поровну между рыбами в их тихом зловещем кремлевском аквариуме. Андронов ощущал в себе поэтическое начало, когда думал о своем месте в истории, и его воображение рождало порой яркие зрительные образы.

– Чем быстрее, тем лучше, Юрий Владимирович, – вздохнул Крюков, чей образ хоть не поощрял воображения, но зато изрядно стимулировал внимание и собранность.

– Готовьте операцию по вывозу. На всякий случай. И полная секретность. Полная! – сказал поэт, похожий на больную печень.

«Хорошо, что я не на его месте, – подумал начальник СВР, выйдя из андроновского кабинета. – Хорошо, что я пока не на его месте».

Если бы Андронова, Крюкова, Барсова или Куркова отвели в отдельную комнату и сказали: в твоих, браток, в твоих, товарищ, руках судьба страны, да что страны – судьба мира по меньшей мере на ближайшие полвека, а может, тысячелетия, так что решай, что делать с министрами, думай, говори, толкать ли тот последний камень, от которого покатится вниз с грохотом страшная горная лавина, – каждый из них, по-своему покряхтев да поразмыслив, с тяжким сердцем, наверное, сказал бы в конце концов: «Нет. Жаль, конечно, верных друзей наших, но… невелика цена жизни человеческой, а тем паче жизни министра в крутые революционные времена».

«Нет», – сплюнул бы Курков и выпил бы коньяка. Выпил бы щедро, чтоб утомить, усыпить то беспокойство в мозгу, которое простаки зовут совестью. Выпил бы, но не абы какого, случайного, а хорошего, дагестанского коньяка, если уж настоящего не достать. А если нет под рукой хорошего, тогда лучше водки.

Барсов сперва выпил бы стакан простой водки или спирта, а потом сказал бы просто, по-русски: «Нет, ребята, ни хрена. Скажете – вывезу, а по мне – в их дела лезть без надобности. Сами жизнь такую выбирали». Как верно говаривал его боевой товарищ Курков, нет в мире более мирных людей, чем настоящие воины.

Крюков, посидев в серой комнате с четверть часа, тихо, но твердо произнес бы свое «нет». Крюков имел свои планы, свою амбицию, но она не простиралась за границы двух ближайших пятилеток и одета была скорее в семейную пижаму, чем в исторический, пусть даже самый серый походный кафтан. То есть «защищать интересы» до последней капли чьей-то неведомой ему героической крови, «противодействовать коварным замыслам» в любой точке небольшого и доступного его «конторе» земного шара, в Афганистане ли, в Гвинее ли Бисау, или, коль придется, в стратегически важной Антарктиде – на это он был готов и в пижаме, среди ночи… Но все это царство «кротов», агентов влияния, тертых диверсантов жило для него в категории «сейчас», а под большим, под историческим, под эпохальным решением он не поставил бы первым своей подписи. Нет, не поставил бы. Деревенский рыбак не думает о китах.

О китах, об акулах… Меньше всего об акулах думал бы и серьезный человек в строгом костюме и до странности толстых, домашних роговых очках. Он не пошел бы за вами в комнату с опасным, нечетко написанным названием – то ли «вечность», то ли «млечность». В душе захотелось бы, но один – не пошел бы. Коллегиальность. Ну, а рыбам этим куда там на сто лет вперед смотреть, смех один…

Ах, это суровое историческое измерение. Ах, это игривое сослагательное наклонение…

– За революцией легко проглядеть начало контрреволюции, – сказал главный идеолог Сусло и моргнул, как клюющая зерно курица, своим быстрым клювом-глазом. – Мы не должны в условиях обострения классовой борьбы двух систем в развивающихся странах проявлять неразрешительность и малодушие. У нас есть верные союзники в Афганистане, и их нельзя бросать на произвол судьбы. Мы потеряем у них авторитет.

– Наше участие в судьбе министров оттолкнет Амина. Хафизулла имеет поддержку в армии, в партии. А значит, выйдет так, что мы выступим на стороне оппортунистов. Активность США в Афганистане еще не означает, что руководство ДРА уже окончательно сошло с марксистских рельсов. Амин по-прежнему советуется с нашими инструкторами, – возразил министр иностранных дел и посмотрел на Андронова. Тот промолчал.

– Америка, не стесняясь, поддерживает всеми средствами своих поставленников, а мы? Мы что же, отвернемся от проверенных революционеров и доверимся мелкобуржуазным элементам? – продолжал идеолог. – О кого мы обопремся, если революция в ДРА пойдет в откос? Мы обязаны думать перспективу! Мы и так затянули с решением вопроса. Если бы мы весной оказали товарищу Тараки, сейчас положение было бы стабильным. Нам не приходилось бы, как ворам, выкрадывать из дружественной страны последовательных революционеров.

Окончив речь, идеолог строго посмотрел на министра иностранных дел.

«Гробы ты сейчас вывозил бы», – подумал Андронов, но опять воздержался от слова – ему, как и другим участникам закрытого совещания в Кремле, было понятно, что коллективное решение на самом деле уже принято, хотя поодиночке большинство, может быть, распорядилось бы своим мнением иначе. Потому что коллегиальное решение – это не равнодействующая малого числа равнозначительных сил, а проекция этих сил на одну, всем «коллегам» известную из контекста ось. Ось, порой называемую платформой, порой – установкой партии. В зависимости от того, как понимать зрелую советскую власть – как политический режим или как образ мысли.

Все уже было ясно, и все-таки без мнения Андронова обойтись было нельзя. Непорядок.

– Юрий Владимирович, а ваше мнение? К чему мы должны быть готовы в случае вывоза министров в СССР? – спросил до того тоже молчавший осторожный глава советского правительства.

– К созданию «теневого кабинета» из таракистов. Ко всевозможным дипломатическим уговорам Амина. И если мы, – он подчеркнул это «мы», – готовы занять последовательную позицию, то к силовому вмешательству… Но, я надеюсь, до этого не дойдет, – молвил он и обернулся к министру обороны.

– В этих условиях, может быть, стоило бы вывезти министров силами военных? Мы располагаем такими силами, – сказал маршал.

– Мы тоже. Группа наших специально подготовленных и залегендированных сотрудников полностью держит ситуацию под контролем. А участие военных скомпрометирует нас и обострит реакцию руководителя ДРА. Особенно при возникновении непредвиденных обстоятельств…

– Мы должны исключить таких обстоятельств, – клюнул Андронова главный идеолог. – Наша разведка не должна допускать проколов. Почему Израиль может выкрадывать Эйхмана из-за океана, а наши под боком не справятся?!

«Вот поезжай сам и справляйся», – разозлился Андронов, знавший, что идеолог, кроме партийного, другого пороха в жизни не нюхал.

– Три министра, товарищ Сусло, это заметные фигуры, их лица каждый милиционер, каждый патрульный солдат знает. Поэтому КГБ и отправил настоящих специалистов. Но история учит, что возможности непрогнозируемого развития событий никогда нельзя исключать. И мы к такому развитию должны быть готовы.

Фраза про историю, которая учит, была мелкой местью, вызвавшей у министра иностранных дел мимолетное движение губ, в котором можно было угадать улыбку, – товарища Сусло история этому не учила, но открыто спорить с идеологом Сусло его «партийные товарищи», в том числе и глава могущественной конторы, опасались.

– Мы готовы, – уверенно заявил главный идеолог, как бы подводя итог обсуждению, – и я хочу отметить наше необычайно выгодное положение, чтобы укрепить позицию в Афганистане. Народы Азии как никогда поддерживают нас, идеи социализма и коммунизма там как никогда популярны. Стратегической оплошностью будет обмануть ожидания миллионов людей на планете…

Никто из них, ни почти поэт в домашних очках и строгом пиджаке, ни начальник СВР Крюков, ни плотный, напоминающий грецкий орех Алексей Курков не сказали бы «да» в той комнатке с табличкой «бы» на гладкой лакированной двери. И все-таки теплым, по московской нещедрой осенней мере, очень теплым октябрьским вечером на вилле до глубокой темноты стучали топоры и молотки. «Геологи» сколачивали большие деревянные ящики для отправки в Союз ценного груза. В Баграме эти ящики уже ждал транспортный самолет.

– Поскорее бы ты писал, – Миронов несся своим беглым говорком куда-то в будущее и запивал коньяк черным горячим кофе. – Торопись с книжкой, пока первый ком не сорвался. Как покатит – никому ни до нас с тобой, ни до Чечни, ни до писаний дела не будет. А я тебе говорю – скоро уже. Потому что нет для другого объективных предпосылок.

Балашов согласно кивал и поглаживал ладонью рюмку. Все-таки он никак не мог взять в толк, что представляет собой эта пресловутая дуга кризиса, которой то и дело пугал собеседник. Что именно вот-вот взорвется в нашем подбрюшье, после чего Кавказ покажется детской забавой? Подбрюшь-е. Под-брюшье. Слово какое выпуклое… И при чем тут писатель Балашов?

Игорь все-таки взялся за новый замысел, но странное, неловкое чувство сковывало его во время работы над текстом. Казалось, что в уже пройденном, прошлом некая важная бумажка миновала учета, и теперь Балашову предстоит заново разобраться в нем.

Миронов прав, с Афганом следовало поскорее кончать, тем более что объявились уже какие-то немцы-телевизионщики, закрутился проект фильма-«лайв» на манер «живого» телесериала. «Ты за ум возьмись, не то в Афган загремишь», – любил говаривать отец, проглядывая изредка его школьный дневник, покуривая сигаретку и изучая записи классного руководителя. «Ну и что! Лучше, чем в институте штаны на чужом месте просиживать», – храбрился Игорек. «Ты ерунды-то не болтай. Тоже хочешь в агрессоры? Мало других оболваненных?» – морщился отец. Юный Балашов замолкал – как ни досадно было читать свою судьбу записанной по буквам в совковой студенческой зачетке, в агрессоры не хотелось.

Он все же взялся за ум и отправился в университет протирать штаны, и когда сперва тихонечко, все больше «вражьими голосами», а потом уже открыто заговорили побитые войной, злые и растерянные молодые инвалиды, Балашов возблагодарил ушедшего из жизни, сгоревшего в один год отца за добрую науку, а себя – за найденную в себе волю не попасть в агрессоры, обойти, обмануть ненавистный совок.

И вот теперь вдруг получалось, что эту ясную линию, ведущую из его прошлого в настоящее, приходилось осмысливать, а может быть, и перечерчивать заново…

– Есть три кита. Сырье, этнос и идеология, – продолжал Андрей Андреич. – Это кризисы. Конечно, кхе, есть и голод, который, как говорят… Но это в Африке. Да и то, считай, сырьевой по сути. Итак, три кита. Но! Этнос – чаще всего обманка, прикрытие. Для истинных целей. Потому что его быстрее всего раздуть. Вот сейчас – в самой благополучной Европе взорвать этническую бомбу легче легкого. В Испании, во Франции, в той же Бельгии. Серия адресных актов насилия, формирование боевых групп, финансирование лидеров. Немножко поработать с прессой. И пошло дело. Лишь бы дров хватало. Или в Германии – маленькую войну с мусульманами, турками, марокканцами хоть сегодня можно организовать. Алжирцы во Франции… Миллионы пассионариев…

– А территории?

– Кому сегодня нужны территории сами по себе? Только евреям да братьям их кровным арабам. Хоть и там все на Святой земле замешано. Значит, опять идеология. А остальные что там потеряли? Правильно, нефть. Нефть – она всем нужна. Поэтому там горючего всегда хватит. Это одно. А второе – БШП. Слышал? Большой шелковый путь. Там средоточие всего. И наш Афганистан в центре. Пуп. Все три кита. По БШП искра гуляет и будет гулять. Там естественно слилось, поддувать не надо, жар оттуда сам тянет, аж до Косово, до Чечни достает. Так что пиши скорей, талибы тебя ждать не будут. А коньячок-то пей, все напитки, кроме пива, прочищают сосуды! Да ты уже сам знаешь.

Игорь знал. Грозные талибы монгольской бронированной ордой надвигались на Таджикистан, уйгуры грызли печень киту Китаю, из раны сочилась на каменистую чеченскую землю казахская нефть, а в угрюмых каргильских высотах недобро ухмылялся индусам жилистый Пакистан. Это было страшно и красочно, как «Война» Метерлинка. А на высушенном палящим солнцем пустыре стоял одиноко русак. Русак был совершенно гол, видимо, нищ и, похоже, не очень ловок, но он был оставлен сторожить самый пуп пузатого Марсова поля. Что он там сторожил, было неведомо, однако в осанке и бегающем белесом взгляде русака сквозила уверенность в несомненности своей миссии, а в раздумчивом почесывании затылка – непривычная для этой фигуры хозяйственность, схожая с той, что таится в слове «авоська». И рождалась надежда – этот русак, этот остров в хищном желтом, море, действительно еще зачем-то нужен. А, значит, нужен и писатель Балашов!

Игорю стало страшно от догадки, не выпала ли и на его долю непосильная миссия по соединению некоей цепи времен? Не это ли его талант, не это ли предназначение, которое он всегда угадывал в себе и в котором отказала ему Галя?

– Вы лучше лес рубите на гробы-ы, – тянул Вася, сидя на только что сколоченном ящике и жамкая матерыми пальцами гитару, – в проры-ыв иду-ут штрафные батальоны…

– Песня у тебя какая-то… Хоть себе самому за свечкой беги, – проворчал Медведев.

– Может, Михалыч, гимн Советского Союза спеть? Только гимн у нас по утрам. В шесть утра, заместо будильника. А сейчас уж вечор близится…

– Ага. А Пушкина все нет. И не будет. Все равно, завязывай с этим декадансом. И давай кончай перекур. На комиссию выйдешь, вот тогда о гробах распевай. Тоже мне соловей…

Но Кошкин продолжал болтать ногами как ни в чем не бывало. Пятки постукивали по доскам.

– А знаете, Михалыч, мне друг рассказывал, он, когда в Москве учился, жил в студенческой общаге со старшекурсником. А третьим к ним подселили вьетнамца-первокурсника. Старшой завел такой порядок: на ночь включал на полную «Маяк» и в шесть утра просыпался под гимн. Затем мой дружок к этому привык, так что они вдвоем подниматься стали. Вытянутся, в трусах семейных, руки по швам, все по форме утреннего построения, и гимн исполняют в полную глотку, с чувством. После чего переходят к водным процедурам. Ну, а вьетнамец, простая его душа, решил, что так надо, и давай вставать вместе с ними. Тоже старательно выпевал.

– Ну и к чему ты клонишь? Давай скорее, не тяни кота за мяу, работа стоит. – Медведев не слыл меж ребят большим любителем шуток.

– Работа сами знаете у кого стоит… Я к тому, что, когда старшекурсник съехал, на его место подселился какой-то соня, и под гимн просыпаться, естественно, перестали. Так через несколько дней в деканат малява от вьетнамца поступила – мол, народ у него в камере подобрался идеологически нестойкий и ни хрена не патриотический. Под гимн не встает у них ничего!

Михалыч так и не уловил, был в рассказе Васином какой-то подвох, или это он так балагурил, перекур растягивал, но на всякий случай, для порядка, решил отреагировать.

– Ну и что? Американцы что, дураки, когда флаги у своих домов по утрам поднимают и гимн исполняют?

– Лев Михалыч, а кто вам рассказал, что американцы гимн поют? – поинтересовался Шарифулин. – Вы в Штатах-то сами были?

– Рассказывали. И про гробы они точно не поют. Они вообще смерти боятся.

– А мне рассказывали, что они бедности пуще смерти боятся. А про гробы не поют, потому как у них штрафбата нет, – съязвил Шарифулин.

– Раздолбаев у них таких нет, – буркнул под нос Медведев. – Все, хорош травить, за работу.

– Ишь ты, боцман. Классику ну совсем не ценит, – подмигнул Шарифу Кошкин, но с ящика спрыгнул.

– Ты ему еще этого, Галича изобрази, он тебя самого в ящик заколотит и вместо афганских товарищей – в Союз. До востребования, – тихо откликнулся Раф.

– А-а, – махнул рукой Вася, – в дерьме живем… Но хоть живем, хоть пахнем.

«А мы и не живем. Только пахнем», – возразил про себя Шарифулин. Он вообще считал, что жизнь человека, настоящая жизнь, начинается тогда, когда мир становится домом, а существование – бытием. А это вот их ползучее карабканье по склону земли возносится до жизни лишь после смерти.

Шарифу частенько чудилась картинка, как что-то большое и светло-синее, рассеянное, как утреннее небо, сжималось, сжималось в спичечную коробку, густело темной жижей, облипающей набившиеся в нее скелетики спичек-людей. Это и была вся их жизнь. И стараться самому, в одиночку изменить ее можно было лишь одним способом – завершить жизнь как можно быстрей и циничней.

В свое время Шариф хотел поступать на философский, но вовремя передумал – стоило ли учиться, если с жизнью, по сути, и так все было ясно? Да, умников вокруг расплодилось во множестве, но вопрос засел не в уме, ужас был в том, что, помимо ума, для проживания дано было целое тело. По-настоящему воплотить это тело, достичь истинного бытия можно было в горах, в северных широтах или вот здесь, в спецотряде КГБ.

А еще Шариф рисовал. Оставаясь в одиночестве, он извлекал крохотный блокнот и быстрым жестом выводил на его страничках фигурки, лица. Иногда ни с того ни с сего, произвольно и одиноко из желтоватой глади листа выныривали нога, коготь, зрачок. В блокнотике умещался спичечный коробок этого мира. Такой представлялась Рафу вложенность: существования – в искусство, а уж искусства – в бытие. Случайный созерцатель блокнота наверняка подивился бы ловкой руке рисовальщика, но вряд ли распознал бы в корявом бочонке пива с фаллическим крантиком – командира Барсова, в набычившемся одноглазом танке с острым тонким жалом вместо орудия – Медведева, а в хитро прищурившейся, состроившей самым немыслимым образом фигу боксерской перчатке – боевого товарища Алексея Куркова. И делиться этим своим карманным миром Шарифу не хотелось ни с кем.

Чак Оксман был в Белом доме впервые и чувствовал себя здесь, мягко говоря, неуютно и беззащитно. Было холодно, в большие окна барабанили жесткие крупинки града, и Чаку казалось, что эти белые злые пули вот-вот пронзят стеклопластик и возьмутся решетить его тело. Люди вокруг, за столом, собрались разные, но все они, хоть и были моложе старика Оксмана, выглядели уверенно и раскованно. Может быть, дело в простуде? Во вздорном отказе от привычного утреннего кофе?..

Разговор шел об Иране. Советник президента «вел стол» – видимо, он и пригласил собравшихся экспертов. Оксман, несмотря на сплин, все же не удержал улыбки: совещание походило на консилиум врачей, склонившихся над тяжко больным Ираном, что вытянулся на длинном холодном столе в ожидании хирургического вмешательства под наркозом. Под общим наркозом. Хирурги по большей части были знакомы Чаку, он встречался с ними на всяких научных сборищах по Востоку и исламу, кое-кого видел по телевизору во время трансляций дебатов в Сенате. Но лица некоторых господ были ему неизвестны. «Анестезиологи», – прозвал этих неизвестных про себя Оксман.

Наблюдение за «анестезиологами», по крайней мере, отвлекало его от дремы, поскольку все, что говорили коллеги-профессора, он уже тысячу раз слышал: и тягомотину господина Шинкли о противоречиях шиитов и суннитов, и не лишенные живости мысли доктора Карпентера о социальной платформе современного ислама. Если уж на то пошло, тезис Карпентера о трансформации идеологии коммунизма в Азии в исламскую идею и, следовательно, о единой социально-психологической базе и едином подходе к проблеме вулканизации масс казался Оксману довольно остроумным, хотя и спорным, – однако все это советник президента Паркер мог прочитать в реферативных журналах. Вовсе не обязательно было сгонять солидных, немолодых людей в такую невероятную для осени погоду в Вашингтон.

– Господин Оксман, – обратился к нему Паркер, – как отразится на наших внутриамериканских отношениях исламская революция в Иране? Насколько Америка устойчива к таким кризисам? Ваш прогноз?

Вопрос советника президента несколько отличался от того, что содержался в приглашении. В небольшом послании профессору Чаку Оксману предлагалось за счет государства посетить Вашингтон, принять участие в круглом столе и коротко осветить проблему исламского фактора в США. Может быть, Чак и не отправился бы в дорогу, если бы не разговор с его замечательной супругой госпожой Оксман, умудрившейся так надоесть востоковеду разговорами о непременной покупке дома перед Рождеством, что он отправился бы от нее не то что в Вашингтон, а на самую Луну. Но на Луне ему вряд ли привелось бы говорить об особенностях американского демографического ландшафта, о пассионарности «черного ислама», и о главном коньке Оксмана – кластерном обществе.

– Можно себе представить, грубо представить это дело так: есть общества стратовые, классовые, организованные по принципу «вертикаль – горизонталь». А есть кластерные, по типу полимеров. – Оксман выдержал паузу и вопросительно посмотрел на советника, ожидая подтверждения, что тот знает хоть что-нибудь о полимерах, но Паркер нетерпеливо постучал ручкой по ладони, побуждая к продолжению. – В классовых обществах, как в кристаллах, токи и импульсы идей передаются по слоям, по стратам. Быстро и на всю ширь. Будь то сексуальная революция, марксизм или ислам. Если тепла подвести очень много, то целый слой прогорит, проплавится и, конечно, рухнет. Все, что над ним, – тоже. В кластерах другое. Там расплавится один кластер, два соседних, три, но всей структуре на сию неприятность наплевать. Это как в подводной лодке, хотя бы теоретически, – один отсек заливает водой, а в других сухо, хорошо. Так вот, несмотря на всю пассионарность, несмотря на возрастающую демографию ислама, у нас в Америке – кластеры. Общество кластерного типа. Пока.

– Что значит – пока? – спросил, нахмурившись, Паркер, и вслед за ним молча сомкнули брови «анестезиологи». – Пока – это сколько?

– Пока – это лишь пока. Я ведь не Нострадамус! Я ученый. Я не могу вам точно сообщить день и час, когда идея частной личной свободы в общественном сознании американца ослабнет настолько, что будет поглощена или вытеснена другой силой. Но я могу сказать, что как только общественным сознанием овладеет общая мысль, что мы, американцы, собраны вместе для какой-то общей великой цели, это и будет вам знаком: наше кластерное общество приказало долго жить, и наши Соединенные Штаты готовы стать соединенными стратами. Не причина, но знак. Понимаете? А когда? То пока лишь один Всесильный ведает. Может быть, когда Советский Союз пойдет ко дну, может быть, когда мы изживем с корнем безработицу, может быть, когда океан выйдет из берегов, а может быть, когда каждый второй американец, простите уж старика, не причисляйте к расистам, будет вести родословную из Африки или Азии.

При этих словах коллега Карпентер поморщился, хоть уже и пора было ему привыкнуть к выходкам «масона» Чака. Хозяин кабинета тоже вздернулся и оглядел сидящих тревожными глазами. Оксману показалось, что Паркер хочет что-то возразить, но тот промолчал. Вместо него подал голос один из «анестезиологов», смуглый маленький человек с выраженной заячьей губой.

– Господин… – он запнулся и заглянул в лежащий перед ним листок. – Профессор Оксман, разве Америка не объединена общей идеей? Разве не идее мы обязаны нашим положением в мире?

– Какой, простите? Какой идее, господин… – полюбопытствовал Чак и тоже заглянул в листок, якобы разыскивая там фамилию коллеги.

Человек с заячьей губой уперся локтями в стол и приподнялся. Казалось, говорить сидя ему было непривычно, неловко.

– Идее прав человека. Идее цивилизации. Штаты едины благодаря цивилизации. Поэтому и устойчивы, тут незачем мудрить. И наши арабы, и наши евреи, и наши китайцы, и наши немцы – все познали преимущества нашей общей цивилизации. Вот и все! Наши противники того и боятся в нас – этой убедительности цивилизации…

– Простите, любезный, вы не видели, как горели книги в цивилизованной Германии? Всего-то сорок лет назад?

– А вы видели?

– Да, представьте, мне довелось. И еще вопрос: лично вы где-нибудь видели в Америке очередь? Нет? Правильно, у нас мало очередей. Но бывают. Вот найдите очередь – к примеру, сходите в магазин для бедных в день зимней распродажи – и понаблюдайте с полчасика, во что и с какой быстротой превращаются ваши познавшие блага цивилизации сограждане, выпадая из привычного контекста комфорта. Кон-текста. Ком-форта. Вся цивилизация – это пленочка нефти, плавающая над водами варварских страстей. Пока. Но эти воды у нас – все еще озерца, разделенные всякими естественными преградами. Нас пока еще окружает выгодный ландшафт, и мы пока не осознаем своего кластерного счастья. И еще. – Оксман привычно повысил голос, заметив, что «заячья губа» собирается возражать. – В мистическом учении древних иудеев, и у индусов, и у китайцев устройство мира и устройство человека подобны и даже зеркальны. Как у человека разумного есть подсознание, как человек разумный делает одно, думает другое, а объясняет свои действия по-третьему, так и общества! У России в целом, у Китая в целом, у Ирана в целом тоже есть свое подсознание.

– И какое оно у России? Или у Ирана? – не сдержался Паркер.

– А как наукой установлено – противоположное сознанию. Диполь. Если Россия кричит об интернационализме, можно не сомневаться – там в самом ядрышке национальная подидея вызрела. Если Иран требует отказа от продажной буржуазной морали и возвращения к мусульманским ценностям, то, боюсь, и тут надо искать, чего хочет подсознание древнего закомплексованного народа. Мне то неведомо, простите. Но мы… мы еще дети, у нас подсознание во многом слито с сознанием, мы еще ни разу не думали о смерти. Пока. Так что пока мы удержим наших мусульман…

– А как вы разделяете, где диктует подсознание, а где сознание? Почему Советы… – начал задавать вопросы «заячья губа», но его перебил другой «анестезиолог», человек с крапленым, словно красный гранит, лицом и такими же краплеными красными ушами:

– Сколько лет у нас есть, профессор, если мы всерьез поссоримся с Ираном? Не надо подсознаний, не надо этих заумных кластеров. Вы скажите цифру, вы же ученый!

Паркер метнул короткой и колкий, как выпад рапиры, взгляд на ушастого и встал из-за стола.

– Спасибо, господа. Очень вам признателен. Я вынужден завершить консультацию. Время… – Он постучал указательным пальцем по наручным часам. – Сейчас вас отвезут обедать, а потом, как было оговорено, небольшая развлекательная программа. Для желающих.

Паркер как можно ласковей посмотрел на Карпентера, известного своим пристрастием к виски.

– Профессор Оксман, не могли бы вы уделить еще несколько минут интересующимся коллегам? – негромко произнес он.

– Чьим коллегам? – так же тихо, но с нескрываемой ехидцей переспросил вредный старикашка. Лицо Паркера съежилось, смялось, напомнив Оксману потушенный впопыхах окурок.

– Интересующимся коллегам. Господину Тьюману из аппарата президента и господину Юзовицки из аналитической службы государственного департамента.

– Что, в госдепе у нас наконец аналитики появились? И зачем им понадобились мои заумные кластеры? – отомстил ушастому Юзовицки Оксман. Он ни на йоту не сомневался, что «интересующиеся коллеги» представляли другое или даже другие ведомства, но никак не мог ответить себе на простой вопрос: «С какой стати военным вдруг потребовались советы профессоров?»

– Сколько лет вы даете нам на создание у нас классов? – Оставшись в узком кругу «своих», ушастый выглядел куда увереннее. Чаку даже показалось, что господин Юзовицки говорит с ним с едва заметной насмешкой, словно учитель спрашивает хорошо известный ему материал у не в меру умного школьника. Рассказывай, мол, рассказывай…

– Столько, сколько будет существовать нынешняя двуполярная система. Пока здравствует Советский Союз. Плюс еще лет двадцать – тридцать. У нас в Америке все процессы быстрые. Парадокс, но раз вы ждете от меня домыслов, то вот вам моя догадка. Или, если хотите, гипотеза. Двадцать лет, пока какая-нибудь «общая» идея, вроде тех, что называл ваш коллега, не растечется по открывшимся шлюзам. В условиях отсутствия равного противника. А вы? Сколько вы даете?

Юзовицки ухмыльнулся и развел в стороны свои огромные ладони, находящиеся в явном вегетативном родстве с выдающимися органами слуха.

– Мы? Мы смотрим на вещи иначе. Америка – организм, и этому организму необходим здоровый обмен веществ. До тех пор, пока мы… сможем поддерживать этот здоровый обмен в условиях борьбы за существование, он, организм, будет расти и крепнуть. И пока наше общество благополучно, оно стабильно. А пока стабильно, оно благополучно. Вот простая философия, приплюсовать к которой нужно только нефть. Нефть и убедительные аргументы в сдерживании вероятных противников. Военных противников, естественно. А нефть у нас есть. Вы с этим согласны, профессор?

– Скажите, Юзовицки, – Оксман позволил себе фамильярное обращение к более молодому собеседнику, – наш госдеп тоже исходит из такой простой философии?

Юзовицки благодушно кивнул:

– А президент?

Ушастый пожал плечами и оставил вопрос без ответа. Его напарник вставил слово:

– Не удивляйтесь, Оксман, что мы вас пригласили. Нам очень, очень важно знать и другие мнения…

«Ах, так это вы меня пригласили, – размышлял Оксман по пути домой. – Значит, это вы… А я-то думал… Интересно, а Карпентеру они тоже потрудились объяснить, что это не из-за советника президента, а из-за «них» он перся с другого конца Штатов? Не Белый дом, а зверинец какой-то. И войной пахнет…»

Профессор Карпентер охотно задержался бы в Вашингтоне, но обратный билет был взят приглашающей стороной так, что времени хватило лишь на ужин – правда, очень приличный ужин в Джорджтауне, в остроумно выбранном организаторами ресторане «Тегеран».

В самолете Ник Карпентер было вздремнул, но вскоре очнулся от пронзившей его мысли: ему стало понятно, для чего его позвали в Вашингтон! Никакая это не плановая консультация, никакие это не советники президента. Они готовы решиться на какую-то авантюру в Иране, но пока расходятся в оценках! Как пить дать, эти джентльмены – какие-нибудь ястребы из Пентагона или, того хуже, из ЦРУ. А как этот уродец принялся за Оксмана, а?! «Сколько лет вы нам даете?» Как они зашевелились от его чудных диполей, как позабыли про свою выучку…

Карпентер с удивлением обнаружил, что разговор в Белом доме оставил в нем чувство досады и ревности к Чаку Оксману, чьи рассуждения вызвали заметную реакцию у советника Паркера, в то время как его собственные аргументы не произвели ни малейшего движения в лицах «паркеровских джентльменов». Свиньи. Конечно, правое им понятнее левого. Расисты.

Оказавшись на земле родного штата, Ник сразу позвонил давнему своему приятелю Хатчу Хатчисону. Хатч был близок левым кругам, которым со студенческих времен симпатизировал и сам Карпентер. А через несколько часов на квартире у Хатча, среди разбросанных журналов, книг, носков и пустых банок из-под коки, он уже рассказывал хозяину о вояже в столицу и о веселенькой истории с Ираном, которую, судя по всему, эти вольные каменщики из ЦРУ могут закрутить со дня на день. Хатч слушал, молча записывал на магнитофон, а для верности кое-что отмечал в своем трепанном всеми ветрами блокноте.

Профессору нравилось говорить, когда его внимательно, молча слушают, так что кое-какие детали в речах Паркера и его персонажей он, быть может, добавил и от себя, но, ей-богу, сути дела они не меняли. Да и не добавь их сам рассказчик, это, несомненно, сделал бы за него Хатч, или его редактор, или кто-нибудь еще. Важно было другое: о каверзах военных немедленно следовало сообщить в газеты, и еще желательно было донести информацию до русских, поскольку только русские в этом их диполе – тьфу, черт, опять этот Оксман, – только русские могли притормозить их новую военную инфекцию. В том же, что русские самое позднее через сутки узнают то, что знает Хатч, Ник не сомневался.

Когда-то, в годы Маккарти, папашу Хатчисона пытались даже судить за пристрастие к коммунистам, однако до суда он не дожил – сердце оказалось пламенным, но слабым. Зато сын упрямца обладал крепкой сердечной мышцей, доказательством чему была та история в Праге. Когда во время конференции внимательные «товарищи» сняли Ника Карпентера с ядреной чешской девочки-переводчицы, они вежливо дали ему понять, что для сохранения спокойствия в его научной и семейной жизни в их свободной, но уж слишком морально-устойчивой пуританской стране от Карпентера потребуется самая что ни на есть мелочь (кстати, никак не входящая в противоречие с его убеждениями): если появится – ну, мало ли что в жизни бывает, – если появится информация, о которой он, как борец за мир и прогресс, сочтет нужным сообщить «товарищам», пусть не стесняется обращаться к своему старому другу Хатчу.

Конечно, Карпентер не желал семейных неприятностей, но на любое предложение о вербовке (бог мой, слово-то какое гадкое!) он, несомненно, мужественно ответил бы отказом. Однако никакой вербовки в подходце пражских «товарищей» и в помине не было, а было тонкое понимание факта, что левые настроения в профессорской среде весьма распространены и что некоторым лихим ученым головам самим порой хочется, ох как хочется донести до Страны Советов свои обиды и мысли. Чтобы там не думали, будто они здесь, в Америке, все «такие». Тем более что никаких шпионских страстей и нет. Все легко и просто – через приятеля Хатча.

Ник Карпентер с тех пор нередко думал о том, что такое предательство и где лежат его истинные границы. Эти границы в воспоминаниях немолодого уже ученого мужа все чаще обретали женские округлые, едва скрытые утренними сумерками формы.

Время подумать о сути такого благоприятного явления человеческой природы, как предательство, было и у Грега Юзовицки – ровно три минуты. После того как сотрудник ЦРУ получил от своего подчиненного сообщение, что профессор Карпентер уже связался с Хатчисоном и договорился о встрече, Юзовицки позволил себе на три минуты «выпасть из текучки», как говорил его шеф. Он присел на стул, хотел было закурить, но потом отложил сигарету и лишь несколько раз, вхолостую, щелкнул зажигалкой в форме орла. Поглядел на пыхающее из хищного клюва пламя. Все шло по плану. Советы вот-вот получат очередное сообщение о готовящейся операции в Иране. Получат по нескольким независимым каналам, на разных уровнях. Или стратах – черт бы побрал этого хитрого Оксмана с его стратами, классами да кластерами.

Воспоминание об Оксмане портило Грегу настроение, не давало насладиться маленькой победой над ненавистной, вечно сомневающейся, насмехающейся, поглядывающей свысока, с прищуром, предательски болтливой левой этой профессурой. Окопались, гуманитарии. Хм-ть.

Юзовицки сжал орла в большом кулаке. С Карпентером ему все было понятно, он и сам не раз пользовался в своей работе такими вот Карпентерами, раскидывал сети, в которые попадались эти мыслители, при чем попадались так, что думы их после этого сами собой начинали течь в наиболее безопасном для их тела русле. И никакого насилия над личностью. Другими словами, мысль вторична, но первично отнюдь не тело, в этом заблуждаются примитивные марксисты, первична некая основа, остов. Одни называют этот остов моралью, другие – видно, такие же пройдохи, как Карпентер, – странным словом «архетип», но он, Грег Юзовицки, так пока и не решил, как определить осязаемую им фактуру. И не определению должен в конечном итоге доверять он, а ощущению – не на кафедре ведь. Пока. Тьфу! Что ж, теперь и слова «пока» не говорить?!

Ощущение подсказывало Грегу Юзовицки, что если с Карпентером, у которого просто прогнил остов, все было просто, то с гнусавым Чаком Оксманом дело обстоит куда сложнее. Карпентер – мелочь, а вот Оксман – настоящий враг. Настоящий, латентный и неуязвимый предатель. Двадцать лет он нам дает. Негусто. Нет, не от Карпентеров исходит опасность для Америки. И не от Советов, не от арабов, не от латинов – вирусы стимулируют иммунную систему, в этом он, пожалуй, готов был согласиться с учеными, – опасность исходит от таких вот жонглеров словами, для которых их ум, их «Я» и были остовом, основой, землей, страной, родиной.

Три минуты растворились в прохладном воздухе. Грег опустил в карман орла, но перед тем как забыть обо всей «профессорской лирике» и набрать номер Паркера, он еще подумал, что порой, как ни жутко в этом признаться, ему понятнее и даже ближе кажутся «официальные» враги, противники, замышляющие свои угрозы на другой, темной стороне земного шара, нежели чем некоторые граждане собственной многоликой страны.

И еще раз в тот долгий день довелось Юзовицки вспомнить о предательстве. Поздним пасмурным вечером из Москвы пришло сообщение, что русские готовят спецоперацию в Кабуле – их секретное подразделение то ли уже прибыло, то ли вот-вот должно прибыть в Афганистан. Грег ожидал этого известия, потому оно вызвало удовлетворение, но не удивление. Однако его кольнуло странное соображение: источник в Москве тоже предавал свою родину. Предавал, можно сказать, по убеждениям, движимый мыслью о том, что лишь свободная страна Америка сможет оградить мир от расползающейся по карте багряной империи зла. Эта симметрия напомнила об Оксмане. Грегу показалось, что он заглянул в замочную скважину двери другого, более тонкого мира, а там – одна пустота и пахнет покойником. На мгновение им овладело чувство дурноты, или, по-другому, дурное предчувствие. Однако на случай подобных предательских выходок своего «чердака» был у господина Юзовицки проверенный психиатр – добрый и крепкий господин по имени Джин.

Спать хотелось крепко, а вместо сна вышла какая-то потная ерунда. Времени на сон оставалось немного, но Куркову успели присниться целых три кошмара. В первом его жена требовала купить ей черные чулки, и он, уступив, чтобы только она от него отстала, обливаясь потом, копошился в куче цеплючих колготок, скользких трусиков и всякого прочего женского белья, сваленного в большую корзину, под насмешливыми взглядами продавщиц. Мужской кошмар. Но самое кошмарное в этом первом кошмаре было то, что в одной из наглых девок-продавщиц Курков узнал Иркину скоро созревшую племянницу, к которой он, грешным делом, не раз исподтишка пристраивал свой совсем не родственнический глаз.

Племянница шаловливо перемигивалась с напарницей и нашептывала той, будто ищет «дядя» трусики вовсе не для «тетки», а для любовницы, проживающей нынче в городе Калинине. «Откуда она, стерва, знает про Надежду?!» – мучался, ворочался во сне Алексеич. Кстати, чулки он так, кажется, и не нашел, с головой зарывшись в пахнущем дешевым сладковатым парфюмом тряпье, и перетек в следующее сновидение.

Он стоял с Шарифом и с Барсовым в темном подвале, нет, пожалуй, не в подвале, а в сыром погребе. Каждый держал в руках по большому тупоносому молотку. «Ну, заколачивай», – громко сказал Барсов и подошел к лежащему на земле простому гробу. Гроб был уже накрыт крышкой. Куркову стало неловко за поднятый Барсом шум, и он оглянулся на Рафа. Тот покачал головой и сделал шаг вперед. «Алексей, иди и ты. У тебя удар могучий», – Барсов махнул Куркову рукой, поднял молот и долбанул что было силы по гулкому гробу. Курков тоже замахнулся, стукнул по дощатой крышке, но вышло неловко и хило, руки не слушались, будто ватные. «Что, ослаб совсем? Смотри, как у Шарифа выходит», – пожурил Барсов и стукнул снова. «А кто там?» – спросил Курков. Ему мучительно хотелось заглянуть под крышку. Барсов странно усмехнулся, будто знал и о том, в ящике, и об Алексеиче что-то эдакое, интимное. Куркову показалось, что похожую усмешку он видел совсем недавно. «Кто, кто! Мы и лежим. Ты сегодня прямо как маленький, Алексей Алексеич».

То, что в гробу лежат они сами, Куркова нисколько не удивило. Напротив, такая ясность даже успокоила его. Огорчало другое – теснота. Как они втроем там умещаются? «А мы там ссохшиеся, как сухофрукты. Сухофрукты видели?» – прочитал его мысли Шарифулин и со всей своей коряжистой силой влудил кувалдой по ящику, от чего тот вздрогнул и подскочил, как живой. «Но-но, полегче, разбудишь», – недовольно проворчал Барсов. «Сами же просили, – обиделся Шариф и обернулся к Куркову. – Вот начальство, сами не знают, чего хотят. Я же говорил, все уместились. Теперь только сверху пришпаклевать покрепче…»

Курков вгляделся в крышку гроба, ставшую матовой, полупрозрачной, и под ней, в ящике, увидел лицо, узнать которое не было возможности, но ему показалось, что он угадал в этом лице собственную жену, тоже ехидно, меленько ухмыляющуюся над ним. Алексея взяла досада, что ребята разыграли, «купили» его. Бросив инструмент, он побежал к выходу, стукнулся головой, а выхода не было, сверху на него надвигалась глухая деревянная крыша, снаружи доносились раскаты огромного молота. Алексеич коротко выпал из сна, охнул и провалился в следующий.

Он шел в цепочке вторым по узкой горной тропе. Было сумеречно и сыро, хотелось остановиться, присесть, завернувшись в сухое и теплое. Но сзади в спину дышал тот же Раф Шарифулин, а впереди двигалась вверх знакомая грузная фигура. Шли молча, но вдруг в тишине выкрикнула короткое и резкое слово птица. После этого слова густой воздух прорезало, вспороло с треском, словно серую мешковину, и тот, кто шел первым, упал лицом в землю и разбился на части, будто был это не человек, а хрупкий стеклянный манекен. Курков наклонился и постарался собрать осколки, желая понять, кто же шел перед ним, но осколки были слишком мелки и никак не складывались в лицо. Он обернулся к Рафу за помощью, однако сзади уже никого не было. Курков побежал по тропе в обратном направлении, но упал и повредил ногу. Он пополз с трудом, грудь сдавила одышка. Тут Курков и очнулся от сна окончательно.

Лоб был влажен, похоже, поднималась температура, и в желудке не было привычного покоя. Необходимо было срочно поправлять здоровье, искать водку, рис, отваривать курагу, глотать спасительный активированный уголь, к чему опытный майор немедленно и приступил, не обращая внимания на ворчание досыпающих свою пайку товарищей. Но за всеми этими медицинскими заботами ему нет-нет да вспоминалась загадочная улыбка Барсова и осколки знакомого лица.

Ночной кошмар вспомнился Куркову еще раз, когда рано утром они затаскивали в ГАЗ деревянные ящики с живым спецгрузом. В ящиках были просверлены дырки, чтобы министрам легче дышалось, и этим они отличались от гробов. Но все равно Алексеичу мешало жить нехорошее предчувствие. Барсов, то ли угадав настроение подчиненного, то ли по какой-то другой причине, не включил Куркова в группу «доставки», а старшим по операции назначил Рафа. Оно и верно. Шариф был не только бесстрашен – кого здесь бесстрашием удивишь, – в минуту крайней опасности он становился убийственно хладнокровен и расчетлив. И еще Шариф не был тем первым из курковского сна, шедшим ночью по горной дороге…

Грузовик выехал с виллы с небольшой задержкой: в последний момент вспомнили о колесах, решили подкачать. Потом водиле потребовалось в сортир, куда он и скрылся надолго, покрываемый негромким, но убедительным матом, – министры, разложенные по ящикам, уже лежали упакованными в кузове. Хорошо было бы вообще послать к черту этого дурного ларионовского водилу, но геологи все еще плохо разбирались в топографии местности, могли заплутать.

– Да оставьте вы его, дурни, пусть облегчается. Может, он вообще КАМом засвеченный или паками. Думаете, спят здесь наши братья по разуму? – на свой лад успокаивал товарищей Медведев.

– Если он засвеченный, то и мы все уже прозрачные. Ты об этом лучше не говори и не думай, – посоветовал Барсов, который тоже заметно нервничал перед отсылкой груза.

В тот самый момент, когда водитель ГАЗа все же переместился из сортира за руль и включил зажигание, председателю Революционного совета Афганистана по срочному делу позвонил его племянник.

– Дядя, – сказал родственник без особых церемоний, – Ватанжар исчез.

– Когда? – спросил Амин, еще не успевший по-настоящему проснуться. Его удивило не столько исчезновение министра внутренних дел, сколько радостное возбуждение в звенящем голосе своего семейного военного человека.

– Не знают. Похоже, что уже вчера.

– Где он? Может быть, заболел?

Племянник хмыкнул и задержался с ответом. Звоня дяде, он не знал, такой ли уж новостью окажется для него исчезновение министра, или председатель отлично знает, когда пропал и куда делся герой Саурской революции.

– Дядя, у военной разведки возможности ограничены. Я не хотел задействовать КАМ. Может быть, он и заболел, но только мои люди говорят, что Ватанжар исчез. А наши славянские друзья присылают тем временем десантников и держат в аэропорту транспортник.

Теперь уже Амин взял паузу. Если между прибытием десантного батальона и исчезновением силового министра действительно существовала связь, тогда вставал вопрос: стоит ли искать «майора Мухаммеда», поднимать шум и, идя напролом, выяснять отношения с Советами по-бычьи, или же лучше действовать тихо, постараться удержать контроль над ситуацией и осторожно выяснить, кто там, в далекой Москве, мутит воду и бросает тень на плетень добрых отношений в период самого обострения классовой борьбы.

– Дядя, – напомнил о себе племянник, – надо хотя бы перекрыть аэропорт, дороги из города. Хотя дороги перекрывать уже поздно. Мы теряем время. Пора задействовать наших людей в КАМе. И гнать оттуда затаившихся врагов!

– А для чего нам время? – спросил председатель, и его собеседник поразился непривычной безмятежности волевого и решительного лидера.

«Для чего время? Если Мухаммед и правда сбежал и прячется где-то в стране – куда ему деться? Здесь у него врагов поболе будет, чем друзей. Но если русские, что-то проведав о разногласиях, решили вытащить Ватанжара, если они захотят поиграть через него в свою игру… Тогда тем более не стоит с ними ссориться в открытую – мы найдем средства и время их переубедить. Хотя, конечно, мерзавца министра к ним выпускать нельзя. Нечего баловать».

– КАМ привлекать пока не будем. Я сам поговорю с Сарвари. А вот искать должны. Мы не можем бросаться министрами. Ищите, хоть все дно Кабул-реки переройте, но найдите мне Ватанжара. Только тихо. Самолеты удерживать не будем. Проблем с Москвой я не хочу. Это ясно?

Племянник узнал наконец старого Амина. Но все равно он не понимал, уже давно не понимал, с какой стати его дядя так заботится о мнении полоумных стариканов из Советского Политбюро, повторяя ошибку своего учителя. Повторяя ошибку, рискуешь повторить судьбу! Однако спорить с председателем, тем более по телефонной связи, племянник не стал, и вскоре дополнительные военные патрули появились на улицах Кабула и на афганских дорогах.

Председатель Амин срочно вызвал к себе министра госбезопасности, но и того нигде не обнаружили. Ни дома, ни в ведомстве. Секретарь был явно растерян – товарищ Сарвари вчера уехал на незапланированную встречу с министром внутренних дел и с тех пор не появлялся. Первая рабочая встреча на сегодня назначена на полдень. Семья? Семьи товарища Сарвари в городе нет, как известно, он отправил домашних отдыхать в Советский Союз…

Амин стиснул зубы и стукнул ладонью по столу. Потом вышел в бар, расположенный перед его спальней, выпил минеральной воды. Позвонил племяннику и потребовал, чтобы тот срочно приехал, взяв с собой нескольких надежных офицеров охраны. И уже после этого велел секретарю оповестить заместителей глав силовых министерств, чтобы те явились к нему на совещание. Немедля, сей же час.

Когда лейтенанту Измаилу Горбанди сообщили, что в аэропорту проходит загрузка советского транспортника и что штатские ребята носят какие-то большие ящики, штук семь или восемь, он сам не рискнул дать приказ на проведение осмотра. Все-таки не кто-нибудь, а «товарищи» грузили спецоборудование. Горбанди лишь исправно отбил рапорт непосредственному начальнику и стал ждать указаний. Видимо, начальник запросил своего начальника или дело закрутилось по какой-то другой схеме, но когда сверху пришел ответ, что досмотр, вообще говоря, надо провести, только не обижая «товарищей», – проводить его уже не было никакой возможности: самолет набирал скорость на полосе. Однако лейтенанту Горбанди приятно было выслушать похвалу лично от капитана безопасности за проявленную бдительность и осмотрительность в действиях.

Другое мероприятие, проводившееся уже бригадой ребят из госбеза, тоже не дало никаких толковых результатов – уцепившись за грузовик, доставивший ящики в аэропорт, камовцы протаскались по жаре по всему городу и добрались до закрепленной за шурави виллы, где, как показала простая проверка документов, поселились геологи.

Вскоре после того, как самолет приземлился в Баграме, а груз был переправлен в Москву, в Фергане начали готовить к отправке новые партии «геологов», а Центр подготовки «геологических» партий в подмосковной Балашихе принялся работать в усиленном режиме.

– С-слушай, ты молодец, я тебя уважаю. Они там сами бы разобрались, и ты все верно с-сообразил, – говорил Боба, ходя своей переваливающейся с пятки на носок походкой вокруг Балашова. Тот сплевывал в бурую Яузу шелуху от соленых орешков и молчал.

Конгресс пен-клубов в столице России только завершился, и в рассеявшемся пороховом дыму стало ясно, что российские «пены» не лаптем щи хлебали и за себя постоять сумели, хотя бы и с помощью «иностранного легиона» в лице Аксенова. А что такого? Футболистов-легионеров в сборную приглашают, почему писателям нельзя?

– Б-балашов, а как правильно, пушту́ны или пуштуны́? Или ты уже б-бросил чуждую эту туфту и опять тонкими особами занялся? – Кречинский сочно хлопнул Игоря по спине, так что тому почудилось даже, будто внутри нечто мелкое и жесткое звякнуло и отскочило. Может, сердце?

Беда в том, что этот здоровый писательский бык угадал – вместо сценариев, чеченцев и афганцев Балашов уже два дня занимался совершенно бессмысленным делом, выяснением перезрелых отношений с Галей, и звонок Кречинского застал его как раз в тот момент, когда он, измученный ночными бдениями, претензиями, порывами чувственности, перемежаемыми холодным молчанием, вернулся от нее домой и размышлял, завалиться ли ему на неделю спать или вызвонить Фиму Крымова и удариться в пьяный загул.

По сути, Галя права. Слишком оба умные стали, слишком ясные друг другу. И оба всё понимают, и коньячок к рассвету лишь на матовом донышке, и подушка еще долго пахнет слабым, но настойчивым ландышем. Да нет, не права! Просто она не верит в его талант, вот и все. «Смотри, не потеряй себя. Не потеряй. Талант создает мир, и мир следует за ним. А я за твоим новым героем не хочу. Он хоть и тайный, но лишен поэзии. И тебе, Балашов, его не одолеть, не ты его, а он тебя за собой утянет, и последнего лишит, как вор. Потеряешь интеллигентность и с чем останешься? С кем?» – уколола его снова прежним острием Галя, но на сей раз радости от своего еретичества Игорь не испытал. Впервые ему показалось, что это их расставание – навсегда.

– С-старик, бросай меланхолию, не то Яуза с-сейчас зацветет. Ты ж не поэт пока, а прозаик. А поволоку на глаза вывесил, как какой-нибудь М-мережковский.

Балашов отпил пива и добавил мрачно:

– Не пока, а уже.

– Что уже?

– Не поэт уже.

– А-а… Ну тогда с-слушай внимательно, уже-не-п-п-оэт. Сейчас еще полчасика кислородной ванны, и двигаем в Д-домж-жур. Там я тебе с-сюрприз приготовил.

Кречинский гаденько хихикнул, извлек из кармана плаща еще одну бутылочку «Хайнекена» и ловким коротким ударом сбил об ограду зелененькую крышечку. Быстрая, неестественно белая и густая пена выскочила из горлышка и вспрыгнула ему на рукав.

– А, бес ее в п-печень, вз-зболталась, мышь белая! – Кречинский смахнул пену с руки. – Ты только там, Б-балашов, не бычься. А то д-дам моих распугаешь.

Балашов и не собирался бычиться. Домжур и дамы – это было как раз то, что ему сейчас прописал бы доктор Боткин…

В Домжуре Кречинского ждали. За столиком сидели две девушки. Обе заслуживали внимания и вместе, и по отдельности, но дело было не в этом, а в том, что большего контраста между подругами трудно было придумать. Одна походила на прибалтийку или немку. Рослая, в теле, блондинка с огромными светлыми глазами, что бывают у немецких красавиц. Только дно под этими озерами виделось не каменистое, а помягче – песчаное, теплое. Другое дело ее соседка. Крохотная, будто Дюймовочка. Острый лукавый взгляд.

– М-машенька, м-малыш, привет! – крикнув еще издали, от самой двери, Боба поспешил к столику и чмокнул подставившую щечку шуструю брюнетку. – Умница. В-выглядишь – во! Тебе никакой отпуск не нужен. Ну, з-знакомь, з-знакомь.

Машенька, однако, не спешила представлять подругу и откровенно рассматривала Игоря, появившегося за Бобиной спиной.

– Ах, да! Это наш б-будущий классик – Балашов. Гордая личность. К-каменный век. Ну, я тебе г-говорил.

– Здрасьте, – буркнула личность. Причисление к ископаемым польстило Балашову.

– Фактура подходящая, – что-то свое отметила Маша. – А это Ута, будущая звезда немецкой журналистики.

Сперва Балашов был доволен, что находится при Кречинском и может спокойно отмалчиваться, но потом Боба стал тяготить его. Родилось чувство, что встреча эта случилась для Балашова неспроста, и Кречинский, сделав, как орудие судьбы, свое дело, теперь вполне мог отойти в сторонку. Вспомнился таксист, умчавший его в «Чечению» от Гали и исчезнувший, растворившийся в крепком чае Москвы безвозвратным рафинадом. Разговор шел о Чечне, но это был тот самый тип разговоров, которые ведутся в Москве и когда о Чечне и о чем угодно ином всерьез не говорят, а серьезно, на самом деле, только о себе. О мужчине, о женщине…

– Мне могут дать оператора, – правильно, но с сильным акцентом выговаривала Ута, – только в Чечню не дадут. До Ингушетии дадут.

– Что же так? Что за фильм о Ч-чечне без Чечни? Несерьез-зные у вас л-люди.

– Кречинский, – вмешалась Машенька, – хочешь в Грозный съездить – пожалуйста. Поезжай, наберись опыта, потом расскажешь. Ты мужик-то у нас видный. А может, уже и состоятельный стал? Нет? Так тебя любовницы выкупят…

– У нас начальство корреспондента в Абхазию послало, – сказала Ута, смотря не на Кречинского, а прямо в глаза Балашову. – Гордые были, везде сообщили – наш собкор передает с места событий. А потом абхазцы – или абхазы? – абхазцы его в заложники поймали, выкуп потребовали. И сам директор запретил его имя в передачах называть. Чтобы никто не подумал, будто мы за него деньги будем платить. Как будто не наш человек. И в Чечню уже не хотят.

– И что, вытащили?

– Говорили, сами отпустили. А может быть, ваша ФСБ его освободила. Мы не знаем, он у нас больше не появился.

– Знаете анекдот? Ч-чечены взяли нового русского в з-заложники. Говорят ему…

– Я тебя, Кречинский, не поняла, – перебила Машенька. – Сдалась тебе эта Чечня? Нам под Чечню сейчас ни марки не выделят. Мне твоя Турищева говорила, что у вас объемный сценарий, эксперты, персонажи. Азия, Афганистан, талибы. Писатель такой весь из себя самопогруженный. Интеллигент, разбирающийся в основах… Мы там на телевидение уже с три короба расписали. – Она подмигнула Уте и укоризненно посмотрела на Балашова: – А у вас и нет ничего?

– Все у классика есть. Ч-что молчишь? – Кречинский толкнул Игоря в плечо. – Ты от п-пива-то оторвись, п-просвети будущих коллег, чего ты там надумал. Про идею «открытого» д-детектива расскажи. А то – что я один отдуваюсь з-за всю революцию, как п-последний п-пуштун?..

– Ну, тут такая задумка. Есть ряд событий в мире… – Балашов уперся взглядом в пепельницу, дымящуюся, как подожженный танк. С одной стороны, говорить обо всей этой афганщине девушкам ради первого знакомства, тем паче после двухдневной тягомотины с Галей, казалось тусклым, неуместным. С другой – почему-то именно из-за афганщины на него обратили внимание. И рисковать этим подарком он именно сейчас не готов. – События на первый взгляд мало чем между собой связаны. Мы снимаем о них короткие эпизоды, частью документальные, частью постановочные, так что каждый – маленький сюжет. И постепенно выявляем связь. Ну, например, предыстория штурма президентского дворца в Афганистане…

– Это когда КГБ собственных людей из охраны Амина положил? – вставила быстроглазая, и в этом вопросе Игорь уловил, помимо обычного, хоть и не женского, любопытства, некий подвох. «Бойкая Машенька. Ничего себе», – отметил он и решил от ответа воздержаться.

– Про Амина я знаю. Но что еще? – проявила свой интерес и немка.

– А при чем тут Амин? Нам деньги под прошлое, простите, не дадут.

– Ты п-погоди, Машенька, куда ты все летишь? Вот у тебя вопрос – п-при чем здесь Амин? И у зрителя будет вопрос. А у к-классика ответец имеется. К-как, классик, имеется?

– Из каменного века? – Маша погладила взглядом волосы на голове классика, будто подсчитав среди них число седых, усмехнулась и затушила в «танке» тонкую сигаретку. У Игоря зашевелилась кожа на голове.

«Ого-го, Игорек, не сгори. Про материалы она тут же смекнула. Ведьма. Ведьмочка и ангелочек. Сладкая парочка», – пришло на ум название для рассказа о двух подружках, посланных Творцом обольстить писателя. А вот это уже Кречинсковщина. Или это то самое, о потере себя?

– Мне это очень интересно. Рассказывайте, пожалуйста, – поддержала Балашова ангелочек, решившая, что Игорек обиделся на Машин кавалерийский наскок.

«Какие глаза… Там не сгори, тут не утони. А, после Гали хоть в огонь, хоть в воду. А медные трубы никто не обещает».

– Дальше развал Союза, смерть Наджибуллы, приход талибов. Потом первая Чечня, горная война. Проводим первую параллель с Афганистаном. О нефти не говорим, говорим о людях.

– Это хорошо. У нас в Германии о нефти много сказано уже.

– Вот видите. Затем переходим к эпизоду с наркотиками – из Афгана в Европу. Обозначаем вилку: через Косово – один зубец, через Таджикистан и Россию – другой. Документов, хроники, фотографий тут полно.

– И даже п-платить п-почти не п-придется, – неожиданно добавил Боба со знанием дела.

– Но это все – вещи понятные. А дальше мы делаем вот что: вспоминаем недавний кровавый конфликт в Каргиле и соединяем с последним Дагестаном.

– Каргил? – переспросила Ута. – Я не понимаю.

Игорь споткнулся. К нему вернулось уже вроде бы рассеявшееся чувство, что он говорит не о том.

– Хотите, я вам про это потом, отдельно? Чтобы не усложнять, – предложил он не без задней мысли, но Машенька оказалась начеку.

– А вы вкратце, по существу. Мы, маленькие, тоже хотим понять, о чем мыслят самопогруженные классики. А то прямо как в совке – все иностранцам. Давайте, давайте. Мы, может быть, из-за Каргила сюда и пришли. Бобочка, возьми-ка нам еще коньячку и кофе, ладно?

Балашов пустился в объяснения, что же это за Каргил. Узлы геополитических противоречий, искра гуляет по дуге кризиса, конфликт двух ядерных держав, афганские наемники, обкатанные паками в Чечне… Каргил – не случайность, а проба сил… Локальные конфликты на границах с исламским миром – это уже начавшаяся большая, очень большая, но пока что латентная война… Бумеранг, брошенный двадцать лет назад противосилами соперничавших сверхдержав, вот-вот вернется к ним обратно с удвоенной мощью. Балашов мялся, ему казалось, что тезисы Андрея Андреича выходят в его устах неуклюжими и неясными, но, как ни странно, девушки внимательно слушали. Вот тебе и московский разговор.

– Наши шефы в Германии будут спрашивать конкретно. Что мы можем им предложить в качестве резюме? – вдруг подвела черту Ута. Балашов еще раз удивился: озера озерами, песок песочком, а твердого грунта на дне, оказывается, достаточно. – Опасность исламского фундаментализма для Германии? Под это вряд ли дадут деньги.

Игорь и сам понял, что весь проект с немцами – ерунда. Не надо никаких аргументов, довольно лишь эту твердую нотку расслышать. Болван Боба… Нет, все же наша ведьмочка мне милей их ангелочка. Уже милей? Или все дело в «анти-Гале»? Не в судьбе, а в нежелании ее принять? Вот в чем беда.

Балашов глотком уничтожил коньяк, взял Бобину непочатую сотку, опустошил и ее. В баре посветлело и потеплело. В конце концов, его дело книга, а все остальное пусть додумывает Турищева. Видимо, на его лице отразилось нежелание дальше в чем-то убеждать телевизионщиков. Или Боба с Турищевой ее предупредили?

– Мы сохраним линию и общий план, а под деньги сузим тему. Например, обозначим проблему проникновения наркотиков в ФРГ через Россию из Чечни и Средней Азии, – предложила Маша сама и добавила, выдержав паузу: – Наркотиков и афганцев-боевиков. Тех, обкатанных, как сказал господин Балашов.

– В Германию? Боевики? – искренне изумилась Ута.

– Удивлена? – спросила подруга так, словно речь шла о неожиданном любовном приключении их общего знакомого. – А что тут удивляться? Боевики попадают в Чечню, получают там легальные паспорта, потом, как российские граждане, едут к нам, получают визу в немецком посольстве, покупают билет и отправляются в Берлин. Или во Франкфурт. Или в Дюссельдорф. А уж оттуда – куда хотите. Кому командировка нужна – те так едут, а кто надолго осесть хочет – делают паспорта и дуют себе флюхтлингами. Вот и вся схема, а у вас в Европе растет армия борцов за ислам с постоянными визами и российскими паспортами. Плюс оружие из Чехии да Польши. Границы-то почти открыты. Я читала, в Берлине у каждого третьего школьника пистолет имеется…

Машенька поднесла маленькую чашку к изящному ротику.

– Это тебе только один сценарий, – бросила она озадаченной подруге.

– Дай-ка я тебя ч-чмокну в щечку! – заорал на весь бар Кречинский. – Ты ж просто ч-чудо из Г-голливуда!

– Постой, дай кофе выпить.

Балашову тоже смерть как хотелось выпить, только не кофе, а коньяка. В голове уже шумело. Он вдруг привстал и предложил Маше обменять ее коньяк на его кофе.

– Только мое кофе остыло, – предупредил он с ужасом главнокомандующего, теряющего контроль над всегда верными ему войсками, осознавая, что не справляется с родами слов.

– Нет, спасибо. Мне холодная кофе без надобности. Бобочка, сок мне принеси, побудь еще кавалером.

Но Балашов, вместо того чтобы сесть на место и успокоиться, скороговоркой произнес:

– Маша, бог с ним с кофем, можно вас после Бобы поцеловать?

Сказал и сам понял, что сморозил. «Господи, куда бы провалиться со стыда? Вот Галя бы поиздевалась, этот позор увидев! Не успел от подола отойти, как уже осрамился. Талант чистоты, талант чистоты!» Балашов даже прикрыл глаза, словно в предчувствии пощечины, но услышал неожиданное:

– Почему же после? Вы классик, вам и припадать первому.

Игорь растерянно оглянулся на Кречинского. Тот рассмеялся и зашептал толстыми губами:

– Н-нельзя отказывать В-валентинычу.

– О, да вы еще и Валентиныч? Валентинычей обожаю! – облизнулась ведьма и предъявила свою смуглую щечку. Балашов промахнулся и попал в ухо.

– Э, тише ты. Сядь. Нашему т-телерадиовещанию нужны з-здоровые ушки, – заметил безобразно трезвый Кречинский и отправился в очередной поход за напитками.

– Вот с-скажи мне, любимец б-богов, не знаешь, п-почему мужчины ходят в сортир п-поодиночке, а бабы – всегда п-парочками? – поинтересовался Кречинский, когда дамы удалились по насущным делам.

Балашов не знал.

– Наверное, стесняются поодиночке, – предположил он наугад. Его мысли были заняты другим: как сделать так, чтобы проводить по окончании посиделок Машу, естественным образом отделив ее и себя от других.

Мерзавец Боба словно прочел его мысли.

– П-при общении с женщиной, мой нетрезвый к-классик, самое главное – п-первый раз. П-первый раз – это якорь, п-поверь. Если покатит – все, швартовка обеспечена. А нет – п-потом как ни старайся… Ну, конечно, если красивая. Если считает себя красивой. Если не красивая, то еще пара п-попыток у тебя имеется. Такие они, ж-женщины, странные. Вот, казалось бы, д-дайте мужику развернуться, п-помогите ему, п-поддержите, а потом уж требуйте. Ан н-нет, они бы и рады, а все равно. Или вот в сортир. Но нам н-некрасивые без надобности пока, да?

Балашов опасливо оглянулся, однако собеседник успокоил его: старик, не бойся, дамы туда уходят надолго. Это мы прагматики – пришел, ушел. А им побеседовать надо, нас обсудить.

– О тебе, н-небось, говорят сейчас. Не икается? Нет? Т-тебе какая б-больше?..

– А у меня знаешь как? – поделился Игорь, уходя от ответа. – У меня знаешь что самое главное? Ну, то, что остается надолго? Разговор перед тем, как свет погасить.

– Я так и д-думал. Ты, з-значит, еще и разговариваешь, перед тем как с-свет гасить. Верно Маша тебя обозвала: интеллигент.

Балашов решил, что Кречинский над ним насмехается, но, взглянув на него, подумал о другом: можно быть молодым, молодым, молодым, а потом сказать одно только слово, бросить один лишь взгляд – и все, сдулся, на деле выходит старик стариком.

– А тебе кто? – спросил он.

– А-ах, – тот махнул рукой так, словно опоздал на последний автобус, – не в том дело. Кажется, с-старичок, поплыла немочка от твоих афг-ганцев. Через п-полчаса сюда еще один д-джентльмен подтянется. Для усиления. Будет большая с-стрелка.

– Что за джентльмен?

– Да какой-то эксперт. Народ в Ч-чечню возит, в Афгане потерся. И, говорят, к-культурный. С-сгодится.

– Чего раньше не сказал? Я бы и своего привел.

– Не, твой пока без надобности. Этот водить с-сможет, видимость практика с-создавать. Ты же, как до д-дела дойдет, тьфу-тьфу, з-зада с-своего не оторвешь от кресла. А этот п-побегает с немцами, те же с-сидеть на месте не могут. Надо только д-девок предупредить. Сколько они там еще т-трепаться с-собираются? Видно, п-понравился ты им…

Балашову скорое появление нового господина с богатой биографией совсем не понравилось.

– Да ты не в-волнуйся, старик, он, с-сказали, дешевый. Но убедительный. Турищева нашла – он там тоже на каких-то немцев т-трудится.

– Слушай, а этих девиц ты где раздобыл? Тоже Турищева помогла? Я эту Турищеву боюсь.

– Не, зачем. Не б-бойся. Вообще ж-женщин не бойся. Бойся смотреть на часы, когда ты с ж-женщинами. Дарю тебе фразочку, к-кстати… Немка – Машенькина подружка, с-считай, вместе работают. А Машенька… Машенька – ж-жена моя бывшая. Ну, не так чтобы с-совсем, а гражданская, к-конечно. Ловкая ш-штучка.

Кречинский подмигнул Балашову, который тем временем, дабы преодолеть изумление, старался прикинуть, сколько лет назад сей брак имел место быть. По всему, что он знал о приятеле, выходило, что дело это давнее, но только если Бобины годы еще можно было откручивать назад без опаски, то Машенька и сейчас казалась Игорю Валентиновичу Балашову существом юным.

– Ты когда успел? – наконец промямлил Игорь, нарушив свое правило не лезть с расспросами о чужой жизни.

– Было, – с новой краской в голосе, с неожиданной задумчивостью и даже мечтательностью отозвался «бывший». – Я п-преподавал, филологам. Ну ты з-знаешь. Вот в-встретились. А какие г-группы были – с-сорок девок, один я. Вместе дружная с-семья. Это сейчас мужики в г-гуманитарии рванули… Признак в-вырождения, зато п-повод для п-письма. Да. А п-потом она прыг и на ж-журналистику п-перевелась. Се ля ви.

– А с чего разошлись?

Кречинский перегнулся через стол, шумно отхлебнул из Машиного стакана сок, вздохнул и опустился на стул, жалобно скрипнувший под ним.

– С того. Потом как-нибудь рассажу. По взаимному неж-желанию. Она сама не з-знает, чего хочет. Хочет быть с-слабой ж-женщиной, и хочет быть не с-слабее м-мужчины. Хочет с-смысла в жизни и хочет ж-ж-жизни. А я… Ладно. Мне д-девок всегда хватало. Ага. С д-девками знаешь что главное? С ними самое главное – первый раз. Вот как первый раз с-случится, хм, так и жизнь…

Балашов заметил, что собеседник вдруг захмелел, обмяк, большое лицо его утратило обычное легкомысленное выражение, собралось крупными морщинами на лбу и у глаз, насупилось и подобрело – показалось даже, что вот оно, вынырнувшее на поверхность по недосмотру настоящее «я», похожее на младенца в ванночке.

– Ну, мужчины, вы тут без нас не терялись, – услышал он за спиной Машину звонкую речь. – Кречинский, ты что, совсем старенький стал? Хмелеешь от запаха коньяка? А кто нас провожать будет?

– Вы что, уже собираетесь? – подал голос Балашов.

– Завтра работать. Планы у нас теперь во какие! Громадье…

Игорю стало забавно – слово «громадье» никак не подходило к Маше.

– Что вы хихикаете? Ута, ты как?

– Да, все обсудили, голова кругом. Надо с мыслью поспать. Так говорят?

– Это с б-бедой надо ночь п-переспать, – как ни в чем не бывало включился в разговор Кречинский. Его лицо вновь приняло старую форму. – А еще у нас г-говорят, что торопиться не надо. А то без с-сюрприза останетесь.

– Сюрприз? – хором вскрикнули маленькая и большая, присели на стулья и повесили сумочки на спинки – обе по левую руку.

Боба взглянул на часы:

– Ж-ждите.

– Тогда я возьму пиво, – сказала Ута. – Здесь есть из бочки?

Балашов собрался проявить галантность и сходить за пивом сам, но Боба с нажимом положил ему руку на плечо:

– Разливного н-нет, зато есть «Н-невское», из Питера. Дельное п-пиво, вроде вашего «п-пильца».

Немка отправилась к барной стойке, за которой в окружении бутылок и турок жил плотный человек, проступавший из глубины красной жилеткой и огромными, белыми, с пивную кружку, кулаками. Воспользовавшись ее отсутствием за столом, Боба сказал Игорю:

– Ты, с-старик, не дергайся. У них эмансипе. Если решишь п-приударить, не вздумай п-пальто снимать или р-ручку при с-сходе с т-трапа подавать.

– Какого трапа?

– Т-троллейбусного. Мало ли, может, ты решишь ее по С-садовому кольцу укатать, кто т-тебя знает. Вы, интеллигенты, н-народ чудной…

Машенька хмыкнула и стрельнула в Балашова быстрой рыжей искрой, брызнувшей из уголка глаза.

– Я ему объясню, как за немками ухаживать. Возьму на контроль.

– А-а, ну тогда я за тебя, с-старичок, спокоен. Если она за тебя берется, то о т-троллейбусах забудь. Все т-таксисты твои. Только со сценарием торопись, а то бабки т-твои, с-считай, уже иссякли. А вот, кажется, и с-сюрприз пришел…

У Балашова нехорошо ухнуло в сердце. Все идет к тому, что Галя сегодня будет позабыта, но только куда тебя несет, классик, и на какие средства? Кто-то из известных говорил, что любовь – это ожидание любви. Ошибался. Не ожидание, а предчувствие. И предчувствие иногда дурное.

«Сюрприз» Балашову не приглянулся с первого взгляда. Особенно очки, большие очки с затемненными стеклами и длинной, перекинутой за спину тесемкой и серебряной бляхой. «Пижон», – объяснил себе поначалу это неприятие Игорь, наблюдая, как вошедший неторопливо, с оттенком брезгливости оглядывает сидящих в баре. Уже после того как Кречинский помахал ему рукой, тот еще стоял некоторое время, наморщив нос, и лишь затем подсел к их столику, за которым, как считал Балашов, и без того было тесно.

– А, коллеги! Что-то ваша Германия обеднела вконец, гонорары – курам на смех. С такими гонорарами никакая свобода слова не выживет. Просто не хочешь, а продашься в чьи-нибудь лапы, – заявил он Уте после краткого представления.

– Писатель? Да, фамилию слыхал, громкая. А, и вы тоже? А тот, который исторические романы, – не ваш родственник? Слава богу. А коньяк с пивом – нет, увольте. Водку с пивом еще могу понять, а так вот изгаляться…

«Сюрприз» без труда и насилия овладел беседой. Очень быстро выяснилось, что и в Афганистане он побывал, и в Чечне и родился не где-нибудь, даже не в Москве, а – надо же – в Монголии. С каждым взглядом, бросаемым в его сторону Машенькой и Утой, настроение Балашова проваливалось все глубже в глухой колодец. Нет уж, увольте, в такой компании работать ни к чему. Лучше уж переводиками… Сценарии, журналисты – чужое. Кречинский – понятно, хочет денег сшибить. Но и он ведь далеко не лезет. А ты куда? Кропай рассказы, плоди дальше этих своих, хрен бы их побрал, лирических героев. И подальше от таких девиц со взглядами-иголочками. Правда ведь, дорогой товарищ Владимир Логинов?

Дорогой товарищ тем временем взглянул на часы и вспомнил о Чечне.

– Надо только знать, что конкретно… Исторический аспект будем подчеркивать? Или делать упор на беспредел? Все можно. Лишь бы не обнимать необъятное. Как говорится, объять можно ровно столько, насколько хватит денег, – скороговоркой объяснил он Уте.

– И обнять, – добавил Кречинский.

С приходом «сюрприза» энергичное беспокойное зудение схлынуло с Бобы, и его посетила забавная мысль: им всем – бедолаге Балашову, Логинову этому долговязому, Машеньке – надо создать «стори». Так ее поверни или иначе, но «стори». Из чеченского или афганского конструктора собрать что-нибудь увлекательное, чтобы скучающие субъекты там, на Германщине, расшевелились. Они думают, мозгами шевелят, словами ловкими перекидываются – пуштуны, Каргилы – считают себя творцами. А он, Боба, тем временем из них самих может романчик сотворить.

Вот они, милые, сидят вчетвером – два взрослых мальчика, две взрослые девочки, одна к тому же иностранка. Чем не любовный квадрат? Здорово, треугольник-то устарел давно, сейчас самое меньшее – квадрат. Или ромб. Ну, например, так, по самой простенькой схеме. Балашову, конечно, его Машенька показалась. Дурачок. А тому, видать, немка. Глаз наметанный, старый, матерый волк-то… Значит, если выстраивать по классике, то девочек надобно замкнуть по диагонали. Машенька – втюрится в журналиста с боевым прошлым, немка – в писателя малохольного. А дальше – крути как хочешь. Хочешь – на слезу жми: безутешные страдания, девушка в заложниках, любовь или родина, в конце концов. Но это совок. Или Голливуд, что с точки зрения творческой вечности одно и то же… А хочешь – пусти всех в постель вкруговую. Тема-то с вариациями. Или посложнее зайти, на современный манер: Маша наша мальчиков не любит, ей как раз Брунгильда нравится. Нет, не Брунгильда. Кто у них там поженственней?.. Гретхен. Любовь не знает пола. И потолка. Так. А в заложники герои-любовники попадают вдвоем. Ну и тоже чтоб с гомогенными чувствами… Что остается делать Гретхен на безрыбье? Ясно, что. Все счастливы, хеппи-энд.

А еще есть автор, прямо на перекрестке диагоналей. Он свой романишко о мухах кропает, о нищании души. Своей собственной. Потому что и до Чечни этой, и до жены бывшей ему никакого дела нет. Нет дела, если уж на прямой разговор вышли. До мух-лесбиянок – есть, а до чеченов – нет. Почему? Обездушился? Нет, не в авторе дело, это время такое пошло. Вот тебе и геополитика, мля…

– Геополитика – это рудимент. Это наши примаковцы ей бредят. А в мире уже давно геостратегия. Однолинейных политических притяжений больше нет, – тем временем набирал очки у девушек Логинов.

– Почему? – удивлялась Ута.

– Очевидно. Потому что той же «зеленой» Германии газ необходимо брать в России, информационные технологии – в США, конкуренцию удерживать в Центральной Европе, а беженцев принимать из Косово. Так?

– Так.

– Значит, никакой единой геополитики быть не может.

– Почему? – упрямилась разрумянившаяся немка.

– Да потому. Геополитика предполагает единые, более или менее стабильные геополитические союзы. Устойчивые общие интересы внутри. Соответственно, общая политика по всему спектру. Господи, никогда еще с женщинами не говорил об этом…

– А вы привыкайте, у нас женщины – в политике. В пол-литике, как сказал бы господин Кречинский. Арбатову читали? – кольнула Маша.

– Слышал, да, – не споткнулся об Арбатову Логинов. – Что было раньше? Две системы, биполярный мир, мечта КГБ и прочая такая лабуда. А тут по газу одни союзники выходят, по беженцам – другие, по информационным технологиям – третьи. Сложные связи. Вот как теперь на мир смотрят. Вы это понимаете? – он вспомнил о существовании Балашова, чем привел того в замешательство.

«Надо что-то ответить», – лихорадочно соображал Игорь, пытаясь представить на своем месте спасительного Андрея Андреича. Но тот, на беду, говорил все больше про кристалловскую водку, о геостратегии же и слышать не хотел.

– А с исламом как? Разве нет единых, не дробных интересов у фундаменталистов? – выручила Маша. – Страны ислама пробуют в Чечне силы, но цель их гораздо дальше…

– Девушки, милые, вы это тоже у Арбатовой вычитали? – взмолился Логинов, отчего-то объединив Машу с Утой. – Вы же для западного СМИ трудитесь, а не для «Маяка». Всю Чечню наши генералы, в мундирах да в штатском, сами создали, это им когти подточить понадобилось. То есть поточить. Вот Чечня – типичная геостратегия, потому что по нефти там блоки одни, по исламу, то есть по «террористам», – Логинов выразительно хмыкнул, – по террористам – другие, по правам человека – третьи.

– Но боевики-то от Назари идут? – вставил наконец и Балашов. Назари представлялся ему крючконосым злобным стариком, вроде джинна, пакостящего окружающим из сосуда. – Деньги идут? Иначе на что и чем бы они воевали так долго?

Маша оценила его вмешательство благодарным и что-то обещающим взглядом. Вдруг она наклонилась к Игорю и спросила его:

– Игорь Валентиныч, зачем вам это все? Честно? Вы же другой!

Он, чувствуя близость ее губ у уха, не решился двинуть головой.

– Чем другой?

Она добавила совсем уж странное и отодвинулась от него:

– Боба мне сказал, ты не циник еще, ты хочешь в мир выпорхнуть, смысл вне пошлости найти? Если так, я буду охранять тебя…

Логинов, не обращая внимания на сепаратное действо, развернувшееся на его глазах, продолжал:

– От Назари? А может, и нет его вовсе, этого Назари! Есть какой-то человек, обросший легендами, как бородой. На него все и списывают. Как на Басаева. А что, удобно и понятно. И боевиков «оттуда», может быть, нет. Потому что незачем: чеченцы сами воевать умеют. Не больше их там, афганцев да йеменцев, чем украинцев или прибалтов. Вот вы писать решили, так подумайте: ну сколько африканских, ближневосточных или афганских наемников можно через границу в чужие места перетащить? Без языка, без знания гор. Нет, они так долго и держатся, потому что свои. А наемников выводят быстро, пусть даже самых лучших. Это мы уже в Афгане проходили. А на что и чем – я вам тоже отвечу. Ичкерийцы, знаете что говорят? Что им никакого оружия и завозить-то не нужно, все необходимое и даже достаточное они возьмут на российских складах. Да просто купят. За водку.

– Э, ты, много вас таких знающих! – новый персонаж надвинулся на Логинова из-за соседнего столика. Он был изрядно помят длительным пьянством и сам по себе казался безобидным случайным препятствием, если бы не компания крепких, недобро настроенных мужей, которые внимательно вслушивались в ход завязавшейся беседы.

– Во-первых, у нас свой разговор, а с вами мы не знакомы, – брезгливо поморщившись, ответил Логинов.

Балашов посмотрел на Кречинского укоризненно – мол, хороший ты сюрприз приготовил, теперь еще и мордобой прорисовывается. Он понял, чем ему больше всего неприятен этот тип. Не в пижонстве тут дело. Если сам Балашов – интеллигент, и, как определила Галя, тут его последнее достоинство, то у Логинова манера аристократа. Завидно.

Ута отодвинулась на стуле подальше, вплотную прижалась к Маше, но не столько от испуга, сколько из любопытства.

– Знакомы, не знакомы… Вот, – пришелец вынул из кармана зеленую кожаную книжечку. – Я здесь дома в Домжуре.

– А во-вторых, и я дома, – достал такую же корку Логинов. – Мы все дома, только у каждого своя квартирка. Я коммуналок не терплю.

– Я и говорю, много таких сейчас. Не понимают ни хрена, только лепят всяк-кую херню, прос-стите. Большая страна была, а теперь всякий мизинец кулаку фигу предъявить норовит. Они тебе тротил, а ты барышням веники…

– А вы мизинец назовите пальцем, а веник – букетом. И все будет нормально. И идите, идите от нас, мы тут о делах разговариваем. От вас сивухой пахнет.

– О делах… А пива сколько высосал! – то ли с упреком, то ли с завистью в голосе пробормотал критик.

– Николаич, – окликнул его один из мужей, – пусть базарят. «Комсомольцы», наверное.

– Не «комсомольцы», а немецкое радио, – решил внести в ситуацию ясность Кречинский. Люди в баре со все большим любопытством оглядывались на участников беседы.

– Во, во. Иуды. У наших фотографии перекупают, потом за свои выдают. Права человека, ПАСЕ им в дышло, – глухим голосом, но вполне доходчиво бросил второй муж, обращаясь вроде бы к соседу.

– Попал бы раз к чеченцам в заложники, другую песню пел бы. Тоже мне, тенор альтино очкастый, – добавил третий.

– Может быть, уйдем отсюда? – шепотом спросила Ута почему-то у Балашова. Предложение вполне совпало с его собственным желанием, и если б не эта дюймовочка Маша…

– А ты был? Если был – не томи, поделись, – неожиданно для себя спросил у мужа Игорь. «Ну и ты туда же! Не потеряй, не потеряй себя», – предостерег его внутренний ментор Галиным голосом.

– Ты мне, что ли? Любопытный самый? У тебя на мои былки слушалки еще не отросли, пон’л?! Я с тобой делиться не нанимался.

Человек поднялся в рост. Балашова удивил его свитер, слишком длинный и теплый для летней московской погоды. Казалось, человек давно мерз, и оттого лицо его приобрело выражение хронической угрюмости.

– Эй, эй, господа, вы свои дебаты парламентские перенесите на воздушок, – вмешался малиновый бармен. Он вышел из-за стойки и легонечко подтолкнул Николаича.

– Сашенька, ты же нас знаешь, – обиженно возразил тот, но Сашенька покачал головой:

– Туда, туда, у нас такой садик замечательный. Я всех знаю. Вы все ребята шалые. Туда, туда.

Логинов не спеша поднялся, расправил плечи и потер ладонью о ладонь, и Игорь в первый раз порадовался, что этот сюрприз оказался на его стороне. Хотя еще кто где оказался…

– Дамы, я очки сдам на сохранение? – спросил он у Уты.

– Ты еще завещание к ним приложи. Окуляры тебе больше без надобности, – посоветовал угрюмый и направился к выходу.

– Ну, братцы, хватит, чего тут хмуриться, стрелки забивать? Пошумели, а теперь по пиву. Угощаю, – решил исправить положение Кречинский, которого идея прогулки в садик вовсе не прельщала.

– А ты сиди, пузырь, отдыхай. Немецкое радио пока не тронем.

– Сиди, тюфячок, а то Турищева разлюбит. Тут тебе реализм и идиотизм сельской жизни, – Маша положила ладошку на Бобину коленку, – куда тебе с твоей печенкой…

Игорь встал. Ему тоже, как и Логинову, хотелось что-нибудь оставить той же Уте или Маше, но, кроме позорной мелочи, в кармане ничего не было, так ведь и пришел с пустыми руками. «Зато уйдешь с битой рожей», – съехидничал внутренний голос.

На улице, за массивными дверями оказалось на удивление светло, и книжный лоток еще даже не думали убирать внутрь. Логинов шагнул наружу, вдохнул коротким глотком теплый воздух и тут же нанес повернувшемуся к нему угрюмому глубокий удар голенью по бедру. Тот коротко хрюкнул, сморщился и поджал ногу, будто собираясь присесть в книксене. От второго такого же плотного и рубящего, как коса, удара его словно петлей за ноги подбросило в воздух и с глухим шлепком уложило в пыль. «Это лоу-кик», – четко, с расстановкой, выговорил Логинов.

Второго скандалиста, не столь разговорчивого, как угрюмый, но тоже весьма охотно отправившегося на разборку, Логинов вколотил внутрь как раз в тот момент, как тот возник из дверей. Как гвоздь в доску, вбил каблуком. Пяткой, с подшагом, жестко. Дверь подалась назад послушно, без скрипа, и джентльмен влетел обратно в предбанник горизонтальным безжизненным поленом, а головой воткнулся прямо в лицо писателю Балашову, да с такой силой, что тот кеглей свалился с ног и уселся в недоумении на полу. Шедший следом Николаич и подобрал его, поставил на ноги. «Наш товарищ», – вздохнул он. «Это не лоу-кик», – констатировал Логинов. Драка на том и исчерпалась, лишь продавщица книг еще долго вздыхала, жалуясь на падение нравов разложенным на лотке русским классикам. Но классики молчали.

Как Игорь очутился с Машей, он точно вспомнить не мог. Сперва общество сосредоточенно занималось его расквашенным носом, прикладывало извлеченный из джина лед, проводило всяческие поглаживания да простукивания его порядком утратившего чувствительность органа и попутно вливало ему для поддержания общей температуры тела согревающее – на этом особенно настаивал прибившийся к ним Николаич. Наконец Логинов заключил, что перелома верхней челюсти нет, зубы целы, а все остальное – мура, остальное – мягкие ткани, их и так не гипсуют. Хотя следовало бы. Тем паче в преддверии предстоящих писательских подвигов.

После этого все поднялись, выплеснулись на бульвар, где Балашов, как рыба на суше, принялся глотать ртом воздух. Еще долго клубились, прощались, договаривались о завтрашней встрече, целовались, ловили такси, а поймав, все не могли разобраться, кто куда едет и с кем.

«Какой вечер. Чудесно. Москва», – сохранился в балашовской памяти восторженный, неестественный голос Уты, перед тем как авто повезло Игоря в незнакомую ночь, которая стоила и мессы, и носа. Нехорошее предчувствие совершаемой ошибки и потери уступило уверенности, что это судьба его решительно взяла его за руку и нечего дальше противиться ей.

Позже, в дни сомнений в верности избранного пути, он спросил Машу, отчего она уехала в ночь с ним. Та ответила с ясностью, поразившей Балашова. «Захотела стать женщиной. Логинов – мрамор. Законченная статуя Давида. Что я с ней сделаю? А ты – красная глина. Из красной глины сам бог лепить не гнушается. Знаешь, что значит слово «Адам»?

– На что тебе глина? Разве женщине не нужен настоящий мужчина, готовый, в мраморе?

– Смотря какой себя замыслила женщина. Я много стерпеть могу, если просто жить, от мрамора к мрамору. А в тебе возможность счастья угадала. Счастье – это когда есть надежда прожить вне пошлости. Так я себе замыслила.

– А почему вы разошлись с Бобой? – еще поинтересовался Игорь.

– Не разошлись, а я ушла. Не могу с пустым. Своей пустоты хватает, зачем еще чужая?

– Разве пуст он?

– Тогда еще не он. Но вокруг. Элита. Вся Москва стала пустеть, и я ушла. По́шло. Когда самые умные пустеют, это по́шло.

Балашов принял тогда это объяснение к сведению и подумал: Машино «прожить вне пошлости» не сродни ли его таланту чистоты? И такая догадка укрепила его дух. Но это позже.

Полковник Курой долго инструктировал своего человека, Абдуллу по прозвищу Горец. Так долго, что высокий сухой афганец даже стал нервничать: с какой это стати Курой на сей раз топчется и топчется на месте, словно не может решиться на что-то важное и, главное, новое.

Абдулла работал с Куроем очень давно, еще с тех времен, когда глаза полковника были и впрямь черны, как глухая ночь, – таких глаз, говорили, не бывает, но за то он и получил от одного веселого шурави прозвище Курой – «черный». Так оно и осталось, кочуя из шифровок в жизнь и обратно. Только вот волосы у полковника с тех пор изрядно проредились сединой, а глаза, хоть и остались темными и глубокими, обнаружили свой исконный цвет. И эти нефритовые фонарики сейчас старались высветить что-то в нутре у Абдуллы, от чего тому становилось не по себе.

Полковник нервничал, отправляя уже, наверное, в сотый раз одного из своих лучших агентов через границу, на север, в Таджикистан, где Горец обычно решал простую, привычную задачу – встречался с представителями российских военных и просил, просил, просил оружие, соляру и сухой паек сверх обычных «госпоставок». Ответа «нет» просто нельзя было услышать, но последнее время даже до потери Тулукана «да» достигалось все труднее и дороже – эмиссарам Северного альянса приходилось обильно промасливать зелеными это, казалось бы, совершенно очевидное «да» уже не только в Москве, но и здесь, на месте, где и русские, и таджики тоже смекнули, как легко можно «стричь овец».

Конечно, просто отказать вопреки приказу Москвы они не смели, но овладели искусством разных оговорок и затяжек. А потому из этого следовала вторая часть задачи, возложенной на Абдуллу: там же, в Душанбе, он обходил наркокурьеров и получал с них собранный кропотливой работой «медок», а затем услащал им русских медведей. Изредка, когда возникала нужда в больших деньгах, ему приходилось отправляться для этого в Ош, пересекая границу Киргизии. Это было хлопотно, непросто, но тоже отлажено и тоже не столь уж рискованно. Правда, на этом работа Горца не завершалась. Согласовав «подпитку» с русским подполковником Курдюмом, подбодрив его хрустом купюр и получив добро на поставку со складов дополнительных мелочей – смазки, патронов, гранат (им-то мелочь, а тут каждая мина, каждая канистра бензина наперечет), гонец забирал еще у одного хорошего Аптекаря ящики с лекарствами и бинтами, за небольшую мзду приобщал их к остальному товару, следил за отгрузкой и только потом, завершив всю эту историю с географией, отправлялся обратно, через Пяндж, к полковнику. Правда, Курой знал, что на один день агент берет «отпуск» и отдыхает в Душанбе по-своему. Забывает на один световой день о Коране, нечестивец. Однако на это заместитель начальника разведки при штабе Ахмадшаха с легкостью закрывал глаза и, закрывая их, представлял себя на месте счастливца. Да, каждому свое. Всему свое время…

…Разное было в его жизни время. Было плоское, бесконечное и едва колышущееся, как пустыня, а было острое, упрямое, волнующее, как грудь девственницы. Было такое упругое время – когда Москва поняла, что ей не на кого больше рассчитывать в Афгане, кроме как на пресловутого Панджшерского Льва, на своего старого врага Ахмадшаха Масуда. «Идиоты, сколько лет боролись с ним, десантные роты целиком клали, загоняя нас в ущелья, по нашим горам ползали, прямо под пули подставлялись. Загнали. Родив ветер, пожали теперь бурю. А ведь как легко было договориться, Ахмадшах уважал «Советы». Нет, прав был великий учитель аль-Хуссейни: большие страны – самоуверенные страны. А самоуверенный в конце концов проиграет в драке. Только дай время. Война – это бумеранг. Он всегда возвращается, весь вопрос в остроте зрения – видишь ты на год вперед, на десяток лет или на век…»

Долго ждать не пришлось, через пятнадцать лет бумеранг вернулся. И после этого Курой зачастил в Ташкент, в Душанбе, даже в Москве бывал. Вот тогда ему не приходилось завидовать Горцу, закрывая глаза… Мороженое. Белые женщины. Цирк. Московский цирк привлекал его, тянул к себе больше любых баб. Тигры, львы. Летающие гимнастки. Но особенно влекли его кулачные бои, или, как называли их русские, бои без правил. Хорошее дело, богатырское. Был бы моложе, сам потерся бы боками с этими лихими молодцами. Полковнику Курому нравилось убеждаться в справедливости устройства жизни, видя, что огороженные металлической сеткой бойцы редко-редко достигали успеха ловкими ударами кулаков или ног, – побеждал тот, кто, терпеливо вынеся эти легкомысленные наскоки, ловил противника на захват, валил и давил, давил на полу. Это подтверждало убеждение афганца, что люди делятся на два главных типа, или даже класса, – не на богатых и бедных, не на праведных и нечестивых, а на борцов и ударников, на оседлых землепашцев и кочевников-пастухов. Он, конечно, был землепашцем…

Да, цирк на Цветном, примирившая непримиримых гостиница «Севастополь», цветущий огнями и женскими лицами Новый Арбат – весело было. И оружие шло из России щедрой рекой…

Теперь там скучнее – словно поселилась в доме вздорная старая служанка. После того как братья-узбеки отказались в девяносто девятом продлевать договор, какая-то важная ниточка надорвалась и в Москве. Что-то там нарушилось, а вот что – этого полковник пока взять в толк не мог. Казалось бы, очевидная вещь, простая прямая логика: пади президент Раббани, завладей талибы всем северным Афганистаном, и недолго ждать того дня, когда вспыхнут жарким огнем бывшие советские республики Средней Азии. Вспыхнут ярче Чечни и Дагестана. Но это Москва, с ней всегда так: вроде и не нам, азиатам, чета, вроде бы тоже Европа, а куда ни глянь – всякие группы, кланы региональные, теперь еще и олигархи. Сами по проволоке ходят, как эквилибристы в том самом цирке, но у всех свои интересы. Вот они-то, эти «свои» интересы, могут легко повлиять и на исход поездки агента Абдуллы, и на жизнь многих-многих других человеков. Здесь, там, везде…

Горец ждал. Он понял, что полковник не то чтобы опасается сказать нечто неприятное, а просто думает о своем, смотря ему по привычке в глаза внимательно и строго. «Не хмурься, полковник, давай. Пора уже собираться в путь, а у меня еще масса дел. Да и путь к границе не близок. Давай, полковник». К границе надо было успеть до полночи, чтоб осмотреться да прислушаться до открытия коридора в ранний предутренний час. Абдулла нетерпеливо постучал костяшками пальцев по столу.

– Сейчас, Горец, сейчас отпущу тебя. Ты все и без меня знаешь, – успокоил то ли агента, то ли себя Курой.

Он чувствовал, что поступает неверно, задерживая без ясной причины тертого, ко всему готового человека и внушая ему тем самым ненужные опасения перед дальним путешествием. Но полковника уже несколько дней тревожило дурное никчемушное чувство, появившееся после того, как разведка Северных подтвердила мрачный намек, пришедший из Москвы: узбеки вступили в тайные переговоры с талибами.

О чем шла речь на этих «тайных вечерях», в штабе Ахмадшаха пока не точно знали, но догадаться было несложно: узбеки, похоже, поторопились похоронить Масуда. А значит, эти трусы лягут перед победителями, и за гарантии безопасности своих границ господин Каримов будет платить. А чем платить Каримову? Пожалуй, единственной интересующей Кандагар узбекской монетой может стать информация. И Ташкент – либо поторговавшись, либо сразу – выдаст то, что знает о путях доставки оружия, о связных, обо всем, что еще соединяет Ахмадшаха с Москвой.

Правда, Курой надеялся на то, что даже перепуганный до смерти Каримов понимает: торговать информацией и продавать информацию – это разные вещи. Как говорят афганцы, у одного и того же барана есть хвост, а есть рога. Вот даже этим рогам сейчас должно быть понятно – если Ахмадшаху придется совсем туго, то сперва к ним через границу хлынет поток злых и готовых на многое беженцев с черными скалистыми лицами. Ну, а затем – может, через день, может, через неделю, а может, через год – уже другие, очень похожие, тоже злые и черные, но все же другие люди двинутся через тот же рубеж расширять границы нового эмирата. Им, хищным и умелым, уже не хватит обещаний дружбы и предательства бывших союзников.

– Полковник, пора в путь. «Коридорные» ждать не будут. Или что-то новое по дороге? – наконец не выдержал посыльный. От долгого сидения у него опять заныла спина, пострадавшая еще в те лихие времена, когда он ползал по горам то за советскими солдатиками, то от них.

– Слушай, Абдулла, пойдешь тем же путем. Некогда его уже менять, и ждать нам некогда. Все сделаешь как обычно. Только сперва иди к Аптекарю и к таджикам, а потом к русским, к твоему Курдюму. И будь добр, устрой себе в этот раз каникулы до русских, а потом ныряй сюда сразу, без этого твоего, – полковник с трудом подобрал слово, – лежбища.

Абдулла, конечно, полагал, что в штабе могут знать о его методах работы, да он особо и не старался скрывать это от своих. С какой стати ему менять привычки? Иногда легче смерть принять, чем изменить привычке. Интересно, как русские порой точно выражают свои мысли: менять привычку, но изменять привычке. Это верно. Может быть, ты, полковник, сам слетаешь туда-обратно, сперва попаришься да понежишься, а потом, тепленький, размятый, отправишься к русским – как они говорят, «решать проблемы». А я стар уже кожу менять. Так и сказал:

– К чему старой гадюке кожу менять?

– Все нормально, Горец. Просто в этот раз твою встречу с русскими надо лучше проработать. Не тебе, а нам. Два лишних дня нам не помешают.

– Что, снова шурави предали? – без особого удивления спросил Абдулла.

– Иди, Горец. Нюхай, слушай, по сторонам смотри, за спину поглядывай. Официальная Москва с оружием не спешит – теперь большая надежда на тебя и твоего Курдюма. Сейчас продержаться надо. Видишь, как Омар прет на нас! Ты погоди, погоди еще, успеешь. В ад зачем торопиться? Есть у меня задумка одна… Ты напомни о нас Голубому. Только сперва гонца ему от себя пошли, не жмись там на деньги. А что ему передать, тебе связной на месте скажет.

– Разберусь, – буркнул Абдулла, думавший тем временем о том, что работа в штабе портит, видно, даже таких крепких людей, как полковник, – простота теряется, все с каким-то «заходом». Ну почему самое главное в конце? Загадочно и глупо.

Полковник без труда угадал мысли Абдуллы.

– Не злись, мы не в Кабуле сидим. И времени у нас мало. Приходится на ходу додумывать…

– А я не злюсь. Что с Голубым делать?

– Ничего не делать. Совета спроси. Нам узнать бы нелишне, кто в Москве мешает нашим делам. И узбеков остерегайся, и чужих русских.

Горец понял наконец заботу полковника. Видно, что-то там в большой политике снова поменялось, а что – Курой либо сам не знал, либо не хотел сообщать лишнего своему агенту.

– Разберусь со временем. Мне просто – я ни русским, ни узбекам вашим не верил и не верю. Я вижу, когда врут.

– А кому веришь? – усмехнувшись, спросил Курой.

– Ахмадшаху верю, – серьезно ответил Горец. Он медленно поднялся, и Курой в который раз удивился – в сидящем Абдулле никак не угадывались его истинный рост и сухая жесткая сила. Где они там прятались?

– И последнее, Абдулла, – решился наконец полковник, – самое важное. Голубому, если он пойдет на встречу, передай…

Когда Горец ушел, полковнику снова вспомнилась арена Старого цирка, на которой крепко сошлись двое: вылитый целиком в один свинцовый кулак боксер бросался, словно пес цепной, на вот такого же, как Абдулла, сухого да жилистого. Жилистый прятал что-то тайное и тяжелое внутри себя, будто с самим собой дрался. Вдумчиво, не спеша. Боксер был чемпионом, злым, упорным чемпионом. И похожие на него бритые парни, наполнявшие зал, ставили на чемпиона большие зеленые деньги – бойко тогда жила Россия, вертела хрустом, как ветер листом. Танк можно было купить на эти куши. Курой поставил на длинного доллар – у них бизнес, а у него война, приходилось экономить скудные командировочные.

«Ну, длинный, давай, – сжимал добела пальцы полковник. – Давай!»

Однако длинный не спешил. Он раскачивался на полусогнутых ногах в середине желтого круга и подслеповато прощупывал большими ладонями душный воздух перед собой. Казалось, еще миг – и достанет его кулаками настырный чемпион. Вот боксер рванулся вперед, отскочил в сторону, вновь нырнул, заработал свинцовыми маховиками. И тут произошло то, что поразило зал и чего ждал полковник, ждал, как ждут справедливости: длинный, не отступая, отклонился гибким телом назад, а цепкой, выброшенной вперед рукой прихватил боксера за потную шею. Несильно, неспешно нагнул к себе, но от легкого этого толчка чемпион упал вперед на колено, ткнувшись скользкой маленькой головой сопернику в пах. Он закрыл лицо и уши руками, словно бы поняв, что ему уже не вырваться из кольца удава.

Полковник Курой верил в Горца. Но сейчас, как бы ему того ни хотелось, он не стал бы ставить на него долларовой бумажки. Тот русский разведчик, который когда-то окрестил его Куроем, говорил, что всегда верно чувствует, когда и для кого дело кончится трубой. Самое время пришло найти того русского в Москве, спросить у него о «мистическом чувстве». А то больно невеселые дела вокруг, пустота вверху и горячий камень под ногами.

Положение и армии Масуда в целом и его разведки в частности было действительно серьезным, если не сказать, угрожающим. После падения Тулукана, крохотного, но стратегически важного города, не только узбеки и туркмены, запуганные партизанами Джумы Намангани, качнулись в сторону врага – брожение началось среди вороватых русских чинуш из президентского окружения, чутко следящих за уровнем воды в отводных каналах, связующих их уступчивые порты с богатым «черными нефтедолларами» Востоком. А Запад… Запад не сказать, что желал талибов, но Запад не привык рисковать и боялся остаться ни с чем. Да, падение Тулукана было для Ахмадшаха совсем некстати – ему уже начало казаться, что русские, пав духом или уловив ветер, задувший в другую сторону, теперь могли вообще перекрыть доступ оружия, и тогда армии Северного альянса оставалось бы только одно – уйти от живительной границы в горы, в самую глубь страны, и там долго залечивать раны, копить силы до неопределенных лучших времен.

Правда, разведка Масуда получила важную информацию – верный человек полковника Курого прямо из самого логова Зии Хана Назари прислал весточку: великий воин джихада отправил группы диверсантов на Запад. Одну – через Московию, другую – синдзяньским маршрутом. Куда точно послал своих умельцев могущественный Назари, агент не знал, но и без того эта весточка показалась и Курому, и начальнику разведки Ахмадшаха Шаху Ниязу самой дорогой среди всех, что когда-либо приходили из стана Назари. Масуд не воевал с Назари и часто не использовал получаемые от этого агента сведения, чтобы не раскрывать его. Так, разведка Ахмадшаха знала кое-что о подготовке взрыва американского посольства в Найроби, но Северные в ту пору и сами стояли твердо. «У наших американских друзей много своих агентов», – с едва заметной усмешкой сказал тогда Шах Нияз, ощупав широкую и круглую, как ковшовая лопата, черную бороду. После девяносто первого люди Масуда уже не верили американцам.

Теперь история складывалась иная: торопясь получить оружие, Ахмадшах сразу, не дожидаясь от агента уточнений, начал торговать с Москвой террористами Назари. «Ваше оружие – наша информация». Только безумный мог не понять ценность такого обмена для Кремля на фоне войны в Чечне и его непростой дипломатии с Европой. Однако ответ, полученный от шурави, шокировал Панджшерского Льва – русским чинушам и военным, присланным на переговоры, готовящиеся взрывы, оказалось, были откровенно безразличны.

– Я говорил ему, – сердился Шах Нияз, – говорил ему, что нельзя торопиться. Их мундирам наши террористы на руку, вот в чем хитрая хитрость! Взрывы должны быть. Без них и войне вроде как конец! А так – они при деле, а конкурентам из КГБ – по макушке палкой.

– КГБ давно нет, – возражал Курой.

– Нет так нет, а соперничество есть. Там, где разная форма, где генералы разные, – там и соперничество. У них наверху сейчас все, как гадюки, друг вокруг друга вьются. Нет, нам не военные, нам КГБ их нужен. Вот кто за весточку от Абдуллы заплатит дорого.

– Чем? Чем заплатит? – продолжал возражать Курой, знавший о том, как бедно сейчас жила контора. – Оружия от нее не жди.

Но Масуд не желал знать таких слов – «оружия не жди». Помощь русских требовалась немедленно, отряды муллы Мухаммеда Омара надо было откинуть назад до наступления зимы.

Из Москвы на новую, тайную встречу с Масудом прилетел сам Гуляб, бывший министр Тараки и Кармаля. Маленький плотненький Гуляб не занимал более официальных постов, он обитал, как и многие его сотоварищи, кинутые Горбачевым в восемьдесят девятом, в гостинице «Севастополь» и в свои пятьдесят все еще надеялся вернуться на родину, в составе коалиционного правительства. Ахмадшах не очень доверял Гулябу – у этих коммунистов всегда были свои виды и свои игры. Потому и не стал передавать через него данные о террористах напрямую, а лишь намекнул, что обладает сведениями о переброске через Москву боевиков в самое сердце Европы.

Масуд импровизировал, блефовал, пребывая в убеждении, что русские, которым самим требовалось спокойствие Запада в отношении Чечни, не упустят шанса попугать и приручить благополучных буржуа, побудить их к большей сговорчивости в столь важном для Москвы вопросе о кредитах. Масуд рассчитывал, что информация через Гуляба, минуя чужих посредников, попадет к «Вовану» – Ахмадшаху нравилось вслед за бывшим министром выговаривать столь странное, округлое, магическое слово, его поэтическая душа радовалась этому «Вовану».

Однако Гуляб мялся, торговался, и видно было, что он не заходит к Путину и его приближенным генералам ФСБ, распахивая дверь ногой. «Будем готовить почву», – с такими словами попрощался он с Масудом, окидывая его одновременно и завистливым, и сожалеющим взглядом, а про себя раздумывал о том, что все-таки лучше для его собственных сторонников – помогать этому «поэту» или позволить ему уйти на дно и ждать, ждать… Ждать того часа, когда русским, европейцам, иранцам придется кого-нибудь звать на помощь. Кого-нибудь из них, старых афганцев. Да не кого-нибудь, а его! Звать на помощь, чтобы возвести в Афганистане плотину на пути нового шариатского государства, упрямо разливающегося оттуда на Север и на Восток.

– Почему не сообщить американцам, французам? Пусть они надавят на шурави, – предлагал Масуду Шах Нияз, но тот после переговоров с русскими и отъезда Гуляба, дабы сдержать ярость и не поддаться отчаянью, большую часть времени проводил в молитвах.

Его окружение даже стало волноваться, не решил ли военачальник завершить мирские, или, по крайней мере, политические дела. Сподвижники Ахмадшаха, те, что были из «старых», помнили: подобное с ним уже случалось в восемьдесят шестом, когда он, во время мощного наступления русских, неделю только и делал, что записывал в маленький блокнотик стихи и мысли. Стихи были на французском, мысли – на афганском.

Но нет, мысли Масуда, как и тогда, не совсем покинули землю. Он укоризненно посмотрел на могучего Шаха Нияза, начальника своей разведки, на полковника Курого.

– Ваш агент работал впустую. Он не дал точных сведений. Что, где, когда. С его рассказами, я думал, хорошо идти к русским, они сами сильны в устном жанре. Но никто, Нияз, никто на Западе не сядет с нами обсуждать эти знаки неба и гадания на звездах. Ни французы, ни немцы.

– Да, русские работают по-другому. Мыслят по-другому, – соглашался Шах Нияз, выворачивая дело на свой манер.

– Торопите вашего агента, пусть шлет факты, факты, факты. Где, когда, кто! И тогда…

Он не договорил, что будет тогда, но и Шах Нияз, и Курой поняли боевого товарища и командира. Нет, не командира – учителя. Курой понял, что Масуд вновь думает о Назари, о своем мистическом двойнике, брате-враге, прошедшем путь, отраженный небом, как зеркалом, и, как и положено отражению, остановившемся напротив, лицом к лицу. Полковник знал: Масуду, верящему в мировое добро, очень хотелось, чтобы верный агент в Кандагаре лишь выдумывал о Назари свои злые сказки.

Однако агент в Кандагаре вовсе не был склонен к фантазиям. И этому агенту – своему двоюродному брату Достагиру – Курой верил, почти как себе. Получив по опасной цепочке от Курого недвусмысленные слова, что его рассказ о двинувшихся в дальние края путешественниках вызвал самый живой интерес, агент постарался как мог. Он рисковал – операция с чудны́м названием «Футбол» проводилась окружением Назари в строжайшей секретности.

Именно в это время и отправил в Душанбе Абдуллу полковник Курой, именно над тем и ломал голову – снабжать или не снабжать его этой последней информационной валютой? Если бы Северные не уступили Тулукана, если бы их установка «Град», накрывающая последний клочок земли, отделяющий позиции наступающих талибов от Пянджа, не исчерпала весь боекомплект, если бы русские чинуши не повели себя на переговорах, как слепцы, как кроты, увидавшие свет, если бы Масуд не подгонял Шаха Нияза, если бы бородач Нияз со своей словно пришитой к лицу усмешкой не передал обидный упрек Масуда в адрес полковника, если бы Курой просто не устал за годы подъемов и падений… – если бы не все это, он бы не стал подгонять верблюда истории соломинкой. Не стал бы посылать Горца к Голубому, не стал бы, сам в то не веря, уверять, что этот узкий мостик и станет спасением для всей армии Северных. Но все это было именно так, и Абдулла отправился в путь, все-таки груженный новым, непривычным заданием.

После успешно проведенного вывоза министров Курков заскучал. Он было принялся уже вырезать ножичком деревянные фигурки, прямо как отец его, перед запоями, – сядет вот так, бывало, на скамье, глазницы пустые, а руки сами строгают острым ножом что-то ловкое, смешное. К счастью, Алексеич вскоре обрезался и, чертыхаясь да дуя на палец, понял, что вот так уберег его Всевышний от медленного «выхолащивания ума». Не дал, в отличие от бати, спорых рук.

Несколько развлек его переезд группы на новую виллу, раньше служившую тассовским корпунктом, – из Союза перебросили новую партию «геологов», а вскорости ожидалось еще пополнение. Однако, спалив день на хозяйственные хлопоты, Курков как-то еще больше поник, в очередной раз убедившись, что его натуре показана деятельность лишь определенного толка. Что поделаешь, есть животные, что траву жуют, а есть те, что за мясом бегать должны, иначе сердце томится. И обмен веществ нарушается.

Но «мяса» не было: общая, очень уж размытая задача охраны советской колонии была совершенно невыполнима – надо было только представить себе, сколько советников, инструкторов, специалистов пришлось бы прикрывать в разных концах Кабула в случае серьезной угрозы! Раздумывая над этим, Курков чувствовал, что тупеет.

Но, к счастью, вскоре развлечение обнаружилось…

Энергичный племянник Амина, прибрав к рукам КАМ после исчезновения Сарвари, быстро догадался, в каком направлении исчезли беглецы, благо для этого особых оперативных действий и предпринимать-то не пришлось – некоторые разговорчивые московские чиновники среднего звена даже не подозревали, что дошедшие до них слухи о приезде опальных афганских товарищей надлежит хранить в тайне! Вот это обстоятельство и смущало Амина, удерживало от того, чтобы поверить племяннику, горячо убеждавшему его в том, что Москва окончательно отвернулась от Хафизуллы. «Если бы так, то, при известной привычке русских все и вся засекречивать безо всякой на то нужды, тут они уж точно навесили бы стальные замки на рты. На каждый по два, для надежности. И штатских начали бы потихоньку отзывать. А они вместо того людей шлют и шлют. Нет, скорее, Советы вывезли министров по-тихому, дипломатично, без давления, тем самым намекая, что повторения истории с Тараки они больше не желают. Советы и так уже сколько жаловались, что не понимают нашей чрезмерной крови. Чрезмерной… У них, можно подумать, было меньше. Забыли они, как революции делаются. От хорошей жизни быстро забываешь».

Амин помнил, как мялся советский посол, стараясь наставить его на путь гуманизма и убеждая не проявлять излишней жестокости к религиозным лидерам. Мол, народ отвернется… То же говорил ему и советник Сафонов, до которого добрались-таки свидетели того, как укатывают «козлобородых» в тюрьме Паличерхи.

– Товарищ Амин, – говорил Сафонов, хмуря густые брови, так что председатель сразу воскрешал в памяти образ Брежнева, – если кадры из Паличерхи попадут в руки наших идеологических противников, это нанесет ущерб не только вам, но и… – Он запнулся. – Но и делу строительства социализма во всем мире. Масса необразованных, можно сказать, темных крестьян не может сразу порвать с предрассудками. С религиозными предрассудками. Вы уничтожаете мусульманских вождей, а дехкане-то им верят…

Слово «дехкане» Сафонов выдохнул так бережно, по-домашнему, что Амин даже умилился – «ах ты добрячок какой!»

– А разве у вас не выжигал Сталин контрреволюцию каленым железом? Может быть, доведи он дело до конца, вы сейчас жили бы при коммунизме?

Сказав это, Амин пронзительно посмотрел в глаза советнику. Его давно интересовал вопрос: верят они или не верят? Есть ли среди них хоть кто-нибудь, кто верит? Сафонов тогда замолчал, хотя его молчание не означало согласия.

С той беседы прошел месяц, и, наверное, теперь Кремль решил попробовать другие способы убеждения: мол, бог с тобой, разбирайся со своими муллами сам, но с репрессиями внутри партии будь поосторожней. Ладно, потом сами поймут, что без большой военной помощи не обойтись. Так и скажу: «Вы мягко стелить хотели – вот теперь смотрите, до чего дошло, помогайте». А уж желающих покачать мышцы там достаточно. Нет, незачем Москве от него отворачиваться. Незачем и некуда.

Председатель Амин посоветовал новому начальнику разведки воздержаться от непродуманных шагов, однако бдительности не терять и проявлять неослабное внимание к советской колонии…

Да, развлечение обнаружилось. Сперва к Барсову с необычной просьбой обратился Ларионов – не мог бы коллега придать ему что-то вроде группы сопровождения, а то как-то неспокойно стало ездить на встречи, словно ходит по пятам кто-то. Просьба была личная, никаких инструкций из Центра Барсов на этот счет не получал, но резонно рассудил, что Ларионов – тоже советский гражданин, а значит, никакого нарушения задания выполнение просьбы не содержит.

– Ты представляешь, какой скандал может выйти, если мы с камовцами схлестнемся, – возражал осторожный Медведев, у которого Барсов все-таки решил спросить совета. – Мы же все зависнем! Да ему мерещится. У него от запоя мания преследования, а мы его всем гуртом пасти будем. На него же и наведем. Тут даже ленивый удивится – с чего это за этим хлыстом русские хвосты таскаются? Хороши геологи!

Барсов понимал, что Михалыч прав. Собственно, другого он и не думал услышать. Ни от Куркова, ни от молодых – от Васи, от Шарифа… И все-таки людей Ларионову Барсов дал. Были у него на этот счет свои стратегические мыслишки. Засветиться на Ларионове было ничуть не проще, чем на министрах, и тем не менее Центр не отзывает ведь «геологов» назад, а, напротив, шлет к ним еще людей! Но, главное, командира Барсова больше, чем безопасность Ларионова, беспокоили его собственные парни, толком не знавшие ни того, что им предстоит, ни того, где им это предстоит – ни города, ни местных особенностей. Даже Курков загрустил, а это дурной знак. Еще неделя такого санатория, и народ уйдет в крутой запой или начнет бросаться друг на друга с кулаками. Потому как и в запой-то толком не нырнуть, боезапас ограничен… Зря все же так и не создали штатного подразделения диверсантов – в деле внештатники, конечно, лучше, а вот в такое межсезонье с ними мрак. Особенно при уменьшении светового дня и удлинении комендантского часа.

Барсов вызвал Алексеича.

Дипломатическая миссия вернула Куркова к жизни. Ларионов разъезжал по городу много, и Алексей, сопровождая его на ГАЗе с тремя-четырьмя ребятами, осматривался, приглядывался и уже вскоре вполне мог совершать прогулки самостоятельно, без поводырей. Особенно ему нравилось, когда посланник встречался с какими-нибудь хмырями неподалеку от бойкой торговой улочки Чикен-стрит. В этих случаях Курков брал себе в пару одного из группы и отправлялся навещать горшечников, ткачей, владельцев прочих лотков со всякой заманчивой всячиной. Но особо он жаловал оружейников.

В лавке старика-индуса, торговавшего бурыми от времени и крови кинжалами и мечами, он готов был проводить целые дни. Индус охотно говорил по-английски, и Куркова согревал Гольфстрим знакомой и даже понятной неспешной речи в океане окружающих его чужих звуков. Старик, казалось, любил свои клинки больше сыновей, помогавших ему в лавке. «Нахлебники, – злобно шипел он им в спины, – не могут афганскую сталь от персидской отличить! Что с ними делать? В горшечники отправлю. Глина – она везде одна».

Курков слушал, внимал, вникал в особенности иранского кинжала, чем вызывал восторг старика, хрипло клокотавшего в бороду: «Вот кто в холодном оружии толк знает! Русские да англичане, только они и знают».

– Нет, – вступал в спор Алексеич, – откуда англичанам знать? Сейчас некому уже знать. Колоний нет, дикие звери на людей не бросаются. Мирная Европа.

– Ах, – обижался за колонизаторов индус, – ах, ноу. Ко мне англичанин раз в неделю заходит. Этот знаток – не тебе чета. Он в клинках – мастер. Я бы его вместо моих бездельников к себе взял, компаньоном. Так ведь не пойдет. Нет, англичане – не американцы, не зря в Индии учились.

– А что, старик, штатников, наверное, здесь нет больше? Все с августа разъехались, как стрельба пошла?

– Это почему же? Как ходили, так и ходят. Ходят ведь не пока не страшно, а пока деньги есть. И еще, сынок, запомни – сюда, кто стрельбы боится, вовсе не поедет. Американцы хоть в ножах толка вовсе не знают, но парни не из пугливых, верно?

И еще у старика стелился слабенький, едва уловимый аромат гашиша. Курнуть травку не тянуло, но вдыхать сладковатый воздух доставляло Куркову удовольствие.

Кончилось это удовольствие тем, что он все-таки опоздал и Ларионов уехал, завершив свою встречу. Когда Курков с напарником вернулся в чайную, где он, как обычно, оставил парней прикрывать посланника, те лишь руками развели – Алексеич, ты чего, охренел?

– Что ж вы, дети малые? Мне вас за руку водить? Ну, Костя молодой, зеленый, но ты то, Василий, с какого хрена меня дожидался? Может, меня повязали уже! Сами должны были ехать! – наскочил на ребят Алексеич, хорошо усвоивший, какой должна быть лучшая тактика в обороне, но Вася смотрел в пол хмуро и имел на этот счет свои мысли.

– В следующий раз, Алексей Алексеич, давайте я по городу погуляю, а вы здесь посидите. Хорошо?

– И куда же ты, умник, отправишься?

– А найду куда. Не пальцем сделан…

– Ладно, – сказал Курков, объясняясь уже с Барсовым, – если они нас пасли, то теперь точно голову сломают. А посланнику объясним спокойно: проверяли оперативную ситуацию, действовали профессионально грамотно. А что? Был ведь под контролем? Был. Цел, невредим – и все нормально.

Курков знал, что Григорий Иванович из-за пылинки в глазу в печенку въедаться не будет.

– Ты, Алеша, в следующий раз, когда задумаешь свою спецоперацию с лоточниками проводить, поставь хоть в известность. А то знаешь, сидишь и думаешь – может, тебя твои торгаши на шашлык уже пустили… Армия как-никак, не на картошку приехали.

– В армии, Григорий Иваныч, приказывают, а у нас, видишь, пока просят. Так что не армия мы, а бригада юных пионеров, что-то вроде Тимура и его команды. Тимур, видать, ты у нас. Ну, а я? Кто там у них был, у этих… А, Симаков Валерий, несознательный элемент.

Барсов сделал вид, что принял шутку, но все же задумался – не стоит ли сменить Куркова на Рафа? Не потому, что перестал доверять Куркову, нет. Но вновь, как и тогда, в Праге, он натолкнулся в товарище на чужеродную шершавую фактуру. Вроде цемента. «Да, Алексеич, не быть тебе генералом. Дай тебе Бог, мужик, до трех звездочек дослужиться с твоими шуточками. Надо же, Симаков!» – еще обсасывал последний разговор Барсов, когда прибежал взволнованный Стас Тарасов.

– Товарищ Барсов, у нас какие-то цыганята крутятся. Прямо у входа табор разбили!

«За мир во всем мире. Миру – мир. Миру – мир. За мир во всем мире», – повторял про себя, как заклинание, Курков, когда шел от Барсова. И чем больше нанизывалось этих миров на невидимый острый шампур, тем большее раздражение поднималось в нем к их круглой безликой симметрии. «За гуманизм и дело мира!» Бред. Если человек – мера всех вещей, то о каком мире можно говорить? Человек даже сам с собой никак не заключит мира, а пока нет этого в себе самом – нет мира в мире и быть не может.

Войны складываются из благих намерений, обернутых в плохие возможности. А плохие эти возможности состоят из нейтральных лошадиных сил, помноженных на человеческие комплексы. А комплексы – это бином из обид соприкасающихся друг с другом людей. А обида – это самолюбие, помноженное на некоторый коэффициент, что-то вроде ускорения свободного падения. Следовательно, единственный способ достичь «мира во всем мире» – это всеобщее и полное одиночество при наличии ресурсов. Еды да питья. Ну, а у нас-то все наоборот: ресурсы уменьшаются, а одиночество отрицается. Поскольку какой-то очередной бородатый мыслитель, сам похожий на неандертальца чертами черепа, щитом лобной кости, решил, что человек – существо социальное. Что не спится ему одному ночью. И, следовательно, никакого мира в обозримой перспективе. Одни войны, войны, войны. А войны, они за что ведутся? За родину. За свободу, за справедливость, за источники существования, против агрессоров – но в конечном итоге за родину. Не за мир во всем мире. Нет на сегодня других воюющих единиц, кроме родин. Люди могу воевать за разное, но армии гибнут за нее.

Это только мы можем – за мир во всем мире. Мы, стая одиноких волков. Кто за мир во всем мире воевать пойдет? Монахи разве. Алкаши. Авантюристы. Шариф мог бы. И я мог бы. Но не хочу. Не хочу за мир, лучше за родину. Свои комплексы? А какая разница, все равно не хочу. Не хочу совсем одиноким. Но это пройдет. Чувствую, накатит еще одна моя последняя война, и после нее я буду готов к одиночеству. Сон в руку.

Цыгане, похоже, обосновались у виллы надолго. Они пестрили, шумели, накатывали волной на ворота и вдруг отступали, но в цыганских приливах и отливах Барсов улавливал систему, и это настораживало его опытный глаз. Он отправил на прогулку троих ребят с внимательным Михалычем во главе, дабы те посмотрели, как поведут себя новые соседи, но цыгане не обратили внимания на Медведева, разве что мальчишки-попрошайки, как обычно, покрутились волчками вокруг ног да похватали дядек за рукава цепкими, как щенячьи зубы, черными пальцами.

Потом цыгане вдруг, в один миг пропали, словно порывом ветра их развеяло, зато вместо них из жаркого воздухе возникла нищенка.

– А что если мы спокойненько, по-тихому, протрясем ей мозги? – предложил решительный Шариф. – Если бродяжка – никто и не заметит, а если топтуша, тогда посмотрим, кто тухлятинку щупать придет.

– Как бы нам самим тут мозги не протрясли. Мы и так здесь, как медведи в малиннике. Разжились.

– Да к ней близко не подступишь. От нее несет, как от скисшего арбуза. Потом от вшей бегать устанешь.

Такой возник вокруг нищенки деловой разговор.

Курков предложил вызвать полицию – мол, пускай проверят, нечего всяким тереться около советского объекта.

– А если как раз они нас и просвечивают? После гробов?

– Не тот почерк. Полиции мы без надобности, а КАМ иначе работает, мы же их и учили объектно-линейному принципу. Нет, тут кто-то другой, у кого людской ресурс ограниченный. Заплатил нищенке мелочь – вот и торчит здесь, смотрит. Ей не все равно, где сидеть? Может, паки, может, западные наши друзья, а может, просто ограбить нас хотят. Мало ли, какое у нас тут богатство нарыто!

Вызвать полицию оказалось непросто. Пришлось обращаться в посольство, брать переводчика, объясняться чуть ли не с самим Голубевым. Чертова бюрократия. Послу было невдомек, при чем тут вообще нищенка. Странные, не ко времени появившиеся геологи действовали ему на нервы. Он чувствовал, что Москва все время ему что-то недоговаривает и дни его сочтены… Словом, Барсов проклял не только все иностранные разведки мира и всех чиновников МИДа, но и Куркова с его вечными «идейками». Тем не менее нищенку забрали и больше она их не беспокоила. Однако легче на душе у Барсова от этого не стало. То и дело у виллы мелькали любопытствующие мальчишечьи рожицы, а его ребята, возвращаясь из города, докладывали, что спиной чувствуют чье-то неослабное внимание к их скромным персонам.

«Что ж, пойдем по классике», – рассудил Барсов. Выезды с Ларионовым были прерваны, а вокруг виллы установили дежурство – нет-нет, да и обойдут окрестную территорию, осмотрятся. Во время таких обходов Шариф обратил внимание на «форд», прописавшийся на соседней улочке. Аккуратный Барсов, хоть и клял Куркова за мнительность, все же решил пробить номера – благо для этого не надо было вновь обращаться к Голубеву. Аппарат Ларионова сработал быстро, своих людей в МВД и госбезе у шурави пока хватало. Машины оказались посольскими. Посольства США. В каком-то смысле это известие успокоило Барсова. Гораздо меньше хотелось бы ему услышать, что их «пасут» британцы. Или, еще хуже, обученные ими повстанцы Раджи. И уж совсем худо было бы узнать, что геологами занялись специалисты из КАМа. А штатники что, штатники – противник явный и здесь, в Кабуле, пока не опасный, больше чем на сбор информации вряд ли способный. Прав был Курков – ресурс у них ограниченный. И все-таки полной ясности американский след не дал, а шестое чувство подсказывало Барсову, что, помимо штатников, кто-то еще сверлит его ребятам лопатки недобрым неослабным взглядом.

Брэд Пит был озабочен и раздражен. У него пропала его любимая ложка. И виноват был не кто иной, как заваривший все это Грег Юзовицки из Лэнгли.

Когда к господину Питу стала поступать массивная информация о том, что у русских не только военная разведка проявляет в Кабуле повышенную активность, но туда уже прибывают специальные части, он погрузился в глубокую думу. Судя по всему, эти сигналы совпадали с теми, что получали в Лэнгли по другим каналам – их обычные «проверьте» да «уточните» в ответ на его сообщения на сей раз не следовали. И Питу было чему удивляться. Во-первых, удивляться следовало самому себе: в его годы нечего было радоваться очередной надвигающейся заварушке в опасной близости от собственного зада. Во-вторых, просматривалась во всей этой истории какая-то досадная, пахнущая туфтой примитивность: Советы всерьез зашевелились только сейчас, а американские газеты уже с августа, после восстания в Герате, только и писали о вторжении русских как о неизбежности. И американские газеты, и французские, и, конечно, английские. Даже осторожные немцы те тоже включились.

Все всё знали, все всё понимали, только один резидент Пит да сами русские еще не разобрались в этом. Тараки мог держаться в Кабуле и в крупных городах целую вечность, плюя на всех горных партизан, извести которых в Афганистане не удавалось никогда и никому, так же как никому не удалось бы выкурить коммунистов – не зря же умные русские дважды отказали «поэту» в большой армии. Вот и в Герате он справился.

Но это Питу отсюда видно, а на большой земле, как водится, темные очки опять в моде. Скорее всего, снова пущена «большая утка». Как это делается в мире послевоенной свободной прессы, резидент понимал отлично. Журналист нынешний, по сути, человек небогатый, ему, чтобы кушать, простите, писать и писать требуется, и писать сенсацию. Кто-то рискует первый, кидает в мир догадку посмелее, ту самую утку, и понеслось, как ком с горы. Другие уже, хочешь – не хочешь, только о том и вынуждены говорить, хоть за, хоть против, неважно. Чтобы не выпасть, как говорится, из обоймы.

Через неделю такой писака задерганный уже не знает, где тут, в лавине, мимо него несущейся, выдумка, а где факт, – и вот здесь-то утка оживает, начинает существовать собственной жизнью. Брэд Пит, когда-то работавший под журналистской крышей в Египте, мог дать голову на отсечение, что за месяц умелой работы с коллегами он запросто создал бы миф о планах Кремля по перевороту в Тель-Авиве. Миф, в который поверили бы не только в Израиле и в Штатах, но даже в самой Москве! Потому как утка, утратив связь со своим начальным источником и как следует разжирев, имеет свойство обратной силы – даже те, кто точно знают, что почем, даже ее создатели задаются порой вопросом: «А может быть, все так и есть? Ведь со всех сторон подтверждается!» И ведь главное что: что все это происходит безо всякого насилия над свободной прессой, упаси боже!

Поэтому задача хорошего разведчика – разобрать, где за рядами газетных строк скрывается точно запущенная умелыми руками общественная механика. Кончилась экзотика мужественных одиночек с холодными взглядами и узкими губами, не крадут больше бумаги из секретных сейфов, потому как и красть-то не надо, все за тебя журналюги ушлые делают. Им теперь все доступно. Потому как свобода. Только научись их читать. Правильно читать. И вот для правильного этого чтения работают специальные центры, институты, фирмы, где толковые ребята на умных железных машинах все сравнивают, вычитывают да высчитывают. Но у него, Брэда Пита, здесь института нет. Ему бы сейчас с русскими посоветоваться – что там их компьютеры думают про все это?

Питу совсем не нравилось, что о планах Вашингтона он сейчас знал, пожалуй, не больше, чем о намерениях русских. А хотелось бы знать. Пока он мог лишь догадываться, что его шефы, пожалуй, вовсе не против, если Советы и впрямь влезут в силок по уши. Потому как на самом деле шефы его не верят, что коммунисты здесь сами собой провалятся. Они хорошо изучили твои сообщения, господин Пит! И со Вьетнама они поумнели. Русские потеряют Афганистан тогда, когда влезут сюда со своей интернациональной помощью. Так считает он, так теперь, видимо, думают и в Лэнгли. Не сейчас, не сразу, но обязательно потеряют. Это как в муравейник добровольно забраться. А с вопросами и возражениями – к британцам. К британцам, господа. Они эту историю хорошо прошли.

Да, умны стали парни в Лэнгли. Умны. Но не мудры. Они сейчас считают себя стратегами. Они уже победили Советы. Это венец их стратегии. А вот что дальше будет – на это их мозгов не хватает. Надо бы этих умников всех до одного отправить на семинар профессора Оксмана. Старого его университетского приятеля Чака Оксмана. Вот с кем бы сейчас повстречаться Питу. Выпить виски, помолчать, посмотреть этому чудаку в глаза. Хорошее выражение – мудрость чудака. Тот самый Оксман на лекциях говаривал: мудрость – это умение не желать прожитого раз счастья. И всегда добавлял, что мудрость историка – это не впадать в соблазн преувеличения исторических аналогий, потому что история человечества коротка и пока не знает ни одной победы, а лишь одни поражения.

Когда Пита отзовут отсюда и отправят на пенсию, он тоже будет читать лекции и в меру сил сеять зерна мудрости, видно, лишь и доступной чудакам. Чудакам, хоть немножко разбирающимся в специфическом, путанном в мелочах и петельках, но в чем-то основном, в главном очень устойчивом, могучем и злопамятном восточном мире. Который пусть лучше «держат» англичане, евреи или даже русские, чем никто. Потому что иначе в эти пески из черных вод Кабула выползет такое чудище, какое нынешним послевьетнамским умникам и в страшных снах не снилось.

Но больше всего господина Пита беспокоил вопрос о том, куда могла подеваться его детская еще, серебряная чайная ложка. Его талисман, переживший столько переездов, сколько не снилось иному коммивояжеру, вдруг словно растворился в прошлом, как сахар в чае. Людям, человекам Брэд Пит давно научился не доверять, и тем больше он полагался на надежность иных предметов. Даже не на надежность – на верность. Верность вещей, единственных свидетелей времени. «В любимых вещах есть свобода от людей», – выгравировал бы он на ложке, если бы только беглянка нашлась. Однако ложка пропала без следа, и исчезновение этого его домашнего животного перед надвигающейся бурей казалось Питу дурным знаком.

Танковый полк, что стоял на южной окраине Кабула, в относительной близости от дворца, взбунтовался вечером, но к Тадж-Беку двинулись только поутру, потеряв всю ночь на обсуждение плана восстания.

Часть старших офицеров предлагала ночью, тихо, выдвинуться мобильной группой по приличной дороге на Джелалабад, минуя высокие горные перевалы, и поднять стоящие там части против узурпатора, на защиту революции. Офицеры уверяли, что, обещай они дехканам смягчение репрессий, те сразу поддержат танкистов, так что и хворосту в костер подбрасывать не придется, сам вспыхнет. Да и хода всего сто километров. Ну, а в случае чего из Джелалабада и до паков рукой подать, бежать будет легче, чем из осиного гнезда аминовского, Кабула. А еще по дороге ГЭС Сураби, что всю столицу электрическими токами питает.

Другие офицеры качали головами – сторонники похода на Джелалабад были пуштунами из западных кланов, и в приграничье, конечно, чувствовали себя как дома. Им хоть в Пакистане раствориться, хоть в родных кишлаках. Командир полка был, напротив, убежден, что до Джелалабада они не дотянут. Командир был таджиком, с пуштунами ему было не по пути, а прямой резон ему был направляться в Кабул, в Генштаб, где пока окопались аминовские приспешники, но дядя комполка был одним из еще не севших лидеров крыла партии «Парчам», и жить ему, «интеллигенту», пробудь Хафизулла еще чуть-чуть у власти, оставалось недолго. Ну, а, как водится, кумы врагов народа – сами враги.

Нет, убеждал комполка, Джелалабад – иллюзия, с периферии Амина не свалить. Надо было решительным рывком двинуться двумя крыльями в город, ко дворцу и взять диктатора там тепленьким. А уж потом разбираться, что дальше делать и что кому обещать. Как в семнадцатом ленинисты в России. На то и родственники-политики имеются. Комполка слыл человеком образованным и даже начитанным, он знал про революционных матросов и про залп крейсера «Аврора».

Спорили долго, пока наконец несговорчивых пуштунов не разоружили да не решили запереть на губе. Ну, а поскольку по дороге в темную те, чуя недоброе, собрались сделать ноги, то на губу их не столько посадили, сколько положили, рядком, нашпиговав предварительно свинцом.

С рассветом полк двинулся на Кабул. Запустить удалось лишь половину боевой техники – за ночь часть экипажей растворилась в темноте, хотя ворота, охраняемые усиленным караулом, никто не отпирал. Ворчливые плосколобые танки Т-55 подняли утреннюю пыль, взлетевшую вверх от любопытства – что же случится с председателем Амином? – но, прежде чем сердитые машины доползли горной дорогой до дворца, начальник Генштаба, выпускник Одесского общевойскового военного училища генерал Якуб, получив сообщение разведки, решительно поднял в воздух боевые вертолеты из штабного резерва, а вслед им на подавление мятежа отправилась сухопутная бронебойная техника.

Восстание было потушено умело, быстро и жестоко, и ни командир мятежного полка, чьи останки так и не стали извлекать из обгоревшего танка, ни начальник штаба Якуб не знали, что этим утром еще один камешек, скользнув из-под их ног, покатился с горы. Не первый, не последний, но со все большей неотвратимостью влекущий своим трагическим подчинением закону гравитации могучий оползень.

В Москве срочно созванная межведомственная комиссия, пожалуй, впервые проявила единодушие, хотя и тут без мелких взаимных уколов не обошлось.

– Что же вы проглядели! – укорял Крюков коллегу из военной разведки, чей подчиненный как раз стоял у карты и показывал острой указкой путь танковой колонны на Кабул.

– Мы? Мы же давно предупреждали, что пора Тараки поддерживать. Это вы на тормоза двумя ногами жали! А у нас на каждую часть своих глаз нет. Агентура на местах – ваша работа!

Паны наверху спорили недолго, поскольку по всему выходило: правы были сбежавшие министры, положение Амина в армии оказалось шатким, так что если продолжать выжидать, то не ровен час начнется и в самом Кабуле такая смута, что вообще не на кого будет потом опереться в стратегически важной стране. А то, что с каждым днем она все «важнела и важнела», в один голос говорили сотрудники тех отделов обеих служб, что работали по Штатам и по Ирану.

Попасть под двойной удар американцев в Иране и в Афгане, проспать южные рубежи на глазах у всего прогрессивного мира, и так давно уже ждущего от сверхдержавы движения крутыми плечами, – это не просто поражение, это хуже. Это проявление слабости, а его перед лицом пролетариата планеты, все еще с надеждой смотрящего на СССР, допускать было никак нельзя. Один осторожный Громыхо еще сомневался. Сомневался и покусывал тонкие губы до тех пор, пока не легла на стол маленькая, с виду пустяковая бумажка. Смешная, по сути, бумажка. Может быть, президент США Картер и посмеялся бы над подобной справкой, но вот кремлевским старцам она забавной не показалась.

А возникла бумажка так. Аминовская авиация, бомбя партизан на севере, случайно промахнулась да и залетела через Амударью к соседям-узбекам – много ли надо, не велика речка. Вот им, узбекам, летуны и скинули пару своих подарков. Пострадала школа – бог мой, какая там, в приграничье, школа! – ранило учительницу, напугались детишки. Но это еще не история, это дело обычное, война есть война. История началась потом, и даже не тогда, когда новый советский посол Шакиров заявил протест, а тогда, когда племянник Амина сказал в сердцах озабоченному и рассерженному председателю на закрытом военном совете: «Да плюнь ты, дядя, на этих старперов. Они и так уже из ума выжили. Хватит с ними сюсюкаться, сами управимся».

Несмотря на всю келейность военного совета, через день стенограмма с высказыванием нового молодого начальника КАМа легла на стол начальника СВР. Вот после этого «геологи» и получили долгожданную инструкцию и занялись понятной работой: потихонечку стали изучать подходы ко дворцу и к другим важным госучреждениям. Ну и заодно, с помощью Ларионова и его коллег, вникали в обычаи дружественной страны, в структуру и персоналии армейской и партийной верхушек, в причудливые, изменчивые, как облака, фигурные рисунки групп, образуемых противниками и сторонниками режима.

Склонный к рассуждениям Курков попал в аналитическую группу, занимавшуюся, как ее называли, «правомусульманской» оппозицией. Туда же он потянул и Рафа – не без дальней мысли: если приведется перейти от аналитики к практике, то лучшего оперативного сотрудника не найти. Шарифулин согласился сразу, только посмотрел, прищурившись, куда-то за спину Куркова и спросил:

– Алексеич, а ты Коран в руках держал?

И, получив в ответ ожидаемое: «Нет, зато «Сказки Шехерезады» все тысячу и одну штуку могу рассказать», – загадочно и коротко улыбнулся.

– Ты, наверное, буддист, Алексеич.

– Почему? – даже обиделся Курков, заподозрив подвох.

– Потому что на атеиста ты не похож, а из других только буддисты такие пофигисты.

Что такое детектив и чем он отличается, скажем, от исторического романа? Неужели тем, что один – вымысел, а другой – нет? Дудки, искусство не знает правды, а история – истины. И все-таки…

Ну, например, так: в Нью-Йорке за жестокое убийство осужден подросток-пуэрториканец. Жертва преступления – его собственный отец. Улица, ножички-стилеты. Бьет, мерзавец, смертным боем пьянчужку-мать. Вот папаша с сыном о воспитании и поспорили. Перо в бок, дело обычное, ясное. Там и свидетель имеется: сосед-инвалид даже крик отрока «убью!» слышал и звук грузно упавшего тела. Инвалиды, они такие, внимательные. Для истории все ясно – эпизод отснят, помещен в архив, теперь следующий кадр, пожалуйста. Для истории юноша типичен и не интересен – разве что, выйдя из тюрьмы, он превратится в матерого знаменитого киллера или тронется мозгами и положит в отместку обществу неограниченных возможностей очередного президента США – у них это принято так, с президентами…

Детектив – дело другое. Тут мы знаем, что очевидность факта – лишь подачка, крючок, и вот уже двенадцать присяжных-пристяжных, запертые в душной потной комнате, начинают тягучую канитель вокруг мелочи, догадки – кто-то обращает внимание, что под окнами дома проходит подземка и шум поезда, как раз проносившегося мимо в момент убийства, заглушил бы любой крик: инвалид не мог ни услышать падения тела, ни узнать голос соседа. И вот разворачивается не история, вот уже разлетается страничками лихой детектив.

Или так: Алексей Алексеевич Курков отправляется в свой уже привычный путь к индусу, в манящую его оружейную лавку, где Алексеича и встречает, совершенно случайно встречает господин Пит. После тяжких раздумий, после мистической пропажи любимой ложки, в чем резидент американской разведки видит тайный знак своей долгой судьбы, во благо своей страны и вопреки хитроумным планам молодых-зеленых коллег из Лэнгли он решается намекнуть Советам на готовящуюся ловушку. В лавке происходит ни к чему ни обязывающий разговор двух умных разведчиков. Курков, маленький офицер «Зенита», не решается доложить начальству и начинает сам распутывать завязавшийся на его шнурке узелок истории. Ему, естественно, мешают: индус оказывается агентом англичан, Пита опускают на дно тинистого Кабула с камнем на худой морщинистой шее, на Куркова открывается охота, засады ставят и чужие, и нашенские «ястребы», но Раф спасает его ценой своей колючей невыбритой жизни. В конце концов Алексеич находит лазейку к самому Крюкову, и советское руководство, поверив Питу и осознав, что Амин – не американский шпион и что США блефуют и лишь провоцируют основного противника, в последний миг останавливает операцию.

Корпус генерала Павловского не растекается зеленой рекой за Пяндж и дальше, до самой иранской границы, и не сливается через мятый червонец лет грязными струйками наркоманов и по-своему готовых уже к мирной жизни мародеров и бандюганов через ржавую трубу Термеза обратно на родину. Спецподразделения КГБ не штурмуют президентский дворец и не забрасывают «Главного» в его логове гранатами, а партизаны Ахмадшаха Масуда и других моджахеддинов на годы делят страну с Хафизуллой Амином – здесь детектив заканчивается.

Правда, ничто не мешает сразу же начаться другому – как сейчас принято, политическому детективному сериалу. Тем более что все в этом мире так тесно взаимосвязано, что даже жутко. Например, следующий сюжет. Европа успокоилась, на Востоке прошла перестройка, Запад уже мало волнует холодная война, а куда больше – каспийская нефть и сыплющийся неотвратимой песчаной массой из Афганистана белый душистый порошок. Россию, конечно, тоже беспокоит Афган, где готовятся петлять в чеченских горах бородатые воины ислама. Генерал Алексей Алексеич Курков проводит спецоперацию по перехвату группы боевиков (информацию дала старая добрая и, конечно, дружественная индийская разведка, очень внимательно относящаяся к движению «Талибан» и уже познавшая, каково биться в горной войне с наемниками ислама в Каргиле, где тех же боевых ребят опробовал в качестве ударной силы Пакистан). Но это лирика, хотя и лирику можно вкусной сделать – скажем, данные были получены через того самого индуса из лавки, а точнее, через одного из его сыновей. Старик-то сам умер, а дело свое тонкое, тайное и ответственное отпрыскам передал. С сыновьями тоже может порезвиться писатель, закрутить интригу. Скажем, младшего вербуют паки – но это уже к главному сюжету прямого отношения не имеет. Хотя как знать, как знать. В детективе мелочь – гвоздь программы. Ну, к примеру, открытое английским шпионом окно, сквозняк, насморк – и Бородинская битва проиграна. Если, конечно, герой детектива – Наполеон…

Итак, краткое содержание предыдущих серий. Люди Куркова проводят спецоперацию, но кто-то предупреждает боевиков. Часть их уходит, растворяется в Ингушетии, зарывается в лагерях беженцев с головой. А оттуда, за копеечные уже деньги, через надежных людей, прямиком в Москву. С великой целью – грохнуть в сортире нового главного врага всего ислама. И, конечно, с легальными, чистыми паспортами. Однако опытные ребята генерала Куркова по-тихому «прессуют» пленных, приводя их в сговорчивость и в сознанку, а потом, идя по цепочке, находят в тайнике в горах остаток бланков-паспортов, которые афганцам не понадобились – в Москву теперь они попадут и так, за казенный кошт.

Но внимательный Алексеич замечает, что серия у паспортов одна. Он запускает розыск по Москве и области, чтобы найти скрывшихся от его строгого ока террористов. Однако и в розыске кто-то связан с «чеченцами», и сунувших нос в сложное дело «вымпеловцев» решают нейтрализовать – афганцы, помимо прочих радостей, везли доллары ментовским. А те ж не любят жить без зарплаты! Но и Алексеич – не лох, ментовским не очень верит, так что ФСБ по своим каналам тихонечко столицу шерстит.

Крутой сюжет раскручивается. Вот это, ребята, детектив! При некотором воображении читатель сам «вмиг дорисует остальное». Ну, а соли по вкусу. К истории же, увы, ни первый, ни второй сюжет, может быть, и похожий на правду, отношения не имеют. История – не папка следователя, факт и версия в ней – бумажки суть важные, но не главные. Факт – это дырка в швейцарском сыре. Без нее сыр – не сыр, да в ней самой вкуса нет.

История – это материя, что прячется меж фактами и версиями, словно мышь в норе. Она одна, а ходов много. Тем она и отлична от археологии, от науки факта. Вы идете по временам, словно берегом моря, перепрыгиваете с даты на дату, с валуна на валун над мелкой полоской прозрачной воды и стараетесь углядеть за вечной повторяемостью сюжетов, за свинцовой рябью – линию горизонта. История – единственный способ проверить теорию относительности и подвергнуть сомнению однородность времени: может быть, и впрямь вековая стрелка часов скользит не по кругу, может быть, и впрямь там, далеко впереди, ждет нас новый сюжет, новый человеческий скелет и характер?

Говоря по-хорошему, история не может быть выражена в слове. Средство ее выражения – конечно, камень. Или, если смотреть широко и метафизически, ей вполне подходят знаки и буквы в виде планет. Слово, прочтенное не как знак, а как смысл, уже заключает в себе детектив, вызывает отношение, зависимость, связь, ожидание, любовь, ненависть. Увы, ненависть. Исторический роман, написанный не в камне, а в слове, – это детектив, прожитый в иллюзии объектива. Так что пиши свой роман, писатель, пиши от пролога к эпилогу, не избегай подтасовок и фантазий – может быть, и выйдет в конце концов исторический детектив. Не из него, не из этого слепка, снятого с бумаги, а из тебя самого, человече, приколотого к дню ли, к году ли, к веку…

Но это не отменяет ни того литературного факта, что у американского резидента в Кабуле в последних числах холодного ноября таинственно исчезла любимая чайная ложка, ни того исторического события, что корпус генерала Павловского перешел границу соседней страны.

Зия Хан Назари прибыл в Вазиристан намного позже, чем намеревался, и в изрядно раздраженном состоянии. В Исламабаде встреча с американским советником посланника, несмотря на ясную, казалось бы, предварительную договоренность и общую цель, все растягивалась и растягивалась в бесформенное облако. Назари, после пяти дней ожидания все-таки сумев добраться до «высокого тела» и оговорить с этим телом желаемые подробности затеваемого большого дела, разговором этим остался недоволен. Неясный вышел разговор.

В сорока километрах от границы с Афганистаном его приезда ждали люди Пира аль-Хуссейни – триста пятьдесят воинов из восточной провинции Пактия ожидали от Назари только одного известия: дадут ли им в руки оружие? Увенчался ли успехом его вояж в Египет и Саудовскую Аравию? Ссудил ли король Халид обещанные пятьсот миллионов долларов на покупку того самого ненавистного Калашникова и прочей армейской снеди? Трудновато было воинам Пира биться с Амином и его русскими цепными псами древним «Ли Энфилдом», британским ружьишком, оставшимся еще с Первой мировой.

Молодой саудовский бизнесмен Зия Хан Назари вез своим братьям по вере хорошие вести. Халид не только дал деньги, но обещал в случае успеха надежный и постоянный их приток – большой джихад требовал больших денег, так и сказал король. Тем паче, что повышение цены барреля нефти даже на доллар теперь не встретит у западных ее потребителей бурных протестов – если… если вырученные эти доллары арабские братья направят как раз сюда, гордым афганцам, борцам за свободу.

Конечно, консультации по этому деликатному вопросу шли намеками, но серьезные партнеры в США уверили Назари в том, что эти намеки, при соответствующих сопутствующих обстоятельствах, легко материализуются в доллары, тогда как самые твердые обещания, без этих сопутствующих обстоятельств, имеют свойство оставаться в лучшем случае бумажками, не имеющими ни исторического, ни даже географического значения. И то в лучшем случае! Уже одного этого было довольно, чтобы задержка на неделю породила в молодом нетерпеливом патриоте веры ярость запертого в клетке тигра.

Но была и другая причина этой ярости, и о ней ни духовный лидер пактийцев Пир аль-Хуссейни, ни его маленькая армия не знали и не должны были знать. Дело в том, что, хоть Зия Хан Назари и отучился в одном из престижных американских университетов на деньги своего миллионного латифундиста-папы и карьеру и имя начал делать благодаря немалым своим способностям и начальному капиталу, тем не менее в его судьбе не обошлось без участия – нет, нет, не непосредственного, конечно, но все же участия одной влиятельной организации. И вот теперь поставка автоматов, пулеметов, противотанковых и зенитных систем, обещанных аравийцами, тормозилась именно этой организацией, с чьими людьми нынче творилось что-то непонятное.

Вместо того чтобы всеми силами, с наилучшими пожеланиями торопить его в дорогу, на базу аль-Хуссейни, в посольстве ему не только не передали план и сроки доставки вооружений, но впервые напомнили об оказанных ему в свое время некой фирмой небольших услугах и постарались втолковать, что ему не надо без их товарищеских консультаций влезать в такие важные дела.

– Мы должны держать руку на пульсе, – сказал ему советник посланника, широко улыбнувшись.

– На пульсе, а не на шее, – не сдержался, огрызнулся Хан, на что разведчик даже не счел нужным реагировать.

Зия Хан ведь сделает все, как надо, он ведь не захочет ставить под сомнение свой авторитет независимого борца за свободу и мусульманскую веру слухами о давнем сотрудничестве с ЦРУ? Нет? Вот и прекрасно… Нет ничего важнее полного доверия и ясности в отношениях…

Пир аль-Хуссейни встретил долгожданного посланника настоящим парадом. Его пестрое воинство разноцветицей тюрбанов и беретов издали напоминало клумбу голландских тюльпанов, только эти живые цветы были увешаны патронташами да лентами с патронами и вооружены такими раритетами, что, без сомнения, украсили бы лавку древности самого знаменитого антиквара. Пир аль-Хуссейни уважал высшее образование, но хотел мягко подчеркнуть гостю разницу между университетами и посольствами и боевым лагерем повстанцев. Однако, видя, как молодой эмиссар кивает маленькой своей головой его суровым бородачам, искренне считая, что это в его честь они сжимают в кулак правую руку, вышагивая в строю, старый вождь ощутил поднимающуюся в нем волну раздражения.

Пир, продолжатель знатного рода, да и сам в недавнем прошлом землевладелец из крупных, лишился из-за революции многого, но только не почитания верных ему людей. И именно эти люди, а не танки, не автоматы, не деньги решали и решат исход войны – будь то война за свободу или война за веру, что в конечном счете одно и то же. Для того чтобы это понять, не надо было оканчивать университет. И, скорее всего, даже было лишним.

У Пира ныло колено. Подволакивая ногу, не служащую более надежной опорой его телу, он мрачно плелся за свеженьким упругим гостем. Гостем-костем. Вот ведь нагнало волнами прибоя эту пену!

Позже, беседуя с Назари в холодной палатке, сидя на простом ковре, аль-Хуссейни не без стариковского злорадства отмечал, как собеседник зябко поеживался, говоря о готовности арабских братьев помогать оружием.

– Помощь будет. Эффективная помощь. Мы – океан, они – остров в нашем океане. Мы затопим их, если действовать сообща. Вместе.

– Эффективная-дефективная, – вслух баловался выхваченным словом вождь.

– Современная техника – техника тонкая, – Назари произнес это с легким, но все же ощутимым назидательным нажимом. Самоуверенный старик прямо пылал гордостью за своих мужланов с манлихерами. – Современная техника – тонкая вещь. Нужны инструкторы, и инструкторы будут. Будут. Только, чтобы нам помогали, мы должны быть едины. Воевать единым войском Аллаха.

– Это ваше мнение? Ваше мнение, мой дорогой гость? Тогда где же оружие? Разве мои дехкане не едины, как пальцы на руке? Разве мы не готовы сжать их в кулак?

– Уважаемый Пир, против большой силы нужна большая сила. Нет славнее героев под этим небом, чем ваши герои, но… Кулак ЕФО станет лишь сильнее, если они вольются в океан, а не останутся рекой. Река высыхает в пустыне. – В голосе Назари блеснула рыжей прожилкой тоска, будто перед ним сидел упрямый склеротик, которому объяснять самое ясное, как щепоть риса, приходилось в сотый раз. – Не мне напоминать вам, почтенный Пир, мудрость стариков, но древняя притча говорит: отец перед смертью позвал сына-силача и повелел ему взять хворостину. «Ломай». Тот взял меж пальцев, сломал. «Теперь десять бери». Напряг силач мышцы, сломал. «Двадцать бери, покажи, какой ты могучий, успокой меня перед смертью». Взялся сын ломать, старался, старался, но сломать не смог. «Вот теперь могу спокойно отправляться в путь. Теперь и ты знаешь, в чем настоящая сила». Настоящая…

Аль-Хуссейни отвечал не спеша, успокаивал ладонью колено, что-то настойчиво шепчущее ему.

– Вам, почтенный мой гость, еще рано думать о смерти. Оставьте эти маленькие радости нам, старым людям земли. Древняя мудрость хороша. Она всегда хороша, потому что всегда есть ей место, как ее ни поверни. Вот вы, добрый мусульманин, говорите, что пришло время мне объединяться с таджиками, с их молодыми вождями – и тогда мы станем сильней. Как собранный вместе хворост. Но мне иные мысли приходят в седую голову: для вас мы, наши кланы, и есть хворостинки, те самые, что вы собираете в вязанку, дабы сунуть нас в руки богатыря. Пусть на нас надорвется. И тогда, как говорит притча, вы правы. Но я по-другому понимаю эту мудрую сказку. Она говорит о единстве. А разве можем мы вместе с таджиками быть так же едины духом и волей, как едины меж собой мои бесстрашные воины? Они, каждый в отдельности, и есть мои тростинки. Так что это вы, мой несравненный собрат по мудрости, вы должны присоединиться к нам. Мы и так едины, а стадо людское похоже на отару овец, потерявших пастуха. Таков и есть сегодня ЕФО, как вы его называете.

– Если Советы введут армию, то такие тростинки не только переломятся, они будут измельчены в пыль. В прах, который развеет сухой красный ветер.

– Господин Назари, истинная жизнь мусульманина начинается после достойной смерти. Совершая утреннее омовение, мы поворачиваемся лицом к солнцу, чтобы узнать, где находится Мекка… Легко заплутать в суете Поднебесной, не видя светила… Поверьте мне, любезный господин Назари, лучше идти в сражение с одним верующим, чем с сотней неверных. И еще, помню я, есть и у русских такая история: «Отец позвал перед кончиной сына-богатыря и сказал, чтоб сломал тростину. Тот двумя пальцами переломил. «Теперь сломай пять». А тот опять двумя пальцами – богатырь! «А теперь, сынок, возьми двадцать, попробуй сломи». Сынок крякнул, хлебнул из полной чаши белого зелья да и переломил двумя пальцами снова. Разгневался отец, собрал последние силы, крикнул сыну: «Эх, ты! Так ишаком и помрешь!» Не сочтите шутку обидой, уважаемый, но солнце одно, а смотрим мы все на него с разных сторон.

Хозяин засмеялся сухим кашлянистым смешком. Невольно улыбнулся и Назари.

– Забавный народ эти русские, – продолжил аль-Хуссейни. – Жизнью битые, что виноградники камнепадом. С ними лучше дружить, чем воевать.

Посланник коротко посмотрел на вождя, стараясь понять, продолжает ли тот шутить. Теперь Назари начал понимать, почему аль-Хуссейни не спешили снабжать оружием и деньгами.

– Русские – наши враги. Умные и тертые. Нам нужен план, нужны базы, нужны лазареты.

– Неверные – наши враги. Наши неверные, позабывшие путь к Аллаху. Наши собственные взбесившиеся нечестивые псы. А русские – пусть бы строили и учили. Они учат наших будущих строителей, учат наших будущих бойцов. Потому что все равно не им совращать души дехкан, не им отвращать их от пути к солнцу. Да и золото мира, великий соблазн дьявола, тоже не в их руках. Я был рад, что мой племянник Керим мог учиться у них.

– Но в их руках оружие, светлейший Пир! Много оружия. Такого оружия, которое сметет бастионы гор и заставит ваших воинов грызть песок! Грызть песок от бессильной ярости! Нет, подобному нужно возражать подобным. Или вы не хотите воевать? Может быть, кто-то из ваших людей думает, что пешаварцы сами вернут вам Пактию? Или доблестный Хакматьяр придет для этого с севера?

Упоминание о Хакматьяре вывело аль-Хуссейни из состояния ровного лукавого подтрунивания. Он поднял голос, так что сидевший поблизости племянник, казавшийся Назари бездвижным, как изваяние, вскинул голову и привстал с ковра.

– Горы и камни не оружие стирает, а время. Не пули повергают во прах народы, а слабость нрава и духа. Ложь – вот главное оружие наших врагов. Ложь и слепота в понимании свободы. И это оружие смотрит на нас и с севера, и с запада. Не тот истинный недруг, кто хочет жизнь твою отобрать, а тот, кому надобна душа наша. И пусть доблестный Хакматьяр заботится о своей душе, а я о своей позабочусь. Самые лютые враги, не сломив духа нашего, либо сгинут в пустыне, как в ночи, либо станут друзьями, и сила их перейдет к нам. Так я мыслю, уважаемый эмиссар. Живя в горах, не из дней, а из лет вьют веревки…

– Должен я понять вас так, светлейший Пир, что воинам аль-Хуссейни нет нужды в автоматах, что они обойдутся без ПТУРов и будут жечь броню врага яростью своих взглядов? Должен ли я передать другим вождям, что аль-Хуссейни не желает помощи и намерен вести войну сам? – Назари сказал это резко и с опаской глянул на телохранителя.

– Очень нужны ПТУРы. Очень. Очень нужны, драгоценный мой гость Зия Хан. Не научились еще мои воины сбивать самолеты пальцами. Темные они еще. Если ваши друзья хотят помочь нам в нашей войне, мы с благодарность примем помощь. Примем и оценим, и вознесем во хвалу им молитву. Пять раз на дню вознесем, – повторил вождь и кивнул головой племяннику. – Наверное, путник притомился в дороге. Перед долгим путем назад и юному надо набраться сил.

Затем вновь обратился к Назари:

– В молодости кажется, что сил на всю большую жизнь хватит. А в старости думаешь, что мудрости хватило бы на всю прожитую жизнь.

По пути обратно, сперва в Исламабад, потом в Каир, Назари преследовала неприятная мысль, что надо бы просто тихонечко удалить достойного, но прескверного старика, сидящего со своим воинством в лагере для беженцев на шее у Пакистана и мнящего себя шейхом. Он же сам говорил о достойной смерти. Удалить из списка живых. Тот, кто придет ему на смену, определенно будет более понятлив или менее осторожен. Надо бы исключить его из длинного, слишком длинного списка. От этих князьков в настоящей войне хорошего ждать нельзя.

В Исламабаде свой рассказ о поездке Назари построил жестко, упирал на то, что боевой дух воинов пока высок, но дух этот тушат, как разгоревшийся костер, пугливые и чересчур осторожные вожди, боящиеся поступиться амбициями вельмож и властителей. Но, к удивлению молодого эмиссара, пакистанцы вовсе не спешили давить на Хуссейни и объединять афганских вождей в единый кулак. Совсем напротив, первым, кто получил автоматы, был упрямец Пир аль-Хуссейни.

Прошло время, и в пылу начавшихся вскоре больших сражений стерлась в цепкой памяти Назари обида на Пира, однако порой он ощущал – не страх, нет, а беспокойство сердца, вспоминая странные слова старика о свободе. Он гнал от себя это воспоминание, но слова хромого пуштуна возвращались вновь и вновь, и иногда вместе с ним всплывало в памяти бронзовое лицо безмолвного, черного волосом, как смоль, охранника, казавшееся ему лицом его собственной смерти.

После отбытия Назари духовный лидер вышел к своим людям, чтобы сказать: скоро, скоро придут новые стволы. Будут гранаты и мины, и, главное, будет теплая одежда и обувь, обувь будет. Но если вдруг случится так, что друзья их подведут, не дадут обещанного, как не раз уже бывало в их давней и недавней истории – так рассказывали ему еще его деды, – то за ними останется главное их оружие. Вера дает свободу, а потому – мужество и силу. И тогда они сами, ведомые рукой Аллаха, отнимут у неверных все, что нужно сегодня для войны.

Затем, утомленный, аль-Хуссейни вернулся в палатку. Племянник, его тельник, повинуясь жесту, последовал за ним.

– Что думаешь, умный мой молодой родственник? Осуждаешь старика?

Тот промолчал, и тогда Пир продолжил:

– Осуждаешь. Молодость скоро судит. Ты рассуждаешь, а на стороне рассуждающего – сила. Хм. Ты думаешь, что теперь ПТУРы, ЗУРы и вся шайтанова кузница пойдет не к нам, а к Хакматьяру, мы же будем сражаться по глупости моей, по слепоте голыми этими руками? – Старик поднял голос и, выпростав из халата тощие руки, возвел их к небу. – Так?!

Племянник слегка наклонил голову, и его жгуче-черные, с кобальтовым отливом, волосы упали на лоб.

– И еще ты думаешь, что враги наши столь могучи, что нам не справиться с ними поодиночке. Не справиться. Как и убеждал меня мой умный гость из богатого Каира. Многоумный, как ты. Так?

Аль-Хуссейни поднял голову тельника за жесткий подбородок и посмотрел в глаза.

– И еще ты злишься. Зли-ишься на то, что наш посланник Назари одних годов с тобой, а уже решает важные вопросы, общается с важными людьми. Судьбы наши решает эта тля, так?! Так думаешь?

– Если ты хочешь, чтобы я говорил, учитель, я скажу. Скажу, что любой человек может быть как полезен для дела, так и опасен – в зависимости от того, какой стороной его развернуть, в какой бок подтолкнуть. Скажу, что этот приезжий человек мог быть полезен нам, но теперь стал опасен. Я не стал бы посылать проклятия нашим ворогам, если бы узнал, что по пути с ним случилась беда. Но игры звезд на небе это не изменит, и следующий гость будет тем же вином из того же кувшина.

Аль-Хуссейни неожиданно бодро выпрямился и прихлопнул в ладоши.

– Ай, молодец, племянник. Ты умный и верный ученик. Золотые слова сказал про кувшин. Пусть живет и здравствует господин Назари, живет, сколько Аллаху угодно. Не ему решать судьбу нашу, а нам – его. Когда его сдует, как пылинку, ты еще будешь стоять, как каменная глыба, на нашей земле и решать на выпавшем тебе посту судьбу мира. Если научишься быть не только умным, но и мудрым. Но запомни: что верно в устах мудреца, то же ложью слетит с губ глупца. Потому то миру земли не суждено сойтись к одной земной правде, принятой толпой, а истина, а идея, разделенная массой в нее верящих или пользующих ее, уже вскоре теряет в усреднении живоносную свою суть.

Племянник вновь опустил голову, показывая, что больше не хочет говорить и готов лишь внимать старику.

– Вот ты собрался воевать и у тебя два воина. Оба отважные, оба умелые. Один рвется в бой, кричит, чтоб только оружие ему дали в руки. А другой бороду оглаживает, бормочет под нос свое, условия ставит, торгуется. А тебе только с двумя в поход и идти, очень мало твое войско. Так кому ты посулишь больше, первому или второму? Отвечай, не стой водой в колодце.

– Второму, – сказал чернявый и усмехнулся.

– То-то. Нет у них сейчас выхода, некем им, кроме нас, воевать. Пока. Значит, пока и бормотать под нос можно, торговаться, следующего посла ждать. Но и это не мудрость, это хитрость. Теперь скользи дальше по моему следу. Кто даст нам оружие? Кто даст деньги? Далекие страны. Ты там не был, я – уже не буду. В чьи руки попадет все, что обещал господин Назари? Сладкая была песня, можно заслушаться… В руки пешаварцев оно попадет. В руки наших старых друзей. И разве будут они торопиться отдать это золото, эти стволы бесценные, эту «технику» в наши руки? Разве столь коротка у пакистанцев память о нашей давней любви? Нет, мы – наживка, на которую они, нищие хитрецы, дервиши, ловят далекие дары смертоносные. А мы, стоит нам согласиться, мой умный племянник, стоит стать их союзниками и вести их, а не нашу войну, мы и пойдем живым и тем же безоружным щитом перед их солдатами, насмехающимися нам в спину… Спрашивай, я вижу растерянность в твоих глазах. Ты сбился со следа?

– Да, учитель. Я уже дважды сбился со следа. Первый раз – когда думал, что мы идем к одной цели: вы, я, наш сегодняшний гость, Хакматьяр и даже те пакистани, что пойдут за нашими спинами.

– Я понял твой вопрос. Но о какой цели ты говоришь? О свободе нашей? О свободе нашей страны? Нашего дома? Но разве нужна тебе будет эта свобода, если ни тебя, ни детей твоих не будет на этой земле и в освобожденном доме твоем свои песни петь будет узбек или белудж? Нет, волу не играют на гитаре. Пусть уж эти песни распевают пока все их босяки-халькисты. Они, по крайней мере, помнят, кто здесь еще настоящий хозяин!

– Учитель, прости, что смею перебивать тебя, но есть же и большая цель? Наша война – священная, и в ней все истинные мусульмане идут одним путем! На земле дорог много, но путь к Аллаху один.

Аль-Хуссейни удивился. Таких слов он скорее мог ожидать от младшего брата его тельника. Тот был такой же масти, черный, лобастый, только совсем зеленый, наивный в суждениях о вере и духе. Нет, не свои слова произнес сейчас Карим. Слабость сомнения уловило стариковское чуткое ухо.

– Путь один, но дорог много, и дорогу каждый выбирает сам. Можно привести к водопою стадо баранов, но нельзя затолкать в рай и одного человека, сколько ни пинай его в зад. Победи раба внутри себя и затем иди в бой. И не иди в бой с рабами. Те, кто поднимутся за тобой, по своей воле поднимутся, – те настоящие воины будут. По своей воле! Не по воле султана Земли или султана Небес. Не те, которые с блестящими от безумия глазами. С ними пройдешь до конца пути. Они и победят в этой войне: я и ты. Конец пути тебе в одиночку… – Пир въелся глазами в лицо племянника, но оно застыло густой непроницаемой массой.

Аль-Хуссейни поднялся:

– Встань теперь.

Встал и тельник. По сравнению со стариком, высушенным временем и солнцем, он казался колоссом.

– Сними халат, – повелел учитель и сам скинул прикрывавшую тело одежду.

– Выходи на середину. Вали меня. Вали что есть сил. Не жалей меня. А повалишь – души, ломай. Только одно тебе запрещаю – не жалей, не поддавайся, богатырь.

В глазах племянника вспыхнул небыстрый, но глубокий зеленый огонь. Он не спеша шагнул вперед и обхватил мощной рукой, что крюком, шею соперника. Стоило рвануть эту шею к себе и надавить – ярге пришлось бы выбирать нового предводителя. «Что ж, учитель, ты сам этого хотел». Но в момент рывка шея Пира вдруг ушла вниз, ладонь сперва провалилась в пустоту, потом ее закрутила несильная, но быстрая волна, а руку, от запястья к локтю, пронзила острая боль, от которой молодой борец сел на колено. И тут же, без усилия, легко нажав свободной рукой на основание носа, старик опрокинул соперника на землю.

– Ну, Карим, вставай, попытай еще счастья. Ты же силач, богатырь, как вся советская рать! – усмехнулся аль-Хуссейни и отпустил заломленную кисть.

«Ладно, дядя, теперь держись. Второй раз не поймаешь». Карим вскочил и рванулся вперед, стараясь обхватить Пира за пояс. Правая рука страшно болела и не слушалась, однако левой он захватил старика, который и не старался уйти от атаки. Но, когда Каримово тело всей надвинувшейся массой уже было сокрушило дядю, тот развернулся на месте на четверть круга и продернул вперед, еще дальше, руку противника, словно помогая его атаке. Племянник хотел остановиться, изменить угол движения, но инерция уже властвовала над ним, заставляла раздвигать пустоту. И эта же физика живых масс обернулась против него, всей его собственной мощью налегла на шею, когда старик выставил перед ним пахнущую душистым розовым маслом ладонь и уперся ее костистым ребром ему в кадык. Ноги Карима еще влекли его вперед, но голова отстала, наткнувшись на препятствие, и он грохнулся на спину со всего роста, едва успев прижать к груди подбородок. В глазах богатыря засверкали ночные звезды.

– Вставай, вставай. Одолей одного упрямого старца. Трава сменяет траву, птица сменяет птицу, и человек не вечен. Кто же встанет на мое место, если господин Назари решит, что почтенный Пир аль-Хуссейни совсем выжил из ума?!

Карим коротко и неслышно набрал в живот воздуха и, не вставая, метнулся в ноги притеснителю. Ему удалось захватить левой только ступню учителя, но уж ее-то он, помогая плечом и головой, умело подвернул внутрь – один шаг вперед, и старик упал. Карим не стал дальше трудиться над заломом, опасаясь каких-нибудь новых фокусов, – постарался налечь сверху, всем весом, и локтем пережать горло обидчика. «Теперь не уйти тебе, старик», – стучала в висках тяжелая, как сладкое вино, кровь.

Пир вдавил большой палец под ключицу тельнику, но тот не заметил боли, лишь злее надсадил локтем.

Аль-Хуссейни издал сдавленный крик, силясь вывернуть кадык из-под пресса. И Карим на миг ослабил нажим. Нет, он не испугался довести прием до конца – другой испуг шевельнулся в нем ночной кошкой и смутил смертоносную руку. Но этого мига хватило, чтобы Пир ввернул Кариму палец во впадинку под ухом, другой ладонью придержав вздернувшийся от ломкой боли затылок. Племянник взмахнул руками, как птица побитыми крыльями. Аль-Хуссейни развернул послушную уже голову и взял ее в стальной зажим, предплечьем и плечом сдавив артерию. Карим потерял сознание еще до того, как ощутил отсутствие кислорода.

– Не дыши глубоко, племянник, тебе жить долго, воля Аллаха. На всю жизнь враз не надышишься, не напьешься. И ума не наберешься.

Когда племянник пришел в себя и мутным взглядом уставился на старика, тот сел против него на коврик, поджал под себя пятки. Он ощутил себя по-настоящему дряхлым, отжившим свой цвет человеком.

– Ну, послушай еще одну притчу. Теперь ты готов слушать. Мудрые люди наши соседи, индусы. Вел как-то старый мастер лучшего своего ученика в Китай – померяться силами с лучшим шатуном Южного Китая. Шли они через горы, узкой-узкой тропой. Впереди учитель, за ним ученик. Проходили над пропастью. Посмотрел ученик с высоты, глянул на сгорбленную летами спину учителя, на мелкую его походку и подумал: «Нет уже от старого прока. Вот толкну его сейчас сзади и буду лучшим мастером в Индии». Пока думал эту думу, вышли уже на ровное место. Учитель обернулся и говорит: «Что ж ты не толкнул меня там, на тропе? Нет, рано тебе еще мастером называться». Вот тебе, Карим, еще один урок нашей с тобой борьбы: не надо нам массы, чтобы бить врага. Будем ждать его там, где нам удобно, а потом бить по самому больному, в пах, в дых, в шею, пока не побежит он, воя от боли, как гиена. Потому что нет у него моей веры.

Старик оказался прав. Не прошло и трех недель, как в его лагерь в Вазиристане доставили провиант, завезли теплую одежду и, главное дело, обувку, которой до того и на мужчин-то едва хватало. А прибывший еще через неделю господин Назари уже не говорил о едином кулаке и едином национальном фронте. Его разговор с аль-Хуссейни в присутствии Карима и его младшего брата Достангира «проходил в деловой и дружественной, по-восточному дружественной обстановке» и касался двух вопросов: как далеко отряд Пира намерен проникать в глубь Афганистана и сколько оружия он получит в первой же партии. Гостя на сей раз не встречали, а провожали парадом.

После отъезда посланника Пир думал. Затем призвал младшего из племянников, Достангира, и наставлял его. Он направлял его к Назари, к его воинам. В знак союзничества. Отпустив, приблизил старшего, Карима, и долго говорил с ним. После разговора старший племянник тоже долго, тяжело размышлял, ворочал мысли, словно каменные глыбы. Сутки, двое. Никто не торопил его. Наконец он призвал к себе троих самых верных и опытных воинов и принялся не спеша наставлять их, как охранять старика во время его, Карима, долгого, возможно, очень долгого отсутствия. И лишь когда ему нечего стало им рассказать и они, озабоченные и усталые, покинули в ночи его палатку, племянник Пира аль-Хуссейни, вождя племени вазаритов, принялся собираться в дорогу. Путь ему предстоял неблизкий и опасный, до самого Кабула.

Генерал КГБ Калинников любил общаться с Бабраком. Тот умел устраиваться с уютом, тонко, с едва ощутимым, как в настоящем вине, благородным ароматом роскоши. В каждой мелочи, в каждом жесте угадывалось неуловимое приятное сибаритство. Даже в том, как он подносил к губам рюмку той же самой «Посольской» водки. А какой чудесный рассказчик!

Легко все получалось с Бабраком у Калинникова. Да и у комитета в целом – тоже получалось легко. Сперва тревожно было, когда халькист Амин отправил парчамиста Кармаля в почетную ссылку, послом в Прагу, подальше от своего двора, а на деле – к лучшему вышло. Амин и сам, небось, не ведал, какой неудачный намек сделал этой Прагой. Не зря говорят о таких: не ведают, что творят…

Калинников был в удивительном, покатом-перекатом городе много раз. Каждый приезд он не уставал радоваться, что есть у них, на востоке Европы, такая вот красота. Что там Париж или Лондон! Здесь же все теплом дышит, здесь женщины другие – это не женщины, это пирожные с кремом. А пирожные? Это ведь не пирожные, это грезы коммуниста! Сладкие пражские грезы он всегда старался привезти внучке, хоть и знал, что дочь будет недовольно хмыкать, говорить про жару в самолете и про диатез. Избаловал. Генеральская дочка…

Кармаль, конечно, знал про слабость гостя из Москвы, тем более что тот ее и не скрывал – у умного человека должны быть явные слабости, иначе он неминуемо будет вызывать подозрение и, что еще хуже, раздражение окружающих. Знал Бабрак и то, что после вывоза министров из Кабула советские друзья вот-вот сделают решительный шаг и раздавят его врага. Амина Бабрак опасался и ненавидел. За то, что тот отнял у него достойное место на самой верхушке элиты. За его силу. За любовь к нему армейских майоров и полковников, таких же, как он сам, таких же, как и Бабрак, пуштунов. За готовность без всяких сомнений уничтожать любые препятствия на пути, готовность, граничащую с революционным фанатизмом, но – в этом Бабрак был убежден – на самом деле служащую лишь маской, скрывающей властолюбие диктатора.

– Если его не остановить, он зальет кровью всю Азию, а река Кабул станет багряной, как цвет вашего флага, – говорил посол и запивал эти жесткие слова карлсбадским шнапсом, отлично служащим перевариванию обильной пищи.

Обычно умеренный в еде, Калинников утомился от долгого обеда и тоже отпил «бехеровки» – не привычной желтоватой, сладкой и слабой духом, а красной, крепкой, приятно обволакивающей язык вкусом корицы. Такой он еще не пробовал. Вот и правда, век живи, век учись.

– Товарищ Амин снова просил нас о поддержке. О военной поддержке. Сейчас наши, – Калинников указал пальцем в потолок, – могут и добро дать. Бандиты опять обстреляли автобус с нашими строителями прямо под Кабулом, у Сураби. А как на севере наглеют, я уж и не говорю. Наша агентура получила сведения – американцы чуть ли не оружие готовы поставлять в Афганистан! Да вы, конечно, сами знаете…

Бабрак уже несколько дней ждал этого разговора. После того как исламская революция сокрушила шаха в Иране, а затем воинственные студенты, так называемые студенты, захватили посольство США, он с нетерпением ожидал появления кремлевского гонца. Скорее всего, именно Калинникова.

– Это очень верное решение, Аркадий Степанович. Если оно уже принято, то это очень верное решение. Потому что если вы не примените силу, то это сделают ваши и наши враги. Американцы ведь не будут сидеть сложа руки и смотреть, как уничтожают их граждан в Тегеране. Уйдет в небытие Картер, прилетят железные ястребы. В Новом году надо ждать большой войны в Персидском заливе. А границу с Ираном товарищу Амину не удержать. По моим сведениям – вы простите меня, Аркадий Степанович, но у меня есть источники в моем парчамистском подполье, – по моим сведениям, ему и Кабул уже не удержать. Да вы сами это видите, иначе стал бы он, гордый сын пуштуна, просить помощи? Не стал бы. Но нет ему доверия в афганском народе, не хотят простые люди зверств, репрессий. Устали они. Им земля нужна. А армия как волнуется! Если уже в Кабуле танкисты восстали, вы представляете, что в дальних провинциях творится? Какие там настроения? Какой там авторитет у политруков?

– Представляю. Здесь и сосредоточены все сомнения наших руководителей. – Обычно простой в речах Калинников невольно перенял «вздернутый» стиль собеседника. – Наши войска войдут, а ну как народ их за агрессоров примет? Уровень сознания масс низок. Народ решит, что мы поддерживаем репрессии! А мы не поддерживаем репрессии! А реакция в мире? Оттого и думаем долго. У нас ведь как говорят: семь раз отмерь, один – отрежь. Дурное-то дело – оно нехитрое.

Бабрак, несмотря на тяжесть в членах после приема пищи, поднялся и подошел к окну. В чешской столице было мило, очень мило, с деревьев еще не облетела листва. Казалось, так бы и жить, как живут эти уцелевшие и покойные в безветрии листья. Так бы и жить здесь послом – с женой, детками, любовницей, «бехеровкой» этой чудесной…

– Аркадий Степанович, решение о вводе – очень своевременное и верное. Иначе американские империалисты высадятся в Иране и возьмут под контроль нашу страну. И поверьте мне, опытному революционеру, – товарищ Амин не станет возражать против этого. Скажу вам со всей революционной прямотой: многие его проблемы – его, не революции – будут тогда решены. А американские военные базы протянутся дугой от границ Туркменистана до самого Памира.

Калинников усмехнулся, представляя себе, как штатники тянут на Памир свои «Першинги». «Интересно, он и впрямь в это верит? – спрашивал себя генерал, слушая убежденную речь Кармаля. – А ты сам?»

– Если Советский Союз хочет спасти коммунистические начинания братского народа, то он направит войска. И не один батальон, не одну дивизию… Но даже всей армии ему не хватит… Не хватит даже армии, если он выступит под знаменами Хафизуллы Амина!

Калинников откинулся в кресле и закрыл глаза. Странная это вещь – власть. Одному – вот этому, например, товарищу – желанна явная власть. А ему самому куда более полной, ценной, представляется власть тайная. Калинников ощущал и радость превосходства, и общий душевный подъем. Все быстрым маршем шло к тому, что именно этому красивому мужчине, этой его «разработке», доведется сыграть важную роль в истории. А значит, и ему, Аркадию Степановичу Калинникову. Это и есть тайная, анонимная власть. Сила упоительная… Только что это будет за история? О чем прочтет его, советского генерала, внук в школьной учебной книге? Собственно человеку Аркадию Степановичу это было не столь уж важно, но генералу Калинникову приходилось задумываться о таких вещах.

– Что бы вы сделали на моем месте, Бабрак? Не свергать же нам Амина? Не предлагать же уйти в отставку? Вот бы обрадовалась контрреволюция!

– Никогда нельзя переходить реку, сжигая за собой последний мост. Хафизулла своими перегибами, своим мелкобуржуазным нутром расколол партию, и теперь врагов, лютых врагов, скрытых недругов, у него там больше, чем сторонников. И не бандиты обрадуются, если его сменит другой лидер, способный успокоить и примирить народ. Не бандиты – простые люди вздохнут спокойнее и шире. Заплутавшие да запутавшиеся сложат оружие. Я ведь тоже пуштун, но Амин… Племенные и родственнические интересы Амин поставил выше интересов страны. Посмотрите, кто теперь заправляет в его окружении! В кабульском подполье две трети людей тут же примкнут к нам, стоит ему уйти. Приведите разумного политика, приведите за собой дальновидных людей, и источник контрреволюции иссякнет сам собой.

– Крамолу говорите, Бабрак. Кто же может сменить нынешнего председателя? – опустил до полушепота свой голос Калинников.

Бабрак быстро вернулся от окна к столу, налил себе еще шнапса. Он казался взволнованным и даже вдохновленным, хотя его собеседник мог голову – нет, не голову, но что-нибудь тоже ценное, к примеру, часы – дать на отсечение, что похожий текст афганец проговаривал про себя уже не раз.

– Я думаю, в Кремле хорошо знают афганскую элиту. Наших лидеров знают там, – поправился он, – найдут нужного человека. Мои товарищи, те, что спаслись от террора, – это пользующиеся большим уважением люди. Вам надо только решиться на один, пусть и болезненный шаг. Поверьте, необходимый шаг. А все остальное мы сделаем сами! Сравните – один шаг, один надрез скальпелем или же долгая война против измученного и озлобленного народа. Ради которого и делалось все! Мы готовы взять на себя это бремя, наши сторонники только ждут этого.

– Может быть, еще можно сместить товарища Амина демократическим путем?

Если бы не примиряющее «еще», Кармаль воспринял бы слова гостя как издевку – он едва не поинтересовался в ответ, нельзя ли было сместить Иосифа Сталина тем же демократическим путем? Но вместо этого Бабрак сказал:

– У нас все руководители сменялись самым демократическим способом. И Закир Шах, и Дауд, и товарищ Нур Мухаммед Тараки.

«А ты сам не боишься стать следующим? Следующим после Амина?» – спросил глазами генерал КГБ.

– Воля народа движется вперед извилистым путем. И чтобы соединить ее с властью, нужна смелость. Как говорят французы, кураж. И сила. Одного не хватит, не достанет другого – лучше сойти с пути в сторону. – Кармаль посмотрел на Калинникова долгим взглядом, и тот, наверное, впервые уловил сжигающий народы огонь власти.

– Мой народ – народ воинов. Он хорошо умеет воевать. Слишком хорошо. Лучше, чем умеет жить в мире. Амин не научит его жить в мире.

По приезде в Москву Калинников сразу же явился к Крюкову. Тот выслушал генерала внимательно, но Калинникову казалось, что начальник, обычно сосредоточенный и внимательный к докладам, думает о своем.

Калинников подготовился. Он убедительно изложил ту точку зрения, что объективные и субъективные предпосылки как раз созрели для того, чтобы заменить отчуждающегося от народа и от истинных друзей товарища Амина ручным товарищем Кармалем. Выгоды налицо, даже если история про парчамистское подполье на добрую половину была плодом воображения опального политика. Собственно, когда генерала посылали в Прагу, все это и ему, и Крюкову, было понятно, так что Калинников тем более недоумевал, отчего это его доклад встречает даже некоторое раздражение начальника СВР. Неужели в Кремле за два дня что-то передумали? Вот тебе и пражские пирожные…

– Что он там говорил? Какая поддержка ему нужна? Армия? Может быть, весь Варшавский блок двинуть по зову товарища Кармаля? – заскрипел Крюков, попутно ставя коротенькие закорючки на листе бумаги.

«Вот уж точно, фамилия делает человека», – ехидно заметил про себя Калинников.

– Подполье. Сколько у него людей в подполье? Могут они блокировать армейские части? Могут они повернуть их против гвардии Амина? Хоть одну часть? Гвардию?

Калинников покачал головой.

– Так, хорошо. Уже хорошо. А почему вы, Аркадий Степанович, думаете, что «братья-мусульмане» примут Бабрака? Почему не наоборот? Им ведь нужна война! А мы, ничего не приобретя, заодно потеряем доверие просоветски настроенных слоев. Генералитета. Интеллигенции. Как вы все лихо шашками размахиваете.

Генерал понял наконец, что Крюков разговаривает вовсе не с ним, а с самим собой или же еще с каким-то невидимым оппонентом. Может быть, и лучше было сейчас помолчать, но Калинников все же возразил:

– Я думаю, что если мы не сместим Амина, то потеряем многое. Очень многое, если не все. И потеряем скоро. А уж Кармаль, не Кармаль – это вопрос не моей компетенции. Афганистану нужен твердый, но взвешенный политик. Может быть, руководство видит другого, но мне другой неведом. Практически у нас есть правительство в изгнании – у кого на руках бывают такие карты, товарищ Крюков?

– Да, карты. То-то и оно, что не вашей компетенции…

Крюков вздохнул. На вчерашнем совещании совместной комиссии по Афганистану Иванютенков светился, как начищенный пятак. Армия после событий в Иране уже рыла копытом землю – Установу удалось получить добро от Андронова, – и теперь от Крюкова требовалось лишь обеспечение поставленной задачи. А он сомневался. Может быть, и пора было менять Хафизуллу, даже наверное надо было менять Амина, как сношенный башмак, и, скорее всего, прав был Калинников, но вот смотрел Крюков на этого сытого, довольного генерала, сидевшего напротив со всей своей правотой или даже правдой, и чувствовал, что эта правда ему – как кость в горле. Крюкову очень хотелось разубедить Андронова, к которому надлежало явиться через час. Но разубеждать было нечем… Карты… Тьфу…

Генерал Калинников не ощущал сочувствия к начальнику и не желал занимать его место. Ему хватало звезд на погонах. И он порадовался, что успел привезти белокурой внучке пирожные из Праги. Поскольку теперь, похоже, в течение многих недель ему предстоит возить дочери дубленки.

– Лев Михалыч, вы опять с покупочкой! Сколько же вашей супруге баранов надо? Одного не достаточно? – кричал Вася, ощупывая очередную дубленку, приобретенную Медведевым. Поглаживал и морщился: – Фу, воняет как…

– Чего ты орешь в ухо? Одну жене, две – тетке, она в театре трудится, одну – сеструхе, а те две – на сберкнижку. И тебе советую, а то так голоштанником и останешься. Твоя-то, небось, тоже тебе в спину вопьется, если голяком приедешь бескалымным. И на что тогда командировочные? Жратвы у нас и так в достатке, сидим, считай, на довольствии.

Но Вася не сдавался.

– Но запах?! Нет, Лев Михалыч, я даже моей первой из мести такую вонь не рискнул бы привести. Да будь они хоть из ондатры выдублены! Это не дубленка, этим клопов морить. Афганцы ваши ни хрена выделывать не умеют, бараном на версту несет.

– Не бараном, а овцой, темень. Домой приеду, переложу их лимонными корками, и сделается тебе аромат, как у «Шанели».

– Ага, аромат. Будет ваша тетка в театре не как простая овца выхаживать, а как надушенная. Шашлык с лимончиком, грамотно.

– Был ты, Вася, босяк, как к нам пришел, босяком и остался. Не прибавилось в тебе ума. Этот шашлык в сортире в Столешниковом за два твоих оклада уйдет! Как саночки под горку покатит. Это тебе не барахло, что Алексей-чудак собирает. Как пионер – ребятам пример, металлолом тащит. Нумизмат. Во…

Медведев повертел пальцем у виска. Особенность Куркова вывозить всяческую бесполезную ерунду вместо стоящих вещей удивила и даже насторожила Михалыча еще во время совместной выездки к чешским товарищам, но сейчас странность эта усугубилась, приобрела, прямо сказать, нездоровую форму, потому что под курковской кроватью появился уже второй ящик, заполненный ржавыми кинжалами и кувшинами самой немыслимой формы. Михалычу было досадно от того, что очевидный заскок Куркова не вызывает у «молодых» никаких насмешек, в отличие от его разумных приобретений, являющихся надежным вложением командировочных афгани.

– Да как же вы эдакое богатство на родину повезете? Вон у Андреича часы золотые, все состояние в кармане уместится, а ваша овчинка, Лев Михалыч, ни в один транспортник не влезет. Придется караван верблюдов в Столешников отправлять…

– Ничего, вывезу, с тобой не поделюсь. Горлопан. Ты еще доживи до Москвы-то…

Настроение у Медведева от этого никчемушного разговора с Кошкиным испортилось безутешно. «Золотые. Еще поглядим, что это за золото». Сами по себе походы в дубленочные ряды особой радости ему не доставляли, уж больно странные типы ошивались там без дела, и в их присутствии хозяева лавок выглядели испуганными, теряли на время свой чудесный дар зазывания. Неприятные взгляды бросали на Медведева эти типы. Будь его воля, он давно прочистил бы эти ряды густой облавой да отправил бы всех таких молодчиков посидеть в комендатуре как минимум до победы мировой революции, а то и подольше. Да и вообще, честно говоря, не лежала у него, северянина, душа к Кабулу. Так что шел он в торговые ряды скорее как на работу, трудную и опасную. Но в одном Вася был прав: работа эта обрела бы окончательный смысл лишь тогда, когда дубленки, и впрямь пахнущие не розами, приземлились бы в его московской квартире. А для этого надо было выбраться из шумного, пестрящего в глазах города и меньше мелькать возле всяких басмачей-бородачей…

Вечером Медведев улучил момент, когда Курков был один, и подкатил к нему.

– Алексеич, ты это… Ты с посольскими на короткой, так сказать, ноге. Общаешься, так сказать. Может, кто из них в Союз возвращается? Не слыхал?

– В Союз? Сейчас многие отправятся, сам знаешь. Вот посол наш, голубь мира сизокрылый, уже отлетел душой и телом. А что тебе до посольских?

Михалыч помялся с ноги на ногу:

– Мне бы, так сказать, дубленки туда. Вес-то невелик. А то мы их здесь защищаем, понимаешь, пусть нам тоже что-нибудь полезное сделают… Как миркуешь?

– Нужен ты им, тем, которые отлетают. У них своего добра – полные закрома. Знаешь такое выражение – закрома родины? Я всегда удивлялся, что за закрома такие. А вот это они, видать, и есть. Ларионов рассказывал, как Голубев отлетал. Там одних ковров столько закатано, что всю брусчатку на Красной площади застелить можно. Квадратно-гнездовым – от ГУМА до Владимира Ильича.

– Ну так ему не все равно – дубленкой больше, дубленкой меньше? А потом посол – это посол. Может, кто попроще порожняком летит?

Курков рассмеялся:

– Из посольских? Порожняки гонять? Ты вон, военный человек, притом и специальный еще, а шкур себе понабрал на целый полковой обоз, будто под Москвой зимовать собрался. А дипломаты? У них же вся жизнь – одна зимовка, как у полярников.

Впрочем, видя расстройство Медведева, Курков все же решил утешить боевого товарища:

– А с чего ты, Лева, занервничал? Сам и отвезешь. Или ты тут навечно прописаться решил? Не дай бог, тьфу-тьфу.

– Типун тебе на язык, Алексей. Скажешь тоже. Что до меня… – Медведев быстро огляделся и перешел на полушепот. Он решил поделиться тем, что больше эвакуации дубленок тяготило сердце. – Что до меня, я бы хоть сегодня с этой жилплощади съехал. Толку от нас – во, только мишенями топчемся да духам этим глаза мозолим. То ли мы за, то ли мы против – я уж и сам не пойму. А басмачам и подавно невдомек, что мы за звери такие и зачем здесь прописались. Не по уму. Я Грише говорю, а он темнит, темнит… Может, и сам не знает, что тут к чему.

Медведев не знал, что Курков только днем говорил с Барсовым и тот, не для передачи, сообщил: со дня на день надо ожидать некоего приказа, и, похоже, приказ этот не очень придется по душе их другу Амину. Барсов просил пока не будоражить ребят, но поручил Алексею присматриваться к прибывающим новым «геологам» и «в уме» готовить из них диверсионные и штурмовые группы.

– Ты с Григорием поговори! – сообразил Курков. – Геологи, я имею в виду настоящие, уезжать собрались, а нам оставят часть своего оборудования. Может, ты им на освободившееся место шкуры своих мамонтов и впихнешь?

– Точно! – хлопнул себя по лбу Медведев. – А чего они уезжают? Нашли уже свои лазуриты?

– Да лазуритов здесь – как грязи. Только геологов на Саланге уже из калаша окучили. Вот они и решили – хватит землю копать, не ровен час сами в ней окажутся.

– Кто стрелял-то? Духи?

– А они не представились. Может, духи, а может, дехкане добрые свои лазуриты пожалели. Оно ведь всякое бывает, и конь поет, и дух летает… Восток – дело тонкое…

– Тонкое, тонкое. А возьмут, как думаешь?

– Ты пойди, говорю, у Гриши спроси, пусть старому товарищу по гражданской линии посодействует.

– И ты свои ножи подпихни. Они геологам как раз по профилю.

– Раста-ащат. А впрочем, чтоб два раза одну карету не запрягать… Если договоришься, то и я гостинец соберу. Лады?

– Угу. Опять ты, Алексей, со своей идеей да чужими руками. Ладно. Да, говорят, посылка тебе пришла. Из дому, что ли?

– Говорят, что кур доят, – усмехнулся Курков, – а мне точно пришла. Ну, чего кругами заходил, как медведь у пасеки? Так бы и сказал прямо, по-спецназовски: «Налейте, товарищ майор, водки, поиздержавшемуся на службе ветерану». А то геологи, овцы…

– Ну, налейте, товарищ майор, водки!

Настроение у Медведева выровнялось. «Бесценный в отряде человек Алексеич. Пусть и чудак…»

Барсов просьбы не позабыл. Начальник геологической партии, юморной черноглазый дядька, сам уже ставший похожим на афганца, намекнул, что кое-кто совсем не прочь будет прихватить в Москву вещички, поскольку еще с прошлого визита, кажется, эта «кое-кто» так и сохнет по одному из барсовских ребятишек к досаде своих парней. «Радистка Кэт», – подмигнул он и ловко прищелкнул языком. Барсову хотелось выяснить, кто же этот отрядный счастливчик («Как пить дать, Вася!»), но времени на праздное уже не было. «Привози завтра днем свою Кэт. С приданым. У нас и поженим. Нам аккурат горючего прислали», – на прощание сказал он. Но свадьбы уже не случилось.

Ближе к вечеру в советское общежитие строителей подбросили листок, на котором сносным почерком объяснялось, что не пройдет и суток, как все здание взлетит на воздух, если «товарищи» не уберутся восвояси. Наряд народной милиции опаздывал, саперы тоже – в городе стало совсем неспокойно, опускающаяся на Кабул ночная мгла потрескивала выстрелами.

Строители волновались, просили перевезти их в другое место, афганцы не успевали выделить эскорт, да и куда сейчас деть этих русских? Разве что в посольство согнать? По телефону добрались до нового советского посла Шакирова, тот принялся названивать военному советнику генерал-полковнику Мамедову, но не смог застать ни его, ни его заместителей – все военное начальство как корова языком слизнула. Чертыхаясь, новый обратился к Ларионову – кто-то же должен отвечать за «наших» людей!

– Все, что в наших силах, мы сделаем, Гулям Гулямович. Но у меня здесь нет под рукой дивизии Дзержинского. Вы же понимаете… Примите людей в посольстве – я постараюсь обеспечить безопасный вывоз. А как иначе?

– Не знаю, как иначе. Я вплоть до Амина дойду. Но в посольстве… Мы же слабость покажем! Сперва строители, затем врачи, геологи. Потом до нас самих дойдет!

– Гулям Гулямович, вы посол. Идите к Амину, будите советников. А я что могу? Поддержу оперативными средствами.

– Оперативными… Я им покажу средства!

Ларионов немедленно отправился на Вторую виллу.

– И как же быть? – лишь руками развел командир диверсантов. – Нас ведь послали совколонию защищать, а какая тут защита… Только вчера мне повторили, чтобы мы строжайше себя не обнаруживали. Чтоб ни посольские наши, ни пока армейские даже, никто ничего… Сами слышали. Что ж мне сейчас, группу в общежитие направлять? С автоматами? Круговую оборону занимать? Чтоб их аминовская гвардия на всякий случай с вертолетов накрыла?

– Ну придумайте что-нибудь. Григорий Иванович, вы же специалисты. Америкосы, как мы их ни клянем, своих отовсюду вытаскивают, а вы, мне говорили, лучше их подготовлены. Я понимаю, государственные интересы выше. Да я сам не знаю… – Ларионов в сердцах сплюнул на пол.

Барсов укоризненно глянул на гостя – нехорошо плевать в доме, плохая примета. Но, всмотревшись в грубое, мужицкое лицо Ларионова, сказал вместо упрека:

– Вы, Иван Александрович, погодите. Я с ребятами обмозгую. Лучше-то мы лучше, а бригаду ОСНАЗа наши умники после войны расформировали, так что пока мы – особый резерв. Резерв. Так вот…

Барсов ни с кем советоваться не стал. После недолгого раздумья решил группу с автоматами не посылать, а вместо нее отправил к строителям Шарифа, вооруженного лишь ножом, но зато имеющего звериный нюх на взрывчатку. В помощь ему был придан Кошкин.

Ларионов оценил точность такого решения. Пришедшие на помощь строителям добровольцы-«геологи», в прошлом отслужившие в десанте и теперь решившие тряхнуть стариной, – такому героическому сюжету не то что афганцы, ему даже комиссия Госкино поверила бы. Все выдержано в стилистике семидесятых. Лишь бы их там и впрямь не грохнули, Джеймсов Бондов этих…

С виллы Ларионов отправился к Шакирову, но того не застал и остался дожидаться в посольстве. Действительно, посол поехал к Амину. «Молодец «новый», – отметил про себя Ларионов…

Товарищ Амин ждал появления у себя советского посла. Ждал, потому что вся история с бомбами и взрывами была инициирована его разведкой, а исполнена одной из «ручных» групп оппозиции, созданных давно, еще при Тараки, для «наживки».

После бунта танкового полка, после получения разведкой сведений о готовящемся восстании правых в самом Кабуле Хафизулла впервые всерьез задумался о том, что почва действительно может уйти из-под его всегда таких крепких ног. Обычная уверенность в себе оставила Амина, и его домашние, его красавицы-дочери с удивлением стали замечать, что отец все чаще вспоминает об их близком, но до сих пор параллельном существовании. Амин заходил к ним в покои и подолгу молча вглядывался в прекрасные лица своих женщин. Нет, личное мужество ничуть не покинуло его, но вдруг словно другое, ранее дремавшее зрение открылось душе, и он увидел, как велика и сложна якобы принадлежащая ему, доступная его воле страна.

По ночам, втайне от всех, он начал беседовать с шахами, спрашивать у них совета, восхищаясь, как удавалось им держать в руках эту на три четверти пустынную землю, где меж правителем и подданными лежат фиолетовые пески Регистана, горные седые перевалы Гиндукуша и безмолвные черные камни Дашти-Марго. Но шахи разговаривали с Амином неохотно, презирали его и тем самым усугубляли его гулкое одиночество. И тогда председатель вновь и вновь решал, что Москва, только Москва, какой бы слабовольной и бесхребетной она ни стала за три десятка лет бесцветья, все равно лишь она может помочь ему докричаться до самых глухих ущелий.

Амин снова просил о военной помощи. Просил у посла, у военного советника, и у партийного инструктора тоже просил. Просил, хотя его племянники, его образованные советчики уже открыто напоминали ему о троянском коне, убеждали не верить Советам. «Мы сами справимся, дядя. Расчистим Кабул, а потом стравим их, врагов. Они сами передерутся меж собой», – уверяли воинственные родственники. Они исправно проводили чистки в силовых ведомствах, гнали поганой метлой ненадежных, укрепляли кадры, усиливали верными людьми политсостав в армейских частях, готовили хитрые ловушки оппозиции.

Амин смотрел на племянников, слушал, кивал головой, давал даже указания негромким своим, но властным голосом, поощрял, корил за недостатки, однако глаза его и днем и ночью видели пески, снега и камни, за которыми маячили тени тех, от кого он должен был прятаться в глиняном кувшине Кабула. Тени были его народом, но он ощущал ненависть к этому народу за свое кабульское одиночество, за ясную уже недоступность народной любви. Он ненавидел народ все больше и все больше жаждал отомстить этим твердолобым упрямцам, призвав Советы, чья большая армия вразумит их наконец, как следует правильно жить в этой стране. И бомба в общежитии была маленькой хитростью, коей надлежало подтолкнуть Кремль. Не армию, так хоть полк, хоть батальон – но с боевым заданием. Хоть взвод… Потому что сквозь дырочку в плотине втечет река и разольется по пересохшим, как больное горло, афганским арыкам.

Примерно через час после того, как хмурый Шариф рысью отправился к строителям, а Ларионов – к Шакирову, с Барсовым связался Центр. Командиру «Зенита» предстояло срочно явиться к военному советнику Мамедову и получить от него инструкции. Весь личный состав предписывалось держать в расположении вилл, а любые перемещения по городу – прекратить. Временно.

«Черт, что же делать с Рафом?» – раздумывал Барсов. Близился комендантский час, высылать за Шарифом людей было опасно, но и оставлять ребят в общежитии тоже не представлялось возможным – командир чувствовал, что «Зенит» вот-вот могут кинуть в дело, где и Кошкин, и, уж конечно, Шарифулин могли понадобиться куда больше, чем строителям. Минуты капали ледяными стеклышками за ворот – надо было выбирать одно из двух неприемлемых решений. Пора выбора, командир…

Барсов вызвал Медведева и Куркова.

– Михалыч, я к Мамедову, ты – за старшего. Чтоб в город никто носа не высунул, пока не вернусь. С Первой виллой держи связь, там тоже пусть затаятся, как мыши в норке.

– А чего воякам от тебя понадобилось?

– Не воякам. Это Центр. Кажется, началось. Алексей, ты мухой жужжи к строителям, успокой их там, скажи, скоро афганские саперы приедут или еще что – ты на голову сообразительный. Но Шарифа с Васей верни мне сюда.

– Один я, что ли, поеду? Ты мне спину хоть закрой. Дай кого-нибудь, – насупился Курков.

– Да, роту автоматчиков. И вертушку в придачу… Вон, ножик перочинный возьмите, товарищ Курков.

– Шарифу легче не будет, если я заплутаю, товарищ Барсов. Комендантский час на носу, – упирался Курков. – Или мне в комендатуре дожидаться, пока здесь социализм построят?

Барсов резанул Куркова недобрым взглядом. Ему вспомнилась Прага. И все-таки за Шарифом надо было послать именно Алексея, чья «мистическая сила» казалась родственной черному, отталкивающему других городу.

– Тарасова бери на руль и вперед. Ты ведь лучше всех Кабул знаешь, все уже обнюхал, облазил. А в комендатуру не залетай. Не надо нам этого. Никак этого сейчас нельзя, понял? Давай, майор Курков, двигай, минуты дороги. Мог бы – поехал бы сам.

Курков вздохнул и поднялся. Нет, не быть ему начальником. Это дело Михалычей. А ему за шибкое его любопытство другая судьба.

– Что, решились опускать главного пуштуна? Ну, ну, – бросил он напоследок и растворился в загустевших сумерках.

По описанию Ларионова Шариф нашел общежитие без труда. По пути, уже неподалеку от цели, их остановил было афганский патруль, но, услышав, что русские, сразу же отпустил. Правда, офицер от добрых чувств постарался втолковать Рафу что-то об опасности, но вскоре бросил это занятие за бесполезностью.

Труднее оказалось попасть в само здание, одним крылом упиравшееся в пустырь. Внимательно осмотревшись и обойдя эту плешь земли по широкой дуге, бойцы осторожно пробрались к дому, опасаясь не столько неожиданностей со спины, сколько неприятностей сверху, из замерших в тревоге слепых окон.

– Строители на всякие гадостные выдумки народ ушлый, – предупредил Рафа Вася, в свое время успевший подхалтурить сезон в стройтресте.

Шариф не ответил, его смущал ненужный в этой ночи, острый и мирный, а оттого особо подозрительный запах запеченной в костре баранины.

Уже подобравшись вплотную к стене, Раф несколько раз крикнул «Свои!» и рывком метнулся к двери. Вася бросился вслед, но споткнулся и ударился коленом о камень. Громко и убедительно выругался.

– Точно, свои, – отозвались сверху и принялись открывать наглухо забаррикадированную дверь.

– Мамаев курган они там возвели, что ли, – сердился Вася, озираясь по сторонам. – А ты стой здесь, как орхидея в лунном свете…

– Стройбат, – шепотом объяснил суть явления Шариф. – А ты, орхидея, когда спринтуешь, под ноги смотри, а не на звезды. На звезды успеешь насмотреться.

– Ладно, учи… – буркнул Кошкин. – Отворяйте, черти, ворота! – крикнул он. – Нам что, общагу вашу штурмом брать? Тоже мне, Измаил!

Чертей эти слова, видимо, проняли. Кто-то за дверью хмыкнул, хихикнул, и створка наконец подалась.

– Геологи мы, геологи, – объяснял Вася, вглядываясь в озабоченные лица мужчин. Это были не лица, а бронзовые плоские маски, наклеенные на бархатный лист темноты.

– Заблудились? – звонкой монеткой выкатился из глубины женский голосок. Кошачьи глаза поблескивали, изучали гостей.

– Говорят, вы тут скучаете, жалуетесь, что хлопцев не хватает гарных. Вот нас и послали с культурной программой. Я пою, а заслуженный артист Чукотки Шарифулин травит анекдоты. Как Райкин.

– Э, ты, вышэл твой Райкын, – с выраженным кавказским придыхом сообщил кто-то, – сваих дэвак хмури.

Пока Вася представлялся, Раф выскользнул наружу, быстрой ощупью прошелся вокруг дома, мимо стоящей неподалеку изрядно подгнившей «Волги» и вернулся назад.

– Э, анэкдотчик, ты плыви отсюда. Клоуна своэго пэлэнай и плыви. Чэво мэлкаешь, туда-сюда мэлкаэшь. Наблюдат мэшаэшь.

– Артурчик, что ты их гонишь? – возразил новый женский голос. Кошкин прикинул в уме, сколько он уже обходился без серьезного женского общества, и проникся к себе сочувствием.

– В самом деле, Райкин, ты давай либо туда, либо сюда. Проходи со своим акыном. У нас и без вас весело. Обхохочешься. Нас тут подрывать собрались, а даже милиции нет, – вступил быстрый шепоток.

– Что без света сидите? – вместо ответа спросил Раф, все еще держа дверь открытой.

– А чтоб нэ подстрэлыли. Чтоб дырку в галаве не прасвэрлили. И тэбэ, дураку, у калытки свэтытся нэчэго.

– А ты умный мужчина! Тебе сюда гранату в окно закинут в тряпке – вы и не заметите. И вся оборона у вас хреновая, все по-армянски, – сообщил Вася, желая сразу разобраться с этим нахальным Артуром, чтобы потом спокойно можно было заниматься делом.

– Дам тэбэ по башкэ, свэтло станэт всэм!

– Да хватит вам, мало дури на одну голову, так две нашлись! Артур, уймись, ребята, может, толк понимают.

– «Волга» давно на причале тут? – Шарифа, казалось, не касались Васины разбирательства.

– Какая «Волга»? – шепоток вырос в тщедушного немолодого мужчину. «Инженер», – про себя определил Шариф.

– Под окнами у вас.

– Да уж месяца два стоит, – сообщил тугой женский голос.

– Ховорят, шо с ней мотор уже сняли. То на запчасти, – пояснил еще один строитель.

– Кто говорит? – сухо спросил Раф.

– Та афханцы, злодии. До базару тащут, – шмыгнул носом строитель и отступил в тень.

– Ну, а вчера, сегодня, не копался в ней никто? Из злодиев?

– А шо в ний копаться, один скелет да кости. Да протектора ище ни стянули.

– В ней нищие ночуют. Я им хлеб ношу, – сообщила первая из женщин. – Вчера тоже ютились. И сегодня придут, куда денутся. Ручные. Ночью-то холодает, поди.

– Не нравится мне эта тачка. Если и хотят хлопнуть, то оттуда. Иначе давно бы уже гранатой угостили или очередью бы прошлись по халупе вашей глиняной. Чего им комендантской-то тишины дожидаться?

– Умный, а? Ныщие динамыт таскал, а мы не заметил, а? – не унимался Артур.

– Мальчики, вы военные, да? – Сердобольная женщина перебила явно уронившего авторитет кавказца.

– Геологи мы, тетя. Только в армии не в стройбате служили. Ну, чего, Раф, глянем в багажник тихонечко? Если будильник, то гады его, как пить дать, на семь завели.

– Геройствовать не будем. Думать будем. На семь – верное дело. А если там еще и проводок на замке?

– Может, там еще и зеленые береты в засаде шашлык жуют, нас дожидаются? С оптикой. Не усложняй, Раф, и так сложно…

– А там замочка нема, крышка трохи прикрыта, а так порожняя. Або багажная, або на капоти.

– Давай, Шариф, глянем, а то нет покоя душе молодецкой. Был бы большой заряд, она б на попу присела. Нет, эти попугать только, пару гранат положат, и хватит. У них каждый патрон – ценность. Глянем – и царандоев будем ждать.

Шариф кивнул и змеей прошуршал по земле. В этот момент на пустырь влетел грузовик, заскрежетал тормозными колодками у входа. Резко запахло соляркой. Раф едва откатился в сторону, уходя от слепящего света фар. Он распознал Алексеича, выскочившего из присевшей на передние колеса машины упругим теннисным мячиком. С усиками.

«Черт на курице несется!» – подумал Кошкин.

Подмога подоспела кстати. Теперь на длинном тросе они в момент оттащат подозрительную «Волгу» от дома, а там пусть рвется себе на здоровье. Только хохлу горе, колеса, видно, решил напоследок свинтить…

Вася подполз, накинул петлю троса на крюк, Тарасов поддал газу, и тачка со скрипом, упираясь, как ишак, потащилась на поводе.

– Еще не поленился умник на ручник поставить! Чудень! – выругался Шариф по адресу неведомого ему владельца машины, и тут из-за сарая, что ютился метрах в ста от дома, хлопнули выстрелы.

Пули звякнули по обшивке кабины, смачно ударили в стену над дверью, с сухим стуком прошили деревянный кузов. Вася рванулся вперед, к колесам, затем перекатом в сторону. Стреляли, видно, наудачу, вслепую, разглядывая дом из ограничивающего обзор убежища, так что отследить приближающуюся по земле цель не могли. Шариф бесшумно побежал, огибая сарай с другой стороны, Тарасов развернул машину во фронт и запустил в нападавших неморгающим дальним светом. Те затаились. Колено мерзко потягивало, но Кошкин добрался до стены даже быстрее Шарифа, взявшего очень уж широкую дугу. Вася поднял камень и закинул его в крохотное окошко сарая. Обождал немного, с силой швырнул другой камень через крышу. Тишина.

– Ушли, что ли? – Шариф морщился, чувствуя себя неуютно в окатившем его свете фар. – Алексеич, уберите вы прожекторы!

Ни Курков, ни Тарасов его шепота не услышали. И тут Кошкин увидел, как выполз из окошка черной гадюкой ружейный ствол и двинулся на поиски Шарифа. На звук. Вася что было силы дернул гадюку наружу, но, ощутив не менее мощное сопротивление, тут же двинул ее с той же силой назад, словно кочегар, забрасывающий лопатой в топку уголь. Ружье чмокнуло прикладом во что-то твердое, неподатливое. За стеной коротко всхлипнули. Снова рванув ружье на себя, Кошкин едва не упал, поскольку таинственный стрелок уже выпустил его из рук…

Осторожно вернулись в дом, прикрывая спину живым щитом. Шариф ловко связал афганца армейским ремнем, пропущенным вдвое через пряжку, – хитер он был на такие штуки. Пленный был в контузии, приклад разнес ему переносицу, и он тащился за Васей, как собака в ошейнике. Раф нес допотопный манлихер.

– Эй, Артур Грозный, вот тебе трофей, сторожи курятник. И пленника. Скоро милиция подъедет. А про нас рассказывать не надо. Совсем не надо. Ты его поймал, и все дела. Когда света жалеть не будете, мы вас еще навестим. В гости, на чай приедем.

Вася браво запрыгнул в машину, на миг позабыв про колено.

Авто крепко тряхнуло, и эта встряска вывела Кошкина из его дум. Последние дни он много разного представлял себе – то во сне, а то и грезя наяву. И Амина уже спасал, и с зелеными беретами в рукопашке сходился крепко. А самое интересное и щемящее в его последних грезах было то, что виделось все это действо Васе не само по себе, а ласковыми к нему, восхищенными им женскими глазами. Ну, к примеру, той, томной, с голосом густой пчелы.

– Раф, у тебя такое было, что ты не из себя что-то видишь, а как бы из другого человека? Его глазами наблюдаешь за собой? Женщины, к примеру. Женщины, которой сам никогда не видал, только голос слышал.

– Жениться вам пора, барин. – Шариф, несмотря на тряску, старательно выстругивал ножиком бог весть где подобранную щепочку, обретавшую в его руках все большее сходство с чьей-то знакомой человечьей фигурой.

– Ну правда, Раф, было или не было?

– А мы все – одна душа. Днем цепляемся за тело, чтобы не заблудиться во Вселенной. А ночью путешествуем, друг к дружке в тела заходим. Ты, видать, резвый еще, племенной, дух мужицкий из тебя наружу рвется, вот в женщин и лазаешь. А я больше по дереву. К вечности.

Вася обиделся. Каждый раз, говоря с Шарифом на отвлеченные темы, он ощущал себя не то что глупее какой-то средней, известной товарищу меры, а словно он, крохотный, лежал распластанный меж двух прямоугольных стеклышек, в то время как Шариф взирал на него сверху в черный глазок микроскопа, взятого из коробки с надписью «Юный химик».

– Если ты такой весь из себя вечный, чего же в «Зенит» поперся? Шел бы краснодеревщиком!

– Ты вот баб любишь, да? А гинекологом не стал, – парировал Раф и добавил серьезно: – Слабость человеческая привела. Сам знаешь, сидит внутри этот бес и толкает тебя на разные безрассудства.

– Не знаю. Я родине служить шел.

– Прямо как Мухтар-собака. Служить. Ну и служил бы ей там, строил бы БАМ, воров ловил бы, коли у тебя такая тяга к оружию. А здесь-то чего забыл?

– А родина послала. Вот мы сейчас наших строителей от басмачей и защищали.

– Защищали? Ну, теперь я знаю, как защищают, – издевательски усмехнулся Шариф. – Два месяца варимся, но пока что защитить никого не успели. Только нос всунули, как Алексеич прискакал и оборону нашу могучую свернул на нет.

Васю, сказать честно, это тоже зацепило. Стоило первый раз отправиться на хорошее дело, да еще с девахами, так вилла отбой затрубила, самого Куркова пригнала. И ни в какую не получилось его уговорить обождать или хоть проверить треклятую эту «Волгу» – прыгайте в кузов, и все! Вот Артур, наверное, злорадствовал…

– Гнешь ты, Шариф, не пойми куда. Вроде и сорока тебе нет, а нутро у тебя тяжелое. Ты, наверное, с детства вместо молока жидкий свинец глотал. Говорить с тобой – как касторку пить. Пессимизм какой-то разводишь. Может, ты из этих, из раскулаченных?

– Нет, Василий. Я – рыбий жир для тебя. А еще я пельмени знаешь какие леплю? О-о, вернемся – дам попробовать. Только пальцы береги, чтоб не откусить. Попробуешь – и про пессимизм мой позабудешь, неделю оптимистом побегаешь, как новенький. Без баб. Ха. Нет, Вась, не гну я никуда. Просто родине – ей все служат. Нашей родине – все. Но в спецы не все идут, вот в чем дело. Наш брат – это те, в ком кровь бродит.

– А Михалыч? У него тоже чертик? Или Барсов?

– У всех, у всех. Только старших меж младшими не дело обсуждать… Но я тебе так освещу тему. Есть люди – служаки. Им все равно где. Хоть в Госстрахе. А если служака с чертиком – то отчего бы не в Кабуле? Есть идейные. Как мы все. Да. Если у идейного шило в заду, то ему самое оно на БАМ. А если еще и с чертиком – то в Красную армию. Но у нас таким трудно, идейные – они существа коллективные. Это наука, Вася. Психологические типы называется… Так вот есть третьи. Это одиночки. У нас общество общественное, коллектив коллективный, одиночкам у нас, то есть у них, трудно. Вот такие либо в лесничие, либо, как я, в диверы. Если с чертиком, а не с лешим. Но есть и четвертые, и пятые есть. А вот кто из них лучше родине служит – то от родины зависит. Кого когда и куда, какой патрон в какую обойму вставить – наука тонкая, она не тебе, не мне, не Куркову, она родине твоей ведома. Вот о чем я тебе толкую. Она у нас умная, так что послужить ты ей послужишь, каким боком-раком ни повернись. Только вот одним этим не оправдаешься…

– Перед кем это? Я в это все, – Кошкин покрутил ладонью над головой, – не верю. Как там у Высоцкого, знаешь? Хорошую религию придумали индусы…

– А то дело хозяйское, верить или нет. Только что ж ты тогда о взглядах спрашивал? Из других людей? Или «тут помню, тут не помню»? Так не бывает, классики еще говорили. Тебе пока тридцатник, а как отслужишь родине, что делать с собой будешь? С чертиком этим?

– А нету его! Нету, понимаешь? Буду я отставным полковником Кошкиным. В горы буду ходить. Высоко в горы. Мечта у меня такая есть. Девок наберу – и наверх. Понимаешь? Нету!

– И совесть там, наверху, не заскулит, что строителей из-за нас грохнули? Ты же родине служил – значит и им тоже. Там, наверху, не станешь девкам травить про это?

Кошкин ощутил острое желание приложить Шарифа башкой о кузов. Но к этому желанию примешивалось и любопытство. Нет, не любопытство даже, а потребность услышать, что же все-таки тот скажет про совесть – Васе казалось, что вот-вот сорвется у Рафа с языка важное, даже главное объяснение, отчего у него самого, у человека с душой дерева, не будет скулить потом совесть.

– У меня не будет, – сказал Шариф, но тут из-за угла брызнула короткая автоматная очередь, а вдогонку, с небольшим разлетом, еще одна. Машина рванулась в сторону, спорщики распластались на полу.

– Ну, живы?! Отзовись! – крикнул из кабины Курков.

– Пока живы, – силясь перекричать рев мотора, ответил Шариф, но голоса его не хватило.

– По кому стреляли? По нам стреляли? – спросил Кошкин, когда они добрались до виллы.

– По кому ж! Вон, гляди, решето какое. Только высоко взяли. – Алексеич с любопытством разглядывал насквозь простреленный кузов.

– Партизаны. Пугнуть хотели. Долбали-то сблизи, – заметил Кошкин. – У меня аж ухо заложило. Босота хренова!

– Партизаны? Во сне тебе уже видятся эти партизаны! Патруль то был. Наша дружественная народная армия.

– А какого хрена они по нам лупят? Видно же, что русские!

– А какого хрена ты тут делаешь? Они и чуют что-то, не слепые. Настроение, видно, пошло такое. Днем они патруль, а после семи сами, может, партизанят маленько… И повод есть – комендантский час, все шито-крыто.

– Алексей Алексеич, а чего вы, как черт в ступе, за нами примчались? Что за спешка?

Курков посмотрел на Васю так, словно хотел сказать: «Протри глаза, малый», – но вместо того коротко и жестко вымолвил одними губами:

– Приказ.

Кошкин кивнул и подобрался. В этом слове была если не ясность, то определенность, и оттого оно успокаивало. Мысль дорасспросить Рафа о его совести не оставляла его еще две долгих недели, вот только повода для этого больше не представилось. Вернувшись от Мамедова, Барсов собрал личный состав, отобрал девять человек во главе с Медведевым и отправил их на машине в Баграм. С вещами. Предупреждение Куркова об обстреле и о комендантском часе он оставил без внимания. «Скоро везде тут будут палить. И до семи и после», – только и сказал. В группу командированных попал и Вася.

На сем Балашов завершил первую часть нового романа. С опусом этим он совсем забылся во времени – даже не заметил, как месяцы пролетели. Он бы еще писал и писал, но жизнь начала поторапливать. Нет, Витя Коровин как раз творца не дергал, поскольку бумага и краска в маленьком свободолюбивом государстве под названием Россия вдруг подорожали так, что у издателя возникли производственные сложности и ему стало не до Игоря в трудные миллениумные времена. Что касается сценария, то он, говоря по совести, тоже не особенно заботил Балашова – Маша с неожиданной охотой взяла на себя эту его головную боль.

Да, Машенька оказалась умницей, настоящим подарком щедрой балашовской судьбы. Она, будто птичка, присевшая у него на плече, существовала рядом, но вовсе не обременяла писателя. Получив ключи от Игоревой квартиры, она приезжала к нему раза три-четыре в неделю, что-то варила на кухне, вчитывалась, щурясь, в его рукописные каракули, улетала на работу, возвращалась, целовала Игоря и сама писала что-то быстрой-быстрой рукой, устроившись на диване и пряча крохотные ножки под клетчатый плед.

Лишь с приближением ночи она становилась настойчивой и, если Балашов не соответствовал, даже язвительной. Он старался. Изредка, по утрам, оставаясь один, Игорь задумывался о том, что уже боится, как бы она вот так, вдруг, не выпорхнула в форточку насовсем. Да, старался. И просыпался все позже и позже, когда холодной становилась не только постель, но и чайник на кухне, и Машенька исчезала из его обиталища по своим делам.

Как она при этом успевала сколачивать сценарий, для Балашова оставалось загадкой, но, судя по отзывам заходящего иногда Логинова, заказчиков ход работы устраивал.

– Правильно ты этот сюжет с беженцами описал. Молодец, общее верно ухватил. Только акцент не на том. Но это понятно, ты ж не специалист, ты писатель. Вот тебе пленочка с интервью, я его у генерала Горалова еще про Афган брал для моих немцев. О тактике выдавливания беженцев. Послушай и вставку сделай – очень красиво получится. Это я тебе говорю, – поощрял Балашова Логинов.

Он отодвигался на табуретке в самый центр кухни, вытягивал свои длинные, аж до самого коридора, ходули в модных штиблетах, выпивал в охотку рюмку-другую джина или водочки и уходил – долго не засиживался, дабы творцу не мешать.

– Пиши, пиши. Вот как расчет получим – наговоримся. Ута говорит, опять агенты оттуда звонили-торопили. А раз торопили, на звонки тратились, значит, довольны. Капитализм!

После таких визитов Игорь досадовал на себя: что там выходит из его романа, ему самому пока было не ясно, а вот за чужой сценарий уже славят… Несколько раз Балашов пытался отказаться от своей роли свадебного генерала и предлагал Маше самой выйти на передний план, но та лишь смеялась:

– Ты просто не замечаешь, а я ведь только твои мысли записываю. И учти, Балашов, ты у нас человек политически независимый и нейтральный. Не журналюга какой-нибудь дешевый. Так что пиши нетленку и не дергайся по пустякам.

Однажды Балашов все же решил прочитать этот свой удачный сценарий, но Маша сказала, что как раз отдала текст в печать. Балашов махнул рукой. Собственно не жизнь, а малина, рай на земле. И не было никаких причин ее менять, но…

Кончилось лето, пошел шуршать по Москве первый желтый лист, и на душе кошкой заскребла своя осень. Чаще стала стучать в висок мысль: не позвонить ли Гале, не навестить ли ее, не напомнить ли ей и самому себе о том Балашове, живом и грустном, которого она знала в былые осени. Он бы и позвонил, но оказалось… Оказалось, что отрешиться от Маши даже на время, даже на самое короткое время стало больно до невозможности. Вроде и самостоятельная его маленькая девушка, отдельная от него, но вот эти ножки под пледом… Оставалось другое: бросить работу, отложить, сжечь, уехать. Хоть на неделю, но как-нибудь круто вывернуть из осенней московской его колеи. Точно, уехать с Логиновым в его Ингушетию, с каким-то швейцарцем, в беженские лагеря…

Гаспар Картье лишь в конце августа раскачал правление фонда по вопросу о новой инспекции. Его начал пробивать сухой неприятный кашель, врачи советовали ехать в горы, но вовсе не на Кавказ, а совсем в другую сторону, на легочный курорт, не то может приключиться со здоровьем большая неприятность. Давали лекарства. Однако швейцарец и слышать не хотел о курорте – надо было ловить момент и отправляться в лагеря.

С июня Картье получал на свои запросы один и тот же ответ: «Скоро, господин Картье, скоро. Мы занимаемся вашим вопросом. Денег пока нет, но вот-вот будут. Только дайте финансовой проверке закончиться. Видите – не только мы проверяем, но и нас». И тут неожиданно на руку Гаспару сыграла история с «Хейлор Трастом» – лишь только разгорелся в прессе скандал вокруг англичан, сам господин Хартманн позвонил швейцарцу и принялся уговаривать поскорее собираться в дорогу. Укорял даже за медлительность, будто это Картье и тормозил инспекцию. «Спохватились, голубчики, – злорадствовал швейцарец, обращаясь к своему единственному настоящему другу, огромному попугаю. – Такое оно, начальство. Во всем мире одинаковое – год может не замечать, что ты есть на свете, а как припрет, твои же мысли тебе и преподаст в лучшем виде, будто это оно так все время думало, да только ты подкачал». Попугай в ответ громко и противно вопил, потому как чувствовал, что хозяин скоро вновь покинет уютную квартиру и его опять отнесут к отвратительной старой соседке.

Картье немедля приступил к сборам, призвал Марию Феретти, вызвонил Логинова, посоветовался с Кунцем, тем единственным нормальным человеком из правления, кто, кажется, с самого начала интересовался идеей инспекции, поддерживал ее. Теперь, наверное, и помощь его большого человека в Ингушетии могла пригодиться.

Картье прилетел в Москву вместе с Марией и уже через два-три дня намеревался отправиться в Назрань. Командировочных по нынешним экономным временам выделили не густо, так что особенно рассиживаться было некогда, а за свои деньги швейцарец работать не желал. Не от жадности, а порядка ради. Потому как, чтобы дело делалось, не энтузиазм одиночек нужен, а система и порядок, так вот. Теперь дело было за Логиновым, которому вновь надо было через своих чудесных знакомцев раздобыть аккредитацию и всякие прочие бумажки, необходимые для поездки по «дикому Кавказу».

Владимир встретил эмиссаров в Шереметьево, поцеловал в горячую щеку Марию, схватил саквояжи, отвез гостей в «Академическую», много шутил, но итальянка уловила произошедшую в нем перемену. Она искала его взгляда, а Логинов отводил глаза. Картье все эти не касающиеся дела нюансы, казалось, не волновали, он говорил, говорил о предстоящих трудах по поиску двух лагерей, не охваченных прошлой инспекцией, и никак не останавливался, будто опасался, что его молчание немедленно заполнится этими самыми «нюансами», которые и проглотят все дело.

– Володя, вы изменились. Отчего? – спросила Мария уже в гостинице, улучив момент.

– Старею, – ответил Логинов.

Он чувствовал себя неловко. Еще какие-то два месяца назад он так ждал этого момента, а теперь гиря повисла на сердце. Будто он вышел виноватым перед Марией, обманул ее. Глупость. Глупость заключалась в том, что она и сейчас нравилась ему. И немка нравилась. Ну и что? Все эта дурацкая, мнимая порядочность…

– Зато вы цветете, Мари. Вам не в Ингушетию ездить, а в Канн! В Ниццу!

Но Мария лишь махнула рукой – мол, бросьте вы, Володя, устала я, какая тут Ницца, да вы не сильтесь, я же вижу все. Логинову стало тяжело в обществе потухшей, потушенной им самим итальянки, он охотно оставил бы ее отдыхать, но Гаспар настоял на совместном ужине – стоило еще что-то обсудить, да и когда им доведется еще посидеть по-человечески за вечерней трапезой.

Единственное, что смог изобрести Логинов себе во спасение, – это пригласить на ужин коллег-журналистов. «Пусть узнают побольше о беженцах, им полезно», – сказал он Картье, представляя себе, как будет наблюдать за Марией и Утой со стороны. Нет, не для того, чтобы сравнить, упаси боже от такой пошлости. Чтоб нырнуть в сторону, разобраться. Такому приему учил мудрый мастер Коваль: если противник слишком трудный, призови ему на помощь другого – авось, помешают друг другу. Только в сторону надо нырять решительно, меж противниками не оставаться…

Вытащить из гнезда Балашова оказалось куда легче, чем ожидал Логинов. У Маши были на вечер другие планы, но швейцарцем она заинтересовалась, даже забралась в Интернет и нашла там «Хьюман Сенчури» со всеми потрохами. Маша пробежалась по клавиатуре, пошелестела бумажками и вдруг, словно совершив над собой колдовство, возникла перед Балашовым праздничная, очаровательная, точеная. Статуэтка, даже руками касаться страшно.

– Ну ты что, мой увалень, еще не побрился? Мохнатый, как шмель. Так и полетишь?

Балашов, как назло, засунул куда-то бритву. Поискал-поискал и уже было махнул рукой, но Маша проявила настойчивость и нашла станочек – он притаился на книжной полке, на старом приземистом словаре Павленкова. Пока писатель избавлялся от щетины, Маша с любопытством изучала раритет, наугад раскрыв его на букве «с».

«Сафо или Сапфо, – объяснял Павленков, – греческая поэтесса VII в. до Р.Х. По преданию бросилась с левкадской скалы в море от безнадежной любви к Фаону».

– Печально.

«Сахалин – остров у сев. – вост. берегов Азии, в Охотском море… Климат крайне суровый, теплее на юге… Принадлежит России до 50 град. с.ш. Остальная часть С. уступлена русскими японцам по Потсдамскому договору 1905 г.»

– А зря.

«Свобода – в общественном смысле – составляет одно из необходимых условий развития человечества».

– Балашов, что такое свобода?

– Что? Не слышу!

– Свобода – это, по-твоему, что?

– Возможность выбирать, – донеслось из ванной.

– Балашов, а свобода – это хорошо? Тебе вот свобода необходима для развития?

– Слушай, ты такие вопросы задаешь! Я чуть не порезался. Конечно, необходима. А тебе?

– Мне? Я потом скажу, что мне необходимо… А со мной, Балашов, тебе тоже свобода нужна? Тоже большей свободы хочется? Типа выбора?

– Нет, не хочется, – слукавил Игорь, – а тебе?

– Воду выключи, а то не слышно ничего. Я женщина, Балашов, я в свободу выбора не верю. А тебе, как писателю, как большому мальчику, пора знать, что у девочек свобода другая. Может, свобода – это как раз чтобы выбора не было. Понимаешь? И брейся скорей. Ута нас не дождется.

Ута на ужин поехала, хотя в душе ее возникло некое беспокойство. О Гаспаре и итальянке Логинов рассказывал и раньше, и Уте не понравились его глаза, когда он говорил о Феретти. «Доверчивая. Страшно даже такое создание в прифронтовую зону тащить». – «Ну и нечего ее тащить. Меня таскай». Что же, получается, она еще и ревнивая? Собственница? Оказывается, ей нужен Логинов? Ута была недовольна собой и от того еще больше тускнела.

– Ты из-за чего хмуришься, «майне фройндин»? Из-за героя твоего или из-за того, что из-за него переживаешь? Если из-за героя, то поезжай, погляди на фифу гуманитарную. Ну, а если из-за себя, то сама решай, подруга. А может, ты влюбилась на старости лет? – провела телефонный аутотренинг Маша.

Ута подумала и решила ехать. Чего ей, в самом деле! В России живем!

Общий разговор поначалу не склеивался, поскольку Картье сразу же взял в оборот Машу, да и Логинов, вскоре позабыв про стратегическое намерение понаблюдать за Марией и Утой, конечно же, увлекся жаркой политической схваткой, развернувшейся между швейцарцем и Машей, и оставил иностранных девушек на Балашова. Однако тот с ролью «говоруна» не справился. Английского он практически не знал, итальянка по-немецки не говорила, а Ута неотрывно, в упор, разглядывала Марию и вовсе не спешила ему на помощь с переводом. Предприняв робкую и неудачную попытку навести мостики, Балашов замкнулся и углубился в меню.

– Вы первый раз в Москве? – наконец поинтересовалась Ута.

– Второй. А вы?

– Третий.

– Язык хорошо знаете! Я тоже хочу поучить. Хотя очень трудный. Очень трудный язык. Как немецкий.

– Да что вы, Мария. Чтобы заговорить, года хватит. Писать труднее. Но зачем вам писать?

– Год. Если бы у меня был год… Времени совсем нет, ничего не успеваем. Видите, с этой войной на Кавказе… Вы там тоже были?

– Собираюсь. Наше начальство заложников боится.

– Я сама боюсь. Честно. А начальство – начальство везде одинаковое. Бюрократия. Если бы не Гаспар и не умница Володя, они бы и сейчас думали, что с гуманитаркой все тип-топ. Но Гаспар добился, это только он может. Фанатик. Как победитовое сверло, через любую стену. – Мария рассмеялась, глянув на изрядно красного от напряженного спора Картье, не слышащего ее.

– А Володя тут при чем? Он разве занимается гуманитаркой?

– О, Володя нам с Гаспаром все объяснил. Тут, в России, особый подход ко всему нужен, особый глаз. – Мария понизила голос. – Вот мои знакомые журналисты говорят, что Кавказ на Италию похож, мол, итальянцы – те же грузины, только на «фиатах». Шутят, но ведь беспорядок внешний, семейственность… – правда, есть сходство.

– И пассионарность? – употребила Ута недавно почерпнутое ей слово, но Мария не поняла, решив, что немка перепутала Италию с Испанией.

– Кажется, много сходства, а без Володи не понять ничего, на деле все другое. Лица какие-то опрокинутые. Словно алюминиевые миски. Нет, мы теперь без Володи никуда. Гаспар на него очень рассчитывает в этой поездке. Володя не проводник, он наш ангел-хранитель.

«Ангел-хранитель? – Ута обернулась к Логинову, и тот поежился затылком. – Значит, умница? Что же ты мне, умница, не сказал, что в поездку с этой дурочкой собираешься? Алюминиевые миски…»

– Ута, вы с Марией что будете пить? Спроси у нее, а то я как немой, – сказал Балашов.

– Пиво, – отрезала Ута. Сейчас в особенности она ощущала острое раздражение по отношению к растерянным мужчинам.

«Что ты на меня-то сердишься? Ты на приятеля своего серчай», – расстроился вконец Игорь.

– Вы надолго в поездку? А то мы как раз с господином Логиновым по делам в командировку едем. Тоже на Кавказ.

– Да? Он мне… он нам не говорил ничего… – На лицо итальянки, и без того смуглое, упала дополнительная тень.

Странное дело, но в Уте это лицо с глубоко посаженными, чуть раскосыми, но лишенными бойкого шельмовства глазами вызывало чувство симпатии, и чем больше она ловила себя на этой симпатии, тем больше злилась и на Марию, и на себя, и на Логинова, загнавшего ее в дурацкую патовую ситуацию.

– А при чем тут Косово? – тем временем отбивался от Маши Картье. – При чем тут Косово? Поймите же вы, в Европе нет военного лобби. Европе не нужна война. Мы не Россия, у нас мир, спокойная жизнь, зачем нам это?

– Вот и я спрашиваю, зачем вам это? – Маша упиралась в пол острым каблучком. – Не из идеализма же и не из идиотизма? Из идеализма, равно как из идиотизма, никогда ничего не получалось.

– Вот! Тут вы правы. У нас решения принимают прагматики. Верно. А идеалисты их озвучивают. Ну, дураков я опускаю, такие всегда найдутся. Да, так прагматикам не нужны беженцы из Косово, а идеалистам – убийцы в форме сербского ополчения. Нас в Европе пугает уже одно слово «геноцид». Вы поймите это – наши прагматики богаты. Они достаточно богаты, чтобы заплатить деньги за чистую совесть. И чтобы найти идеалистов. Таких как Мария. Или как я. Чтобы озвучивали. Наши идеалисты, в отличие от ваших, не философы. Мы делаем.

– А если ваши прагматики решат, что после Белграда надо Москву побомбить? Чтобы геноцид чеченцев прекратить? Или наказать за голодомор на Украине? Как к этому идеалисты отнесутся? Мария, к примеру? Или Лондон – за ирландцев? Или Турцию – за курдов? Я уж не говорю про то, что международной комиссией признано – до ваших бомбежек не было никакого геноцида, и концлагерей не было, и потоков беженцев не было. Но да ладно, это вас, идеалистов, за нос прагматики провели, а я о другом: кто же решать должен, кого бомбить, а кого миловать? Тот, кто сильнее?

– Тот, кто цивилизованней. И поверьте – пока это единственный путь.

– А почему вы решили, что вы цивилизованней? Вот ведь в чем вопрос!

– Не мы, не мы. Мы – такие же. Может быть, мы даже еще более дикие. Не мы, но система. Ценности, которые признаны в целом. Мы, каждый в отдельности, – одно, а система наша – на идее выстроена. Мы все играем в цивилизацию, но мы хоть играем в цивилизацию!

– Гаспар, вы не отвечаете на мой вопрос. Вы в каком случае стали бы бомбить Москву? Если бы к вам тысячи чеченцев побежали? Или вам надо, чтобы телевидение преподнесло это в таком виде? Или России нужно как следует ослабнуть, чтобы вам, как над Сербией, легкая воздушная променада представилась бы? Пока рано, а как ослабеем, то и давай нас тут глушить, вот меня да Логинова. Плевать, что он тоже за демократию. За ваши ценности.

Логинов едва понимал проходящий по-немецки разговор. Ему еще не доводилось видеть швейцарца таким возбужденным. Видно, все же и бедняга Гаспар был неравнодушен к женщинам. Очень хотелось сказать о политике. Сказать свое, как обычно, крамольное и резкое: вот что было бы хорошо – чтобы Россия сама, под своим собственным весом, развалилась на куски да уезды, как, бывает, разваливается мягкий еще, вынутый из духовки пирог. И уезды сами навели бы у себя порядок. Кто-то захотел бы жить по старинке, по-азиатски, а кто-то – нормально, по-человечески. Запад помог бы, поучил. И бомбить не надо. Очень хотелось сказать, и Логинов обязательно донес бы свою мысль и до Балашова, и до Уты, и даже до Марии, но почему-то Гаспару говорить этого он не стал.

А Картье посмотрел на Логинова и вдруг замолчал. Что, в самом деле, такое? Он-то никого не бомбил. И не собирался бомбить. А спросили бы его, послал бы подальше англичан да американцев с их казарменными манерами. И потом, он, в конце концов, швейцарец, нейтральный швейцарец! Он-то чем провинился? Вечно эти русские ищут подвоха там, где его нет, и не видят грабель, что лежат у них самих под носом. Грабель, которые, кстати, сами же и бросили по растяпству.

Картье захотелось сказать Маше, что он не немец, но стыдно было уже отступать. Возникло неловкое затишье, и Логинов, дабы заполнить его, стал по-русски рассказывать Маше о Картье. Как он в былые годы работал в Афгане, в Пакистане, как видел самого Ахмадшаха. Заслуженный человек. Мог бы карьеру сделать, если бы хотел.

– Если бы не был занудой, как дятел, – шепнул он Маше на ушко не столько с насмешкой, сколько, напротив, с уважением.

– Вы Масуда знали? – вспорхнула Маша совершенно новым, неведомым Балашову звонким голосом.

– Ты прямо как пионерка перед ветераном, который видел дедушку Ленина, – не удержался Игорь.

Логинов рассмеялся, но Маше параллель не понравилась, и она перечеркнула ее косым, острым, как отточенный грифель, взглядом.

– Ахмадшаха? Знал. А вы меня своей ФСБ не сдадите? Как это у вас называлось? Враги народа?

– Господин Картье, у нас двадцать первый век. Ахмадшах для нас теперь – ценнейший союзник, и ФСБ должна беречь его друзей, как зеницу ока, – успокоила гостя Маша.

– Да кто же вас разберет! Сегодня воюете, завтра лучшие друзья, а послезавтра снова драться будете. С вашими союзниками надо быть осторожными, – назидательно ответил Картье.

– Ну, а вы? – принялась раскручивать новый виток «гонки вооружений» неугомонная девица. – Мы уже в другой стране живем, с нас взятки гладки. А вы-то? Поддерживали афганцев против нас, науськивали, тренировали, вооружали, а теперь те же самые воины нас же о помощи просят. И вы за нашу спину еще спрячетесь!

Картье посмотрел на Машу долгим смурным взглядом. Он устал, насупился. «Ну и пускай. Пускай они все здесь так думают. Тебя, твоего дела это никак не касается. Даже лучше, что они такие, поскольку были бы они другими, и Гаспар Картье был бы им не нужен. И тогда, от ненужности чувства какого-то долга, сидящего в тебе корабельным гвоздем, и от отсутствия противовесного, необходимого для полноты и покоя души чувства нежной любви, ты еще не дай бог отправишься воевать. Потому что с гвоздем в душе тебе не жить их нормальной жизнью. Нет, не для них ты здесь, а для себя. И не надо никакой лирики, надо найти те два лагеря беженцев, и затем, когда все выяснится, отправиться отдыхать. Куда-нибудь в Норвегию, к серой свинцовой воде, к камышам, дюнам и безмолвным рыбам». Неожиданно Картье поймал себя на желании взять туда с собой, к рыбам, эту сопливую девчушку Машу. Но ведь не поедет. Одиночество. Одиночество – не отсутствие возможности вовне, а знание ее бесполезности внутри…

– Ну что ты на него набросилась? – тихонечко укорял Машу Игорь. – Человек нам же приехал помогать…

– Ничего, ему, Гаспар-ру полезно. А то привык девицам лекции читать. И было бы ради дела, хм-хм, а то ведь только так, для назидания, – встал на Машину сторону Логинов. Он много пил водки, и тоже, как и Картье, непривычно раскраснелся. Даже высокий лоб под пеплом волос стал каким-то комиссарским, угрожающе пунцовым. – А девицам личная заинтересованность требуется, хм-хм, правда, Гаспар-р?

Ута, вроде бы и не слушавшая их разговоры, раздраженно подернула плечами. Зябко стало. «Ну вот, дожила, в русскую барышню превращаюсь, – подумала она и, пожалуй, впервые за время своей московской жизни с грустью вспомнила о доме. О Германии. – Тоска по родине? Этого еще сейчас не хватало!»

Посидели, скромно поели. Попили. Пришла пора расходиться. Балашов, заинтригованный, конечно, Ахмадшахом, дулся на Машу и пытался снова разговорить понравившегося ему швейцарца, но тот только и знал, что повторять: «Ja, ja», – и напоминал Логинову, что им непременно надо еще обсудить нечто очень важное.

– Завтра, завтра обсудим, – отмахивался Володя, видя, какими отчаянными глазами смотрит на него Ута и как поблекла, увяла, словно цветок без света, Мария.

– Разводи ты своих девушек. А то без обеих останешься, – шепнул Логинову Балашов.

– А как? Как? Не могу же я обеих провожать. Марии вообще с занудой в одну гостиницу.

– Ну, ты сам реши, кому с кем.

– Да не знаю я. Выручай.

– Я так понимаю, что все устали, – решился Игорь. – Мы новых гостей столицы проводим, по дороге и поговорим еще, а ты, Володя, Уту отвези. Чтобы в ночной Москве не заплутала.

– А потом я к вам в отель. Там, Гаспар, и обсудим все наши вопросы.

По пути в отель, а потом и в холле «Академической» у Маши чудесным образом прорезался английский, и она говорила с Марией о чем-то своем, Балашову совсем непонятном, пока Картье делился с Игорем своими воспоминаниями о Масуде. Как Масуд заботился о раненых, строя госпитали в пещерах, как создавал пенсионные фонды для семей ветеранов, как делил меж воинами скудную пищу во время осады русскими его Панджшера. Балашову казалось, что он дремлет и в его уши затекают отцовские сказы о былинном герое далеких времен. «В тридевятом царстве… жил был Панджшерский Лев». Понимать резкий швейцарский диалект было нелегко, Балашов пропускал и додумывал упущенное сам.

– Да вы спите совсем! – с неожиданной теплотой в голосе заметил Картье. – Езжайте, езжайте с женой, не ждите Владимира.

– Что вы, мне так интересно. Это очень важно нам, – убеждал в ответ Игорь, смущенный тем, что, похоже, и впрямь стал клевать носом.

– Вот мы из поездки нашей вернемся и увидимся. А сейчас отправляйтесь. И Марии поспать следует, сил набраться. Куда, в самом деле, пропал Владимир? Не в пробке же ночью он стоит? – Картье подозрительно поглядел на Машу.

Марии смертельно хотелось спать, хотелось даже больше, чем дождаться Логинова и узнать, верно ли то неприятное, что говорила ей недобрая немка, или все-таки Володя не подведет ее и успеет свозить сперва их, а потом уже настырную журналистку. По словам Маши, выходило, что журналисты пока еще не сидят на чемоданах. Да, с Машей хорошо бы еще пообщаться. Она так много знала о беженцах, об ингушах, о женщинах и мужчинах. Надо только отоспаться. И тогда, собравшись с силами, она уговорит Гаспара завтра же повидаться с ребятами. Только без этой Уты Гайст…

– Ну что, доконал швейцарца с Масудом? – смеялась над своим измученным кавалером Машенька по пути домой. – Я господину Гаспару за сегодняшнюю ночь счет представлю.

Балашов слушал, и сердце его сжималось от страха перед предстоящей ему ночью. «А не мотануть ли с Логиновым в Ингушетию, не сбежать ли хоть на неделю, хоть на день?» Но делиться с Машей этим своим настроением он остерегся.

Счет этим вечером ничего не ведающему швейцарцу собралась предъявлять и Ута. Но Картье был уже далеко, а Логинов – под рукой, тренированной хлесткой волейбольной рукой, которой она охотно дала бы ему затрещину и за дурацкую встречу, и за Марию, и за поездку, и за потерянное понапрасну в Москве время, и за обманутую ее душу, раскрытую этой гребаной России.

Владимиру стоило немалого труда убедить разгневавшуюся девушку, что ему тоже нужно на что-то жить, нужно иногда зарабатывать денежки, и лучше получать их за хорошее дело, чем копаться в каком-то дерьме. Так и сказал. А встреча – что встреча? Он-то думал, ей как журналистке такая встреча как раз и нужна. Кому же, как не ей? И поездка его с Картье – для всего их дела живой материал. Сперва он убеждал ее в машине, потом во дворе, затем – в Машиной квартире, и когда наконец Ута кое-как удовлетворилась его объяснениями и отпустила, скрепя сердце, к Гаспару, он опоздал на пересадку в метро. Надо было все же попросить у Уты денег на обратную дорогу. Неудобно, неудобно, а теперь пешком от Курской топать. Пальто подавать не надо, эмансипация, а денег – не попроси, не галантно. Чушь.

По пути Логинов думал о том, что немки оказались вовсе не такими, какими он себе их представлял, читая Томаса Манна, не такими, какие выплывали из книг Белля, не такими, как те, что растворялись вместе с кубиком сахара в бокале благородного кальвадоса выдержки господина Ремарка, – оказывается, и они тоже, как и русские девушки, склонны были надумывать, покидать реальность, строить замки на песке.

«Большой ты дядька, Володимир, а глупый. Если бы в Германии мужчины были, как у Белля, а женщины, как у Ремарка, то звалась бы она не Алеманией, а раем земным. Потому что здесь никогда не рождались бы дети», – просветила потом Логинова Маша, навестив вместе с Балашовым больного во время обрушившейся на того от непривычных мыслей инфлюэнцы. Логинов, возлежавший на диване с холодной примочкой на лбу, не возражал, слушая ее насмешливый, с хрипотцой, голос, но только никак не мог взять в толк, при чем тут дети. Ута, он, дети… Господи…

Но инфлюэнца была потом, а пока еще Логинов шел к Картье. Логинов шел к швейцарцу пешком, раздумывая не только о Ремарке, но и о том, есть ли у Картье русские деньги – топать потом через пол-Москвы было даже для него слишком уж лихо. Ночь прихватывала нелетним холодком, тут и дождь, как назло, полил, мелкий и пронзительный, а зонт Владимир оставил у Уты. Когда Логинов добрался до цели, бар в гостинице был уже закрыт и швейцарец уже в номере грел позднего гостя чаем во время долгой, до рассвета, беседы. Следующий день Логинов еще провел на ногах, усиленно массировал точки Цы на китайских меридианах и даже глотал вошедшую в моду эхинацею.

Он концентрировал энергию в центре «хара» и, возможно, поэтому без труда достал за полученные доллары у старого знакомца спецпропуска для поездки, нашел и билеты до Моздока, отзвонил об успехе швейцарцу, заехал домой вздремнуть на полчасика, однако на борьбу с вирусами «хары» не хватило, и подняться Логинов уже не смог.

Суставы выкручивало, ртутный столбик термометра грозно поднялся до сорока. Все усилия встать на ноги за следующие сутки, а потом еще за день, на который Картье решился отложить отъезд, ничего не дали, пришедший наконец доктор, удивившись существованию на своем участке никогда доселе не болевшего гражданина, покачал головой, сказал, что дело серьезное, и предложил отправиться в больницу. И еще заметил, почесав в затылке, что здоровые быстрее горят. На вопрос же о возможности командировки он расхохотался крепким здоровым смехом и сообщил, что давно уже не видел больного с подобным чувством юмора. С таким чувством юмора не в Ингушетию надо, а в Кащенко. Или уж сразу на Востряковское. Для экономии сил.

Несмотря на уговоры Марии, на ее слова о том, что помогать в данном случае надо не далеким беженцам, а находящемуся вот здесь, рядом, человеку Логинову, Картье не стал более откладывать инспекцию. Он позвонил по телефону, счастливо данному Кунцем, и отправился с расстроенной донельзя Марией в путь.

Логинов пошел на поправку столь же решительно, как и вспыхнул гриппом. Такие они, здоровые. Оттого и страшно за них. На Руси только хворые живут долго. Иммунитет. Да-с. Логинов еще лежал бледный, со впалыми серыми щеками, но вдруг начал спорить – и навещающие его Балашов с Машей, и ухаживающая за Володей Ута сразу угадали, что болезнь побеждена, выгорела в пепел.

– Видишь, недуг его от угрызений совести. Сейчас угрызения прошли, успокоился и сразу оздоровился, – объяснял Маше Балашов свое видение ситуации, но та только посмеивалась – тоже мне, придумщик. Болезнь – от вируса, и нечего тень на плетень наводить.

Балашов хмыкнул и замкнулся.

– Ты, Балашов, не дуйся, как ребенок. Это хорошо, что ты у меня такой. Кто-то же должен быть такой. О совести помнящий. – Маша задержала спутника за рукав, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. – Был бы ты другой, я бы с Логиновым тогда уехала.

Балашова это откровение утешило мало и к больному он вошел с изначальной обидой на него. И еще: уже в подъезде его начал преследовать неприятный запах, как будто каша у кого-то подгорела.

Так что, пока подруги о чем-то своем шептались на кухне, мужчины с ходу вошли в ближний бой.

– Воры и дороги. Воры и дороги – все ведь сказано уже о нас. О вас! И это во всем. Да еще жандарм, который решает, кому из воров по какой дороге грязь месить. Главный вор. Вот это весь ваш особый путь! – хрипел Логинов. Он восседал в кресле, нога на ногу и раскачивал огромной, как лодка, тапкой. Одет он был по-барски, в махровый длинный халат.

– А то, что Россия от энергии зависит втрое больше, чем Запад? У нас две трети индустриальных центров в холодной зоне, а вокруг тайга! География и та особая. Не можем мы на европейский рынок по свободной цене товары выдавать, у нас это тепло в себестоимость ведь вложено. Как здесь без сильного государства?! Володь, горелым пахнет, нет? Не чувствуешь?

– Сейчас всюду горелым пахнет, – по-своему понял Игоря Логинов. – Прямо, не Балашов, а Булгаков. Вечная мгла легла над городом Ерушаламом. Нет, Игорь Валентинович, воры, дороги да жандармы. Вот ваша мечта: большой синенький жандарм, который всех чеченцев в узбеков перевоспитает, всех воров из РАО «ЕЭС» или Газпрома приструнит, лампочку Ильича ка-ак вкрутит им в зад, и тепло да свет потекут в города российские. Бред! Никакого особого пути нет. Запад, Запад, и только Запад. У них там хоть чеченцы, хоть турки, хоть кто.

– Да какой же Запад, барин? – Балашов со злостью провожал взглядом раскачивающуюся волосатую ногу. – Сам же говоришь, воры. Пока досыта не наворуются, некогда им, государственным ворам, государством заниматься. Какой тут Запад! И больше скажу: здесь кто не был вором, тот не станет и святым.

– Ага, вот тут согласен. Согласен. Это еще Соловьев, кажется, говорил, что в России встретить святого легче, чем честного человека. Потому как не по делам у нас людей меряют, а по порывам душевным. Язычники, язычники, все божков в деревьях да камнях слушают. Уши приложат и ждут-гадают, когда те за них из бревен дома-то выстроят! А так согласен, хорошо сказал: кто вором не был, не станет святым. «Кто упал ниже, тот поднимется выше», – так в Писании говорится. Только надо еще, чтоб кто стал святым, в воры уже не возвращался. Культура грехопадения у нас ох сильна… Суды надо укреплять, наблюдателей приглашать, вояк отставных наших на Запад отправлять, переучивать, к мирной жизни приучать. На это надо денег просить, тут стесняться нечего, тут умолять надо. И Интернет, Интернет расширять, не жалеть денег. Это ведь такой водопад, ему только дай дырочку промыть, он всю эту русскую идею, всех этих ксенофобов державных наших окаменелых смоет.

– Так ты еще и идеалист? Интернет – средство. Как автомобиль или танк. Все равно ездить поперек рядов будут!

– Вот и нет. Паутина торговать честно научит, потому что быстро все, открыто, и крантик поставить негде. У нас же где воруют-то? Где «нельзя» висит. Для того и запрещают все, что для удобства. Полный гомеостазис, получивший точное биологическое место – застой. А Интернет крантик-то им спилит. Студентов научит. Военных. Гэбэшников даже. Ментов и тех научит, и быстрей, чем грамоте, это я тебе говорю. Да, если хочешь, я тебе еще больше скажу: чеченская война, или, вернее, кампания военная – какая это война? – это не за нефть война. Это империя как раз за свой крантик борется. Если в общем, в большом брать, и не мельчить снова про газ да про разборки олигархов. Чеченцы-то давно уже сетевое общество построили. Интернет, маркетинг освоили. Что, не знал?

– Может быть, они и в космос первыми полетели? Махмуд Эсамбаев. – Балашова пугала увеличивающаяся амплитуда логиновского тапка.

– Я не идеалист, а ты, выходит, типичный. Объект пропаганды. Вот почему тебя со мной в связку прицепили. Разумно. Теперь понял я задумочку эту.

«Да, а я думал, это тебя ко мне подцепили», – проворчал себе под нос Балашов, но Логинов не обратил на это никакого внимания. Казалось, он не с новым приятелем разговаривал, а лекцию читал аудитории. Еще бы галстук к халату…

– Вот, вот, Эсамбаев. Наши мундиры голубые так и представляли: фрагментированное общество, клановое. Ни на организованное сопротивление не способны, ни на самоуправление. Так точно и говорили: кто у них самый большой ученый? Ага, Эсамбаев. А политик кто? Тоже Эсамбаев. Или Хасбулатов. Потому и нарвались. Как в Афгане, по той же схеме, точь-в-точь.

– А что, там нет ста пятидесяти кланов? Что, там кого-нибудь признают, кроме своих старейшин? В том-то и дело, что как в Афгане…

– Да? А про горизонтальные связи, про сетевой маркетинг чеченский ты слышал? Про исламский интернационал? Про суфиев? Тоже нет? Вот, послушайте, послушай…

На кухне тем временем шел другой разговор.

– Ну что, подруга, ожил твой мужчина? Кричит как! Выздоравливающий мужчина может быть очень шустр. Даже Кречинский после хвори знаешь какое выдать мог!

– Маша, я не знаю. Хочу в Германию вернуться. Ничего еще не сделали, а устала уже так, как будто старуха я стала. Как сердце мне вынули. Как вы так с этим живете? – Ута, когда ощущала утомление, долго подбирала самые простые русские слова.

– А, ты об этом? А к этому здесь привыкают. Свыкаются. Как с троеточием. Я думала, ты за этим и приехала.

– Не знаю я теперь, зачем приехала я. А ты как с этим? Что значит, как троеточие?

– Вот смотри, гербалайф помнишь? Так гербалайф – это как раз сетевой маркетинг. Как распространялся, вспомни – через знакомых, от семьи к семье. Так? Без всякого государства, советской власти, госраспредсоюза или как его там. Так сказать, из рук в руки. Вот тебе и схема формирования суфийского братства – вроде масонов, только исламских. И еще доисламские течения. А какие связи у суфиев! Государство наше – это замок на песке, его можно просто не замечать, а все, весь настоящий гербалайф пропускать по такой вот пирамиде, по такому клановому дереву. Теперь идет война, а знаешь, какой в войнах смысл? Смысл, который существует объективно, помимо осознаваемой воли воюющих сторон. Это информационный обмен. Война, прости за цинизм формулы, – это самый интенсивный способ обмена информацией между системами, до нее друг для друга закрытыми. Объявление войны – крик быть услышанным.

Балашов задумался. Может статься, Логинов прав в своей фрейдистской формуле, и сейчас, в их с Логиновым короткой войне, тот на самом деле, подсознательно, передает сигнал о самом себе. Только что это за сигнал? Игорь утратил нить беседы и ответил рассеянно:

– Да? Что-то я не особенно слышал о богатстве чеченского народа.

– Вот в этом я не сомневаюсь. У вас с «чеченцем» твоим геополитика! Куда тебе до текучки, до нашей тысячи мелочей. А иначе, может быть, ты и услышал бы, что еще в девяносто четвертом, девяносто пятом и даже девяносто шестом те журналисты с Запада, кто Грозный посещал, просто поражались обилию товаров, машин всяких супермодных. Как в Кабуле, точно. Я в восьмидесятом чуть с ума не съехал, когда их магазины увидел. А тоже пели нам – клановое общество…

– А в Москве или в каком-нибудь Свердловске их в девяносто четвертом что, не было, машин этих крутых?

– Были. Только в Москве и в Свердловске все эти прелести уже через чинуш шли, облагались там белым и черным налом, и потом в Москве и в Свердловске за это за все под взятки на самом верху ВПК да металлы редкие за белый ноль на Запад гнали. А там – государство в государстве, федерация в федерации. Свои маленькие частные армии для охраны и доставки, свои финансы, никаких взяток «внутри», только наружу, под нас. А уж как ком покатился, так суфийские слабые, ну, не слабые, а мягкие верования стали закаляться. Вот и переплавились в ваххабизм. Который мы же, кстати, во время арабо-израильской войны очень даже поддерживали. А частные армии – в настоящую армию. Вот тот же Хаттаб в девяносто пятом году приехал, и пошло дело.

– А при чем тут Интернет? Значит, за контроль, за товары копья ломаем?

– А при том. Шамиль Басаев знаешь какую программу чеченцам предлагает? Тотальное обучение народа Интернету и современным бизнес-технологиям. Исламская модернизация. Вот тебе Эсамбаев! И еще одна деталька: знаешь, чему обучают в Университете джихада? Да, да, у пресловутого Зии Назари, того самого, кто талибов финансирует. Университет этот часто у нас называют университетом подготовки террористов. Но учат-то там террористов, или воинов джихада, чему? Минам одним, думаешь, фугасам? Языкам учат. И русскому тоже, кстати. Тому же бизнесу и тому же Интернету. Компьютерам, спутниковой связи.

Говоря это, Логинов поднялся и стал расхаживать широкими шагами по комнате, держа руки за спиной. «Холстомер», – почему-то прозвал его про себя Балашов. Он слушал и одновременно старался представить себе, каким будет собеседник в старости. Говорят, что возраст выпячивает, обостряет подбородок и скашивает, заводит к затылку лоб. Подбородок у Логинова и без того колючий, а лоб пока еще ничего, высокий. Держится. Вот тонкие губы уголками вниз стекут. И еще не дай бог шамкать начнет. Игорю от этой картины вдруг стало жаль Володю. Больной, уже несущий в себе стариковство, а все ищущий правду вовне себя… И так вымирающий аристократ. Ну зачем тут Шамиль Басаев!

– Логинов, а знаешь, хорошо, что ты с Картье не поехал. Болеть полезно, в войнах нужны перемирия. Иначе информацию о враге не усвоить.

– Послание от врага в войне усваивает лишь проигравший, – ответил тот, споткнувшись о замечание Балашова.

– Почему тут женщины так зависят от мужчин? Почему боятся жить одни? Ты что, хочешь сейчас ребенка?

Машу в который раз очень насмешила эта немецкая логика: ну в самом деле, зачем еще работающей женщине мужик, как не для ребенка? Да и того более: ребенок – тоже не кабала, не то что у нас, а совсем даже напротив. Как раз мужчинка немецкий при ребенке в самую зависимость от жены попадает. Законы такие крепкие. Маша вспомнила, как один немецкий ее приятель вздыхал в тоске, говоря о своей заматеревшей супруге: «Если реинкарнация все-таки есть, я хотел бы снова родиться в Германии. Женщиной».

– Потому что у нас не женщины. У нас бабы.

– Но ты? Ты же не баба, ты же женщина!

– И я баба. И ты поживешь здесь, бабой станешь, – уверяла Маша, думая про себя, что в том-то и беда ее, что не баба она. И не баба, и не женщина. Потому что женщин здесь не бывает. И не ребенок уже, увы. Выходит, мужик? Нет, немка она, немка, а Ута и впрямь вот-вот и станет бабой.

– Настоящая глобализация не в западном мире происходит! На Западе национальное очень еще сильно. И государственное. А панисламизм, настоящий, фундаментальный, он как марксизм, он национальные границы отрицает.

– Ядерный феодализм? – вставил Балашов.

– Точно, здорово определил, в самое яблочко, – обрадовался тот. – Конечно! Именно феодализм. Или даже общины и роды. Феоды, кланы, тейпы – фокус-то в том, что они лучше оказались приспособлены к современным сетевым технологиям. Идея компьютерной сети оказалась мощнее идеи одного суперкомпьютера, понимаешь? Так и в государствах. А что тут удивляться, и там и там в конечном итоге обмены информационными сигналами и командами. Да, да, и даже энергия – это информация. И вот сверху на эти распределенные системы, на феоды, ложится сверхнациональная, сверхгосударственная идея, она связывает их крепче единого рынка. И вот миллиарды долларов передаются на джихад из рук нефтяных магнатов в руки единиц, стоящих у идейной вершины пирамиды, сети. И по ней этот исламский гербалайф направленно растекается во все стороны! Плюс ядерный Пакистан. Представляешь теперь себе силу притяжения такого ядерно-интернетовского родового общества? Общества, где люди верят в авторитет! А мы… Прем на них с оглоблей, с нашей имперской государственностью. В которую, по сути, и здесь-то не верит никто. Изошла в Афгане. Изверились во всем, нет здесь авторитета. Я скажу тебе, как диссидент диссиденту: раньше коммунизм хоть блефом был, но блефом настоящим, похожим на сказку и оттого глубоко привлекательным. И Афган мы, может быть, не так бы проиграли, кабы из-под этого коммунистического рожа имперская не полезла – я-то видел, как наши интернационалисты там за год разгулялись.

– Да, но ты говоришь, нам нужен Запад, нам нужен Запад, нам нужен Интернет – а сам-то Запад не сдулся ли? Если мерой брать идею? У Запада твоего еще идея рынка вселенского, и этот рынок вселенский он хочет противопоставить идее Бога Вселенского, духу пассионарному. Америка на пике, теперь вниз покатит, Европа вялая, ей одних беженцев по горло хватает, если их честно, по понятиям принимать. Ута вот из Европы твоей рвется, потому как тускло. Да? Им с исламским гербалайфом, как ты его в красках живописал, и в лучших снах не справиться. И мы на границе миров снова затерялись. Так не логичнее ли наоборот, от идей западных подальше спрятаться, и за свою, может быть, и худенькую, может быть, и на поверку лживую, но свою, единящую пока нас идею зацепиться? Может, с оглоблей-то оно пока сподручнее, вору-то нашему? А там время пройдет, разберемся.

– Эх ты, писатель! Типично российское словоблудие периодов общественного застоя. Так какая идея? Нет, ты тогда скажи мне, что за идея такая? Тождество с царством, что ли? Или, может быть, Сталина оживить? Во-от единственная идея реальная? Сила? И снова всю эту туфту начать гнать, дутые цифры, дутые планы, дутое государство, два дела только делающее толком – исправно стучащее и исправно отвоевывающее профуканные пяди земли! Это раз. А потом снова застой, перестройка, хм-хм. И так далее, пошла телега по колдобинам бултыхаться, по синусоиде общественного сознания… Птица-тройка! Это раз. Но вот что ты снова верно уловил – нечего нам с исламом воевать. Нечего, хватит уже. Понять надо, что это не Эсамбаев, как ты изволил высказаться. Уважать их надо научиться. Или отделять от себя. Никаких войн. Иначе смоют нас пассионарии, снова ты верно заметил. Смоют со Сталиным новым или без. А вот уважать чтобы научиться – на то и нужен Запад. Наш-то святой вор пока может жалеть, сирому может помочь спьяну да с загулу, а вот уважать – нет, Игорь. Нет, если не уважать, то хоть отделять для начала. Вот так, товарищ писатель!

Балашов был смущен. Сталина он никак не хотел. Так и сказал.

– Нет, Сталин – это жуткая крайность запоздалой индустриализации. Не феномен, а одна из черных дыр истории. Но знаешь, если есть хоть какая-то идея, еще способная охватить души, то это, увы, увы, увы – идея победителя. Не народа-победителя, но ордена, ордена храмовников. Нужен последний миф! Миф о подобии гибнущего тела атому, предназначенному выживать. А иначе рухнет здесь все в такой минус, что мало никому не покажется. Погибнет царство, и на обломках не напишут ни наши имена, ни имена поэтов. Такие, кажется, строчки есть:

Вот сейчас грань, когда может рухнуть царство. И тогда, после, на руинах прохудившегося духа, уже не вырастет ничего.

– Людей надо уважать, а не царство! А иначе пусть рухнет, пусть лучше ничего, чем такое.

Логинов почувствовал себя утомленным спором, долгим, вернувшимся к исходной точке. Словно в лабиринте заплутал и сник. У него поднималась температура. И еще он ощутил досаду от того, что, как ему показалось, сам попадал по этой чудной классификации скорее в молекулы, чем в эти самые фракталы. То есть вроде как выходил и не совсем русским. Все эта манера воду мутить, говоря о русской душе. Бесправие на Земле обостряет нужду в Небе – вот в чем дело. Нет, ты Землю обустрой, погрязни в ней, а потом прорвись к Богу. Преодолей материю, а не отвергни – вот в чем соль! Вот в чем задача. Он решил, что, может быть, как раз сейчас логично было бы высказать свою крамольную мысль про Россию, мысль, недосказанную в беседе с Картье. Он человек факта, а факт состоит в том, что велика Россия, а порядка в ней нет. И в этом одном только прав Балашов. Только что отсюда следует по логике? По обычной логике, которую пока что здесь, в европейской части, хотя бы еще никто не отменил? А из нее следует, что большое, разнобокое надо дробить. Дабы создать распределенную информационную систему. Свою сеть. Прогрессивную. Да пусть не прогрессивную, а хоть работающую наконец. Даже железные машины этому уже научили, а тут – куда там.

– А ты как думаешь, что будет с миром, если Россия распадется на части? На небольшие части? Будет свое Сибирское государство, свое Московское царство, свое Казанское, Якутское, Северное. Чтобы миф о русском разрушить наконец. – В голосе Логинова прозвучала ядовитая нотка, так раздражавшая Игоря. Но тот ничего не ответил. А правда, что будет с миром? Бог с ним, с миром. Что будет с ним, с Логиновым, с Машей? Отчего вообще возникло на сердце чувство, что что-то будет? И отчего сейчас надо нечто решать? Не от того ли, что большое и впрямь подобно малому, мир большой мыслящей России – их с Логиновым скоротечной гражданской войне?

Или это лесть себе, а России дела до того нет, как и до его, балашовской, судьбы? Игорь прикрыл глаза. Ему вспомнились люди в очереди аптечной и страх, что он – такой же, как они, что он подобен им, как ни дроби. Вот и все уезды, вот и вся сеть российская, по реформатору Логинову. Все равно в каждом узелке – тот же кулак-лицо. Подобие…

Странная это вещь – Балашов не раз подмечал ее в своих проявлениях: споришь ты с кем-нибудь, аргументируешь, упираешься, а потом, совсем немного времени может пройти, как ты, уже кого-нибудь другого с тем же жаром словами недавнего оппонента и убеждаешь. Страстно, настойчиво, будто не его это слова были, а твои, исконные. Хорошо еще, если заметишь такую подмену, а то, бывает, другие и забывают вовсе, как только в обратном уверяли. Из школьных лет, к примеру, такой случай запомнился: зимой восьмидесятого, после каникул, как пришли в школу, так, понятно, стали сразу про Афганистан шушукаться. С Фимой он тогда крепко поспорил.

– Что, если бы у тебя соседу в квартиру бомбу подложили, ты бы так и сидел сиднем, ждал бы, пока грохнет? И тебя, и соседа разнесет? – возмущался балашовским непониманием политической сути вопроса Фима.

– А кто бомбу ту подложил? Какую бомбу? – делано удивлялся Игорек.

– Как кто? Американцы, НАТО! – сжимал кулачок Фима. – В «Известиях» читал статью? Они уже к высадке намылились, а мы их на несколько часов умыли.

– Верь. Они тебе и про Прагу расскажут. Что там тоже НАТО высадилось, – негромко, но упрямо возражал информированный Игорь. Отец его по вечерам уха не отрывал от ВЭФа, воду включит на кухне и слушает. А что воду включать, и так один свист.

– Выходит, все врут? Все вокруг врут, а ты один такой? – уже выпячивал нижнюю губу товарищ. – Не бывает так! Не могут все ошибаться.

– Могут и даже хотят, – повторял отцовские слова «гаденький» одиночка. – Ты вот Ходжу Насреддина читал?

– Читал! – лез отважно на амбразуру, нарывался на подвох лопоухий и тогда вихрастый Фима. Прямо персонаж.

– Тогда помнишь, как Ходжа бухарский народ обманывал? Давал в дырочку на танцовщицу посмотреть, а там вместо красавицы вор рожи строил. Так ведь из обманутых никто другим о подвохе не рассказывал. А почему? Потому что дураком в одиночку оставаться не хочется, лучше пусть уж вокруг тоже одни дураки будут!

– Так это мы, значит, все дураки, а ты Насреддин? – наступал Фима, его уши приобретали боевой окрас.

– Не я, а «Известия». А что соседа касательно, то тоже странно получается – ему и бомбу подложили, а мы еще тут врываемся и его же бить принимаемся. Несправедливо. Не-спра-вед-ли-во! Если уж жить по твоей логике, то надо уж сразу тому, кто бомбу эту нам под бок запихнуть норовит, и дать по граблям как следует. Что там Афганистан какой-то, Америку давай бомбить! Так ведь?

Фима сник, бомбить Америку он был не готов.

– Во! Америку слабо. Так что как обычно, бей своих, чужие бояться будут, – завершил свою контрреволюцию Балашов. Он был тогда горд собой и своей аргументацией. Надо же, не то что слова, а глаза-угольки Фимины запомнил – как сейчас видит. А только лишь лет пять прошло, классом прежним на Новый год как раз собрались у литераторши их, помянули Егора Красикова, про Афган разговоры пошли – так кто-кто, а Фима, вот так же во фронт, уши нараспашку, с Ачикяном схлестнулся, и как принялся того вот теми самыми словами гвоздить. И про Ходжу, и про битого понапрасну соседа. Феномен!

Игорю былые времена вспомнились не случайно – в разговоре с Машей, покинув больного Логинова и делясь с ней по пути домой сутью вопроса, он как раз обнаружил себя на месте своего недавнего оппонента. Он превратился в язвительного «западника».

Маша сперва не вслушивалась в слова спутника. Она думала о том, что у подруги-немки в глазах появилось покорное коровье выражение, и это плохой признак – вот-вот сорвется спасаться в Алеманию. А она тут одна останется… Хотела поделиться своей заботой с Балашовым. Но куда там. Этому сейчас не до нее. Этот о России печется. О каком-то подобии. Прозаик, так его!

Чем дольше Балашов говорил, тем больше Маша ощущала досаду. Досада эта разрасталась, разрасталась во все стороны души вместе со светом вспыхнувших сфер уличных фонарей и наконец приняла форму отчетливого желания поссориться. Что ж, о политике так о политике. Ты в «западники» записался? Пожалуйста. Будет вам всем Запад!

– Ага, дорогой. Для улучшения управляемости? Может, тогда не по царствам, не по уездам, а по деревням? По феодам. А что – и натуральный обмен ввести. Потому как другого обмена без Москвы, без, простите, господин русский писатель, за бранное слово, инфраструктуры, не выстроить. Это все равно что рыбок из аквариума в реку к щукам запустить. А рыбки – это твои уезды. И будут в них рабы батрачить за цент, шпульки всем уездом штамповать день и ночь, стар и млад. Для щук. Как на Тайване. Нет, пожалуй, нашим-то уездным ни шпулек, ни не дай бог микросхем, не дадут. Не доверят. А то еще найдется Кулибин какой, ракету из шпулек соберет. Наши трусики будут строчить, вот. Шелковые. Мэйд ин Ямало-Неньецк. Или ин Урьюпинск-кингдом. А кто границы будет защищать – я и молчу. Вон пьяный дядек, видишь, к дереву прислонился. Ты вот подойди, не побрезгуй, его спроси – он и то тебе прояснит в момент, как оно будет, Россию на уезды.

– Нет, Маш, я не про то. Я говорю, если крупно посмотреть. Да, будет Урюпинский Тайвань, трусики будут. И границ не удержат. И мужика этого косоглазого, который у дерева, не спрашивать о резонах будут, не родину защищать прикажут, а просто станут лечить. Или бросят, дадут замерзнуть в молчании. Вот я о чем. Что с миром будет? – Балашов чувствовал, что Маша за что-то обозлилась на него. Он даже предполагал, за что – два часа проговорили с Володей, о женщинах позабыли позорно, но тот хоть больной…

– Я счас покажу Урюп-пинск! Шелупонь! Биссектриса так-растак, – пьяный мужик отделился от дерева и двинулся к Балашову, покачивая кулаком.

Маша ускорила шаг – метро было уже рядом. Балашов отстал назло. Но мужик недолго преследовал прохожего, покусившегося на целостность России. Он еще крикнул, что вот сейчас покажет косоглазого, но на полпути остановился и отвлекся, заинтересовавшись чем-то на земле.

– А я тебе скажу, что с миром будет, – продолжила с того же места Маша. – Закат Европы будет. Сперва Америка Европу долларом задавит, беженцами да нефтью. И пойдут они вместе наши княжества бесправные одно за другим подбирать. Как? А просто, уже показано, как. За права человека. Под девизом демократии и цивилизованного мира, конечно. Они гуманные. Они знают, как жить надо. Вот что самое досадное. Знают, как жить. Мрамор, а не красная глина…

– Так ведь знают! И права есть, и живут людьми, – сам себе удивлялся Балашов-Логинов.

– Слушай, Балашов, тебе долго с Логиновым общаться вредно. Просто противопоказано. Все умно, только ум, Игорек, он не в словах, он в сопряжении слов и дел. Потому мне с Логиновым об этом спорить можно, у него свой опыт, а с тобой смешно. Он право на высокомерие заработал. А ты пока нет. Потому не буду тебе отвечать. И поезд мой подходит. Нам сейчас в разные стороны.

– В разные? Ты что, не ко мне?

– Нет, не к тебе. К себе.

– Ты что, Маш, за Россию обиделась? А сама говорила – не дуйся. Это сегодня лемма такая – все наоборот. Что-то, наверное, случится ночью. Может, напьемся? Недаром у Логинова горелым пахло.

Игорю стало жаль и маленькую Машу. Что ей Гекуба, когда в ней само сердце о счастье женском кричит, отсюда и вызов! Как Логинов сформулировал? Крик быть услышанным? Красная глина, из которой есть мечта слепить счастье вне пошлости.

– Без меня пей. А я с мужчинами пить люблю, такими, чтоб отвечали. За слова. Чтоб не как флюгер. Сюда ветер подул, туда.

– Так я ж, наоборот, против ветра…

– Так ты еще и дурак, выходит!

– Подожди, подожди же, дай я тебя хоть провожу.

– Все, поезд мой. Нет, не надо, не надо.

И уже вот-вот перед тем, как сомкнулись со стуком двери вагона, еще успела кинуть странное:

– В следующий раз с Картье я уеду. А вы мне зачем? И вообще зачем?

С тем и уехала.

«Во какая маладяжь», – еще сказала Игорю стоявшая неподалеку тетка, то ли в укор ему, то ли, наоборот, поддержки ради. Не поймешь. Для поддержки, наверное. Он почувствовал себя перезрелым. Не от того, что брошен, а от того, что на душе полегчало. Он отправился в свою берлогу и завалился спать. Но сон не шел. Голову осаждали тысячи мыслей. Тьмы. Как тараканы на кухне в отсутствие света. Власть тьмы.

Жизнь в один день может вывернуться наизнанку. А, вернее, перевернуться, как песочные часы. Ну кто она ему была? Еще недавно? Логинов кто, малознакомый, чужой, в общем-то, господин? Миронов тот же? Где Фима, где Васек Ачикян? Где Галя? Растворились в кислоте этих месяцев, как гранулы цинка. Только пузырики пошли. А ведь была когда-то и химия…

Что главное в жизни? Опять тот же дурацкий вопрос. Что главное, если кто-то раз за разом переворачивает твои часы? Либо есть в этом всем цель, и тогда ты с каждым этим разом, с каждым поворотом то ли приближаешься к ней, то ли удаляешься от нее – не человек, а щепа на волнах. Либо… Либо не в том смысл, к чему прийти, а в том, что в тебе при всех переворотах да качках остается. Ядрышко человеческое. Неизменное. И тогда вопрос: что случилось с этим ядрышком за последние двадцать – нет, дважды по десять лет? Кто поменял его местами с тем же Логиновым? И зачем? Где ты, Игорек восьмидесятого? Там же, где старый ВЭФ, может быть? Где ты, Игорь Балашов девяносто первого? Там же, где твой первый, опубликованный «Знаменем» рассказ с тихим названием «Белый дом»? В библиотеке, на дальней полке? Где твое цельное, где твое ядрышко, Игорь Балашов? Вот как ответишь на этот вопросец, так и поймешь, может быть, почему вопреки всем резонам не желает душа, ядрышко твое, желточек, чтобы раскалывалась ее скорлупка, распадалась на материки-уезды. Нет, не желает. Как Логинов спросил? Что с миром будет? А-а, понятно, что с ним будет. То же будет, что и с душой моей, с моим ядрышком. Вытечет бесполезно, бесцельно желток, потому как не вызрел пока там, в нутре, цыпленок. Ни у него, ни у мира. Что, впрочем, по закону подобия одно и то же.

Он, наконец, задремал. Во сне он спорил с Логиновым. Он рассказывал тому, как зимой, утром в субботу оказался у автовокзала. «Иду, и навстречу мне лица, лица, выпадают из автобусов, как крупа из сита. И как старше полтинника – все сердитые, для удара собранные, глаза подозрительные, на щеках пятна красные. Шапки на уши натянуты. Взглядом за тобой стелятся. И думаю: топтуны да сексоты. Понимаешь, все. Как штампом проставлены. А молодые – там такие, извини, лица, что лучше и не знать, что такие бывают. Чтобы спать спокойно. В выходной-то день! И вот в эти самые скулы взглядом упираясь, стало мне жутко – это ведь вся страна такая! Не хорошие, не плохие, а вот такие, друг другу подобные. Ужасно. Знаешь, что такое подобие? Это когда ты дробишь, дробишь, а там ни атома не найти, ни вектора. Все меньше и меньше, а одно и то же, одна суть. Фрактал. Порождение хаоса. Которое в повторении только и содержит порядок. Вот что такое дурная бесконечность. Ты поймешь. Если ты про гербалайф понимаешь, про повсеместную сеть, то и тут поймешь. Вот ты смотришь на картинку – ну, например, на сеть твою, на паутинку. Издалека сперва. Дальше подходишь ближе, ближе, совсем близко, так что ее плесенный запах уже до ноздрей доходит, и смотришь уже не на всю, а только один квадратик выбираешь. Приглядываешься, щуришься, а там внутри такая же паутинка. Ты очки надеваешь, уже в этой, новой, внутренней паутинке опять один лишь квадратик, ячейку одну выбираешь – а там опять не пустота, а такая же паутинка. Ты за лупу берешься, все в более мелкое вглядываешься – где-то ведь должно быть ядро, молекула, отделенная от остального единица отсчета, в которой энергия жизни собрана, ее импульс, ее смысл, и чтобы вокруг пустота, сфера пустоты – а иначе что же отделяет, что же делает единицу единицей-то? Ан нет, хоть под микроскоп клади, а там снова и снова, в каждом квадратике – паутина непобедимая. Не разлагается эта материя на единицы и конечной мерой это подобие себе не исчерпать, так и мельчится в бесконечность. И вот что главное: закон, разгадка, единица этого строения, этого в самом себе бесконечно отраженного и раздробленного мира – не молекула, а отношение, не единица как таковая, а мера, густота этого самоподобия. Рисунок паутины, вот! Это вот фрактал! И мера его – отношение подобия, пропорция, связь! Подобие как физическая единица, как вес или скорость! Как крик понять! Ты попробуй себе представить такое: глаза гигантской мухи фасеточные, и ты в один влетаешь соринкой, а там – снова тот же мир, и снова глаза такие же. Множатся и нет этому конца. Это вот фрактал.

Или иначе: та же муха летает по комнате, и, чтобы ты не поймал ее, раз за разом ломает путь, выписывает вертель, а в вертеле – еще вертель, а как о стекло стукнется – еще, и в выборе ее излома только одно сохраняется – угол излома, подобие вертеля. Это ее индивидуальность, это ее линия жизни. Линия жизни, которая не прямая и не безликая плоскость, а нечто между, неодномерное, но с рисунком лица, если дать ей, мухе, летать вечно. Пока летит до случайного слома – хаос, а как на весь узор посмотришь, бесконечный если, то тут самый порядок и есть. Энергия созидания.

А теперь другой фрактал – лица. Те, зимние, что у вокзала, поутру.

И во всем, куда ни сунься, куда ни глянь, они. И их понять – это я сейчас только осознал, с тобой воюя, – это найти смысл в подобии. Информационный бит битвы, ведомой этим воинством. Не единица – нет в них целого, нет атома, а есть монада, есть как раз такая мера. Вот говорят, менталитет, менталитет, менталитет надо менять. А его нельзя менять. Наш менталитет – это и есть наше подобие. Самоподобие. Вот Картье – в нем есть вектор, цель, единица. Его можно дробить, дробить, извлекать полезные электроны, но как доберешься до единицы, до того, что человеком-то называется – все, дальше дробить нельзя, потому что дальше только ноль, пустота. Или единица, или ноль. А у нас нет человека, вот как. По сути дела, нет единицы. В одном человеке – вся паутина, весь фрактал, весь собор типов наших, русичей, чуди, монголов, немцев, евреев, хохлов, мордвы – всякой чуди по паре. И нет им конца. И все складывалось в каждой точке, не в сумму, а, наоборот, пополам да втрое, складывалось на всех границах, ветвилось, ломало линии полета при встрече с препятствием или страхом, но самоподобилось изо дня в день, из века в век. И из этой паутины как ни силься, ни строй единицу, вот такая же чудь изнутри и получится. И во всем. Понял теперь, какая энергия разрушения от такого сгибания да складывания скоплена, понял, что случится, если…»

Балашов пробудился от тоскливого чувства, говорившего ему, что Логинов от него отвернулся, а он сам – родня народу, который ему не мил, и, куда ни рванись, всюду именно его настигнет какой-нибудь ветеран всех войн, многоликий Миронов. Структура. «Фрактал – это структура, состоящая из частей, которые в каком-то смысле подобны целому». Может быть, лукавый Бенуа Мандельброт подразумевал силовую структуру? Или это в России любая структура должна содержать элемент подобия с многоликим Мироновым?

Игорь, преодолевая дремоту, принялся рыться в бумагах. Ему требовалась статья о фракталах, которую он недавно переводил. Его охватило лихорадочное возбуждение: ведь именно там могла содержаться разгадка вопроса, что будет! Что случится, если разрушить подобие?

Но статьи не было нигде. Ни среди рукописей, ни в переводах, ни в отдельном ящичке, где Балашов хранил фотографии и прежние любовные письма. Он не нашел ничего лучше, как позвонить Маше. Наверное, это она подчистила его архивы, наверное, это она умыкнула его фракталы!

– Балашов, псих, ты на часы посмотри. Мало тебе, что быть с тобой днем – тоска, так ты уже ночью о тонких энергиях подобия! На телевизоре твой Мандельброт.

Балашов увидел папочку на телевизоре и в смущении пошел на попятную:

– Извини меня. Извинишь за Россию, маленькая?

Маша, поверившая в искренность раскаянья и умиротворенная своей маленькой победой, попрощалась до завтра. А Игорь сел было заново за статью, пока его не отвлек телефонный звонок. Балашов обрадовался. Он был уверен, это снова Маша и с ней он сейчас поделится тем, что мера энергии там, где нет атомов – это и есть мера подобия. Она дает хаосу свое право в мире порядка.

– Картье украли, – глухим голосом сообщил ему Логинов.

Когда Логинов свалился с гриппом, Гаспар Картье позвонил человеку, которого так настоятельно рекомендовал ему Цвен Кунц. Человек сразу понял, о чем идет речь, словно знал о его поездке. Он долго не расспрашивал и после ритуального предостережения, увидев, с каким упрямым господином ему предстоит иметь дело, обещал немедленно помочь с проводником и со всяческими формальностями. Надо было и в прошлый раз к нему за помощью обращаться, – лишь сказал он с некоторой обидой, – тогда бы на вторую инспекцию денег и времени тратить бы не пришлось. Да, да, в Минводах встретят, не надо никаких Моздоков, не надо этих проблем и головных болей. Только рейс сообщите. Что, билеты? А вы человеку доброму позвоните, шепните, что к Ютову Руслану Руслановичу. Ага, по его приглашению. Срочно. И телефон дам, конечно – дело-то вы какое важное затеяли, господин Картье!

Секретарь Руслана Руслановича Ютова, того самого знакомого Кунца, неплохо владел английским и, главное, проявил такое желание помочь, что Гаспар и впрямь пожалел, что сразу не послушался совета Цвена. Когда в аэропорту Минвод маленький шустрый паренек, представившийся Эдиком, усадил их в черную «Волгу» с рожками мигалок и погнал, погнал, будто сдувая с дороги свирепым свистом сирены проезжающие по ходу, да и навстречу машины, Мария спросила тихо по-французски, не слишком ли высоко они залетели. Гаспара задело темным крылом сомнение, но он отогнал эту птицу, не сдержался, одернул помощницу сердитым словом. Да и что теперь, не выпрыгивать же из машины! Картье постарался узнать у Эдика, куда они так несутся сейчас. К Руслану Руслановичу? Или сразу к цели, в Джейрахский район? Но Эдик иностранными наречиями не владел. Сперва он решил, что гостям приспичило, нужно им до ветру.

– Совсем невтерпеж, а? Плохо, ай! – принялся сочувствовать он, прижимая сильнее ногой акселератор. Потом, сообразив, что немец о другом беспокоится, что ему в Таргим поскорее нужно, даже расстроился.

– Да вот видишь, э, жэлэзо! Был бы ваш «мэрс», пулей бы далэтэли. Ракэтай. И так пэдал в пол.

Картье махнул на Эдика рукой – как он понял, в лагерь они попадут скоро, скорей не бывает. И это главное. Он открыл дипломат и стал сперва просматривать бумаги с перечнем присланных в последних партиях вещей. Мария от тряски заснула и клевала носиком, как птичка воду, вырываясь из дремоты лишь при остановках – трижды Эдика останавливали, тормозили патрули и сразу же пропускали, поглядывая на Картье не самыми доброжелательными глазами. Но к взглядам этим и усталым, и жадным, и гордым, к пыльным векам, выбеленным ресницам, глиняным одинаковым лицам, в которых только Логинову каким-то немыслимым чутьем по недоступному Картье нюансу, наклону головы или автомата, осанке или манере сплевывать сквозь зубы черную густую массу удавалось вычленить принадлежность к чеченцам, ингушам, федералам, к их едким цигаркам привык он уже в первой своей экспедиции на Кавказ.

Потом патрули, посты пропали, но и дорога заметно ухудшилась, машина будто отяжелела. Двигались медленно, как в хмелю, объезжали ухабы. Картье устал, он ничего уже не видел, не воспринимал сосков гор, составляющих перспективу лобового стекла – горы эти казались ему кратерами огромной дорожной ямы, в которую, капотом в небо, съехали они. Наконец и швейцарец уснул, свалившись головой на плечо Марии Феретти.

Очнулся Картье от резкого удара о спинку переднего кресла. Эдик резко дал по тормозам, когда навстречу ему выехал черный и усатый, как выползший на охоту жук, джип. Удар вышел несильный, лбом, и швейцарец сразу пришел в себя. Он выпрямился и увидел, что к их «Волге» с двух сторон бегут пятнистые люди. И еще увидел, что Мария смотрит на него, а у нее кровь струится из носа. Картье успел еще схватить дипломат и запихнуть его глубоко под переднее сиденье, как его выдернули, словно зуб из десны, уцепистые и крепкие, как щипцы дантиста, руки и жестко ударили по лицу. Мешок на голову натягивали уже бессознательному телу.

О возможном приезде швейцарца с инспекцией депутат Руслан Русланович знал, действительно, еще до того, как Картье приземлился в Москве. Цвен Кунц позвонил своему доброму знакомому в Назрань и попросил в случае чего оказать содействие – да, да, да, тому самому, который в прошлый раз… Кунц так много говорил о честности и упорстве Картье, что Руслан Русланович, сам умевший речи держать, уже начал с нетерпением поглядывать на часы – помогу, все ясно, что зря связь нагружать.

Поскольку Кунц не был в курсе, через кого и с кем Картье может добираться в Ингушетию, и вовсе не был уверен в том, обратится ли упрямец сам к Руслану Руслановичу, Ютов побеспокоился, чтобы инспектор фонда не миновал его – а что, так в жизни часто бывает – человек сам и не знает, где ему добро искать. Его, как щенка неразумного, носом ткнуть надо. Меры Ютов принял нехитрые – и пункт отбытия господ Картье и Феретти известен, и пунктов прибытия немного. Не задачка, пустяк. Но и этого пустяка не потребовалось, сам позвонил. А уж в том, как успокоить Картье, Руслан Русланович не видел ни малейшей проблемы.

Руслан Ютов держал под собой разные доходные виды коммерции, поощрял сложные схемы. Но, главное, никогда не пренебрегал малым. Некоторые говаривали, не брезговал, но он не любил этого словечка… нет, не пренебрегал малым, потому и достиг большого. Принимая гуманитарные грузы от «Хьюман Сенчури» и продавая их и чеченским гонцам, пребывающим от прячущегося в горах Хаттаба, и хиреющему войску Ахмадшаха, он поддерживал равновесие в мусульманском мире, хоть и не зарабатывал очень больших денег. Но Всевышний часто напоминал ему, шептал на ухо настойчиво, что и ливень состоит из капель. И о том, что именно каплю надо беречь как зеницу ока. Вот на эту-то каплю покусился человек с чужим именем Гаспар.

Будь этот въедливый человек своим или хотя бы русским – с ним можно было бы договориться. Но на нет, как говорится, и суда нет. Нет суда. Ютов решил убирать Картье. Грубо убирать, стрелять или взрывать инспектора, было делом неудобным – пойдут разборки, начнут докапываться, все-таки иностранец. И «гуманитарии» испугаются, прекратят посылки слать.

Ютов выбрал более тонкий способ. Выходило, что Картье зачем-то отправился на территорию Чечни, где был взят в заложники. Заложников берегут, о них долго договариваются, о похищениях иностранцев в нынешней сложной кавказской жизни высказываются разные версии – может, гелаевские, а может, федералы – чтоб не повадно всяким немцам соваться было. И, главное, с заложниками свыкаются. Наконец за них еще и доллары платят, тем паче, что неприятный швейцарец не один попался, с помощницей. Руслан Русланович любил помощниц, но в данном случае интерес к спутнице Картье у него возник исключительно «платонический». Дело превыше всего.

Да, слова у Руслана Руслановича с делом не расходились, за что любящим народом он был избран в депутаты. Так что вскоре должностной автомобиль с двумя иностранными гражданами и шофером подвергся дерзкому нападению неизвестных неподалеку от прощального пункта «Адлер-20», что на чечено-ингушской границе. Что понадобилось гражданам иностранных государств на границе с Чечней, пока было неясно. Но по просочившимся в прессу сведениям, сотрудники гуманитарного фонда «Хьюман Сенчури» собирались для переговоров в Назрань. Примерно такое сообщение и услышал в ночном эфире Логинов, слушая, как обычно по четвергам, политическую программу «Немецкой волны».

Первое, что ощутила Маша, услышав по телефону вместо Балашова, Уту, было то специфическое женское чувство с привкусом ревности или досады – повезло подружке. Потом Маша сама ужаснулась себе, но одновременно и обрадовалась. Значит, все-таки она женщина. Журналистское возбуждение от слова «заложники» все-таки возникло потом, вслед за этим. Но Маша поймала его в ладонь и засунула поглубже в нагрудный кармашек души.

– Как он? – только спросила она.

– Я приеду скоро, – вместо ответа сказала та.

«Ясно. Хочет один остаться», – про себя подумала Маша. Немка казалась растерянной.

– Приезжай. День у нас сегодня такой. Пусть только в машину тебя посадят. А то не хватает еще, чтобы тебя тоже похитили.

– Он же больной, – возразила Ута. Но вскоре все же приехала, только не одна, а с Володей.

Логинов действительно сперва желал одиночества, и вид Уты, хоть и расстроенной, но все равно крепкой, румяной, свободной, вызывал у него приливы стыда перед худенькой доверчивой Марией Феретти, которую он не смог сберечь. Нет, не постарался уберечь. Бросил. Он вспоминал, как объяснял ей в первую поездку – с кавказскими жителями надо быть осторожным и уважительным, но бояться их не надо, бояться надо голодных волков – контрактников, пьяных самовольщиков да омоновцев, ненавидящих все гражданское, мирное и тем более западное. Но услышав скупые слова сообщения, чувствовал Логинов, что попал Картье со спутницей на людей серьезных, не на дорожных грабителей. Может, и впрямь чеченцы? Верить не хотелось, и было совестно, будто это он, он во всем виноват.

Но когда Ута, видя тщетность своих усилий вывести Логинова из мрачного молчания и хождения по комнате, решила ехать, он понял, что не готов остаться один. Не Ута, нет, но кто-нибудь еще. Мелькнула, кольнула в сердце мысль, что, может быть, это старость впервые пробила крепким настойчивым клювом его толстую сосновую кору и теперь будет вот так помаленьку расширять для себя дупло. Где-то она там с самого рождения прячется внутри, что ли? Все слабинки выжидает? Когда Ута, прощаясь, спросила все же, не остаться ли ей, Логинов вдруг понял, с кем он хочет сейчас говорить – с Машей.

– Я с тобой поеду. Не могу сейчас дома!

Втроем просидели недолго. Немка, как ни боролась со сном, но все же не выдержала, купленная Логиновым водка окончательно свалила ее. А Маша оказалась крепка, сон ушел, так вот сидели и пили на кухне, и так вот, с кухни, она и ушла на работу, а Володя так и остался сидеть на табуретке, подперев голову крупными ладонями. Ему полегчало. Появилась программа действий, и чувство вины, отодвинувшись, ушло. Маша права, абсолютно права. Нет смысла думать о том, чего не можешь изменить. И надо менять то, на что повлиять в силах. «Мы в силах поменять», – так Маша сказала. Спасибо ей за это «мы». Человек. Приятное открытие – так раньше не замечал этого, казалось, умненькая пустышка. Хоть одно хорошее событие за ужасный день. Балашов как напророчил со своими фракталами. Так часто бывает, хорошего человека в беде только узнаешь.

За короткое, если соотнести с годами жизни, оставшимися за спиной, время этой ночи он передумал многое. Не столько передумал, сколько взглядом охватил, как в лес просветил фонариком. Всегда считал себя умным, знающим людей – где там! Как она это сказала? «Ты, Володя, желание жить без людей за знание людей принимаешь. Тебя, наверное, после твоего Афгана, с человеками надо было жить учить. Играть учить, капризничать. Фильмы военные совковые показывать о любви. Женскому тебя учить надо».

«Нет, – отвечал Логинов. – Жизнь-то вся эта ваша женская – не жизнь, а доля. Ее умом не то что понять, ее начать и кончить-то умом невозможно. Оплодотворить».

Как сказал такое, как увидел себя со стороны, и стало ему нехорошо по-похмельному – так вот вдруг въедет электричка под мост, и увидишь ты вместо неба, торфяного дымка и мелькающих телеграфных столбов лицо – а вроде и не лицо это вовсе, а призрак на тебя оттуда проглядывает. Нос, скулы, тенями глаза, пустые, а в них колкие блестки-лампочки электрички… Это не смерть. Это ты. Еще живой. И стекло прохладное…

Он еще спросил: «Не поздно еще? Учиться-то?» А она: «Не знаю поздно или не поздно. Давай проблемы решать. А там посмотришь сам».

Да верно, а то балашовщина какая-то в голове начинается. Стекло, дымки, лица… Фракталы, одно слово. Еще иное вспоминать будет. Слиться с природой, впитать лепесток лотоса. Кору пожевать. Распороть себе брюхо – это ль не истинное счастье? Выплыло из памяти насмешливое лицо мастера Коваля. Так, можно к нему обратиться, наверное, старые связи-то остались. Давно не звонил Ковалю, ох как давно. Может быть, совсем уже одряхлел мастер? Возраст тогда заметен, когда того встречаешь, с кем когда-то был близок, но годы не видел. Потому, наверное, говорят – с любимыми не расставайтесь. А то не дай бог потом как-нибудь повстречаешь.

Тьфу, балашовщина. Тьфу-тьфу. Как мудрый этот мышонок сформулировал: «Ты, Логинов, или навсегда теперь один будь, или только одной женщине отдайся. Иначе пропадешь. Потому что жить ты не обучен, а внутри у тебя, оказывается, мякоть». Жесткая. И умная. Сама не ведает, как она про него в самое сердце попала, в самую десятку.

Итак, Коваль. Выходит, и здесь Маша права – если чеченцы украли, то надо в ФСБ знакомых искать. Со знакомыми дело шибче пойдет, договорятся, система-то, говорят, отлаженная… Хуже, если ФСБ сама это дело закрутила, тогда осторожней двигаться надо. Но зачем? Зачем им это? Картье – не Бабицкий, и, более того, его инспекция только на руку федералам. Если вообще можно логически вычислить, что им и кому «им» там на руку.

Логинов дождался пробуждения Уты. Та сперва подивилась, оглядевшись кругом, потом вспомнила вчерашнее, быстро собралась в офис. Надо было звонить, много звонить.

– Увидимся вечером? – спросила она Володю, прощаясь с ним в метро и целуя в невыбритую щеку. Вышло непривычно.

– Созвонимся, – думая о своем, бросил он и поехал к Балашову. Балашов на его просьбу откликнулся сразу, обратился к своему «чеченцу» и теперь ждал Володю, чтобы вместе с ним отправиться на серьезный разговор.

Встречались не на дому – в последний момент, уже перед выездом к «чеченцу», тот сообщил по телефону, что его планы поменялись и пересечься им надо будет в «Джон Булл пабе» – туда к нему нужный очень человечек на минуту подскочит.

«Джон Булл» немало смутил Логинова. «Плохое начало», – сказал себе он вопреки привычке настраиваться заранее позитивно – но уж больно кусачим местечком слыл этот «Джон Булл», не по карману. И потом, почему надо сразу что-то менять? Тем не менее деться было некуда, телефон Коваля молчал, и других скорых выходов на срочно понадобившуюся ФСБ не было.

Миронов сидел на втором этаже бара в гордом одиночестве, если не считать скучающих поутру белесых официанток с откровенно сонными физиономиями. Балашов впервые видел его вне его обиталища, без дивана, двух экранов, диковинных кинжалов и перин. Здесь, в большом сумрачном зале, особенно рядом с Логиновым, он показался маленьким и не солидным. Он сидел лицом ко входу и попеременно кидал быстрый взгляд то в окно, то на лестницу. Трудно было угадать, слушает он то, что рассказывал ему Логинов, или нет.

– Помощь хороша от того, кто в ней нуждается, – только и сказал он, когда Владимир ввел его в курс дела.

– Помощь хороша тому, кто в ней нуждается. Это очевидно, – не сдержал раздражения Логинов.

– Кто из нас знает, кому на самом деле помощь нужна… Гуманитарная, оперативно-розыскная. Материальная. Вот тут разобраться надо. А потом уже к оперативно-розыскным процедурам переходить, – будто вовсе не обращая внимания на резкость тона, заметил Миронов и отвлекся снова: – О, вон он! Простите, человек мой идет, минуточку. Еще пива!

Он выскочил из-за столика, поручкался с забравшимся не без труда на второй этаж корпулентным мужчиной и сел с ним за другой стол, в отдалении. Минуточка растянулась раз в пятнадцать, как жевательная резинка. Балашов чувствовал себя все это время неловко, словно провинился перед Логиновым. Он – перед ним, тот – перед Марией. Важно только понять, кому на самом деле помощь нужна… Странно, вроде туфта, но ловко.

Может быть, все рассказы о связях, о профессиональных людях – это такая же ловкая туфта? И может быть, Логинов был прав, когда говорил, что и весь комитет, вся его грозная интеллектуальная мощь – это та же лапша на ушах, обычный советский миф?

– Зря теряем время, – сказал и Володя, как обычно жестко отсекая вопросительные интонации. – Я этот метр с кепкой знаю. Слов будет много, а дела – ноль. Импотенция. Ну и нашел ты себе «генуина»…

Когда человек ушел и Миронов вернулся к столику, неся в целлофановом пакете какую-то папку, Логинов поспешил откланяться: «спасибо за пиво». Но Андрей Андреич, кажется, как раз пришел в настроение пообщаться.

– Пива? Да, верно. Пиво без водки – голому рубаха. Деньги на ветер кидать не будем. Девушка, водки три по сто. Какой? Да белой, холодной. Надеюсь, у вас здесь не один джин? Вы ведь, Владимир, водку пьете? Товарищ ваш говорил, тоже в Афганистане отмечались?

– Отмечался, но не там, где вы. Дворцов не брал, афганцев не стрелял и вам помешать старался, чтобы по незнанию страны дров не наломали. Но куда там, специалистов кто же слушает, у вас свои советчики были.

Балашов готов был провалиться сквозь землю. Ему жаль стало маленького кругленького Миронова, выбравшегося из своего уютного гнезда ради Логинова и от него же получившего уже оплеуху. Все-таки в какой же степени справедливость связана с контекстом… Но Андрей Андреич нимало не смутился.

– Значит, вы, Владимир, из тех, кто как раз джин пьет. Так, так. Но водку еще потребляете, от жизни нашей российской еще не оторвались окончательно. Вчера-то водку пьянствовали, печаль заливали.

Логинов запнулся, удивленный проницательностью этого грубо вылепленного из белковой глины человека. Может, запах? Перегар?

– А я думаю, водку в России по темноте да по бедности джину предпочитают. Джин из свеклы не выгонишь, – обернулся он к Игорю.

– У меня товарищ в Кабуле джину предпочтение отдавал, а как вернулся, как здесь на якорь встал, так все, как забыл. Ларионов, резидент наш. Ты, Игорь, о нем слышал… Только водка. Так сказать, крепки обычаи родного края и не случайны… Случайностей вообще не бывает. Вот встретились – тоже есть глубокая внутренняя связь. Вы, Владимир, там когда пребывали?

– В восьмидесятом.

– Вот видите? И я из первой командировки в восьмидесятом отбыл. А теперь в «Джоне Булле». А иностранцев водка губит. Уж на что Бабрак привычный, наш был мужчина, а от водки рухнул.

– Да, я думал, он от моджахедов рухнул. Хозяевам разонравился, КГБ его и снял, – Логинов вновь обратился вроде бы к Игорю.

– Верно излагаете. Только когда Михал Сергеичу он, как вы, Владимир, высказались, надоел, это был уже не Бабрак, а только тень Бабрака. Осанка его, речь, блеск этот шизоидный революционный умел он создавать в глазах. Я его видел в восьмидесятом. А потом запил по-черному – Ларионов рассказывал, как сам видел: референты к нему дипломаты с водкой заносили. Наши советники следили за ним, чтобы не впадал в запой, так он референтам – заносите, говорит, на подпись бумаги. Ну те и идут к нему гуськом с дипломатами. И умер-то в Москве от цирроза – конец судьбе знаменательный. А вот, к слову, говорите, советчики свои у нас. А вы наших советчиков читали? Слушали?

– Ваших почитаешь! У вас же секретные все. У вас, наверное, даже туалетная бумага с грифом, не то что докладные.

– Ха, – обрадовался Миронов, – туалетная бумага… Надо будет наших посмешить. Только отчетов наших и докладных записок не потому вы не видели, что такие уж секретные мы, а потому что в Москве их в стол или на дальнюю полку. А иголку вы в правильное место вкололи – специалистов кто слушает, у партийных свои советчики были. Вот я как специалист и говорил, а вы не слушали – помощь хороша от того, кто в ней нуждается. Вот Горбачев перестал нуждаться и помогать перестал.

– Андрей Андреич, Горбачеву теперь хорошо, ему все равно. А вот как с заложниками нашими быть? Володе очень нужна, нам нужна эта помощь.

– За оплату, – мрачно добавил Логинов, кажется, начавший понимать, куда клонит гэбист. Миронов посмотрел на часы и покачал головой, протер ладонью лысину. «Опаздывает», – сказал в нос, про себя.

– Вы, Владимир, очень точно все понимаете. Но буквально. По-большевистски, по-германски. Это потому что водку все-таки без пива пьете, не разбавляете. Оттого сухость в мыслях появляется. Односторонность. Заинтересованность – она разная бывает. Разной, так сказать, природы вещей.

– Сейчас заинтересованность у всех одна. При нынешних зарплатах ваши коллеги, как никогда, спаяны с народом. Идей-то нет больше, – не удержался Логинов. Игорю не нравилось, как тот вел разговор, и он постарался выправить то и дело уползающую в сторону от дороги змейку беседы.

– Андрей Андреич, так что делать сейчас? Вот писал-писал, а тут прямо в жизнь вписались.

– Вот ты понимаешь. Потому что писатель. Все писатели хоть немного, а мистики. Да, вписались, потому что притянули. Я давно замечал – есть люди, которые на себя события тянут, как черные дыры. Плотность вокруг них такая собирается. Только придумают что – оно и возникает. Я вот такая дыра, а тебя увидел – тоже в тебе есть мистическое. Анастасия мне сразу сказала – такой скромный, тихий, а содержательная аура идет.

Миронов с заметным удовольствием выдувал, словно воздушные шарики, словечки «аура», «мистика», «черная дыра», жмурился, поглядывая то на Балашова, то на Логинова. Но вдруг он вскочил с возгласом: «Академическое опоздание, как всегда!» – и побежал по лестнице, прихватив пакетик. «Минутку, человек мой пришел».

– Так, снимаемся. Снова человек, снова минута, долгая, как жизнь… Ловить нам больше здесь нечего. Опасайтесь случайных связей. Точно сам сказал – дыра. Черная. Сейчас сядет там снова, конспиратор хренов, и через полчаса с новым пакетиком вернется, будет нам мозги, прости уже за резкость, парить. Все они так работают. И работали.

Балашову тоже было досадно, что Андрей Андреич сорвался с места в столь неподходящий момент, когда он как раз вспомнил о секретарше. Но на сей раз, вопреки предсказанию Логинова, Миронов вернулся скоро:

– Вот, знакомься, Игорь Балашов, писатель, мой товарищ. А это Владимир. Приглядись внимательно. Тоже в Афгане был, а теперь журналист, – представил он сидевших подошедшему вместе с ним мужчине. Балашова удивила могучая грудная клетка, не вмещавшаяся в сукно пиджака. Казалось, что у мужчины где-то в бронхах застрял торцом барабан. Пол-лица, породистого, «министерского» лица, закрывали большие темные очки, поблескивавшие тонкой золотой оправой.

– А это – Василий Брониславович. Кошкин. Я тебе, Игорь, рассказывал – славы у него столько, что на броне не увезешь. Ликвидирует бандформирования – уже двадцать лет. А их что-то все больше и больше.

Миронов крепко пожал Василию Брониславовичу руку и подставил под него стул.

– Здрасьте приехали. Ну, Андрей Андреич, вы даете. Говорил, свои люди, а тут журналисты, – проворчал Василий Кошкин, но за стол сел. – Сперва вот так, пиво, воды, а потом фотографировать начнут. Вам что, вы пенсионер, а я-то на работе. – Он глотком осушил подоспевшую кружечку «Карлсберга» и пальцем ткнул дужку очков на переносице. – Жара снова идет. Вот лето дурное, не погода, а американские горки.

– Ты, Вась, цену не набивай. Люди тебя ждали с нетерпимостью, помощь от тебя предложить хотят, а интервью им от тебя не нужно, интервью я сам дам.

«Интересно, а давние знакомые мироновские все эти приговорочки понимают?» – подумал Балашов и, вглядываясь в лицо носителя славы на броне, старался угадать, что же там прячется за очками. Кошкина он помнил по старой фотографии, что показывал ему Андрей Андреич, – на фоне изрешеченного дворца Амина физиономия Васина там была симпатичная, молоденькая. Красавец, можно сказать.

Словно читая его мысли, Кошкин снял очки и повесил их на пивную кружку, использовав дужку вместо переносицы. Открывшиеся глаза оказались белесыми, будто выгоревшими. Балашову стало не по себе, он отвел взгляд.

– Ну что за предмет у вас выкрали?

– Тут такая квинтэссенция, Вася. – Миронов опередил уже собравшегося приступить к рассказу Логинова. – Есть некий гуманитарный фонд. Ну, ты понимаешь, а антисептики – к чеченам. Парень у них честный на проверке настоял, мол, куда девается добро… С Владимиром собирался беженские наши синекуры прочесать. Вот и провел инспекцию. Прямо возле «Адлера» его с помощницей на диету. Как, Вася, не займешься? Перспективу не просматриваешь?

– Просматриваю. Вы, Андрей Андреич, меня всегда перспективами озадачиваете. Только вопросик разрешите задать, товарищ полковник? Вашим журналистам. А вы почему со швейцарцем не поехали? – Кошкин вновь снял очки и посмотрел слепым взглядом сквозь Логинова. Тот ответил ему таким же немигающим, убегающим вдаль лучом.

– А господь хранил. – Опять опередил Логинова Миронов. – Простудился человек, в жару слег, и спасся. Как тебя в Кандагаре. Помнишь!

– А то нет! Вы тогда, Андрей Андреич, меня и потравили лепехами-то! Я в подотчетный батальон нацгвардии десантуру и не повел, в лазарет к Юленьке угодил. Клял еще вас страшными проклятьями. А духи по дороге мин накидали – двое из десантников там как раз и подорвались, пока я на Юлькиных отварчиках отходил! – Кошкин раскатисто захохотал своим тугим барабаном.

– А ты тогда тоже говорил – случайность. – Миронов довольно потер ладони, и, оставив своего бывшего подчиненного и Логинова, принялся объяснять Балашову разницу между случайностью случайной и случайностью судьбоносной. Много времени на это ему, как обычно, не потребовалось, объяснение уместилось в одной кружке пива – человек по имени Вася, оказывается, спешил на службу.

– Через неделю со мной свяжитесь… Через Андрей Андреича. Попробую пробить по нашей линии.

– Как, целую неделю?! – воскликнул Володя.

– Скоро только кошки родятся. И то не у всех. А в этом деле – трупы появляются. Если живы еще ваши деятели, если не грохнули их чечены как иностранных шпионов, то тянуть долго будут. Сперва следы заметать, потом торговаться. Еще меж собой будут собачиться – часто их на этом ловим. Так что просите того, кто сверху есть, если есть, чтобы долго. И немцам вашим скажите, пусть не очень-то налегают на разных всяких «волнах» – от этого цена повышается, сторговаться сложно. А выкуп пусть готовят. Втихую. Если это вообще чечены, Андрей Андреич.

– А что? – насторожился Логинов, но Вася не ответил.

– Нюансы имеются, – многозначительно сощурившись, объяснил за него Миронов и тоже поднялся. – Ну, Игорь, заезжай, звони. Держи, в общем, связь. Настя, хм, от тоски худеет.

– Да ну, блеф это все, – продолжал ворчать по дороге Логинов, вспоминая про «нюансы».

«Надо же, – вполуха слушая Володю, вспоминал Балашов загадочные шепотки «чеченца», – Настя, как кошка, судьбу чувствует. Я ее, неторопливую, для того и держу». Об этих словах раздумывал писатель, ощутивший если не страх, то трепет от приближения его собственной судьбы к перекрестку, где ее ожидала важная встреча с другой, большой, как туча, и влекомой быстрым ветром судьбиной. Первый раз такое с ним было за червонец лет, с девяносто первого. А тут еще небыстрая мистическая кошка, зеленоглазый миллениум. Вот в чем надо разобраться, вот о чем писать, чтобы разрядить, выстрелить уже пугающую общую судьбу, этот застрявший в стволе патрон в молоко-бумагу.

Если бы у меня была возможность пообщаться с Игорем Балашовым, сесть с ним вот так же, как он хотя бы с тем же Бобой Кречинским, за стол, поговорить о жизни, я бы, конечно, спросил бы у него и о миллениуме, и о туче, и о девяносто первом годе. Да, меня, как и его, по странности волнует это воспоминание о будущем. Недавно, под Новый год, я даже был неосторожен, так и ляпнул об этом в гостях. Как же на меня посмотрели. Нет, не посмотрели, а смерили взглядом – чему-чему, а мерить научилась наша прослойка. Говорят: «Кто в девяносто первом к Белому дому шел? Лохи! Развели вас паханы на демократию, как лохов…» И вообще – кто сказал слово «мать» при новобрачных? Кто вспомнил на стриптизе о первой любви? Пошлость, говорят, дурной тон. Неприлично, в общем, верить стало. Нет, в Него-то как раз пожалуйста, Бог, как говорится, с Ним. На него, по новоязу идучи, и развестись-то не западло. А остальное – ни-ни. Хватит уже, смешите вы только своими идеалами…

Но мне так скучно. Ей-богу, господа. Веселее тогда одиночество, пусть хоть однокомнатное, малогабаритное, но никогда не полное, потому как все равно заселено оно прошлым. Тут вот галстук отцовский висел, длинный, как змея, черный – скоро такие снова в моду войдут. А тут вот, на полке слева, книжка стояла. Толстая, зеленая. О трех товарищах. Мамой до дыр зачитанная. Потом говорили, из гостей украл кто-то. А что? Только и можно было книжки да жен у друзей уводить – остальное воровать-то стыдно было. А тут оправдание – все ж таки к светлому, к духовному душа рвется: к знанию, к переживанию, к любви… Вот об этом тоже надо бы поговорить с Балашовым. И о книжках, зачитанных до дыр. Дыр. Дыра – по-немецки – Loch. Лох. Значит, выходит, я – дыра в общественном пространстве. Дыра, протертая окончательно неловким мальчишкой, шалуном, девяносто первым годом. Похоже, как и ты, мой приятель – писатель Игорь Балашов, потому что и ты, как и я, безошибочно ощущаешь движение, уплотнение, завихрение времени. Как ревматик чувствует приближение сырости, как угадывает надвигающийся циклон гипертоник.

Без-о-ши-боч-но. Или, как бы вскруглил оборотом речи это странное своей трезвостью слово твой «чеченец» Миронов – без-о-ши-боч-ки. Без ошибочки.

Да, обо всем бы мы поговорили, и о миллениуме, о котором ты, придя домой, начал писать опус, позорно отложив в который раз важную твою, главную работу. И о Маше, удивившей и даже расстроившей тебя двумя серьезными словами – «жалко Марию». Расстроившей, потому что, оказывается, не ожидал ты от нее такой глубокой, как рана от пули, серьезности. И, конечно, о нас. О последних свидетелях, слышавших о словах. Снова последних, в который уж трагический раз. Эх, пива бы взяли в пузатые кружки, уперлись бы локтями в приземистый стол – знаю я одно знатное местечко на Полянке. Или на Ордынке… И спросил бы я тебя, малознакомого мне подельника по времени, спросил бы так:

– Как, брат, думаешь, отчего погибают царства? Не от того ли, что прошлое перестает быть трагическим, а становится смешным, как смешными и никчемными пузыриками вылетают к небу лишенные боли слова. «Свобода». «Любовь». «Идеал». Когда время такое, что лучше прослыть упырем, чем лохом… Но ты перебьешь меня. Ты скажешь – пей пиво, брат. Ты скажешь – поздно уже, в который раз припоздал. И пеной целует не нас одних по губам. И еще ты вспомнишь другое. Ты шепнешь, оглядываясь на замшелые лица пьющих свое людей: «берутся поэты».

Забыл?

И я признаюсь, что забыл. Нет, не забыл, а смешно это. Ну какие, какие сейчас поэты? И чуть не сорвется с языка недослово «лох», но я ухвачу его за мерзкий мышиный хвостик, я пойму наконец, почему не я, а ты, пишешь свою книгу. Почему не меня, а тебя нашел этот век и Андрей Андреевич Миронов, почему не меня, писателя, а тебя, бедного, в общем-то, пока словом и делом, ничем не славного еще моего героя, отметила безошибочным, как судьба, взглядом ведьма по имени Настя. Или Маша – какая, впрочем, разница. Потому что не я, а ты, ты, Игорь Балашов, еще лох. Потому что ты, а не я, еще веришь в слова и в поэтов. Потому что царства умирают не тогда, когда в духоте гибнет свобода, и не тогда, когда снегом, мокрым, свинцовым, липким снегом наглухо заметает дворы, могилы, мысли. Долгие у нас, в наших царствах, зимы. Но надолго сохранят сугробы скрытые под ними цветы и слова. Нет, царства гибнут не от атеизма к делу, а от атеизма к слову…

«Что, брат, пиво не катит? – подсядет за стол отечный мужичок с цигаркой. – Вчера свежее было, а сегодня, вишь, мать, осадок… И все в почки идет, злыдня. Сидит там и точит. А оттого разговор такой у тебя тусклый. Вроде парни молодые такие, умные, слова всякие такие говоришь: царства, говоришь, гибнут. Атеизм, мля. Какие мы атеисты, мля? Атеисты пива такого в рот не возьмут. Потому материей повязаны. А мы пьем, и хоть пень не расти. Через конь-кобылу. Войну выиграли, сколько антихристов пережили, вот, мля, тебе слова твои умные… Путин… Живете хрен знает чем. Вот товарищ твой – наш человек…»

Мужик будет еще долго ворчать на меня, ругать Ельцина, Хруща и еще какого-то шкуру Штукарева и ставить тебя в пример, пока окончательно не выкурит нас своим едким табачком. И когда я поднимусь, скажу, что пора уходить, ты задержишься с последним глотком, легонечко возьмешь доставучего мужичка за локоть, склонишься к его уху и спросишь его о том, во что он все-таки верит. Кроме пива, кислого пива. И я испугаюсь, что сейчас народ не перенесет угаданной в вопросе обиды и влепит тебе, худенькому подростку тысячелетия, той самой кружкой в лоб, я придвинусь к столу, но мужичок посмурнеет, опустит глаза, а после, когда мы все-таки уйдем, выпьет водки. Много. За хрен с ними! За Русь с нами. И, конечно, за нашу победу. За те слова, что пока не спалил еще уголек атеизма. Да хоть и не слова, а так, присказки да побасенки. Хоть так. «Хоть так, а то живем сонорностями. Просто синтаксис какой-то, – скажешь ты мне по пути совсем уж непонятное и простишься, садясь на другую ветку метро. – Встретимся на Кольце, как-нибудь встретимся», – бросишь еще на прощание и уедешь вперед, в свой семьдесят девятый, оставив меня в моем девяносто первом. Может быть, все мы здесь – слепки одного лица, выглядывающего из окошка катящегося по веку вагона. Вот проводник билеты проверил, вот сосед бутерброды разложил – ох, чесноком-то как пахнет. Кислотный дождик прошел, пыль в глаза, э, да уже снег вовсю, больно крупинками лупит. Стой, стой, братцы, моя станция была, неужто проехали? «Не волнуйся, – успокоишь ты, старший мой современник Игорь Балашов, – не волнуйтесь так. Это не ваша, это похожая, только из другого века. Не волнуйтесь так, сойдите на Кольце». Успокоишь и проведешь ладонью по начавшим седеть волосам. А о чем, собственно, это все? Да, собственно, не о чем. Словесный портрет современника. Синтаксис. Да, вот еще что: «лох» – по-немецки «дырка», а «хоул» – по-английски «все». Семантика, мля. Только лишняя гласная «у» просочилась.

– Жаль Марию, – сухо, без слезинки, без слюды сказала Маша. Она не оторвала глаз от бумаги, не прекратила писать, ее мелкий ровный бисер не дрогнул, не вздернулся по листу вверх и не рухнул вниз, но Игоря пронзило морозной ясностью настоящее слово «жаль». Это было не округлое «жалко», а точное, как клинок, «жаль». Он подошел к ней и погладил по гладкому лесному орешку головы.

– Все будет хорошо. Все кончится хорошо с Марией. Мне тоже, тоже ее жаль.

– Жаль? Тебе тоже? А что ты еще можешь, кроме жалости? – так же сухо, со злобой, встрепенулась Маша. – Ну скажи, Балашов, а что ты можешь? Реально? Логинов твой может в морду дать, реально. Ута – фонды эти хреновы перетряхнуть. Миронов твой терки умеет тереть, а на край постреляет бандюков. Ты говоришь «жаль», а можешь что? И что мог? Ты что-нибудь вообще мог в этой жизни? – намеренно жестко, с непривычным вызовом целилась в него она, словно срывая на нем все свое внутреннее неустройство.

Игорь хотел ответить, что он-то и вызвал к жизни «афганца-чеченца», но осекся. Прошло уже несколько недель со дня встречи в «Джоне Булле», а Кошкин молчал. Балашов несколько раз звонил Миронову, но тот все время торопился куда-то. «Дела, дела по осени, – скороговоркой объяснял он, – свобода денег просит. Презренного, как говорится, металла. Но ты обязательно через пару дней прозвонись. Ровно в пять. Встретимся непременно, есть, есть темы интере-есные. И книжку свою, книжку неси, пора уже». На напоминание о Кошкине он реагировал с ощутимым раздражением – вот звоню ему, звоню, никак застать не могу. Вася-то работает. Не на печи сидит.

Игорь заключил, что Кошкин скис и ничего у него не выходит. Или не делает ничего – силой ведь не заставишь…

Выходило, что его, Балашова, вклад в общее дело спасения Марии был пока близок к абсолютному нулю. Ута, названивая из корпункта, а то и от Логинова, за это время успела переговорить с десятком членов правления «Хьюман Сенчури», где ее заверили, что сделают для Картье все возможное. Более того, она пробилась в пресс-службу ФСБ и даже взяла интервью о положении с заложниками в России у разговорчивого генерала Здановича. Вот-вот ей обещали выяснить детали этого конкретного дела, поскольку пока о том, кто украл швейцарца, сведений не было никаких. Даже Кречинский объявился в этой истории, и объявился с неожиданной стороны. Оказалось, что в жилах его протекает чуть ли не четвертинка кавказской крови, что в Дагестане у него близкие родственники, которые уже вовсю выясняют по своим голубиным почтам, куда «непримиримые» спрятали полезного швейцарца.

– Кречинский, а какой, прости, народности твои родственники? Чеченцы, что ли? – только и спросил в изумлении Балашов. На что тот ответил небрежно:

– А бог знает какой. Не помню.

Балашов решил, что приятель, как водится, привирает, но Маша эту надежду развеяла, подтвердив, что даже на свадьбе их сугубо гражданской появились какие-то дикие люди в папахах, вусмерть напоили хозяина, на неделю поселились в квартире Кречинского и исчезли лишь после того, как заявился управдом и потребовал снимать в квартире сапоги с набойками – по всему дому звон шел такой, что жильцы, при всем уважении к семье Кречинских, грозились в следующий раз прислать участкового.

Ладно, у Балашова не было родственников с набойками, он жил не на Арбате, не воевал в Афгане, не работал на радио. Он сделал что мог. И на Машин вопрос он мог прямо ответить – были в жизни моменты, когда он ДЕЛАЛ. Например, году в девяносто первом двадцатого столетия от Рождества Христова. Он был ТАМ, стоял в живом кольце, держа за руки незнакомых людей, чьи лица даже и не запомнил толком в отблесках огней, многократно отраженных глазами и каплями дождя. Зато их руки он помнил. И себя помнил – было страшно и весело кругом, а в душе родился непривычный, неведомый, даже радостный покой – не личный, а большой, исторический, что ли. Покой и вера, уверенность, что внутренняя жизнь, так охраняемая, оберегаемая им доселе, впервые по-настоящему связалась с внешней жизнью, и от этого теперь все будет хорошо. Нет, не хорошо, а правильно. Да нет, не правильно. Истинно будет. Вот. Не потому, что будущее будет лучше прошлого – так только идеалисты-демократики думать будут. На материализме воспитанные. А потому что нет уже прошлого и будущего, а есть эта связь. Уже навсегда. Оттого – хорошо. Оттого – победа.

Но он знал, что ему ответит Маша: «Дело знакомое на Руси, порода не новая – «радостные идиоты» называется. Вроде тех, что сперва на Зимний перли, а потом Колыму осваивали, усатого славя. Только тут еще хуже вышло, потому что глупее. Живое кольцо! Даже глупее, чем те, кого на Хруще развели. Вас-то вообще на туфту купили. На два танка! Декоративных. Те-а-тр. Театр Красной армии, пяток режиссеров, десяток антрепренеров, несколько тысяч отборных идиотов-актеров из города-героя Москвы. И еще двести миллионов облапошенных зрителей».

И еще добавит: «Одно утешает меня, Балашов, что ты хоть орден на себе не таскаешь. Защитника Бэ Дэ. Что ты хоть рассказик написал. Прозвучал, хоть здесь из лохов выбился».

Так что про связь обретенную, про главное его дело Игорь благоразумно упоминать не стал, а вместо того насупился и сказал только:

– Могу, Маша, могу. Я сам еще не знаю, что я могу, но чувствую – не случайно все так вот складывается.

– Ты что, тоже на мистике двинулся? Как «чеченец»? Не зря Логинов говорит, что ты нужного человека откопал, что ветераны спецназа – все на голову больные, а твой еще и мистикой контуженный. Неслучайными связями. – Маша встряхнула головой и отвернулась к телевизору, включив его на полную громкость. Затылочек у нею был аккуратненький, маленький. Кажется, возьми в ладонь, надави покрепче и все, и выскочит ядрышко. Балашов испугался себя. Он понял, что ошибся и что сейчас Маше все равно, чем бить его, Белым домом ли, Мироновым ли. Может, и впрямь лучше им пока расстаться? Тут, словно вызванный дух, и позвонил спасительный Миронов.

– Приезжай, разговор есть, – голос его на сей раз прозвучал непривычно, по-деловому.

– Когда?

– Что – когда? Как говорил тебе, в пять часов, – вроде как даже удивился «чеченец», будто говорил он о пяти часах только что, а не несколько дней назад. – Да, демократа своего сомневающегося возьми, вопросы к нему имеются.

Вася Кошкин хоть и не подал виду, что рассказ Логинова показался ему интересен, но за дело Картье ухватился сразу. Про «Хьюман Сенчури» дурных разговоров пока не ходило, так что развернуть эту темку с гуманитаркой через своих ребят было бы очень свежо и здорово. На премиальные или на повышение зарплаты рассчитывать, конечно, не приходилось – долги бы хоть к ноябрьским выплатили, и то бы знатно, и на том бы спасибо, но утереть нос бездельникам из контрразведки, разводящим возню на месяцы и годы со всеми этими «хейлор-трастами», стоило – нечего пальцы гнуть, мол, мы работаем интеллектом. Интеллектом гусинские с березовскими работают.

Правда, был у Васи и стратегический интерес – в их осведомленных кругах шептались, что после того, как Ельцина сменил их «медный всадник», скоро всплывут наверх хорошие, свои люди, и вместе с ними, как водится, пойдут и кадровые перетасовки. Ну, а тут уже, под такой расклад, можно было с делом Картье за какого-нибудь кита зацепиться. Но для этого следовало как можно быстрее вытащить швейцарца, взять его в оборот и раскрутить его и его дивчину насчет пресловутого «Сенчури».

Собственно, найти Картье не представлялось Васе особенно сложным делом, для продвижения в котором был только один-единственный, но зато отработанный путь: выйти на хорошо ему известных чеченских старейшин, выяснить, какая группировка одолжила швейцарца у мировой общественности, через посредников связаться с главарем, или, как говорят, с полевым командиром, договориться о цене, найти «спонсора» – ту же «Хьюман Сенчури» – в конце концов, где же им еще гуманность проявлять? – и купить господина Картье вместе с его голубой. Вот и вся спецоперация. Ну, потом, для порядка, можно было бы полазать по горам за гражданами бандитами. Но не высоко. Таковы правила этой игры, дающей жить обеим заинтересованным сторонам в сложных условиях нынешнего смутного времени.

Правда, случалось, выходили и неприятности – некоторые граждане бандиты были личностями чересчур уж вспыльчивыми, они могли заложника от полноты чувств сразу и грохнуть. Но тогда и взятки гладки. А бывало так: начинали ссориться меж собой раньше времени, то есть до получения выкупа, или, говоря по-русски, принимались делить шкуру неубитого медведя. Таких вариантов Вася не любил, они выходили нередко боком, всяческими непредсказуемыми гадостями – то заложника стрельнут, а то прямо при передаче «принимающая сторона» может его людей сюрпризом одарить.

Так с братьями Бараевыми недавно вышло: местное МВД отличиться хотело, с ним не посоветовавшись. Инициативу они, видишь ли, проявили… Младший Бараев, обиженный, и заложника, чинушу краснодарского, и половину ментовского отдела положил ПТУРом. Который, небось, они ему же до того и продали. Вот какие дела. Этого, последнего сюжета он не мог допустить ни в коем случае, потому как заложники заложниками, заложников много, а своих людей надо как зеницу ока беречь – это такой закон у них был, еще с тех, старых времен. Как говорил мудрый Андрей Андреевич Миронов, войны выигрывают не армии, войны выигрывают люди. И добавлял – наши люди…

Но для этого и носил пока погоны битый кот Василий, в этом-то и была его тонкая работа – спокойно разобраться, с кем его мальчикам предстоит вступать в отношения натурального обмена. Ха, по горам ползать… Интеллектом они работают… А он чем? Нет, Вася Кошкин толк в деле знает и знает, что если заложник жив, то вытащить его можно одним путем. Как тот же Андреич говаривал, «третьего не дано», «терциум нон поддатум». С другой стороны, в деле Картье история выходила непонятная, левая какая-то.

Две недели прошло, а чеченского следа и в помине не было. Ну, не было и не было – нередко голубчиков месяцами держали, цену набивали, но на сей раз Вася чувствовал носом, что дело не складывалось в привычный пасьянс. К кому ехал швейцарец, если Логинов остался в Москве? Как смог так быстро найти билеты? Почему в сообщениях прессы говорилось о «Волге» с мигалками? Если водил Картье знакомства с кем-то из крутых, то зачем в первый раз колесил на Логинове? Как успели только появившегося на гостеприимной ингушской земле иностранца вычислить чечены?

Нет, такие вещи готовятся. На случайную удачу рассчитывают только что молодые джигиты, на которых ребята, подлетевшие на джипе, как-то не похожи. Ну не летают джигиты возле «Адлера» на джипарях! А что если это не чеченцы пошалили? Что, если кто-то другой не хочет инспекции честного господина? Вася решил присмотреться к «Хьюман Сенчури», не поленился обратиться к бывшим знакомым из «внешней», пошел на поклон к коллеге из контрразведки. Но нет, никаких прямых указаний на левые дела фонда не было. Разве что, как обычно, коллеги сообщили доверительно, переходя на шепот и поглядывая по сторонам, на всякий случай – мол, прямых нет, но все равно мутная это водичка – гуманитарные фонды. Все они, кто больше, кто меньше, на чеченов работают… Кто работает, как работает – это спрашивать после такой присказки было занятием бесполезным, секретность у коллег такая особая, у интеллектуалов. Жить на сто лет вперед научат, а как что спросишь по делу, так тебе секретность. Значит, надо было зайти с другого конца. И концом этим, как ни крути, выходил Логинов.

– Смотрите, Андрей Андреич, – так же шепотом, с оглядкой, советовался он с Мироновым, – с немцами работает, раз? «Немецкая волна», говорите? Тоже вражий голос. Сами знаете, кто там у них на радио сидит. Всякая сволочь диссидентская. Теперь дальше. В первый раз поехали – не нашли ничего, так? А второй? Захворал ваш Логинов? А, может, он сказался хворым? Да? Ну и что, что писатель навещал? Опытный человек жар себе в момент сообразит. Да что опытный, любой студент знает. Да, да, и я в академии пользовался. Но редко – я там с медсестрой одной завязался, любую справку мог отработать. Честное слово. Где сейчас? А вам что, справки нужны? Да нет, мне уже тоже без надобности. Мне теперь все больше главврачихи встречаются. Кому медсестры, кому итальянки… Так сдается мне, что либо кинул швейцарца проводник Логинов, либо забыл нам рассказать, к какому доброму дяде он господина Картье отфутболил.

Вася Кошкин попросил Миронова самого, в дружеской, так сказать, беседе порасспросить еще раз Логинова, что он про «Хьюман Сенчури» думает, что слышал, что знает, с кем из ингушей дружбу водит, чем живет, чем дышит. А уж потом они совет держать будут, как дальше быть.

– Да, Андрей Андреич, верно, скажите, скажите, что есть данные – живы пока его иностранцы. Ага, можно и так повернуть, моральной поддержки ради. Хитрый вы человечище!

Миронов позвонил Балашову, но через несколько дней и при других обстоятельствах. Сперва друзья с Камчатки подкатили, закрутило-завертело, давай, мол, столицу, показывай. Ну, а как дым развеялся, ясно стало, что трудовые доходы сами собой закончились, иссякли вместе с пенсией, так что срочно требовалось пополнить кассу. Собственно, занятие это было несложное, знакомое и интересное – он позвонил Рафу Шарифулину (у того всегда находилась работенка по делу) и за неделю восстановил образовавшуюся дыру в бюджете. Что такое для опытного человека пара аналитических справок? Даже если приезд камчатских изрядно ударил по печени… Миронов вспомнил о Балашове, лишь когда Настя напомнила:

– Андрей Андреич, вы жениху моему позвонили? В гости позвать грозились!

Тот хлопнул себя по лбу:

– Да, да, вечером позвоню. Умница, важное дело вспомнила.

– Так одинокой-то охоты нет оставаться, – забавлялась Настя.

Вечером Миронов честно собрался отзвониться. Действительно, он вроде бы даже соскучился по Балашову. Ну, не то чтобы соскучился (долгая жизнь в постоянной опасности научила его не привязываться накрепко даже к самым близким людям), а повидать желал. Потребность ощущал в молодом. Надоело ему со своими «стариками-коллегами». Вот чего его благоверная, его бывшая, в толк никак взять не желала. Не потому ему девки молодые в секретарши надобны, что девки они – эти академии прошел он к своим-то годам, отбегал, отучился – нет, не потому что девки, а потому, что молодые. Виноват он, что ли, что жизнь его, будто в назидание тусклой старости, так сохранила, что хоть на ВДНХ показывай, в павильоне «Энергия и сила». Где уж ему сохраниться было, а вот на тебе. Супруга не поняла, усмехнулась криво и ушла. Трудно в спутнике с молодостью мириться. Трудней, чем со старостью. Во как. Зато эти, молодые, к нему тянутся. Как мошка на одинокий огонь в ночи летят. Потому как он мудрый. Мудрость – понятие неинтеллигентское, мудрость – не ум, не опыт. Мудрость – это сохраненная молодость старика, это свобода, удержанная дисциплиной. Да, Балашов! Пусть напишет и об этом. Мудрость нуждается в передаче. Иначе зачем она?

Из раздумий Миронова выдрал звонок Кошкина. Вася, как обычно, балагурил, но в его голосе Андрей Андреевич уловил новое настроение.

– Звучите утомленным, товарищ полковник, а нам ваш энтузиазм кипучий просто необходим в нынешних военных условиях! Что, камчатские круче московских? – пробилась известная Миронову упрямая нотка в голосе.

– Как раз сижу перед телефоном, ищу номер классика. Заткнул куда-то, теперь мучаюсь. Настя как пить дать переложила. Или к себе запрятала, к сердечку поближе.

– Потеряли? Позабыли? Ага, узнаю героев наших чекистов. От того Союз и профукали. От забывчивости!

– Союз, Василий, развалился от безволия и продажности, – почему-то разозлился Миронов, ощутивший, что после его выхода на пенсию «действующий» Вася взял в моду подшучивать над ним. – А при самых забывчивых Союз стоял, как член… Политбюро. На параде.

– Да, то-то, что как член Политбюро. Сами знаете, как при самом забывчивом было, – пробурчал Вася, но решил не обострять. – Андрей Андреич, теперь в вашем деле обороты добавить нужно, а то любопытная картина получается. Мне нужен ваш журналист. Срочно, как рюмка водки.

Большой Ингуш не торопился, без спешки присматривался к Картье, размышлял, как ему поступить со швейцарцем. Лишить въедливого Гаспара его сутулой тощей оболочки было не сложно и почти бесхлопотно, но Руслану Ютову такой путь казался прямолинейным, малоизящным и потому неинтересным. Большой Ингуш ценил и даже лелеял в себе по-настоящему большого человека. А большой человек отличается от обычного, маленького персонажа в первую голову тем, что умеет принимать большие решения. А большие решения – это решения, которые устраивают всех. Ну, по крайней мере, всех больших людей. Ведь что такое Картье? С одной стороны – не более, чем песчинка, попавшая в мельницу шестеренок механизма, запущенного большими людьми или, как хитро любил выражаться Ютов, Небесной Астролябии. Но если посмотреть иначе, эта песчинка – это проверка ему, проверка сверху, готов ли он не пренебрегать мелочами, и в них тоже оставаться большим, верным своему закону. Ютов очень гордился найденным им самим законом, называемым им «главным правилом Астролябии»… Этот закон звучал так: в споре двух всегда есть решение, выгодное третьему. В споре трех всегда есть выход, выгодный всем троим. Оставалось стать этим третьим и делиться выгодой с двумя спорящими!

Руслан Ютов не изучал в университетах теорию компромиссов, он не учился ни высшей математике, ни современной психологии, но способности к обобщению подавал с детства. Мама не раз удивлялась, когда старшие его приятели со двора приходили к нему за советом, и Русланчик, встав в позу учителя, объяснял, глядя снизу вверх, как отбить девчонку у соперника или решить проблему с парнями из соседнего двора. Но с отбитой девицей обязательно знакомили и его…

В Барнаульском летном училище Русланчик был лучшим курсантом и шахматистом, но этого ему стало мало – почитав Бисмарка и Клаузевица, он вдруг распознал в себе стратега. И этот стратег странным образом стал обижаться, когда начальство выражало благодарность курсанту Ютову, лейтенанту Ютову, капитану Ютову. Что такое лейтенант для стратега? Тем более лейтенант Ютов? Руслану стало казаться, что находящиеся рядом с ним лейтенанты Петровы, капитаны Ивановы, майоры Егоровы вроде как из другого теста сделаны, и их дорога до Генштаба куда короче, чем его. Тут-то на счастье случился Афган.

Нет, «главное правило Астролябии» сформировалось в его голове позже, когда герой Афгана, генерал Ютов ушел в большую политику, но зато там он хорошо понял, насколько выгодной может быть война, если подходить к вопросу стратегически и знать, что ее главный капитал – это МИР. Русланчик понял, что бесполезно и бессмысленно бомбить кишлаки, выжигать духов из их гор, что куда надежнее торговать с партизанами миром. Дневным и ночным. И пока соседи да смежники клали десантные роты, загоняя в ущелье своих рыцарей Панджшера, он обзавелся посредниками, и панджшерские львы сами уходили в глубь своих пещер, когда Ютов вел на них свои дружины. Его люди получали ордена, но не посмертно, а при жизни, возносили хвалу командиру и судьбе и возвращались из ущелий обратно.

«За мной – только мирные кишлаки», – с пафосом, но без обмана говорил генерал Ютов, покидая горную страну в восемьдесят девятом. «Мне Ахмадшах не даст под задницу», – с насмешкой убеждал он генерала Грозового, выводившего армию «интернационалистов» и опасавшегося последнего удара со стороны последнего врага. И верно – понимающие люди из КГБ, приглашенные Русланом, договорились с Ахмадшахом. А как же – Масуд был большим человеком, уж он понимал в Небесной Астролябии!

В споре трех всегда есть выход, выгодный всем троим. В споре афганского Давида и советского Голиафа Руслан отчетливо мыслил себя тем самым третьим, потому-то Афганистан дал ему, стратегу Ютову, солидный начальный капиталец из имени, связей да и денег – чего уж там скромничать. Деньги – вещь важная, как нефть. Деньги – это топливо истории. Деньгами Большой Ингуш не пренебрегал, и в этом было его второе правило Астролябии: не пренебрегать мелочами. Но хотелось ему не их – желалось ему большого движения из маленькой Назрани: чтобы тайно, не явно, нити большой марионеточной сцены протянулись бы в его большой, хоть и без ненужной роскоши, генеральский дом. Стал же большим человеком Ахмадшах! Вышел же в очень большие люди Зии Хана Назари! Занял же место на мировой сцене афганский его знакомец, друг-соперник Аслан Масхадов – как гвоздь в Чечне сквозь всю землю вколотил! А Шамиль? Босяк Шамиль! Но Ютову не желалось становиться народным героем – куда дальше-то, зачем? И известность ему ни к чему. Ниточек, ниточек хотелось в сухие волосатые руки. Ждали его шахматы на Большой Доске.

В этой партии Картье был песчинкой, но по второму правилу Астролябии тоже требовал к себе системного отношения. Тем паче, как педант и швейцарец.

Журналисты разнюхали и протрубили о пропаже Картье раньше, чем рассчитывал Руслан Русланович, – видно, с информантами у них дело обстоит лучше, чем у ФСБ. Но зато Ютов оказался прозорлив в другом – «западники» отнеслись к этому известию весьма сдержанно, и речи о сворачивании гуманитарки пока и не думали вести. Тут сыграли свою роль и связи с Кунцем, придавшим поездке Картье вид получастной инициативы, и отсутствие сведений о том, кому и зачем понадобился инспектор? Может быть, невесту-итальянку решили выкрасть? Говорят, она в начале лета горячим кавказским парням бойко глазки строила. Да и привыкли они, «западники», уже нет-нет, да украдут кого-то из них. Такая у нас тут жизнь…

Все выходило складно, по правилу золотого сечения: европейцы были напуганы настолько, чтобы до выяснения не слать вторую инспекцию, но не запуганы до того, чтобы отказать беженцам в лекарствах и бинтах. Европейцы ждали, так что дополнительно «глушить» их слушком о кознях ФСБ пока не требовалось.

Да, теперь о ФСБ. В отношении ФСБ был у «системного» Руслана Руслановича небольшой вопросец. Дело в том, что отработав по следу машины с мигалками, «на понтах» встретившей швейцарца и дорулившей аж до чеченской границы, сыскари, естественно, уперлись в тупик – «Волга» принадлежала большому милицейскому чину, и неведомо было ни ему, никому другому, что шофера Эдика за немалые для водилы бабки по-тихому одолжил у коллеги товарищ Ютов.

Сам шофер Эдик уже никогда не расскажет им об этом, поскольку его труп с множественными пулевыми ранениями в спину был найден через несколько дней после посещения в районе Хасавюрта. Что было отнесено к очередной загадке следствия, поскольку ни причины, побудившей иностранцев устремиться прямо с самолета к «Адлеру-20», ни связь их с Эдиком и с его ментовским генералом прослеживанию не поддавались. Темная история. И тем не менее в ФСБ, как стало известно Ютову, не стали определять это, в общем-то, сравнительно маловажное дело, в висяк, а, напротив, кто-то в Москве, как паук, чутко прощупывал паутину. Просто так, без «мазы», стала бы Москва раскручивать швейцарца! Нет, значит, кто-то особо интересовался Картье, проявлял излишнюю бдительность. Возможно, этот кто-то был тем, с кем упрямец отправлялся в путь в первый раз? Вот над этим-то вопросом раздумывал, отрываясь от важных стратегических дел, господин Ютов, с этим-то интересом и отправил верного человечка разговорить Гаспара Картье.

Верный опытный человек бил Гаспара не сильно, иголки под ногти не загонял, пальцы не ломал, утюги к спине не прикладывал. Сразу же по виду пациента он понял, что тот умрет скорее, чем поймет небеспредельность человеческого упрямства. Скорее всего, у него откажет печень. Опытный сутулый человек отнесся к швейцарцу гуманно, без зверства – чем-то Картье расположил его к себе. Несколькими неопасными ударами он разбил пленнику лицо и на том и оставил дело, верно решив, что этой внешней картины вполне хватит для Марии. Опытный сутулый человек оказался прав – девушка, изрядно запуганная, но еще не утомленная до безразличия долгими насилиями, реагировала живо и немедля поведала о Логинове.

Все эти дни после случившейся беды, сидя одна в темном сарае и вслушиваясь в голоса и шаги стороживших ее людей, она ждала чего-то страшного, что совершится над ней, и утешала себя тем, что жизнь ее все же обрела смысл и что инспекция, в которую втянул ее швейцарец, необычайно важна, потому что никак нельзя допустить, чтобы помощь «Хьюман Сенчури» доставалась этим вот бандитам. Важно только, чтобы кто-нибудь за этими стенами узнал, для чего они здесь оказались. И вот наконец появился человек, говоривший на сносном английском и готовый выслушать ее и помочь ей и избитому этими зверями Картье вырваться из самого ада.

– Где живет ваш товарищ? Как нам разыскать его? Вы же понимаете, что вопрос о вашем освобождении мы можем обсуждать только с вашим штатским доверенным, – расспрашивал опытный человек, разглядывая Феретти и удивляясь, что люди Большого Ингуша до сих пор сохранили дисциплину и не задрали эту глупую девку, забравшуюся по самые ушки в очень мужские дела. «Боятся Руслан Русланыча», – с удовольствием отметил он. Сам опытный сутулый человек Ютова не боялся, а трудился для него из уважения. Можно было бы назвать это даже любовью, но человек не выносил такого ничего не значащего, ни к чему не обязывающего слова. Вот ведь дура-девка – по глазам видно, что любит этого Логинова, а сейчас сдаст его мне с потрохами. А о Большом Ингуше она, похоже, и не знает ничего.

Мария и готова была бы рассказать о Логинове, но перед ее глазами возникло похожее на гнилую грушу лицо Картье, которого вывели из другого сарая, чтобы показать ей. Картье никогда не говорил лишнего – даже ей. Ни адресов, ни фамилий. «Боже мой! – спохватилась она. – Может быть, я уже наговорила лишнего?! Если Гаспар решит, он даст адрес Логинова. А я не знаю больше ничего!»

– Я ничего не знаю! Клянусь вам!

От опытного человека не ускользнула растерянность, промелькнувшая в глазах итальянки, но после того, как она разревелась и заголосила, что не знает адреса Логинова, он поверил ей – похоже, швейцарец не посвящал ее в детали. Чего только таскал за собой? Не любовница, не секретарша, а так, баловство одно. В конце концов, чего стоило найти в городе Москве Владимира Логинова, в июне месяце побывавшего у них в Ингушетии…

Для порядка он еще раз, уже поплотнее, поработал с Картье, и тот, конечно, вспомнил о Большом Ингуше, к которому не доехал, и о Логинове – но его телефон на память Картье не знал, а оставил в том самом злополучном дипломате, что был позабыт в спешке в брошенной «Волге».

Вернувшись к Ютову, опытный человек доложил о своих успехах.

– Что советуешь, Соколяк, будем поднимать этого Логинова со дна? Где там убежище черной этой птицы, давай-ка, разузнай.

– Руслан Русланович, а он, похоже, наш, «афганец».

– Тем проще найти. Или боевого товарища жаль? А что жалеть? Иммануил Кант говорил, из кривой березы нечто прямое вряд ли выстругать. А твой «афганец» кривой, потому как разве бывают прямые «афганцы»? К тому же, Соколяк, мы его только пощупаем. Пока. Пока черная птица черным крылом не взмахнула. Ты у меня человек тонкой механики. Если бы жалеть пора пришла, я бы и сейчас к Рустаму обратился.

– Механика механикой, Руслан Русланович, а саквояж часовщика упустили?! Надо было ко мне, а не к Рустаму обращаться. Я еще удивляюсь, что они девку не опорочили, грубые люди.

– На Рустама не греши. Он тоже человек мне преданный. Если я сказал, что первая ночь за мной, будут на цепи ходить до рассвета!

Большой Ингуш едва поднял голос, и Соколяк понял, что добился своей цели – просчет с дипломатом не позабудется теперь Рустаму. И это правильно, потому что верный, по-настоящему верный человек в большом деле может быть только один!

Ютов угадал мысли помощника. В общем-то, он был с ним согласен.

– Поезжай обратно в Москву, крути Логинова, проверь через наших людей в конторе, не спелся ли он с кем из ФСБ, – вот что главное. Или они по сезонной разнарядке всполошились? Вот что главное в этом второстепенном деле. А заодно еще дело сделаешь – навести в столице человека нашего на три буквы «М» и спроси у него, добрались ли до него мои важные гости. Если да, то деньги ему передай, долю его скромную. Я бы Рустама послал, да он мне тут сейчас нужен.

Контора, конечно, и не думала суетиться из-за Картье. Просто сразу по трем частным каналам поступили по делу швейцарца запросы, вот и создалась у внимательного Ютова видимость, что «контора пишет»! С частными просьбами теперь так: частные просьбы надо хоть по минимуму обрабатывать, справки собирать, запросы для проформы слать. А что ж делать? Не прожить сейчас в конторе на одну зарплату. Путин, Мутин, свой, говорили, парень, а карман как опустел при Боре, так и оставался дырявым. Так что вроде как вышла по Картье Большому Ингушу ложная тревога, но опытный Юрий Соколяк того не знал и отработал задание честно, настропалил своего шустрого человечка с Лубянки.

Человечек аккуратно разобрался, что к чему – делом Картье, помимо обычной обязаловки, интересовались совсем никчемушные, левые, случайные люди: журналистка западного средства массовой информации, что было вполне понятно, и один чумной русский писатель с карикатурной фамилией Кречинский, что было бы совсем непонятно, если бы аккуратный человечек не уточнил, что прозаик-модернист (боже мой, это-то куда полез!) недолгое время состоял в супругах журналистки «вражьего голоса». «Укоренились здесь, гниды, – вздохнул с сожалением о былых временах человечек и махнул на них рукой – этими пусть информационная контрразведка занимается. Ему оставалось лишь пробить некоего Логинова, чтобы отработать свой совсем не лишний гонорар – жена стала слаба, и врачи пугали операцией с двух-, а то и трехзначным зеленым хвостиком. Вот этого-то хвостика мог стоить господин Логинов.

Человечек, которого Юрий Соколяк называл Иваном Ивановичем Ивановым, легко определил, что проживающих в Москве Логиновых, умещающихся на полочке от 38 до 55 лет и носящих гордое имя Владимир, на самом деле совсем не много – 265 экземпляров. А когда Иванов обнаружил, что среди этих Логиновых только шесть побывали в Афгане, он не скрыл радостного покашливания и потер ладошки – работа показалась сделанной. Но дотошный Юрий Соколяк требовал уточнения – кто из сих героев ездил в июне в Ингушетию, где, как оформлял разрешение вместе со швейцарцем, и, на худой конец, кто из них был высок ростом и в совершенстве владел английским?

Четверо Логиновых отпали сразу, поскольку не то что по-басурмански, но и на русском письменном выражались не без труда. То есть изъяснялись с трудом – выражаться как раз никакого труда они не испытывали. Два других Логинова оказались пройдохами и интеллигентами – один после года Афгана прыгнул с парашютом прямо в университет, на химфак, но в нынешнем июне он пылился вовсе не на Кавказе, а в Адриатике, выполняя супружеский долг на курорте, под самым итальянским каблучком. Гад. Второй из этих двух Логиновых оказался ничуть не лучше «химика», поскольку, хоть и лопотал по-английски ловко и водил экскурсии по Золотому кольцу, так что при случае и при определенном воображении вполне мог подработать экскурсоводом и чуть подальше, однако не вышел ростом, и даже, более того, был в нем еще один изъян – после Афганистана стал он внештатным осведомителем КГБ и числился в архиве сексотом под кличкой Однорукий, поскольку, как без труда выяснил Иванов, одноруким и являлся – оборона Хоста не прошла ему даром. Заказчик же уверял, что нужный Логинов обладает всеми пятью конечностями, так что столь счастливо начатый поиск нежданно зашел в тупик.

«Что ж ты за «афганец» такой тайный, – размышлял Иванов, в сотый раз проглядывая список и ощущая затылком тяжелый, укоризненный взгляд жены. – Как же тебя, героя, вычислить?» Ивану Ивановичу потребовалось время, чтобы поднять со дна других возможных Логиновых – ведь собственно в Афганистан Ивановы, Петровы, Логиновы отправлялись не только в зеленых гимнастерках, были там и партинструкторы, и инженеры, и свои, комитетские, наконец. Вот было бы для заказчика интересно обнаружить объект среди этих, последних. Своих. Но нет, комитет Владимиров Логиновых не посылал, зато был один подходящий персонаж, побывавший в восьмидесятом году в дружественной стране в качестве эксперта-востоковеда, при военных, но в штатском качестве. Забавно – и такое, оказывается, бывало в нашей стране! А еще говорили, бюрократия при коммунистах махровела… Вот этот-то Логинов, оказывается, сотрудничавший с иностранным радио, как раз очень подходил под приметы, переданные заказчиком, о чем тому и сообщил по прошествии двух недель бледный от недосыпа Иванов.

Дел по горло было и у коллеги Ивана Ивановича, у Василия Брониславовича Кошкина. С тем выпил, тут не успел, там отоспаться хотелось. Так что обратился он к знакомому оперу с просьбой просветить ему Логинова В.В., особенно на предмет всяких там знакомых абреков – ингушей да чеченцев – дня на два позже, чем с той же просьбой на того же сотрудника вышел более радивый Иванов. Нет, поистине, в России радивость губительна, а лень спасительна.

– Василь Брониславович, а мне и искать не надо: я ж два дня как Иванову разработочку на вашего духа передал! Он еще ворчал, что «афганцев» развелось, как грязи – куда ни плюнь везде они нос свой сунуть успели.

– Иванов? Это какой Иванов? Тот, что на день чекиста по панкам в нашем переходе палить принялся, как на учебных стрельбах? А потом на героев Плевны полез?

– Не по панкам, во-первых, а по наркошам. Нет, того Иванова давно в Чечню отправили или куда-то туда. На стрельбище, короче. Того Игорем зовут, а этого Иван Иванычем. Серенький такой, как мышонок, раньше в Пятом управлении работал.

– А что ему Логинов? Ты хоть спросил? Панки…

– А вам что?

– Да вроде как заложниками мы занимаемся. А эти только под ногами путаются. Умники. Ну и как, сдал ты ему Логинова?

– Дал, а чего не дать? Ничего особенного. Я про заложников и знать не знал, думал, он из-за радио немецкого духом этим интересуется. Он ведь там с «Немецкой волной» мутит!

– Да знаю я! – пресек процесс раздувания щек у молодого коллеги Вася. Тоже мне, выяснил, прямо оперативно-розыскное мероприятие провел. С риском для жизни. Залез в свой экран и выяснил.

– Так, Сережа. Ты мне на Логинова, что собрал, слей, а Иванову, если снова за чем придет, не говори про меня, понял? Операцию я засекречиваю! – Вася уперся большим кулаком в стол. – А то из-за таких вот Ивановых из пятых управлений мы вместо живых заложников трупы находим. Обезглавленные.

Сережа не понял, какое отношение к обезглавленным трупам может иметь маленький Иванов, но расспрашивать не стал – авторитет героического «вымпеловца» Кошкина вполне заменил ему недостающие аргументы.

«Так-так», – пережевывал Вася полученную пищу для размышлений. Логинов уже занимал его куда меньше, чем Иванов, возникший в деле бог ведает по какой причине.

– Андрей Андреич, поймите, не могу я подключиться к этому «идеологу» чертову. Ни легально, ни нелегально. С каких пирогов? Кто тут, внутри фирмы, позволит такое! Хорошо еще, если за вами пока наружку не пустили. – Он ткнул пальцем в Логинова.

Тот сидел за столиком молча и лишь качал головой, зато Миронов кипятился – мистика исключает случайности. Случайности – это удел пустых людей, видящих объемный мир плоским. Если Эйфелеву башню сфотографировать сверху и дать непосвященному поглядеть на фото, он увидит на карточке бессвязный частокол линий. К видению любой структуры ментальный ключ необходим.

– Василий, тут пожарному ясно, что все в этой жизни неправильно. Совсем неправильно. А вы, Владимир, просветите, во что мы тут с вами вляпались? А что до наружки – ты, Василий, когда за заложниками едешь, всегда уверен, что сверху тебя не подставляют? То-то, как в Афгане тогда, по минному-то полю. Как в классики прыгали с тобой? И ничего?

– Может быть, антисоветчину какую-нибудь гоните через немцев? Или с чеченскими сепаратистами связаны? Из демократических-то веяний? Это у вас модно. Ну, вы, правда, уж объясните нам, с чего вы Иванову понадобились! – Волнение Миронова передавалось Васе все больше и больше.

Логинову очень хотелось взять этого Василия за ворот и шваркнуть красивой его мордой о стол, или утопить в «Хайнекене». Угораздило его всю жизнь миновать таких конторских, а теперь, можно сказать, на старости лет угодить в самую гущу. Кущу. Спасибо тебе, Балашов. Спасибо, Юнге. И самое обидное заключалось в том, что на вопросы Миронова и даже этого Брониславовича приходилось давать ответы: нет, с чеченцами связи не имел, нет, ни плутонием, ни даже алюминием не приторговывал, увы. Что же до идеологии, то это им виднее – может быть, их фирма вновь увлеклась охотой на ведьм? Так и сказал.

Кошкин посмотрел на Логинова внимательно и провел над своим пивом ясную отрицательную черту ладонью:

– Шутка, господин Логинов. Ваши порочащие нашу страну передачи нашему товарищу Иванову безынтересны. О вашем сотрудничестве с вражьими голосами он впервые узнал из справки на вашу личность. А вот афганское ваше темное прошлое вызвало, как мне сообщили, его живое участие.

– Послушайте… Ну подождите секунду, – включился в разговор четвертый участник совета.

Балашову с самого начала казалось, что все, о чем говорят собеседники, говорится для него, для его книги или для каких-то там своих резонов, но никак не в всерьез. Не обремененный еще тяжестью туч, сгущающихся над Логиновым, он мыслил себя автором сюжета.

– Послушайте, если допустить, что Картье украли не случайно, а в связи с делами фонда… Если бы Володю они взяли в разработку, то уж его телефон они могли бы получить на месте, у самого Картье. Володя, вряд ли он твой номер наизусть запоминал?

– Да и запоминал бы – так сразу бы вспомнил, как на шашлык бы нарезать начали. Герои – они в кино и в книгах некоторых авторов, а в жизни тайны недолго держатся. Да, на шашлык. Что так смотришь, Игорь? – жестко выговаривал Миронов. Что ему, в его шестьдесят, это неприятное слово «нарезать» в отношении далекого швейцарца? Всякое повидал, и покруче было.

– Стоп, – хлопнул себя по лбу Вася, – у ментов был ведь вещдок! Гаспар портфель с бумагами в тачке оставил. Может, он и записную книжку там таскал? Немцы – они ведь не мы, листочки, клочки по карманам не носят. Вот по вам, Андрей Андреич, сразу видно – не немец. В карманы как будто яблоки напиханы, так от бумажек вздулись.

Вася смешно ударил эти «карманы» по последнему слогу.

– Не бумаги. Это от мышц. – Миронов ощупал нагрудные карманы ковбойки. Замечание Кошкина его задело.

– Не немец. Картье швейцарец, – уточнил и Логинов. Его рубашка плотно облегала тело, и никаких карманов, полных визиток и прочего хлама, в них не водилось. Но почему, почему даже этот страж порядка в квадрате, и тот убежден в глубине души, что где русский, там вместо порядка такие вот залежи? Яблоки, как он изволил выразиться…

– А, немец, швейцарец – какая разница! Швейцарцы – тем более. Мы год назад одного такого духа во Владикавказе обменивали, так он знаешь что первым делом спросил, когда в наш джип загрузился? Нельзя ли у нас сразу электронную почту поглядеть. Письма у него, видишь ли, накопились. Ну я понимаю, мыло бы попросил или жвачку мятную!

– На кого обменивали? – не понял Логинов.

– А, на абрека одного. Мелочь пузатая, до кучи взяли, рожа его не понравилась, а их местному папе первый друг оказался. Ей-богу, первый раз не мы за обмен доплачивали, а нам.

– Год назад? – уточнил Миронов. – Это тогда ты на евроремонт решился?

– Ну, евро не евро… Побольше бы таких швейцарцев. Хоть одного в квартал – и ведь можно жить!

– Нет, Василий, швейцарцев, как видишь, хватает. Дело в таких местных щедрых папах – вот кто нам нужен. И щедрый такой за Картье реалистично просматривается. – Миронов стал серьезен.

– У него была электронная записная книжка. И манера – включит, посмотрит и снова выключит. И в дипломат. Я его раз спросил даже – не лень каждый раз ПИН-код набирать?

– Он объяснил, мол, когда на Канарах отдыхаешь – свети своей книжкой хоть перед всем пляжем. А если в Чечне гуманитарку проверяешь, то лучше так. И себе, и другим покойней.

– Разумный человек ваш Картье, – поощрил Гаспара Миронов, – как пить дать, из наших коллег в благотворительность пришел.

– Тогда шуму было бы больше, – возразил Вася, впервые тем не менее воспринявший этого Картье персонально как заслуживающего интереса человека, а не как фигуру обмена в начавшейся игре. На Канарах, видите ли…

– Это сказать трудно. Чтобы так сказать, нужно знать истинные цели и задачи пославших его людей. А нам они неизвестны. И вряд ли будут известны. Это как будущее предсказывать – все гадают по пятнам на солнце, от чего войны начинаются, потому что истинных целей и причин геополитических явлений не знают…

– Да, они неизвестны, – поспешил вмешаться Логинов, уже догадывающийся, в какое русло сейчас уплывет мироновская мысль, – но зато известно, что есть дипломат, в нем – записная книжка, а в книжке – телефон того товарища, к которому Гаспар отправился в Назрань. Он ведь сказал, что запасной вариант имеется. И Мария, когда прощалась, говорила, что все у них и без меня ловко складывается. Чтобы я не нервничал, не казнил себя, жара не нагонял.

Логинов вспомнил, как нежно, с какой затаенной печалью звучал при их последнем телефонном прощании ее голос, и снова сжалось в кулак, а затем зачастило сердце. Он глубоко вдохнул и усмирил его стук. Собеседники замолчали и занялись пивом.

– Копай, Василий, копай. У меня интуиция на это дело, – прервал неловкую паузу Миронов. – Найдем папу из Назрани, найдем и Марию.

– Андрей Андреич, ну как я этот чемодан возьму? Он ведь даже не в Москве, а где-то там, в местном управлении в вещдоках пылится. Дело в наше подчинение не переполучить, тут большая лапа нужна и большой шум пойдет! А если ваша интуиция – не бред, простите, за большой шум нам так под зад дадут, что можно в ящик сыграть очень запросто. Я же вам не Решайло и не Петрушов.

– Петрушов, Петрушов. Как вся эта хевра теперь наверх поперла… Решайло. Да нам зачем весь чемодан? Нам бы в записную книжку глянуть – и назад положить. Вся история.

– Андрей Андреич, да она же электронная! Вы, что ли, будете ПИН-код угадывать, его записи разбирать? Или нашу контрразведку подключить, забот у них мало? А то можно и немцев раскручивать – контакты Картье, связи. Не желаете ли к агентуре нашей обратиться?

– Да можно и обратиться. За деньги сейчас все к трудовым подвигам готовы.

– Кормить их больно хорошо надо. Это вам не сто баксов за справку. Или Союз писателей раскошелится?

– Да, писатели… – Балашов обратился скорее к Логинову. – Может, деньги под сценарий подтянуть? Закинем им как сюжет, пусть немцы проплатят!

– О, молодец! Вот это наш заход. Вот чем ельцинское время хорошо – научился наш народ свои дела их деньгами проплачивать.

– Отвыкать будет трудно, – пробурчал Кошкин.

– А отвыкать никто не собирается. Но мы тут дальше пойдем, – воодушевлялся Миронов, – мы и шум организуем. Не сами, а через братьев наших меньших. Мы на это дело журналистов отмобилизуем. Пусть им первоклассную пургу прогонят.

– Не надо пургу гнать. Они их хлопнут там – и все. Все проблемы решат, – возразил Логинов, с тревогой осознавая, что безвозвратно пробудил в ветеранах профессиональный азарт, и теперь-то те наломают дров!

– Они их скорее без шума хлопнут. Они как думают – чем больше шума, тем больше денег срубят. Вот и ждут до последнего, сквалыги, – хладнокровно сообщил Кошкин. – Нет, немцы – это мысль хорошая. При любом раскладе одни плюсы без минусов. Но реально мы можем только за Иванова зацепиться. Если у него есть заказчик, если он не из чистого любопытства на фамилию Логинов рефлекс дает, то заказчика этого хорошо бы проследить. Только, Андрей Андреевич, это без меня. Пусть хоть те же немцы частного сыщика оплачивают. У нас пока недорого, ей-богу.

– Боец Кошкин, займись тогда оперативной частью. У вас в Ичкерии наверняка незасвеченные, скромные и информированные друзья имеются! Вот и поинтересуйся ты у них, кто там наверху «Хьюман» этот курирует. А уж друзей-сыскарей как отыскать, не мне тебя учить. Что за дело – записную книжку глянуть. Если она еще там, конечно. Аккуратненько, но настойчиво. Из Москвы все же, не из Урюпинска. Пальцы подрастопырь, чтобы Иванов наш год разбирался, что это за фирма такая страшная.

– А дружбу с ментами мне из чьей кассы оплачивать? Москва, Москва… Опера-то там круче нашего балованы. – Вася, насупившись, сосредоточенно водил по осушенному пивному дну кружки, по разводам пены вилкой.

Балашов и Логинов переглянулись.

– Во что эта работа обойдется? – спросил Владимир, подсчитывая в уме свои возможности.

– Ха, обойдется… Хорошо, если обойдется. Куда мы этого Иванова заткнем? Он из любой схемы, как гриб-шампиньон из-под асфальта выползает.

– Опять ты, Василий Брониславович, щеки надуваешь? А чего надуваешь? Ты, может, за последние десять лет первый раз государево дело делаешь. В свои, не в чужие играешь шашки. Ты мне его имя-отчество дай и спи спокойно. Я Рафа подключу.

– Опять вы о морально-патриотическом. А я о практическом. Или, простите, о материальном. А Рафа подключайте. Только он теперь нам Бахуса предпочитает.

– Идея первична, но тебе этого уже не понять. А Бахус нам не враг, а первый союзник. Если ты, в отличие от Рафа, в Афгане не понял, то теперь и подавно. А потому от морального перехожу к материальному: я в это дело инвестирую. Понял? Да, я тебе этот этап проплачиваю. Но ты мне дай результат. Ну, а вы что удивляетесь, молодежь? У меня свой гуманитарный фонд имеется. Пенсией называется. Мой гарант демократии и свободы.

– Андрей Андреич, я тоже поучаствую. – Логинов, к скорым переманам отношения не склонный, вдруг и впервые проникся к «чеченцу» чувством благодарности.

– Успеешь еще поучаствовать. Всеми фибрами, так сказать. И ты, и он, и немка ваша. Вы раскручивайте немцев живо, а потом сочтемся.

– Только про Иванова им знать незачем. Это дело семейное, фирменное, – попросил, но настойчиво попросил Кошкин.

Когда разъезжались, Балашов еще спросил Миронова, почему именно впервые за десять лет, а не за пять, не за двадцать, но тот в ответ рассказал Игорю что-то невразумительное про вывод войск, про то, как они с Васей «обеспечивали», про минное поле, через которое они шли в подшефный батальон национальной гвардии, а потом что-то про девяносто третий год, про Руцкого, которого люди Василия Кошкина вытащили из Белого дома, прикрыв от ельцинских снайперов, и потом час возили в автобусе по Москве, поскольку «там», сверху, не знали, что с ним, живым, делать. Как понял писатель, это, по мнению Миронова, было уже делом не государственным, не говоря уже о начавшейся потом непрерывной, вязкой, но все же уже догорающей, выгорающей Чечне. Но и конечно, про дугу кризиса, как-то связанную с тем полковником и с минным полем, по которому шел без миноискателя Вася Кошкин, что-то очередное «обеспечивая» в Афганистане, и через девяносто первый год, развал страны и геополитической константы вновь возвращающуюся к Кабулу.

По дороге от метро домой Балашову казалось, что кто-то идет за ним следом. Он вспомнил, что и в пивной сидевший в уголке зала одинокий посетитель охватывал их то и дело рассеянным взглядом. А если это не игра, не сюжет для книги? Если вот это все, все, что крадет людей, убивает, воюет, ходит зримо, но неуловимо за спиной – это и есть маленький, но настоящий Иванов? Антогонист им с Мироновым, но подобный Миронову! И оттого неистребимый, вечный! От волнения Игорь долго не мог открыть дверь собственной пустой квартиры, нижний замок был завернут на все три оборота, что означало, что Маши нет. «Иванов страшнее одиночества», – с такой мыслью он проскользнул наконец в дом… и увидел Машу. Маша сидела в тишине на диване, ноги убрав под плед, и смотрела на него из полумрака.

– Что это ты, на три оборота?

– Я не женщина, я свеча. Пока ждала тебя, отгорела. Ходит кто-то под дверью, ходит. Сама не знаю. Прости… Скажи правду, Балашов, я, такая, зачем нужна тебе?

Он взял в ладонь лодочку ее ладони и поцеловал:

– Нужна больше всего на свете. Только ты меня можешь спасти от Иванова.

Он произнес эти слова так серьезно, что Маша не стала переспрашивать, кто такой Иванов и чем он грозит Игорю. Она поняла то, что хранилось между слов и что только и придавало им смысл и значение послания. А ведь только ради послания женщина и слушает слова, произносимые мужчиной. Только в надежде послания выбирает его. Если женщина – не только женщина, но свеча…

Хотя Раф Шарифулин изрядно пристрастился к спиритусу, его охранное агентство от недостатка заказов не страдало. Раф постарел, черные блестки зрачков выцвели, под глазами появились мешочки, делающие его лицо похожим на мордочку благодушного существа, называемого ленивцем. Но источник энергии, злой и холодной, как похмелье, высвобождаемой, видимо, расщеплением молекул этила, вовсе не угас, хотя многие его старые знакомцы и не верили, что он еще способен на точную работу. «Тем хуже для них», – недобро ухмылялся Шариф. Когда Миронов встретился с Рафом и попросил прикрыть тыл в одном важном деле, в согласии бывшего подчиненного он не сомневался. Потому что знал ключевое слово.

Из Афгана Шариф вернулся спокойный. Многие психовали в восемьдесят девятом, а он затаился, только большие звезды на чужих грудях да плечах обшучивал: вот, говорил, этим бы на выставку собак в самый раз отправляться.

Но после Вильнюса, в девяносто первом, повело его на откровенности – как с кем стакан разольет, так будто за язык его кто-то тянет про Михал Сергеича высказаться. Со своими-то ладно, они на вольнице к разным штучкам привычные, сами вроде как согласные, но ему, Рафу, мало своих показалось, пить стали в конторе чаще, да и с кем попало. Люди разные новые появились. Пьющие, да внимательные. Тихо-тихо, без лишнего шума, Шарифа списали с корабля современности – по состоянию здоровья, так сказать. Как раз такие серенькие ивановы. И затаил Раф на бывшую свою фирму зло, и даже на тех своих боевых друзей, что в погонах остались, стороной стал обходить. Да они и не рвались к нему с объятиями – время пошло турбулентное. Политическая грамотность ох как потребовалась, генералов и безработных лихо прибавилось. Не до Рафа. «Тем хуже для них», – говаривал Шариф Андреичу. Андреич был человек! Не мелочь пузатая!

Миронов Рафа не забывал, помогал ему, когда тот газеты продавал, когда охранником в обменный пункт поступил, когда в службу безопасности одного «подшефного» банка устроился. Помог и с лицензией на охранную фирму. Не хотели сперва давать московские чинуши, пришлось в Питер ехать, к своим.

– Безнадежны они. Все с заднего прохода делается, – ругал новую бюрократию Шариф, употребляя свои стопочки частенько с Андреичем. Миронов соглашался, но «половинил» и «троил», сберегая остатки физического здоровья. Да, такие они, циники.

Так было. А теперь Раф раскрутился. Он осмотрелся и собрал вокруг себя, по своему вкусу, не конторских, а спецов из военной разведки, обиженных новой властью материально. И крепко завязался с Росвооружением. А это – не фирма, это – крыша. И то, что Раф прикроет его по Логинову, было Миронову ясно как день. Впрочем, и день бывает пасмурным, но суть не в этом, а в том, что сделать это Шариф должен был не в благодарность (в благодарность о таком не просить у своих не следует), а с охотой должен был его старый ученик взяться за Иванова, с большой охотой. А то само собой из природы вещей не следовало. То требовало подходца.

– Вот такая история, Раф, – жаловался Миронов на Васю. Они сидели в офисе фирмы, в уютном особнячке на Плющихе, и пили коньяк. Секретарь заносил то конфетки, то лимончик и все осматривал Андрея Андреевича непонимающим взглядом.

– Новенький, старается, – объяснял Шариф.

– Да, старается. Это он пакету моему не доверяет. У тебя здесь клиент крутой, с кейсами да с пейсами приходит. Ты что ж секретаршу не возьмешь?

– А ну их. Страшную не хочется, а не страшная на мужиков подсядет, раньше или еще раньше. И беременеют в самый ненужный момент. Так зачем мне этот геморрой в серьезной фирме? Что я, баб не видел?

Помолчали.

– Значит, боится? – Раф продолжил начатый Мироновым милый его сердцу разговор. – Пуглива стала Летучая Мышь? Не хочет Вася в своей норе копошиться? Хм-хм.

– Да, закон коммуналки.

– Э, Андрей Андреич, вы уж простите меня, старого буддиста, но контора ваша – миф. – Раф повторял то, что только что говорил ему Миронов. – И ваш Иванов, и наш Вася – обычные люди, моим ребятам что стоит их пробить! Контора ваша – фьють. Все, сдулась, повыгоняли людей. Теперь за обычной справкой к ментам бегают. Личка – туфта, наружка – наружке разучились. Миф остался, мыльный пузырь.

Миронов подливал коньячка. Ох и зол Шариф на контору. На то и расчет – рассказав о страхе Васином, он взял Рафа на интерес – теперь товарища Иванова и по телефонам пробьют, и жучков, если надо, повесят добрые смежники – гэрэушники, и, на край, наружкой обеспечат грамотной. В одном прав Шариф наверняка – ничего не представляет из себя один, сам по себе товарищ Иванов, не служит красная книжечка уже крышей. Обычный клерк, замотанный, застиранный, после службы несущийся по магазинам, такой же беззащитный гражданин новой демократической их Руси.

– Ты не хорохорься, а то один раз уже дохорохорился. Вот разозлится человек с редкой фамилией, напустит своих архаровцев на твоих молодцов. Ты кто ни есть, а частное лицо, а над ним – государство, какое ни крути, – подзадорил Миронов Шарифа.

– Э, какое государство, наивные вещи говорите, Андрей Андреич. Вот я – частное лицо, верно, а крыша надо мной самая государственная. Сами знаете какая. Потому что крыше с такими, как я, частными и ответственными, работать лучше, чем с казнокрадами да бездельниками. И обратное, или, как вы выражаетесь, «противное» верно сейчас – госопричников только частные сейчас нанимают. Вот говорю я вам – вашего человека с редкой фамилией какой-нибудь чиновник купил, кому журналистик поперек печенки шире. А такой, как я, для чиновника этого – смерть. На чиновника он управу найдет, начальство с начальством договорится, а меня как ему взять? Или вот вас? Мы же с вами свободные. Вот такой парадокс получается. Мы самым свободным звеном выходим, а функция защиты государства по-прежнему только нам и по плечу!

Раф взвесил на ладони ножик, которым он очищал фрукты, и, не приподнимаясь с места, метнул его в сторону двери. Нож воткнулся в дверную раму с плотным пристукиванием, что каблук чечеточника. Но Миронов и головы не повернул ни когда мимо его носа промелькнуло лезвие, ни когда словно ждавший этого сигнала за дверью секретарь зашел в кабинет, привычно изъял ножик из дерева, протер салфеткой и вернул на стол.

– Оценка верна, хотя частично. Теперь мы государство от самого себя защищаем, – уточнил Миронов.

– Потому и говорю, что теперь только нам, вольным буддистам…

Миронов еще раз убедился в том, что Раф остался Рафом. Он гостя не отпускал до самого вечера, пока не опустошил запас коньяка в офисе и по конец, казалось, совсем усоп. Двое суток Шарифа ни по офисным, ни по мобильным застать не удавалось, и Андреич утратил уверенность в бывшем слушателе и соратнике, но на третий день Раф объявился сам и предложил немедленно встретиться.

– С вас коньяк, Андрей Андреич. Бутылка. А с журналиста – бочка, – проскрипел он своим особым, насмешливым голосом, и Миронов немедленно отменил свои дела и умчался навстречу.

Шарифу повезло, как может везти только пьяным – иной свалится из окна, и кранты, а этим – хоть бы что… Ребята гэрэушники только начали «щупать» Иванова на дому, как поймали его на ключевом слове «Логинов» – звонок прошел на мобильный, оформленный на гражданку Альметьеву, проживающую… в Назрани. Так, уже хорошо. Хорошо, что на Лубянке телефонный кабель крысы проели, не слышно ни хрена. Так что звонит бедолага из дома. И еще ребята Рафа как-то не очень поняли, почему у гражданки Альметьевой густой мужской голос. Но самое интересное началось потом, когда педантичные частники взялись прочесывать номера, по которым звонила в последние дни гражданка Альметьева, обладательница столь глубокого альта. Можно было бы эту работу и не делать, но шеф повелел не упускать ничего. Импеданс такой у него с похмелья, интуиция – говоря по-русски. Конечно, Шариф своим говорить не стал, что трудятся они в кредит, пока за счет фирмы – те и нагребли абонентов штуки на три баксов. Исполнительные.

– Вот, Андрей Андреич, – Раф выложил перед Мироновым распечатки. – А теперь проявляйте свои знаменитые стратегические навыки. Выберите среди всей этой макулатуры направление дальнейшего поиска, ткните перстом указующим.

Миронов беспомощно оглянулся вокруг – стыло саке, очередь за стеклом жадно смотрела на счастливчиков, проникших в японский ресторанчик на Петровке, – а ему, вместо суши и саке, в бумагах разбираться? Дорого же ему обходится знакомство с будущим классиком Балашовым. Но ничего, оно еще себя отобъет, оправдает…

– Так-так, телефоны пока смотреть не будем, откидываем. Сортируем по абонентам. О, твои парни трудовые, добре. Не поленились по хатам персонажей развести…

– А то. Вы смотрите, смотрите.

– Да я смотрю. Давай хоть саке пригубим, злодей. Саке нужной температуры требует, а иначе никакой пользы от него. Спиртной труп. Ага, ленинградская гражданка нас не волнует, старовата, так, какие-то бабы в Москве, звонки поглядим – вечерние. Точно, наверняка съем. Как захочешь про этого владельца средства мобильной связи узнать – вот сюда звони, не ошибешься. А это что за джентльмен? Мидовский чиновник? Хорошо. А телефончик-то не рабочий, мобильный, значит, знакомство близкое имеется.

– Бьете в десятку, Андрей Андреич? Как государство – такими головами, как мы, кидается? Знал бы кого, у-утопил бы. В саке.

– Ну, а это совсем занимательная история выходит. Гражданка Альметьева кто по профессии? Разведена? Я так и думал… А по роду деятельности? Сотрудница турбюро? Какие туристы в Назрани? Из чего это ей сразу после разговора с нашим Иваном Ивановичем звонить вот этому номеру? Да еще, как ты говоришь, мужским голосом! Ну вот, парни твои все сделали как надо, только самое главное упустили. Узнаю исполнительную военную разведку. Чего же они, молодцы, хозяина этого-то номера не просветили?

– Обижаете. Недооценивать братьев по разуму не полезно и даже вредно. Видите справа звездочку? Да нет, не случайно, это не Млечный Путь, это разработка. Это мои, как вы говорите, молодцы отметили номерок, который определению не поддается. Нет на него абонента – в списке живых не значится. Но молодцы они, не молодцы – а работают по схеме, так что вот тут снова звездочка, видите!

– Тот же номер!

– А время! Звонок сразу после беседы гражданина «Альметьевой» с джентльменом из МИДа! Вот теперь пейте саке, ешьте суп, пока не остыло! И бочку коньяка от Логинова не забудьте подкатить ко входу моего офиса. Пока его самого еще в бочку не закатали. Или в ящик.

– Типун тебе, Раф…

– Типун не типун, а я говорил, что кто-то из больших им интересуется.

– Раф, пробей эту «звездочку». И туристку Альметьеву извлеки на свет божий. Ты поверь моей интуиции – Логинов нам человечек нужный неимоверно окажется. Придет его время.

– Я в вашу интуицию, Андрей Андреич, верю. Почти как в мистическую силу. Но немалые инвестиции потребуются – туристка-то в Москве сидит, это по тарифу видно, а вот где эта звездочка, за каким облачком спряталась – это сено не граблями поднимать, а по соломке перебирать придется.

– Сколько?

– Да штук десять по-крайнему. Ездить надо, проплачивать…

– Раф?!

– Андрей Андреич, вы же меня знаете. Ну нельзя за счет крыши работать, не поймут. Все поймут, а этого не поймут. А крыша нам во как еще понадобится. Такая у меня интуиция.

Миронов насупился. Информацию, которую раздобыл Раф, была ценнейшего свойства, но без имени, скрывающегося за скобками, она, как говорят в разведке, реализации не подлежала. И десяти вольных тысяч под руками не было. Не те пошли времена.

– Ладно, – решил наконец он, – разошлись. До утра. Ты обмозгуй пока тему с туристкой, может, решение само придет, знаешь ведь, как бывает. А я с немцами нашего классика пообщаюсь. Десять штук, говоришь? Нанесешь ты удар по экономике Германии.

– Договорились, Андрей Андреич. И привет герою нашему, Васе Кошкину передайте. Скажите, страшный зверь конторский, Иванов, жену зовет птенчиком, спать ложится до полуночи, как младенец, и, похоже, страдает астмой – кашляет в кулачок уж больно часто. Пусть наш герой его не побаивается… Не люблю прослушку за то, что мнишь врага львом, а он – ягненок. В кулак кашляет…

– А я не за то не люблю, – согласился и не согласился Миронов, – нам нужно знать только то, что нужно, а прослушка мозг ленит, как картофельное пюре желудок.

Оба переглянулись и остались довольны друг другом и найденным и обозначенным между слов родством меж собой, в данном случае выраженным в неприятии прослушки.

Уте Гайст после случившегося начало казаться, что Владимир избегает ее. Чем больше она пыталась выразить сочувствие к Марии и Гаспару, тем глупее становилось ее положение – будто это она положила недобрый глаз на итальянку. Логинов раздражался, придирался к мелочам. «Понятно, вот какой он будет в старости», – отмечала немка, глядя на обострившийся подбородок и седые жесткие нити в густых волосах, и это ее успокаивало, когда она думала о том, что вряд ли им предстоит очень уж долгая дружба. Русские столько говорят о дружбе, делала она для себя выводы, но дружить они не умеют. Нельзя дружбу только подкоркой поддерживать.

Но чем дальше расходились они с Логиновым во внутренних движениях, тем более жгучим становилось желание доказать свою чистоту и искренность дружбы работой. А потому Ута с утроенной силой хваталась своими крепкими пальцами за телефонную трубку и все звонила, звонила, расспрашивала, настаивала, не удовлетворяясь обтекаемыми ответами председателя фонда «Хьюман Сенчури» и членов его правления.

Да, господин Картье поехал с обычной миссией. Что? Почему во второй раз? Так ведь с обычной миссией, потому повторно. Это когда один раз кто-то съездит, тогда исключительная. К кому? О, фрау Гайст, у нас сотрудники самостоятельные, у многих свои контакты. Правление не может и не должно контролировать такие детали. Мы же не государство, сами понимаете… Выкуп? Что вы, пока никто не просил выкупа. Это тонкий вопрос… Мы обратились с просьбой к российским правоохранительным органам. Ждем ответа. Очень взволнованы судьбой коллеги. Да, да, коллег.

Несколько более разговорчивым оказался работающий в «Сенчури» соотечественник Уты – Цвен Кунц. Как он сообщил журналистке, у Гаспара после первой поездки возникло опасение, что помощи не хватает, потому Картье отправился осматривать другие лагеря. От поддержки отказался. Да, фонду эта поездка обошлась недешево, но надо знать Гаспара – он такой упорный! Ну и любовницу свою прокатить – чем плохо?.. Нет, Кунц не сказал «любовница», только раза два ловко вплел в рассказ слово «Mädchen» – его «девочка».

Мелкому врунишке и сплетнику Цвену Кунцу Ута не поверила и принялась названивать дальше. Она им покажет, что такое настоящая журналистка! Вспомнив, что Картье был в Афганистане, она извлекла из своей записной книжке старика Отто Юнге, притулившегося между толстогубым менеджером «Круппа» Юбельфестом и московским художником Юрченко, как-то предлагавшим ей пожить у него на даче в Пахре. К удивлению Уты, старик не забыл свою практикантку. Юнге был предельно любезен. Узнав, что Ута в Москве, предложил перезвонить, чтобы она не тратилась там, в чужом городе. А когда девушка сказала, что занимается пропавшим Картье, немец на том конце провода всхлипнул и потом неожиданно долго рассказывал о замечательном Гаспаре Картье, которого помнил еще по афганским временам.

– Надо же такое, в логово самого льва ходил, к Масуду ездил, к Хакматьяру, в Пакистан, в лагеря Назари, а тут до седин дожил и – в заложники. Нет, не смешно это, а горько. Он же не военный человек. Смелый, но не военный. В том-то и беда, что не военный и не политический. Такие, как он, «не политические», становятся всем, как кость в горле. Его, я помню, и тогда пытались отодвинуть – он замыслил проверку в лагерях беженцев, говорил, что немецкая помощь уходит не к беженцам, а к повстанцам. Все тогда на него руками махали – какая, мол, разница, даже и лучше, если повстанцам, против агрессора, – а он упирался. Это государство пусть партизан поддерживает, если хочет, а гуманитарная помощь должна идти только пострадавшим, только беженцам.

– И что, господин Юнге, провел тогда Картье проверку?

– Два года это дело тянули, а как в Женеве с Горбачевым договорились – воевать как бы и не с кем стало. Тогда только отправили инспекцию. Но Гаспара в нее не включили и – ничего не нашли. Ну, мы с ним все-таки две передачи выпустили. Мне, правда, за них досталось – в «Фигаро» меня даже назвали «пятой колонной» Северного альянса.

– Ну, «Фигаро»… А у нас?

– У нас так не пишут. У нас люди аккуратные. «Шпигель» по Картье прошелся, разумется. Но поклевали и бросили. Ему что? Он толстых журналов не читает, колонку новостей просмотрит – и достаточно.

– А вас? Вас долго клевали?

Юнге покато рассмеялся.

– Что вы, я же круглый сухой специалист, меня клюнуть-то некуда. Себе дороже.

– Господин Юнге, – неожиданно для себя самой на высокой ноте обратилась Ута, – возьмите меня в свою редакцию! Я хочу с вами работать!

Юнге снова рассмеялся, только теперь не покато, а с едва ощутимой печалью:

– Ну что вы, фройляйн Гайст, зачем вам это? У меня пуштуны, хазарейцы, язык надо знать, понимать их сложно. Нет, Ута, и на штат я не влияю, знаете же, как у нас. Рад бы… А знаете что, меня тут коллега с «Голоса Европы» о хороших журналистах по СНГ спрашивал. Я вас отрекомендую. А вы позвоните ему – глядишь, попадете в сильную команду. На передовую, так сказать. Ну что?

– Спасибо, господин Юнге. Скажите, как вы думаете – с Картье это случайно или он что-то действительно нашел? Как вы чувствуете, что с ним будет?

– О-о-о… Это у вас совсем русское. Я не оракул, фрау Гайст, я человек факта. Но Гаспар Картье больше всего не любил полагаться на случайность…

Когда генерал-полковник Мамедов в сопровождении трех генералов, Ларионова, полковника Барсова и двух старших офицеров военной разведки отправился принимать десантный батальон, брошенный маршем из Баграма в Кабул, зрелище ему, немало повидавшему в жизни, представилось поистине жалкое. Вместо батальона, усиленного бронетехникой, до столицы доползла от силы рота – на шестидесяти километрах марша десантура потеряла больше половины бээмдэшек!

Мамедов принялся было орать на командира батальона, будто не замечая его полковничьих погон. Тот, вытянувшись, полыхал щеками, как нашкодивший школьник перед директором, и время от времени тяжело посапывал. Лишь когда Мамедов пригрозил трибуналом и взял на верхней ноте передышку, комбат прохрипел:

– Солдат на себе броневик не дотащит! Не дотащит! – и сорвался в фальцет.

Оказалось, десантники получили для марша новую технику. Новье, только что со складов мобилизационного хранения. Начальство захотело как лучше, по-советски, но за время хранения резиновые прокладки ссохлись, и на марше из картеров двигателей вытекло масло. Машины гнали галопом, под тесный срок приказа, вот и загнали: погорели моторы, броня встала безутешно и мертво. Хоть кричи в голос, хоть рыдай навзрыд. А тут трибуналом в нос тычут.

Мамедов кричать больше не стал. Он отвел в сторону Барсова и задал ему прямой вопрос:

– Товарищ полковник, вы своими силами с этими раздолбаями сможете взять дворец?

– Какой дворец? – уточнил Барсов.

– Тадж-Бек, дворец Хафизуллы Амина. – Мамедов с сочувствием посмотрел на полковника, которому он сам всего лишь час назад передал приказ Центра: силами спецподразделений «Зенит» и «Гром» при поддержке приданного им усиленного батальона десантников провести спецоперацию по устранению от власти Х. Амина.

На согласование действий с десантниками Барсову отводилось два дня – убрать товарища А. надлежало четырнадцатого декабря. Здорово. При поддержке всей мощи усиленного батальона…

– Товарищ генерал, – тихо сказал Барсов, – я вам ответственно заявляю прямо сейчас – мы все там ляжем. И легли бы, даже если бы броня прибыла в боекомплекте. Здесь не батальон нужен, а дивизия, и не два дня, а две недели. Простите, но в спешке только кошки родятся, а я как специалист говорю – «цинка» много понадобится. Люди города толком не знают, по объектам не работали.

– Что ж вы тут делали все время? – спросил Мамедов. Спросил скорее порядка ради. Ответа дожидаться не стал. До этого он уже выяснил у Ларионова, что на обещанное Москвой мощное парчамистское подполье военным рассчитывать тоже не приходится.

Особо уже не раздумывая, Мамедов связался с министром обороны Установым и доложил о полной неготовности проводить операцию. Так прямо и сказал. Министр долго шамкал что-то на том конце провода, видно, сердился и угрожал, но генерал держался твердо, раз за разом повторяя, что и специалисты из комитета смотрят на дело столь же мрачно.

Кремлевские жернова закрутились, поскрипывая, и смололи наконец плохую эту новость в муку времени. В Баграм, конечно, отправили на замену проверенную технику, батальон, и впрямь усиленный, перевели на подступы к дворцу, объяснив это Амину как первый шаг выполнения его просьбы о помощи, но у границы, в нескольких сборных пунктах, начали формироваться, конденсироваться из стальных капель мощные армейские группы. Вооружение этих групп, наличие там, помимо танковых, еще и ракетных и зенитных частей, сказало бы опытному наблюдателю – Москва отказалась от идеи микрохирургической спецоперации. Установ воспользовался сбоем машины, взял верх над оппонентами и теперь всей явной силой оружия намеревался объяснить врагам социализма, что Красная площадь может вздуться бицепсом не столь уж далеко от Индийского океана.

Новую дату операции опять не сообщили, но поручили «зенитовцам» осуществлять разведку объектов. Естественно, ничем себя не обнаруживая. Предстояло готовить захват Генштаба, почты, телеграфа – всего, что учил захватывать великий В.И. Ленин. Но главное внимание следовало обратить на объект, названный «Дубом», в чьем дупле находился охраняемый своей верной гвардией, своей личной охраной, а также ничего до поры не подозревающими сотрудниками советской «девятки» председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан Хафизулла Амин.

И еще Москва прислала в «Зенит» нового начальника. Как обычно, для усиления… Барсов остался со своими, но руководить захватом диверсантами «Зенита» и бойцами «Грома» объектов стратегического значения прибыл генерал Скворцов, начальник спецуправления ПГУ. Непосредственно же на «Зенит» «повесили» полковника Полянина.

Зачем Центру понадобилось менять Барсова, самого авторитетного куосовца, одного из любимых учеников самого Старинова, на малоопытного в «специальных» делах Полянина, ребята так и не смогли взять в толк. Сам Барс молчал, и только Ларионов в беседе с Курковым сообщил между прочим, будто ходят слухи, что Григорий Иванович нарушал правила конспиративной работы.

– Что-то там у вас с геологами было, – туманно обрисовал фактуру Ларионов и добавил в сердцах: – А может, «цинка» ему не простили? Кто там их ведает, долбоносов этих!

Шестнадцатого декабря из Баграма прибыл Полянин, привезший с собой изрядно подмерзшего Михалыча, свеженькую группу «зенитовцев» и роту десантников.

– Странный десант, – удивлялись ребята, – одни таджики да узбеки.

– Мусульманский батальон, – легко окрестил их Шариф. – Набрали по кишлакам, обкатали месяца два в учебке – и сюда. А что? Мудро, в случае чего за афганцев сойдут. Если в темноте – не отличишь.

– Тебя больно отличишь! Смотри, чтобы в случае чего эти мусульмане тебе самому пулю в спину не подарили. Не со зла, а так, от большого умения, – мрачно заметил Курков.

– Не одарят. Смажут. А потом, ежели жилетов нам не подвезут, я у вас кольчужкой разживусь, из арсенала подкроватного, добро?

Медведев рассказывал, что его ребята в Баграме люто зябнут в палатках. Даже Вася свою гитару отложил – пальцы струн не берут: «Не ощущают мягкости струн». Да и надобности в гитаре никакой нет – зубы сами марши выстукивают. И еще говорил, что Полянин важничает непомерно – прилетел с новенькими аж на самолете Андронова.

Медведев понижал голос и просвещал кабульских провинциалов:

– На дозаправке в Ташкенте погранцы его «опустили» – самолет председательский, а в его брюхе всякие личности непонятные сидят. Рожи у всех вот такие. Ну, погранцы их чуть не полдня мариновали. А потом звонок прямо из Кремля прошел – ну, они и принялись расшаркиваться. Так коньяком Полянина накачали, что тот только в Баграме очухался. Ну, он с пяти звезд и вознесся. Расхаживал, как маршал, серчал, что карт объектов нету, что город мы плохо изучили. Щеки надул – ей-богу, думал, лопнут. Выстроил нас всех, распекать принялся.

– Ну? – вопрошали провинциалы. – Ты ему втолковал?

– Не успел. Вася ему вставил. У нас, говорит, задание другое было. По объектам – это, скорее всего, другие группы, объектами, надо полагать, «Гром» занимается, а нам – за ситуацией наблюдать, конспирацию соблюдать и совпредство охранять. Принцип НСО!

– Что, так и сказал? Без гитары какой стал речистый!

– Да, НСО. Тот чуть не поперхнулся. «Вы мне своими НСО не тычьте, теперь дело другое. За чужими спинами больше не спрячетесь».

– Во сучонок, а!

– Ага. Причем при Рогове!

– Что, и Рогов слушал? Его-то он зачем приштопал? Он же над «Громом» не начальник.

– Бес его ведает. Но Эрнест молодец, видит, что Вася вот-вот что-нибудь трибунальное сморозит, так сам влез – мол, вы, товарищ Полянин, на дари изъясняетесь? Тот не понял, вылупился: «А что?» – «А если во время разведки объектов вас с картами да записочками патруль возьмет, вы им что объяснять будете»? Полянин – репу чесать: «Что ж, вообще карты не составлять? На что тогда разведка?» А Вася ему вворачивает: «Вот это у разведки и надо спросить – почему за столько спокойных лет подробных карт не составили? Они и на языках говорят. А вы, если на разведку отправитесь, товарищ полковник, хоть одну фразу выучите: «Сафарэтэ шурави». Очень полезная вещь в местном хозяйстве».

– Ну и что новый?

– А ничего. Сперва зашелся, коньяк в башню попер, а потом утих, передумал на голос брать и только спросил, что эта фраза значит. Успокоился. Но, видишь, Васю с нашими мерзнуть оставил, а сам с новыми приперся.

– А тебя отчего не оставил? – поинтересовался Барсов.

– Меня? А кто ему дворец брать будет? Новенькие? Или басмачи эти чирчикские?

– А мы тут так, в санатории отдыхаем? – с прищуром спросил Григорий Иванович, но Медведев деликатных тонкостей не замечал. «Топтыгин и есть Топтыгин», – даже с радостью подумал Курков.

– Это он там такой важный. А здесь ему с нами переводчик нужен.

– Значит, ты вроде толмача? Меж нами и новой метлой? Так, выходит? – продолжал настаивать Барсов.

До Михалыча наконец дошло:

– Гриша, ты не хмурься. Так ведь всегда – наверху раздоры, а виноватых они тут ищут. Не зря на Руси говорят – когда паны дерутся, с холопов чубы летят.

– Это не на Руси говорят, а в Малороссии, – неожиданно резко сказал Барсов и вышел.

Медведев оказался прав – видно, коньяк и дорога изрядно подействовали на Полянина в Баграме. С большой задержкой появившись на «зенитовской» вилле, он держался скромно, старался быть внимательным, больше спрашивал, чем назидал. В общем, можно жить, решили ребята. Только Барсов после этого обособился, похмурел, даже с Курковым говорил неохотно. Да и не до разговоров стало.

Часть бойцов перевели в оцепление дворца, к десантникам, выставленным вторым кольцом для охраны Тадж-Бека – в первом стояли бдительные афганцы-автоматчики. Странное дело: перевести перевели, но офицерам десантного батальона «зенитовцев» представили как советников. Игра в прятки продолжалась даже со своими. «Никто не должен знать, что вы за архангелы. Изучайте обстановку, подходы к «Дубу», но на военных советах молча сидите, не высовывайтесь», – так приказало начальство.

Руководить группой, отряженной ко дворцу, как раз и поручили Медведеву. Куркова усадили на координацию отрядов, работающих по Генштабу, МИДу и Царандою. Он был даже рад, что не ему «дали Дуба», – президентский дворец, стоявший на возвышенности, был отделен большим пустырем и подойти к нему было непросто, хоть афганцы и охраняли плотно лишь серпантин подъездных путей. Летом, по «зеленке», еще куда ни шло, но в конце декабря… Бр-р-р. И еще Алексеич радовался тому, что смог отвоевать себе Рафа.

– Меня каждый день в посольство тягают, – жаловался Медведев. – С ума посходили совсем. Какие-то новые, то штатские, то военные, такие вопросы задают, что не поймешь, то ли они на нашем языке говорят, то ли это натовские наблюдатели приехали. Пустозвоны. Торопят, сердятся. Один, представляешь, спрашивал, можем ли мы подвести к «Дубу» танки! А что, говорит, у них же там стоит вкопанный танк во дворе, мне докладывали! Ему докладывали… И смотрит так, будто он маршал Жуков перед Курской битвой. Они там все после Великой Отечественной еще не отконтузились! Докладывали ему… Вопросы вопрошают. А я что им скажу? У моих, кто на разведку ходит, одна отмазка – в музей истории страны стремимся. Шибко мы историей интересуемся. Крепкое прикрытие, да? Нет, мне Шарифулин нужен во как. И на дари он немного набалатыкался, и за афганца сойдет, и оперативное мышление, – занудствовал Медведев, убеждая отдать ему Рафа.

Но Курков не соглашался.

– Зачем тебе дари, Лев Михалыч? Чего ты мудришь, чего ты разведать хочешь? Ты же не нелегал. Ты учти – девяносто девять процентов информации всегда в открытом доступе. Спроси и бери. Наши советники, дипломаты, они же из дворца не вылезают! Вот и крути-верти их, как там и что. Проявляй здоровое любопытство. А если до зарубы дойдет, то Раф тебе без надобности. Гранату швырнуть, откатиться, дать очередь – этой науке и другие обучены. Шарифа тебе брать – все равно что афганским ковром нужник устилать. А он мне для города боец бесценный.

Медведев надулся, но больше о Шарифулине не заговаривал.

Город было предписано изучать парами. Курков, давно не выходивший с виллы, решил освежить взгляд и отправился с Шарифом на экскурсию. Ему хотелось еще раз навестить своего индуса – кто знает, как здесь сложится дело с торговлей в самые ближайшие времена.

Однако в оружейной лавке индуса не было. Вместо него хозяйничал черноволосый бугай, в котором едва ли можно было признать даже самого дальнего родственника старика. Бугай говорил по-английски, но на вопрос о хозяине отвечать не стал – лишь подставил небу плоские миски ладоней. Чернявый не был особо угрюм, неприветлив или подозрителен, только сверкнуло на Алексеича из его глаз холодным мерцающим огоньком нечто опасное, чуждое торговому ремеслу. «Моджахеддин», – сказал он Шарифу, когда они выбрались из оружейки. В отместку Курков купил у соседнего старьевщика красивый медный тазик и роскошный серебряный кувшин с позолотой – пусть басмач локти кусает, тля.

Глаза басмача… Да нет, вообще – глаза афганцев. Пожалуй, они стали для него самым большим откровением этой страны. Большим, чем пахнущие кровью истории кинжалы, чем древние кяризы, снабжающие поля водами реки Кабул. Печальные очи, ясные, большие, знающие свободу и судьбу, не связывались у него с образом узкоглазой хитрющей Азии и напоминали о маленькой еврейской девушке Рите, о высокой, как лоб германца, музыке Баха и еще о чем-то хорошем, добром, но грустном, так и ускользнувшем от него…

– Раф, почему говорят, что ты на афганца похож? У них глаза – во, а у тебя – щелочки.

– Алексей Алексеич, с вами меня за местного точно не примут. Только если вы своим медным тазом лицо прикроете. Да и лысина у вас почище таза блестит. А вы здесь лысых много видели?

Курков удивился. И впрямь, кроме покойного Тараки и редких членов руководства НДПА, лысых не было. Либо афганец носил головной убор, либо от природы был одарен естественной шапкой.

– Что же мне, тюбетейку надеть?

– А мне что, меж век в глаза спички вставить?

Шариф был прав. Он не понимал и не мог понять мыслей Куркова.

– Раф, тебе есть дело до того, с кем ты воюешь?

– Бывает – да, бывает – нет. Чаще – нет.

– А как ты злость к врагу в себе вызываешь?

– Алексей Алексеич, вы что мне, переэкзаменовку решили устроить? Сами учили, что воевать не с врагами надо, а с противниками. Тогда лишних жертв меньше будет. А потом я злой от природы. От ума. – Шариф даже не выговорил, а высвистнул слово «воевать», так что оно вышло каким-то «вое-фьют», случайно залетевшим с птичьего рынка.

– А когда по грузовику долбали, тебе все одно было, патруль это или засада душманская?

Шариф с удивлением глянул на старшего товарища:

– Да, пожалуй, все одно было. А вам?

– То-то и оно, что мне тоже.

Курков мог бы и дальше говорить «за жизнь», но совсем близко застучали выстрелы, и народ бросился в стороны, причитая на разные голоса. Алексеич, недолго думая, упал наземь и откатился в сторону, под стену, где натолкнулся на уже устроившегося там Шарифа.

– Ну вот, накаркали, – недовольно проворчал Раф.

Стало тихо. Потом со всех сторон закричали разом.

– Кажется, пронесло. Пойдем, глянем, чего орут. Похоже, очередного мирного дехканина шлепнули.

У реки толпился народ, будто готовясь скопом прыгнуть в реку для коллективного заплыва. Несколько полицейских отпихивали людей от воды, а сами с любопытством поглядывая вниз. У берега, лицом вниз, распласталось безжизненное тело. Светлый халат в нескольких местах вспырился кровью.

За спиной вновь послышались сердитые крики – место происшествия оцепляли солдаты.

– Ты гляди, сколько! Облаву проводят, – сказал Алексеич, видя, как к ним бегут вооруженные автоматами люди.

Офицер торопился и поручил «русских» сержанту. Что тот с ними собирался делать, какое дознание проводить, Курков понять не мог, но только все запасы своего афганского Шариф истощил зря – маленький сержант еще больше нахмурился. Он явно намеревался отправить шурави в комендатуру. Похоже, не по душе ему были эти шурави.

– Чего он хочет? – нервничал Курков.

Шариф лишь пожимал плечами.

– А это ему не нужно? – Алексеич кивнул на кувшин.

Раф скептически усмехнулся, но взял в руки вещь и протянул сержанту. Афганец принял кувшин, потряс им возле уха, крикнул свое автоматчикам, и те пошли за ним восвояси.

– Алексеич, да вы стратег! Вас бы в генсеки, так мы бы не воевали, а торговали только.

– Да… – задумчиво отозвался Курков. – А еще полгода назад самые бедные афганцы при любой случайной встрече шурави в дом звали, лепешками угощали. Ларионов рассказывал – где ни появится, в каком бы дальнем кишлаке, его сразу обступят, в дом тянут, лепешки суют с бараниной, улыбаются. У самих – живот да ноги, лепешка вся в пыли, что собачий хвост, а все равно – «инженер-саиб», «инженер-саиб». Хотя какой он, на хрен, «инженер-саиб»…

– Алексей Алексеич, а вы как себе думаете, здесь война между плохим и хорошим идет или между нашими и не нашими?

– Война? Между бедными и богатыми, между пуштунами и хазарейцами, между северянами и южанами, между центральным правительством и феодалами. Еще назвать?

– Нет, называть не надо. Я сам назвать могу. Могу рассказать, что одни тормозят объективное развитие, а другие – нет. Позавчера Дауд тормозил, вчера – Тараки, теперь вот – Амин тормозом стал. Нет, вы лучше проясните, почему одни – наши, а другие – не наши?

– Объективное развитие без нас решает, кто ему тормоз, а кто нет. Вон тот, в речке, явный был тормоз. А мы пока нет. Прогресс – слово могучее, но за ним, за словом этим, – интересы. Наши интересы, их интересы. Кто готов проводить наши интересы, тот и наш. Хлеб, нефть, газ – суровая правда жизни. Урановая руда и полная свобода. Ну, как минимум, свобода выбора.

– Вот! Значит, и мы тогда для них «наши», когда их интересы проводим. Вот вам и «инженер-саиб». Вы в переселение душ верите?

– Верю, не верю…

– Ну, задумывались?

– Думал. Хорошо бы, да проверить затруднительно.

– А если допустить? Вдруг судьба возьмет да и подселит вас в какого-нибудь пуштуна? В сержанта этого? Как тогда с интересами?

– А, – махнул рукой Курков, – тогда другая жизнь будет, другой счет. Это верно ты приметил: то, что в этой жизни белыми фигурами, в той – черными расставлено будет. Но тогда, авось, кувшин мой в зачет пойдет…

Курков еще раз посмотрел на воду Кабула. Она отливала ядовито-зеленым цветом, но не от водорослей, как могло показаться на первый взгляд, а от грязи. Да и река – не река, а так, перетекающие друг в друга густые лужи.

– От такой водички не то что козленочком – козлом станешь. Если решишь травануть недруга, ничего не вымысливай, дай из Кабула испити. Все, пошли отсюда, Раф.

Кувшина Куркову было до странного жаль. Очень уж добротный был кувшин.

Уже двадцать пятого декабря «зенитовцам» сообщили, что операция, как говорится, на носу. На виллах царило вовсе не предновогоднее оживление. Раздражало поведение армейских генералов, похоже, полагавших, что дворец можно взять широким охватывающим фронтом, подавить мощью оружия, а две штурмовые группы спецов, составленные из бойцов «Грома» и «Зенита», – это так, для удобства, что-то вроде портье, двери подержать. Кто-то даже предлагал накрыть «Дуб» парашютным десантом, а потому начинать днем.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло – Москва кинула в поддержку витебскую 103-ю воздушно-десантную дивизию, и два их транспортных самолета с людьми и бронетехникой, цепанув вершину крылом, ахнули в горы под Термезом. После этого о десантировании позабыли и снова вспомнили о спецах, стали перекраивать планы. Так что когда двадцать седьмого декабря на совещании у генерала Скворцова командиры групп получили приказ о захвате дворца и других объектов, диспозиция выглядела уже приемлемой, тем более что и военная разведка под конец расстаралась – хорошенько угостив «нужных» афганцев из оцепления дворца водкой на дружественном приеме, раздобыла подробный план обороны.

Штурм «Дуба» Медведев и Рогов должны были начать в девятнадцать пятнадцать. Спецам надлежало подойти к дворцу на бэтээрах и ворваться внутрь под прикрытием огня десантников и зенитной установки «Шилка». Одновременно, тоже в девятнадцать пятнадцать, другой отряд «зенитовцев» должен был взорвать колодец кабельных линий и лишить и Кабул и дворец оперативной связи. По сигналу «Взрыв» несколько подразделений КГБ, при поддержке мусульманского батальона, овладевали Генштабом, МВД, МГБ и так далее, по плану восстания. Но главное, что должны были совершить прошедшие недолгую подготовку в Чирчикской бригаде, у гэрэушников, «мусульмане» (конечно, помимо создания видимости народного восстания), – это перекрыть кислород армейским частям, не дать выдвинуться из казарм верной Амину национальной гвардии.

– Да они носа не высунут! – обещал заместитель командующего ВДВ генерал-лейтенант Гусаков. – Они и пикнуть не успеют, как мы их танки пожжем! Как коробки спичек пыхнут.

Самоуверенный розовощекий Гусаков сильно раздражал сдержанного северянина Скворцова. Неужели для отправки в Кабул Генштаб не смог найти более квалифицированных командиров? Скворцов не забыл недавнего совещания, на котором обсуждалась тактика штурмовых действий. Медведев тогда задал вопрос – как генерал ВДВ намерен брать Тадж-Бек?

– Как, как, блёнть! Ты помнишь, блёнть, фильм «Ленин в восемнадцатом»? Матрос – раз гранату, блёнть, потом винтовкой! Вот так и брать!

– Вы, товарищ генерал, Аминову гвардию в деле посмотрели бы. Афганцы – прирожденные снайперы. Нервы крепкие, глаз орлиный. Гвардейцы их на стрельбах из тэ шестьдесят два со второго залпа железку в цель кладут. А то и с первого, – остановил Гусакова Скворцов.

Поднялся Курков. Стал объяснять, что давить афганцев огнем в казармах надо лишь в крайнем случае. Если можно избежать жертв – надо их избежать. Объяснять ситуацию, объяснять, объяснять…

– Мы – армия, а не воспитатели в детском саду. Убеждать… – хмыкнул Гусаков, с презрением глядя на советчика в штатском. Другие офицеры согласно закивали головами.

– Товарищ Скворцов, – обращаясь к «своему» генералу, продолжил с нажимом Курков, – каждый убитый сегодня афганец – это два смертельных наших врага завтра. И это ведь нами обученные люди! Наш материал! Лучшей армии, чем собрал Амин, Бабраку не собрать!

Скворцов резким жестом остановил Куркова. Ежу было понятно, что куда лучше, если удастся убедить гвардию сидеть спокойно в своих казармах и ждать, когда Амина сменят на Бабрака. И насчет армии прав этот наглец, и воевать еще Бабраку долго. Но! То, что сейчас было ясно ежу, нельзя было говорить военным. Поздно уже было говорить такое. А деятелям, подобным Гусакову, и вовсе бесполезно. Даже вредно.

Скворцову в этот день все как-то особенно действовали на нервы – и рвущиеся в бой десантники, и распустившиеся на вольных хлебах свои, комитетские. Перед совещанием он специально вызвал, отдельно вызвал майора Петрова, руководившего людьми из «девятки» – теми, что инструктировали охрану Амина. Хорошо еще, что именно отдельно вызвал – другие не слышали этого позора.

– Аминовских гвардейцев по работе надо нейтрализовать, – сообщил Скворцов майору, людей которого уже накануне вывели из дворца. – Вы знаете контингент, знаете подходы к казармам. Вы поможете десантникам.

Петров, маленький, сухонький человек без возраста, будто еще уменьшился в росте после этих слов.

– Вам задание понятно? Справитесь? – спросил Скворцов.

– Я не могу этого сделать. Мы их на защиту готовили, товарищ генерал. Мы же не на мясобойне.

Скворцов решил, что ослышался, и с изумлением вперился взглядом в упрямца. Нет, не ослышался.

Разумеется, он отправил ослушника в Союз, и вот теперь Курков лепит примерно то же самое.

Да уж, все, буквально все раздражало утром двадцать седьмого декабря генерала Скворцова. Единственным светлым пятном было то, что, по крайней мере, посольские не путались под ногами. Посольских, в том числе и нового посла Шакирова, Москва решила не ставить в известность о предстоящем.

Ларионов встречал прибывающие войска в Баграме. Первое, что его поразило, – это тяжелый гул Илов, насевших на маленький военный аэропорт, который стал похож на рассерженный улей.

Изрядно впечатлила представителя СВР и встреча с Бабраком. Кармаль мало изменился за то время, что его не видел Ларионов. Мало изменились и его привычки – в Баграм он прибыл в компании любимой женщины Анахты, с которой Бабрак и поселился в отдельном блиндаже. «Молодец, патент держит. Чего время терять!» – смеялся прибывший тем же бортом коллега из комитета. Но Ларионову отчего-то было не весело – нехорошо начинать замирение с мусульманами с любовницы. Жен имей сколько хочешь, на сколько кишки и кошелька хватит, а вот любовниц – нет. Грех большой.

Дурное предчувствие оправдалось совсем скоро, когда Кармаль на бээмдэ, с десантной колонной, двинулся в Кабул. Сутолока была жуткая, офицеры после крушения самолетов двигались злые, насупленные, что грозовые тучи по небу, то и дело накатывали друг на друга клубами. Командир десантной дивизии, с которой пражский гость направлялся в свою столицу, матерясь, сетовал Ларионову, что до взлета, считай, не ведал, куда их двигают и зачем.

– Из Витебска бросили в район Балхаша! Думали – учения! – кричал генерал, дыша на представителя тяжелым чесноком. С Витебска у него духан держится, что ли? – А пакет вскрываю – мать твою, в Афганистан перебрасывают. На те, бабушка, Юрьев день! Я за карту – где он, этот Афганистан хренов? Куда ехать, чего ехать? Семьдесят шестые ждут, а мы, как тараканы под светом, бегаем…

Выход десантников в Кабул задерживался из-за Анахты Ратыбзат. Зад у нее оказался столь габаритный, что никакими усилиями его не удавалось пропихнуть в люк десантной машины. «Где они только армейские портки такого размера нашли», – дивился Ларионов, глядя, как одетую в советскую военную форму любовницу несколько десантников стараются затолкать в бээмдэ.

– Ну ты видишь, мать твою, что делается! Ехать надо, а эта – как пробка! – орал генерал, позабыв уже про все дипломатии. – Вы что, вашу мать, под трибунал хотите?! Пихайте ее, блин, так ее растак, прямо с ушами внутря!

– Застряла, товарищ комдив! Мертво стоит!

– Что? Что ты вякаешь там?! Обратно тяните. Или вам штопор подать, недоумки?!

– Да влезла плотно, ни туда ни сюда, что хрен в щелке. Пропоносить бы ее, мож, тогда полегчает, – тоже не сдерживаясь, отвечал сержант, тянущий Анахту под мышки наверх. Его сочный голос заглушил крики самой виновницы задержки.

– Я те пропоношу! Я те здесь устрою желудочный курорт Минер-ральные В-воды! Дивизия на марше… Трибунал… – Комдив угрожающе побагровел, но в этот момент то ли кто-то снизу рванул с силой, то ли сама Анахта от волнения похудела, только тело ее вдруг провалилось в люк целиком, лишь ладони взметнулись вверх на прощание, словно крылья птицы.

Генерал посмотрел обалдело на сержанта, потом на Ларионова:

– Все, тронулись… Ух… Блях… Цирк-шапито!

Десантники только выдвинулись из Баграма и сразу встали. Перед их колонной на Кабул катилась другая дивизия (как потом понял Ларионов, это была часть той самой, ставшей вскоре знаменитой, «дикой дивизии», составленной из таджиков и узбеков). «Дикие» впереди остановились, им в хвост уткнулись шедшие за ними части. Ларионов поспешил в голову колонны, раздвигая встревоженных солдат, крича, что он из советского посольства, и требуя старшего. На него махали руками, материли и показывали на все четыре стороны света.

По обе стороны дороги, до горизонта, до самого неба, как вздыбившееся волнами море, простирались зелено-голубые виноградники. Пахло жженой краской, впереди дымились перевернутые машины, лежали убитые солдаты. Их было много, человек восемь. Представителя СВР поразили лица живых, бродивших вокруг трупов, – по ним блуждали растерянные, виноватые улыбки, словно им неудобно было за тех, кто из шалости устроился прилечь на земле. Наконец перед Ларионовым возник офицер, назвавшийся старшим.

– Майор Ибрагимов.

– Что случилось, майор Ибрагимов? – как можно спокойнее спросил Ларионов.

– Из зеленой зоны стреляли.

– А вы что, спите? Вы что, в «Зарницу» играете? Дай им в дышло!

– Нам приказ – не стрелять.

– А танки у тебя есть, Ибрагимов?

– Есть.

– Так что же ты, майор?! Разверни и дай! Твоих же людей крошат!

– Куда развернуть-то? – Майор часто-часто моргал и переминался с ноги на ногу. Видно было, что он и рад бы дать, да сомневается. – Вы штатские. А меня потом как развернут, как дадут! Приказ у меня – не стрелять!

Ларионов понял, что убеждать Ибрагимова бесполезно.

– Подцепи танком машины, оттащи в сторону. Ты здесь всю армию держишь, Ибрагимов.

Через полчаса колонна опять поползла длинной зеленой ящерицей, несущей в своем чешуйчатом чреве тысячи разных человеческих жизней, скрепленных с этого дня и уже надолго – как разные листы бумаги огромной стальной скрепкой – одной судьбой.

Курков решил навестить смежников – военных. Он отправился к полковнику Подколодову, о котором слышал как об опытном офицере и с которым имел общих знакомцев на гражданке. Но вместо Подколодова, которого, конечно же, куда-то перевели, он как раз попал к генералу Гусакову. Генерал обедал, пребывал в добром духе и встретил гостя, вопреки ожиданиям, едва ли не по-семейному.

– А, садись, садись. Стопочку?

Курков присел и от водки отказываться не стал.

– Никогда не надо отвергать хорошее. Его и без того мало, – произнес Алексей Алексеич одну из своих любимых присказок.

– Ну и закуси. Мои тут подсобрали кое-чего. Генеральский паек, блёнть.

– Да, по русской традиции. Как император Петр Великий говаривал, хороши изобретения голландские и свейские, но не отменяют они закуски рассейской.

Гусаков радостно загоготал:

– О, правильно сказал! Видна армейская выправка. А то утром смотрю на тебя – что-то, думаю, он малохольный какой-то. Угова-а-аривать… Разъясня-ять… А ты, вишь, на деле боец! Нормальный наш, боевой товарищ! Я тоже по утрам кислый бываю. – Генерал выдержал паузу и вновь грохнул раскатистым хохотом: – С бодуна!

Курков хотел было заново объяснить генералу свои сомнения, но отказался от этой идеи в тот самый миг, когда увидел накрытый «пайком» стол. Самое лучшее, что он мог сейчас сделать, – это расслабиться и получить удовольствие, выпить с Гусаковым водки, закрепить отношения – кто ведает, как оно там повернется… Выпить, а затем попытаться увидеть младших офицеров – из тех, кто пойдет по его объектам. Хоть словом перемолвиться, хоть в глаза глянуть…

В гусаковскую трапезную вошел лейтенант:

– Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться!

Высоченный розовенький лейт был чем-то похож на самого Гусакова. Он держался без робости, с любопытством поглядывал на штатского. У Куркова даже мелькнула мысль – не сынишка ли это генеральский подкрепиться пришел?

– Давай, обращайся, чего хочешь?

– Товарищ генерал, мне поручено взять штурмом министерство связи, а там река, мост через реку оказался. Так вопрос возник – пройдут бээмдэшки или не пройдут? По ширине, имею в виду.

Гусаков нервно сглотнул и глянул на Куркова:

– По ширине… Ясно, что не по диагонали. Ты это, погоди за дверью. Сейчас вызову тебя.

– Сын друга, понимаешь? Отправили, понимаешь, недоросля в армию, дружок и попросил присмотреть. А вышло вот как. Ну, что там с мостами, а?

– Вы б собрали этих лейтов, я бы им объяснил наскоро, где там углы, а где диагонали. Я мостики эти ходил-переходил, а у них щечки больно розовые. Только времени уже мало, мои тоже инструкций ждут, – дипломатично высказался Алексеич. Он благодарил судьбу за этого лейтенанта – Гусаков согласился, лишь заставил гостя заглотнуть подряд «посох» и «стременную».

За колодец кабельных линий связи отвечал Шариф. Перед тем как отправиться в город, он и его люди долго и тщательно возились с взрывчаткой, прилаживали к ней часовой механизм. Стас Тарасов расхаживал с длинными щипцами и хватал ими все, что попадалось на пути, вызывая недоумение у бойцов других групп, которые никак не могли взять в толк, с какой стати взрослый дядя ударился в детсадовское баловство в самое неподходящее время – Тарасов таскал чужие ботинки, рюкзаки и даже проявил виртуозность, умудрившись сцапать железной клешней курковскую шариковую ручку.

– Груши тут нечего околачивать! В тебе что, обезьяний пращур проснулся на почве нервного истощения? – раздраженно накинулся на Тарасова Курков.

– Да я тренируюсь, Алексей Алексеич.

– Ты ими еще во рту поковыряйся! А ручку дай сюда.

Тарасов ручку вернул, как, впрочем, возвращал на отведенные им места ботинки, рюкзаки и прочие предметы – правда, возвращал тоже щипцами. Но когда группа Шарифулина собралась к отправке, Курков молча пожал Стасу руку. Рафа он отозвал в сторону и на прощание шепнул:

– Давай, дух, держись. Мухой туда по-тихому слетайте и обратно. И спокойненько там, по уму. Без переселения душ.

Две «Волги» с бойцами подкатили к площади без трех минут семь, за сто восемьдесят секунд до начала комендантского часа. Площадь успела опустеть, лишь утомленные службой полицейские лениво перебрасывались друг с другом словами, стоя у ресторанчика. У Рафа с самого начала, стоило лишь ему взглянуть на этих плюшевых полицейских, родилось хорошее чувство. Все и впрямь можно сделать спокойно, правильно. Нравственно сделать.

Шариф перед выездом, как и другие его ребята, хлебнул горяченького – на виллу вместо бронежилетов завезли несколько ящиков водки, – и оно, горяченькое это, прогревало душу, побуждая к поступкам исключительной нравственности. Полицейские удивленно взглянули на два авто, остановившиеся поблизости, и двинулись к машинам. Через минуту на площадь въехал грузовик, вставший подальше, возле люка колодца. Однако на него афганцы не обратили внимания по той причине, что из «Волги» вылез вдупель пьяный шурави и на корявом дари принялся выспрашивать, где затерялось в этом проклятущем городе советское посольство. «Родное посольство, последний причал!» – кричал он время от времени по-русски. Стражи порядка никак не могли понять, что означает диковинное слово «причал», и, наверное, охотно показали бы этому наглецу, где в городе Кабуле после семи вечера зимуют раки, но была в парне особая, безобидного свойства лихость, которая примирила с ним афганцев. «Катился бы ты подобру-поздорову, шуравушка, восвояси».

Пока Шариф развлекал полицейский наряд расспросами, незаметно выскочивший из грузовика Тарасов, прикрываясь корпусом машины, лязгнул щипцами, в мгновение ока сковырнул люк колодца и оттащил в сторону. В открывшуюся дыру на веревках были спущены два тяжелых заряда в рюкзаке. Люк закрыли, Тарасов и его помощники прыгнули в кузов. ЗИЛ подкатил к «Волгам», Шариф еще покривлялся, благодаря «гидов», и машины исчезли с площади. Время, как показалось Рафу, чудесным образом остановилось – длинная стрелка на часах проползла только пять минут.

А еще через семь минут, промчавшись по затихшему городу, группа вернулась на виллу, где натолкнулась на Полянина. Командир ощущал себя не в своей тарелке и оттого был изрядно заведен. Столь скоро увидеть диверсантов он никак не рассчитывал. Не успели добраться до места? Вернулись? Он этого опасался. Он сомневался в этом авантюрном плане, он едва согласился на отправку на площадь группы Шарифа. Лучше было не мудрить, а прямым штурмом, как в сорок пятом. Теперь он окончательно убедился, что совершил ошибку, проявив уступчивость, поверив, будто «профессионалы решат вопрос». И вот эти хваленые профессионалы просто-напросто вернулись домой.

– Что, скоро только кошки родятся? Почему здесь?! Сорвали все, барбосы! – налетел он на самого высокого, на Стаса Тарасова.

Тот щелкнул щипцами и задумчиво посмотрел на Полянина:

– Мы в ресторане шашлыка перехватили. Капитан Шарифулин в счет премиальных угощал.

– Какой ресторан! Да вы пьяны! Я тебя в Союз отправлю! Знаете, что мне ты?!

Тарасов еще раз внушительно щелкнул щипцами и вдруг тоже вздернул голос в блатную истерику:

– Да? Родиной пугаешь? Родиной пугаешь, начальник?! А ты знаешь, чем пугаешь?! Знаешь, что не запугать советского человека родиной!

Полянин испуганно моргнул. Понял, что сморозил что-то не то. Лишнее он сморозил. С морально-политической точки зрения.

– Вы мне потом ответите, – буркнул он и побежал искать Куркова – жаловаться. Но в этот миг, ровно в четверть восьмого, город потряс мощный взрыв, положивший конец полянинским сомнениям и внесший и его имя в список героев начавшегося вторжения.

Для господина Пита все было ясно. Ясность для разведчика – понятие двойственное, она предполагает общее видение, но должна подкрепляться статистикой. Питу было ясно, что русские «созрели». Еще в середине декабря он отправил в Штаты сообщение, что Советы готовят штурм. Но когда агент, близкий к источнику в советском Генштабе, сообщил о масштабной переброске войск на юг, а наблюдатель в Кабульском аэропорту – о приземлении «миротворцев», когда из Праги в Москву отправился Кармаль, а из Москвы исчезли сразу несколько крупных чинов военной разведки и госбезопасности, когда Кабул тем временем стал наполняться странными геологами, больше интересующимися госучреждениями и городской топографией, чем полезными ископаемыми, – Пит, отмечая эти приходящие сведения галочками на графике временно-событийной развертки и видя, как сгущаются, собираются в хищную стаю графитовые птички, как зависает эта грозная стая над цифрой-жертвой на оси абсцисс, уже с 99-процентной вероятностью готов был утверждать, когда и как русские начнут дело. Один процент ошибки он по-стариковски отдавал случаю. «Поправка на ветер маловероятна», – говорил он, призывая эвакуировать из Кабула до конца декабря сотрудников посольства США, вывезти документацию, свернуть легальную агентурную сеть.

Однако Вашингтон не желал настораживать русских и в ответ слал свои слепые инструкции: принимать повышенные меры, не покидать посольство, усилить охрану дипмиссии. И так далее и так далее – из справочника они эти инструкции выписывают, что ли? А потом вывозить стало поздно – Пит понял, что Советы намерены прорвать целку не двадцать девятого, не двадцать восьмого, а уже двадцать седьмого числа. «Быстрые ребята», – подивился он. Единственное, что успел сделать представитель ЦРУ, – это утром двадцать седьмого убедить посольских наглухо заложить окна мешками и забить двери досками, хоть посол возражал так, будто его самого собирались заколачивать в гроб. Испуганное лицо дипломата доставило Питу небольшое мстительное удовольствие, перевесившее разочарование от известия, что британцы заколотили свои окна куда раньше, еще в ночь, снова показав коллегам по НАТО, кто здесь, на Востоке, лучше умеет читать по звездам.

В Вашингтоне тем временем все еще шли дебаты. Предметом их был, конечно, не Афганистан – и конгрессмены, и военные, и сотрудники ЦРУ, и прочие граждане и гражданки столицы, да, впрочем, не только столицы, а многих городов, городишек и ранчо этой уважающей права и жизни своих граждан страны спорили о том, как им поступить с мусульманским лидером аятоллой Хомейни и его распоясавшимся, отбившимся от рук революционным народом. Мало им одной беды – коммунизма, так теперь новое чудище появилось – революционный ислам! Нужно было вызволять попавших в беду заложников и в то же время нельзя было давать слабину, выдавать шантажистам спрятавшегося в США жалкого иранского шаха. А потому ждали прихода Рейгана, обещавшего объяснить Хомейни с помощью доступных любому упрямцу аргументов, как тот не прав. Тех аргументов, которых боялся исчерпавший себя миролюбец Картер. «Исчерпавший себя» – вот до странности точный оборот речи. Политики и дипломаты еще ждали исхода игры в злого и доброго следователей между уходящим Картером и приходящим Рейганом, аналитики Пентагона и ЦРУ еще взвешивали разные варианты действий, а войска уже готовились к масштабной переброске в Персидский залив.

Настроение у Грега Юзовицки было поганое. Во-первых, его мучила печень, а найти врача в мертвое рождественское время было даже сложнее, чем индюшку. Джингл беллз, джингл беллз – тра-та-та-та-та… Во-вторых, почище печени его организм отравляла жена, заявившая, что плевать ей, в конце концов, на чужого персидского шаха, что своя жизнь все-таки дороже и что Грегу пришло время если не о ней, то хоть о дочери подумать, а то растет без отца…

Единственное положительное – то положительное, которое обучал его искать во всех проявлениях жизни, в том числе и в словах жены, Джордж Паппс, старший товарищ по батальону морской пехоты, – Грег обнаружил в том, что жена, оказывается, знала о существовании древней страны Персии. Но супруге эта положительная радость не передалась, она не служила в морской пехоте и потому гвоздила мужа нытьем о том, что она уже подумывает – в Иране тут дело или причина совсем иная? Может, причина – это какая-нибудь иранка, негритянка или еврейка? Она помнит, как Грег увлекался еврейками! Нет, дело, конечно, не в Иране, потому что даже у мусульман есть священный месяц рамадан, когда никто не воюет! А Грег и в Рождество не появляется дома! И еще жена с мерзким холодком напомнила, что, когда он женился на ней, будучи офицером в объединенной группе стратегического планирования комитета начальников штабов, то гораздо охотнее оставался с ней наедине. И, кстати, не забывал дарить к праздникам подарки! Что говорить, супруга умела добраться до его печени. И где она вычитала про рамадан?

Но все же окончательно и бесповоротно испортили праздник вовсе не упреки жены, в которых, увы, не было и намека на правду. Эх, хорошо бы, если бы у него нашлись силы и время на любовницу! «У настоящего мужчины всегда есть время на женщину», – любил говаривать его престарелый отец, оглашая комнаты бесстыжим несдержанным смехом. Папаша пережил четырех жен, каждой из которых он был верен до дня поминок. Да, но папаша никогда не работал в Лэнгли. Откуда ему было знать, что сотрудник ЦРУ – уже не настоящий мужчина…

Да, они постарались, сделали, что могли. Русские клюнули, журналисты свободной прессы уже держали наготове микрофоны и перья, а эмиссары сопротивления не щадили чужих денег и своих сил, чтобы создать единый, хоть на время единый фронт из противников просоветского режима – старых и нарождающихся новых. Оставалось лишь дождаться часа «Ч» и двинуть наконец решительных ребят в Иран, чтобы вымести оттуда налетевший сор. А встав там как следует, перекрыть кислород Советам – пусть себе колупаются в Горном Бадахшане под вопли «мировой общественности». Как это им такое словосочетание только в голову пришло – «мировая общественность»?..

Но советник Джимми Картера Паркер, здорово начав, вдруг сдулся, как воздушный шарик. И хотя сомнения политиков не касались парней из ЦРУ, все равно досадно, когда вся работа, успешная работа, коню под хвост! Раньше надо было сомневаться, раньше надо было ракеты Кремля высчитывать, а теперь поздно – машина-то запущена, теперь красные и впрямь навалятся да разберутся. С белыми, с черными, с зелеными. Досадно… Однако не в досаде дело, досада легко излечивается цинизмом. В конце-то концов, какое дело анестезиологу, если пациент мрет по вине хирурга? Нет, не змея-жена и не трусливый Паркер, это Оксман досаждает Грегу.

У Юзовицки не шли из головы слова заковыристого профессора о диполях, о подсознании мусульманского азиатского кластера и о бикфордовом шнуре, по которому побежит из Ирана жгучий быстрый огонек через горы и океаны к спокойным китам-материкам, к покоящимся там вечным тротилом людским антимассам… Изменяя ход подземной плазмы, нарушая силовые линии электромагнитных полей, индуцированных меж двух полюсов… Господи боже, умеют же накрутить эти талмудисты! Закрутить мозги. Изъять из ясного смысла миссии сердцевинку, оставить дышащую сыростью пустоту. Разъять цельное, разложить по плоскостям объемное, зародить сомнение в душе. Понятно, отчего Белый дом не желает ссориться с евреями.

Когда Грег Юзовицки ранним утром получил сообщение от Пита Брэда, что в Кабуле «началось», он испытал настоящий страх, будто не он заманил коварных соперников, а сам оказался обманут…

«История – это давно уже не изменение людей во времени, а перемещение идей в пространстве. История людей отстает от истории идей, она еще ни разу не состоялась! С тех пор как человеки перестали меняться, идеи перестали умирать насовсем. Раньше идеи властвовали и гибли, теперь они лишь насмехаются и живут, кочуют из сознания в подсознание поколений. Потому что мы сами то и дело переворачиваем песочные часы, заново, по одному и тому же нашему подобию, заводим все ту же механику жизни. По подобию. А мы и есть диполь. Чем не диаполь песочные часы? Потому что до сих пор не знаем, не даем себе труда узнать, что такое «мы»! Значит, история вернется ее творцу, и будет возвращаться до тех пор, пока мы, вместо того, чтобы переписывать на своих шкурах, перепишем себя».

Эту странную речь гнусавого старика Юзовицки по-прежнему не понимал, но припомнил ее утром двадцать седьмого декабря и содрогнулся всем нутром от присутствия чужого, знающего другое зло и другое добро Господа во Вселенной. Господа, обманувшего его… Боже, чего только не происходит с разведчиками под Новый год, и шалящая печень…

С утра Хафизулла Амин принял начальника Генерального штаба Якуба и выслушал его доклады о дезертирстве и об укреплении дальних, приграничных с Ираном и Пакистаном армейских группировок прибывающими советскими частями.

– В Кабуле мы держим ситуацию в руках, – говорил выпускник Одесского общевойскового военного училища и сжимал свой смуглый кулак. – В Кабуле они нам только мешают. Надо их сразу отсылать в гарнизоны – им там нипочем не разобраться, где лево, а где право. В гарнизоны, по хорошим дорогам. В Герат, в Фарах, в Кандагар. Оппозиция не решится выступить в столице, товарищ главнокомандующий.

Амин смотрел в черные глаза начальника Генштаба и силился угадать, говорит ли тот и впрямь лишь то, что хочет сказать, или намекает на то, о чем ему прожужжали все уши некоторые его приближенные – больно резво взялись за помощь Советы, больно в охотку шлют ему войска. Вчера вечером Амин впервые отказался принять начальника КАМа, родного своего племянника. Надоело выслушивать одно и то же. Теперь вот этот. Хитрец. Но лицо генерала Якуба не выражало ничего – ни тайной мысли, ни преданности, ни тревоги. Словно бежевым бархатом было обтянуто это лицо.

– Спасибо, товарищ Якуб. Я сегодня же встречусь с советскими представителями и решу этот вопрос. Будь после обеда в штабе, я направлю к тебе их военспецов. Продумай, кого куда, согласуйте – и пускай отправляются. Да, а Джелалабад что, не надо укреплять?

Амин не удержался, чтобы не поставить генералу напоследок мелкий силок. Джелалабад, как и Герат и Кандагар, был важнейшим транспортным узлом, лежащим на стратегическом пешаварском направлении, в непосредственной близости от пакистанской границы. Но, в отличие от Герата и Кандагара, Джелалабад был рядом с Кабулом. Почему Якуб не назвал его в числе городов, куда следовало направить русских? Потому что там и без них все в порядке? В этом председатель сомневался. Или потому что генерал давал понять: шурави от столицы лучше держать подальше?

– Джелалабад прикрывают наши отборные части. – Якуб задумался. – Все дело в том, что я не располагаю точными данными. Сколько частей перебросят с севера? Какие это части?

В голосе начальника штаба Амин уловил озабоченность и даже упрек. «А вы располагаете, товарищ главнокомандующий?» – будто спрашивал он. «Не знаю. И знать не хочу», – вдруг неожиданно ясно кто-то ответил внутри Амина. Этот кто-то, пренебрежительно машущий рукой на подробности государственной жизни, доселе не был ведом Хафизулле.

– К вечеру советские представители будут у тебя, – заверил председатель на прощание и повысил голос: – Мы раздавим всех наших врагов! Мы наступим на горло контрреволюционной гидре!

«Раздавим, задушим… Вот методы… – сам с собой выяснял отношения Якуб по дороге в штаб. – В этой стране давно уже никто не воюет по-настоящему. Все в коридорах решают. Была бы воля – сам бы отправился сейчас в Герат или Джелалабад из этой коридорной столицы. Учителя задушил, врагов раздавит… Танками раздавит, что ли? Как бы самого не придавили сейчас друзья-советчики. А Джелалабад мы удержим. Только знать нужно, кто с нами и кто против нас. Незнание – вот мать неуверенности. А неуверенность – главный враг любого войска».

После ухода Якуба Хафизулла решил сразу же пригласить к себе кремлевских советников, но все они как сквозь землю провалились. Председатель вспылил, наорал на секретаря. Как обычно, полегчало. К полудню во дворец приехал взволнованный срочным приглашением посол Шакиров, однако ничего толкового сказать не смог, лишь обещал разыскать армейское начальство. Шакиров выглядел растерянным, по всему было видно, что прибытие войск с ним не согласовывалось. Это успокоило Амина. Он предложил послу пообедать с ним, но тот отказался, желая как можно быстрее разобраться в происходящих непонятностях.

Оставшись один, Амин решил до начала трапезы поработать с бумагами, но буквы сливались в расплывающуюся по столу вязь. Он повелел принести обед в кабинет и в ожидании пищи задумался о жизни. О своей жизни.

Что-то серьезное случилось в ней. Уже случилось. Не где-то там, вовне, не в Москве, не в Кабуле, не в Исламабаде, а совсем рядом, в нем самом. Под сердцем повис такой груз, словно застряла в груди старая свинцовая пуля. Мысли, мысли, вот они, эти отлитые им самим смертельные снаряды. Никогда раньше не допускал их до себя, а теперь учуяли слабину, как шакалы, пошли на приступ. Шакалы.

Что чему служит причиной? Отчего кончается, когда исчерпывается народный вождь? (Революционер, диктатор, фанатик, лидер – враги и друзья называют это по-разному, и пусть, потому что это не позиция, не желание и даже не воля – это судьба.) Исчерпывается ли вождь сам в себе тогда, когда начинает сомневаться в харизматическом смысле собственной жизни? Или яд подозрения отравляет деятельный организм как раз тогда, когда его объективное время подходит к концу и народ, и соратники начинают видеть в нем уже не харизму, а серую обузу? Ведь Тараки кончился не тогда, когда побоялся раздавить по всей стране мулл, а когда пожаловался в откровенной беседе, что тяжко вершить революцию, храня нравственную высоту. «Может быть, по этой высоте нас и будут судить потомки? А? Вдруг по ней? Не по делам, а по взятым высотам духа? Как Робеспьера?»

Амин тогда ничего не сказал в ответ, а лишь отметил про себя, что Учитель кончился, исчерпался. «По делам, Учитель, по делам будут судить, – сказал он. – Иначе и браться не стоит. О другом им судить не дано. Как не дано жалким счастливым потомкам судить Прометея. Робеспьера – не дано. Тито – не дано. Сталина… Кому дано судить-мерять Сталина?!»

И вот теперь, через полгода после того разговора с покойным уже поэтом, 27 декабря 1979 года, за несколько быстротечных минут до обеда лидеру афганской революции стало думаться о том, как огромна, как нескончаема жизнь и какой узкой тропкой плутал он по ее широкому полю. Дочки, друзья, теплые, но не душные вечера у чужого моря-океана, которое не бывает чужим… Это что – и есть его нравственная высота, это и есть принесенная им жертва? Пусть так, но врагам не дождаться, когда он поддастся сомнениям и скорби по своей судьбе. Рука пока крепкая. Крепкая. Амин что есть силы сжал ладонь в кулак.

Подали обед. Было одиноко, хотелось хоть кого-то пригласить за стол. Хоть секретаря. Хоть верного офицера охраны.

Аппетита не было, и Амин отставил, не доел баранину, показавшуюся ему невкусной – повар явно перестарался с чесноком и тмином. Надо будет сказать секретарю, пусть наведут там порядок на кухне. Хм. О каких мелочах приходится думать!

После чая Амину стало худо. По всему телу вместе с горячей жидкостью растеклась сонливая слабость. «Вот в чем дело! Вот откуда эти мысли, вот откуда груз, – догадался он. – Просто заболел я!»

В слабости человек тянется от большого к малому, от далекого к кровному, к близкому. От любимых идей к любимым людям. Идеи не жалеют, они беспощадны и вечны. Это ты смертен и жалок в слабости. А люди могут прощать ни за что и любить ни за чем.

Хафизулла Амин собрался с силами и дошел до покоев жены. Там он упал на ковер и потерял сознание. На крики женщин прибежала охрана, а через полчаса во дворец примчались на микроавтобусе советские врачи, подполковники военно-медицинской службы, которых немедля послал к Амину Шакиров, лишь только прошел к нему звонок из Тадж-Бека – жена председателя, подозревая заговор, готова была доверить мужа лишь советским докторам.

Приняв Амина из рук рыдающих дочерей, подполковники споро взялись за дело, быстро определили, что причиной недуга стал яд животного происхождения, похожий на змеиный, и приняли необходимые меры. Еще через час жизнь Хафизуллы, казалось, уже была вне опасности, но врачи оставались во дворце, чтобы следить за состоянием важного пациента. «Руки. На руки», – приговаривал Амин во сне, ворочаясь на кровати, и называл по именам детей.

Во дворце воцарилась гнетущая тишина, и советские военврачи лишь молча переглядывались, вслушиваясь в доносящееся из-за приоткрытой двери бормотание. Им так и не суждено было понять, что за треск раздался в больничном покое, похожий на звук разрываемого бинта…

Положение Барсова после появления Полянина стало какое-то неопределенное. Никто его ни к какой группе не приписал, никаких новых функций не указал – просто из командира отряда он словно бы сам собой превратился в почетного командира. От этого бездеятельного почета Барсов крепко закручинился. Частенько ему вспоминались слова Старинова, на которые он раньше не обращал особого внимания. «Когда гонят – страшно, но не тяжко. Тяжко – когда на золотом поводу держат». Старинов, главный диверсант Советского Союза, знал, конечно, что говорил, пережив и Сталина, и Хрущева, и Брежнева, и Испанию, и Украину, и барский гнев, и барское равнодушие. Но чужим умом и впрямь не проживешь – Барсов не ведал, как справиться с нахлынувшей вдруг тоской.

Однажды ночью, во время короткого сна, к нему пришла мать. Она ничего не сказала, но гладила его по голове и крестилась часто и мелко. «Креститься не надо, мать», – убеждал он ее и с опаской оглядывался по сторонам, но та все штопала воздух щепоткой пальцев. После этого сна внутри у Барсова запахло серой. «Может быть, так пахнет душа, только обычно не замечаешь?» – задался он вопросом в следующую бессонную ночь.

Обнаружение души в физически ощутимом запахе отдалило его от товарищей. Видя их сосредоточенные лица, их белесые, злые и скупые, как латинский алфавит, взгляды, он чувствовал себя старой гусеницей, попавшей в муравейник, – они ничего не знали о сере, им было не до души. И тогда командир стал думать о том, что такое есть его родина, не такой ли вот рыжий муравейник? Он стал думать и испугался своих мыслей. Испугался, вспомнив давний пражский разговор с Курковым… «Отшелушивать желаемое от действительного – вот наша свобода». Неужели он уперся в ту скалу, на которую десять лет назад уже вскарабкался его ученик? Подбрюшье – там, где твой живот. Где душа. Не здесь. Здесь – интересы. Голова. Освободишь голову – обретешь свободу. Освободишься – станешь бойцом, этому китайцы учат. Выходит, дошел ты до своей границы, товарищ Барсов, уперся в свой потолок. А еще выше, еще чуть-чуть тебе приподняться – и все, конец тебе, потеряешь веру, превратишься в ничто! За душу ответить не сможешь, не то что за родину.

От этих клочковатых мыслей тяжесть в груди не прошла, но она уже не томила, а радовала полковника, то и дело напоминая о том новом и важном, что было найдено благодаря ничего не ведающему Полянину. «Спасибо, что вовремя». Барсов узнал, что ему делать. Еще двадцать пятого он написал письма жене и старшему сыну, каждому свое, и отправил их на родину вместе с оказией. А двадцать седьмого днем заявил Медведеву, что пойдет с его группой. Вместе с бойцами.

Медведев был донельзя задерган разными начальниками и советчиками, синева вокруг глаз походили на очки. Он стал было объяснять, что нет нужды такому «деду» играть в войну, куда больше пользы выйдет, если Барсов за спиной Полянина на вилле постоит, чтобы тот дров не наломал от служебного рвения, – но сильно в уговорах этих не усердствовал, поскольку работа предстояла нешуточная, и Барсов был бы подмогой почище десантного батальона.

«Как скажешь, командир», – покорился Михалыч и поспешил к Рогову узнать, не подвезли ли «Грому» обещанную спецтехнику.

– Тыловики-крысы даже бронежилетов, даже касок не доставили вовремя, а ты о гранатометах неармейского образца! Да они сдохнут скорее, чем тебе в срок такую ценность отправят. Я балдею, как это они нас с водярой не тормознули. А что, святое дело! – успокаивал Рогов нервничающего коллегу.

Он смотрел на Медведева с едва ощутимым превосходством: пока выпендрежники из «Зенита» спорили от избытка интеллекта о том, с какой стати Центр решил ломиться в лоб, а не убрать ли «лишнего человека» бомбой или снайперской пулей, – его двадцать пять веселых ребят на вопрос, есть ли сомневающиеся, послали своего командира подальше. По-русски. Штурм так штурм, командир, какие сомнения! Порвем их там, как ливер. С прикрытием, без прикрытия – стыдно не будет!

– Лев Михалыч, чего волнуешься зря? Настучим арабам по мозгам. Евреи их гнут, а мы кто? Мировая держава!

– Так евреям жилеты, небось, подвозить не забывают.

Медведев готов был понимать многое. Почти безграничными казались ему возможности собственного понимания.

Он мог разобраться в том, отчего Амина не поджаривают в какой-нибудь консервной банке о четырех колесах, а обкладывают прямо в логове – не теракт нужен Москве, не переворот, а акт убедительный, с массовкой, такой акт, чтобы приход нового председателя не вызывал вопросов. Теракт – легковесно и несерьезно, его Центр привык мерить события революциями. И это правильно. Потому что, как говорит Курков, верно. По сей причине он, Лев Михайлович Медведев, и служит размашистой родине именно здесь, на этом самом месте.

Он мог понять и то, почему небольшой отряд атакующих должен пробиваться сквозь плотную, обученную охрану без всякой артподготовки. Да какой там артподготовки – огневой поддержки-то серьезной не намечалось. Но начальство рассчитывало на внезапность удара – вот бы афганцы подивились, если бы шурави по серпантину стали подтягивать к дворцу пушки. Посмотрим, не ошиблось ли начальство, скоро посмотрим, но хоть понять его можно…

Многое мог вместить в своей голове Медведев, только одно никак не укладывалось там никаким боком, саднило мозг острым краем: почему нельзя было обеспечить бронежилеты?

– Михалыч, мы их и без жилетов и без галстухов загасим. Как «Шилки» дадут жару, они от страха моментально в штаны наложат. Как фрицы под Полтавой.

Медведев только махнул рукой. Рогов, в сущности, хороший мужик, и братва у него крепкая, обученная, спору нет. И сейчас уже никакой роли не играло, посвящали ли их в этнические отличия афганцев от арабов, говорили ли им об отменной храбрости пуштунов, об их умении вести прицельный огонь. Говорили, наверное, но сейчас это уже не имело значения. Пусть исполнят свой долг. Пусть все исполнят свой долг. Но только пусть тогда и крысы из снабжения тоже идут на штурм, пусть поймут наконец, что исполнять долг в жилетах да касках как-то сподручнее, легче…

Барсов не пошел к Рогову. Видя, что жилетов нет как нет, он прикинул время, сел в газик и погнал сломя голову, плюя на все предписания и конспирации, на склад, где, уже не стесняясь орать в голос, а то и прикладывать руку, живо объяснил какому-то капитану и его каптерщикам, что им не стоит ждать распоряжений интенданта, что не стоит долго искать инвентарь под номером 709С, что не стоит возражать, препираться – на это просто нет времени. Он черкнул свою роспись и в дополнение отчетливо вывел на бланке: полковник Барсов Г.И. Он то и дело поглядывал на часы, а потом, когда смертельно медлительные, как ему казалось, солдаты отправились в третью ходку, махнул рукой и метнулся за руль – загрузить успели лишь девять бронежилетов. Но девять было лучше, чем ничего. Девять жилетов – может быть, девять жизней.

Барсов поспел к своим ровно в семь, за пятнадцать минут до того, как группа Рафа Шарифулина появилась у колодца кабельных линий. Медведев уже распределял ребят по бэтээрам. В машины посадили тех самых отважных опальных министров, которые прибыли из Москвы создавать новое правительство. Группа двинулась из второй линии прямо ко дворцу. Роговские вышли следом, но потом им предстояло разделиться – часть громовцев должна была отвлечь внешнюю охрану из оцепления. А уже за роговскими тянулась цепочка «мусульман» с «Шилками», на которые очень надеялось начальство. Медведев вспомнил, как один из бравых генералов, как раз тот, что предлагал до этого сбросить на дворец десант, кричал, налившись краской: «А я видел «Шилку»! Она на танкодроме в Кантемировской Т-56 на ходу останавливала! Сам видел. Она эту халабуду вдребезги пополам, в щепу разнесет-развалит! Я гарантию даю!»

Сидя в брюхе бронетранспортера, Медведев не слышал, как где-то сбоку пропороли воздух несколько автоматных очередей, потом замерла, будто набрав дыхания поглубже, надвигающаяся на город поджарая голодная ночь, а затем лопнули ее легкие и стала рваться туго натянутая на ребра кожа – группы «Зенита» пошли на городские объекты. Не слышал он и того, как бешено заработали обе «Шилки», заглушая пулеметный стук из очнувшегося от больной сонливости дворца. В уши ему набилась крупа от бьющих по броне густой дробью пуль и криков товарищей.

– Четвертый потерялся! Четвертый отстал. Нас не видит, – орал Валера Жбанко.

– Мать твою так! – уже не сдерживался Медведев, обращая свою злобу не на Жбанко, а на сидевшего за его спиной Гуляба, тоже кричавшего что-то на неразборчивом русском языке. – Вперед пусть прет, некуда теряться… Жми полный, Боря! – орал он Суворову. – А то похоронят!

– Второму конец! Второму конец! Горят. Кумова убило, все ранены!

Медведев неожиданно почувствовал облегчение: значит, проскочили. Горох, стучащий по панцирю, стал сыпаться реже. «Второму» не повезло.

Ворота дворца, кажется, были совсем близко.

– Третий! Ты где?

– У тебя в хвосте! – отвечали из третьей машины, в которой был Барсов.

– Вылазим! Вперед! – скомандовал своим Медведев и первым рванулся в нижний люк.

Но вылезти из-под машины и думать было нечего – земля вокруг пенилась от проворных свинцовых гонцов. Еще страшнее пуль были снаряды 23-миллиметровых «Шилок», отскакивающие от стен Тадж-Бека, словно резиновые кегли, прямо на головы наступающих.

– Танк, мля, останавливает! – помянул Михалыч недобрым словом бравого генерала.

Он собрался просить о помощи в их глухой плоской непонятке, но увидел, как кто-то из его людей, с широкой белой повязкой на рукаве, побежал ко входу. «Барс», – не узнал, а скорее, угадал он командира по немолодому, идущему не от коленей, а от пяток, бегу. Рваться за ним было бессмысленно, и Медведев, сжав зубы, впился глазом в удаляющуюся одинокую фигуру, которая, переча законам военного дела, как заколдованная, минуя пули, вела бой. За диким грохотом Михалычу слышался барсовский голос – то ли «ура», то ли «мля».

– Ну, «шило», мля, давай, давай, железяка хренова! – заорал и он, и зенитная установка, словно обидевшись на его слова, в этот миг все-таки подавила ловкий афганский пулемет. Медведев на миг запоздал, боясь порвать мистическую нить жизни, протянувшуюся меж ним и Барсом, и Жбанко метнулся из-под бэтээра вперед него. У входа ярко вспыхнуло, разорвалась граната, потом еще одна – и Барс исчез в проеме.

Швырнув две гранаты, он щедро послал им вслед длинную очередь, потом прикрыл автоматом грудь и кинулся внутрь. Пришибленные взрывами охранники не успели срезать его очередями. Проскочив мимо, Барс уже изнутри отправил им в подарок еще две эргэшки и оглянулся – во дела! За спиной не было своих, он стоял один в холле первого этажа! Бесконечно высокие потолки, темнота, как в опере. Он ошалело огляделся и вышел наружу, чтобы увлечь за собой товарищей. Вперед, путь свободен!

Снайпер залегшего плотно, распавшегося на мелкие группы мусульманского батальона в темноте сажал пули почти наугад, по широким черным окнам дворца. Различив в проходе силуэт, он – даже не он, а живущий в нем охотник – возликовал: наконец-то можно нормально приложиться к мишени. Цель он положил на редкость точно, с первого захода.

Барсов ощутил короткий удар в то самое место, где последние дни обрела средоточие душа. Как ртуть из разбившегося градусника, эта душа радостно выскочила в образовавшуюся дырочку, освободившись сама и освободив грудь. Барсов почувствовал, что он одинок, прав навсегда и счастлив. Его воин взял крепость врага. Ему больше никто не нужен, потому что он отслужил им всем, всем без единого исключения, прошлым и настоящим. И единственным, что отвлекало от наслаждения этим чувством, был усилившийся запах серы. «Солдат убил человека», – прошептал он, стараясь объяснить себе этот неприятный запах души, и успокоился. Мир стал маленьким, домашним, как деревенская изба. Он умер с улыбкой. Над его покойным лицом уже бежали, как гонимые ураганом черные облака, бойцы «Зенита» и «Грома», его бойцы.

Хафизулла Амин очнулся от грохота, от звона близко бьющегося стекла и воплей женщин. Он был очень слаб. Набитые ватой органы – ноги, руки, голова – не желали воевать, но сердце с усилием разгоняло по ним воинственную кровь.

Вот и думаешь, где у человека душа. После опытов Барнарда никто не скажет уже, что хранится она в сердце. После пересадки человеку печени свиньи ни у кого язык не повернется произнести, что самое сокровенное в нас, самое наше пресловутое «я», то ядрышко, что определяет наш лик вне мира материи, сидит, как вирус гепатита, в печенке. Нет, ученые люди говорят, что душа наша гнездится в мозгуе Только в мозге. Да, пройдет двадцать лет, и один врач из Кливленда решит проверить это опытным путем и начнет готовить пересадку здоровой головы к чужому мертвому телу. Он будет убежден, что душа человека весит в среднем 350 граммов и посажена Всевышним между ушами. Но хирург из Кливленда вряд ли узнает, что председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан не ощущал свой мозг и силой ума-души не мог восстановить уже порядок вещей в своем доме. Но когда он поднялся с постели, всклокоченный и дикий, когда он отцепил капельницу и шагнул из спальни в бар, взяв автомат из рук убитого, распростертого на полу охранника, его душа вознеслась от легкости счастья.

Сколько всего за нее цепляется, бедную! Недодуманные мысли, злые взгляды родителей, желания, которые не сбылись и оттого выросли в амбиции, которые реализовались… Многое, многое висит на ней ненужным хламом, как ракушки да тина на днище парусника, долго бороздившего волны. Только понимаешь это поздно. Смерть оставляет открытыми два оконца – в одно вылетишь птицей, скинув никчемушные тряпки. В другое – упадешь камнем, таща и в последний путь за собой свою долю, якобы предназначенную судьбой именно тебе. И тогда возникает вопрос к хирургу из Кливленда – если моему герою осколки пропорют печень и грудь, и он, бездыханный, рухнет на чудесный афганский ковер-самолет, и тут появитесь вы, коллега, и крюкастыми белыми руками, подобными рукам греческого бога, приставите его еще теплую голову к случайному телу – да вот хотя бы к телу охранника, чей череп разнесен был болванкой, призванной прерывать свободный лет самолетов, но использованной для военной цели под названием «Дуб», к телу, которое готово будет послужить хозяину еще один раз, – с какой душой оживет новый сей человек, собранный из головы самолюбивого тирана и мохнатого туловища верного его пса? Будет ли эта душа тащить все мании, гигантские планы председателя Амина, или полетит налегке, следуя памяти последней минуты, отпечатавшей освобождение от тела человека по имени Хафизулла? Полетит, как выпущенный из рук зеленый воздушный шарик – сколько б долго до этого его ни тянули к земле?

И если это окажется так, коллега, то я узнаю, опытным путем узнаю, что может быть спасена душа. Да и не спасена – не от чего ее спасать, не от кого. Руку лишь отпустить предержащую – и освободится она, вот ей спасение. И тогда поверю я, что может быть исправлено человечество. Хотя бы в теории. Пусть так. Что весь тяжкий грех сидящего в нас Злодея можно сплюнуть, как сухую пыльную слюну, в последнем выдохе перед полетом. Если только откажет голова, подчинившись змеиному яду. Если заснет мозг, эта серая пещера, по чьим лабиринтам, как вы утверждаете, доктор, скитается в потемках она…

Взяв в руки калаш, тяжелый полновесный калаш с гладкой выемкой деревянного приклада, слабый Амин ощутил бодрость и волю. Давно, давно уже не держал он оружие, давно не защищал близкое, понятное.

Он сейчас не думал ни о предателях, ни о стране, ни даже о детях. Детей он ощущал не человечьим, а скорее звериным чутьем. Дети были рядом, за спиной, до него долетал их горячий запах, заглушающий едкую вонь разносящейся по дворцу серы. Из покоев выбежала старшая дочь, и он закрыл ее своим одетым в белое телом. Очередь по двери дать не успел – рядом вспыхнул огонь ада…

Кто-то из бойцов – Медведев даже не разобрал, кто – крикнул, что Амина положили, вот валяется готовенький.

– Где?

– Да вон. Там уже чисто, наши были, – ответил боец и побежал дальше. Видно, кто-то из роговских, незнакомый. Темно. Медведев бросился в комнату, на которую указал парень, у двери замер и остановил движение напарника Жбанко, намеревавшегося швырнуть за дверь гранату. Прислушался. Русской речи, мата слышно не было.

– Давай, – скомандовал Михалыч, вслед за броском и разрывом РГ вкатился внутрь и дал длинную очередь. Осмотрелся.

Два афганца лежали у окна, сраженные еще в самом начале штурма пулями «мусульман». Рядом с ними свернулся в калачик безоружный человек, на афганца не похожий. На нем была советская форма подполковника медицинской службы. Еще один обезглавленный снарядом «Шилки» труп притаился у барной стойки. Он будто плыл по ковру вдоль пристани, опустив шею под ворс. Сам Амин лежал бездыханно, так и не выпустив автомат, лицом к небу. Голова его не пострадала, лицо было строгим и торжественным. Тело вздулось от набившегося в него металла. Под ним тяжело дышала залитая кровью дева. Она была без сознания. Медведеву показалось, что девушка вот-вот задохнется, и он откатил свинцового Амина в сторону. Девушка застонала. В глубине дома этот стон удесятерили криками женщины.

– Рацию! – приказал Михалыч, стараясь сопровождать команды ругательствами погромче, на случай, если кто-нибудь из приотставших бойцов решит еще раз проверить эту комнату.

– Главному конец! – передал Медведев в эфир и посмотрел на часы. С начала боя прошло тридцать минут, но Медведеву казалось, что бой длился секунды. А вот Барс бежал от его взгляда целую вечность.

Мощный огонь «Шилок» по окнам дворца и беспорядочная, но массивная автоматная пулевая завеса сделали свое дело. Внутренний наряд защитников Тадж-Бека, человек пятьдесят – шестьдесят, хоть и назывался усиленным, но вооружен был лишь легким стрелковым оружием, пулеметами и гранатометами. Бойниц во дворце не было, и в первые же минуты на принявшихся стрелять в окна охранников обрушился шквал металла. Оборона не сдалась, но распалась на отдельные очаги, как расколотое кочергой полено в камине распадается на тлеющие угли. Те, кто выжил, несмотря на смерть вожака, бились с пробившимися во дворец спецназовцами с упрямством осознанной безысходности. Бой длился еще два часа. Курков оказался прав – афганцы погибли все, так и не склонив головы перед коварным и умелым противником. Внешний наряд не успел прийти к ним на помощь – малочисленная, но занявшая выгодную огневую позицию группа бойцов «Грома» перекрыла им дорогу, а опоздавшие, заплутавшие, но все же пришедшие на подмогу роговским ребятам десантники положили гвардейцев Амина смуглыми лицами в мерзлую каменистую землю. Всех.

Из казарм национальной гвардии на помощь председателю в Тадж-Бек двинулись танки. Несколько машин, несмотря на уничтожающий огонь «мусульман», блокировавших казармы, прорвались на дорогу ко дворцу, и их марш грозил разметать нападавших. Полянин, получив сообщение о бронегруппе, идущей в тыл его людям, принялся с виллы вызывать по связи Медведева, дабы тот развернул своих бойцов и остановил танки, но рация чужим голосом посылала его подальше и доходчивым русским текстом добавляла, чтобы он сам искал панфиловцев среди десантуры, теперь уж им танки под задом жару прибавят, а спецов и так осталось наперечет! Полянин обиделся, однако разобраться с неведомым наглецом-радистом не было сейчас никакой возможности. Он обратился к Скворцову за подкреплением, но тот, оказалось, еще раньше послал на парах две колонны десантников на бээмдэ.

Одна из колонн заблудилась в незнакомом ночном городе, зато вторая вышла на подступы к дворцу до афганцев и лихо, прицельным огнем, с первого залпа, как на учениях, подбила две бээмпэ, осаждавшие Тадж-Бек. На счастье, одна из машин уже была пуста, во второй погибли механик-водитель и радист. Десантники дали бы и второй залп по уцелевшей броне, попавшей им в поле видимости, но тут командир, майор Ибрагимов, вспомнил, как при подготовке операции офицерам настойчиво втолковывали: «Танки – афганские, бэтээры – наши! Танки – афганские, а бэтээры – наши!» Танков поблизости не было. Они так и не подошли, эти три прорвавшиеся Т-62, в последний момент их сожгли те ребята, что отвлекали внешний наряд дворцовой охраны. Увидев ползущие ночной дорогой подслеповатые танки, они сперва приняли их за свои, но спохватились вовремя…

Когда в два часа ночи с обращением к афганскому народу выступил новый лидер страны и партии Бабрак Кармаль, и во дворце, и в городе все было, по сути, закончено: казармы верных Амину частей надежно прикрыты, госучреждения взяты под контроль, а через границу несколькими потоками спешили на помощь дружественному народу, растекались рукавами на стратегических направлениях, советские армейские части. Одна из них, оснащенная тяжелой техникой, современными системами ПВО и ракетными установками, шла на Запад, к рубежам с Ираном. Высшие офицеры уже перешучивались меж собой шепотом о красотах Персидского залива…

Скромно охраняемый Генштаб, захват которого, в числе прочих объектов, координировал Курков, был взят легко, хотя и там, вопреки всем инструкциям, народу побили вдоволь. Нападавшие похватали стальных мушек в спину во время беспорядочной пальбы, открытой брошенными впервые в бой солдатами. Покрошили и афганцев. В числе погибших от рук «воинов-интернационалистов» оказался начальник Генерального штаба Якуб, выполнявший указание Амина и терпеливо ждавший прихода советских генералов. Ни у кого из проникших в здание спецов не было ни желания, ни приказа убивать Якуба. Но когда Василий Кошкин ворвался в его кабинет, выпускник Одесского военного училища, не сумевший быстро разобраться в изменении политической обстановки, поднял навстречу непрошеному посетителю пистолет. Вася первым успел дать очередь… Все.

Когда Куркову доложили, что штаб взят, а Якуб убит, он ощутил не радость, а пустоту. Напряжение еще не спало, но сдерживавшее его возбуждение ушло – внутри, как воздушный пузырь в потонувшем судне, образовалась горклая пустота. «Придурки», – выругался он, вместо того, чтобы поощрить выполнивших задачу людей. Дело было не в Якубе, хоть Курков знал и ценил этого малоразговорчивого, рассудительного лобастого человека. Про Якуба он тут же позабыл в потоке других известий, приходящих со всех концов города на Вторую виллу. К ночи стало ясно, кто из товарищей погиб, и Курков испугался себя самого, своего чутья – последние два дня он все гнал от себя тусклую мысль, что Барс не переживет этого боя. «Знание не утешает, но примиряет», – вспомнились где-то слышанные слова. От Гриши последнее время будто пахло смертью, и Курков даже сторонился его, что было вовсе не сложно.

Потом, когда о Барсове поползли странные слухи – мол, с какой это стати он побежал из дворца? Уж не от страха ли поймал пулю? – Курков собственноручно съездил по роже за такие разговоры одному непонятному майору с петличками артиллериста.

Случилось это через несколько дней после штурма, прямо во дворце, еще усыпанном щебнем, осколками и гильзами, щербатом, голом и холодном (генералы не поленились, вывезли из Тадж-Бека в числе прочих музейных ценностей и знаменитые дворцовые ковры; пропавшим после штурма историческим ценностям не было цены, но генералам было не до того, да и какая там история – Азия-с…). Курков тогда сопровождал корреспондента ТАСС Жору Надежина, и они пришли к месту гибели Барсова. Тут и подвернулся майор, влез со своими замечаниями. Алексей, наверное, сдержался бы – чего о всякую мразь руки марать, – кабы тот не попросил Надежина запечатлеть его на историческом фото. Чтобы страна знала истинных героев.

– Щелкни его, Жора, – поддержал Курков, подождал, пока майор, подбоченясь, устроится, разместится в объективе, и, подойдя с удобной руки, вложил тому пяткой ладони в челюсть так, чтобы следа не осталось. Надежин мужик тертый, так и подснял залегшего в камнях майора для истории. Потом Куркову трибуналом грозили, однако дело замяли сами вояки – то ли с ТАСС связываться не решились, то ли с комитетом. Ларионов ходил объясняться с военным начальством на своем простом, ясном языке. Но окончательно были пресечены всякие сплетни, когда Барсову присвоили Героя. Первого Героя афганской войны.

И все-таки уход нескольких ребят и даже гибель Барсова, хоть и затронули курковскую душу, но не так, как он ожидал, – вместо глубокой скорби пустоту заполнил кисло-сладкий китайский соус из смеси досады и облегчения. Облегчения, что выжил? Нет, хуже. Ему словно полегчало, он освободился от какого-то обязательства, какой-то валентности, человеческой связи, и невостребованная пока готовность к новой душевной зависимости странным образом щекотала сердце, напоминала о давних временах угадывания будущей любви. Он чувствовал, что повзрослел. На старости лет? А какая разница? Ведь, по сути, та самая освобожденная валентность и означает взросление. Страшно взрослеть на смерти близких, но случается. Все случается. Случается, что за всю жизнь только раз или два и повзрослеешь. Да и то богато, если два…

Вместе с Надежиным Алексеич попал и в Пули-Чархи, куда, как сказал ему Ларионов, перевезли двух взрослых дочерей убитого Амина. Ларионов получил для корреспондента пропуск у своих новых, еще не пришедших в себя афганских коллег, впрочем, бывших, конечно, его старыми знакомыми.

– На кой тебе это надо, Алексей Алексеич? – только и сказал Куркову представитель Центра насчет дочек и покачал головой.

– Это не мне, а ТАССу надо, – слукавил Курков. Бог знает почему, но его тянуло поглядеть на аминовских дочек, об одной из которых рассказывал ему Медведев.

В Пули-Чархи пробыли недолго. Им показали камеру, где пребывали в неволе девы, и даже открыли дверь. Куркова порадовало, что для зловещей, перевидавшей стольких «врагов народа» тюрьмы этот двухкамерный блок был чист и сравнительно сух. Одна из девушек лежала на полу, укутанная в одеяла. Она не шелохнулась при приходе людей. Другая поднялась навстречу, но, увидав чужих, села на стул. Обе ее руки были перевязаны, лоб пересекала глубокая ссадина, но Алексей был поражен ясной, доверчивой красотой ее черт, спокойным, не требующим сочувствия взглядом. Надежин щелкнул своим японским супераппаратом, моргнула вспышка, девушка закрыла лицо неловкими в бинтах ладонями. Куркова бросило в жар в холоде темницы.

До своего первого отъезда из Афганистана он несколько раз попытается выяснить судьбу пленниц, но знакомые и незнакомые люди в ответ будут лишь недоуменно пожимать плечами – сам не понимаешь? Местных привычек не знаешь? Привычки Курков знал. И знал, что судьба дочерям диктатора была предуготована печальная. И все-таки он спрашивал, вспоминая заячьи лапки в бинтах, и все больше желал домой. Нет, не домой, а от людей. Прочь от людей. Купить бы домишко в какой-нибудь Мещере и туда. Жить. А то и вообще на Камчатку…

Ута спешила поделиться мыслями о Картье, но что-то удержало ее поговорить с Логиновым. Она представила себе его вздернутый подбородок, его взгляд сверху вниз, запах хвойного одеколона, холодный, замораживающий ее порывы – нет, в его глазах все выходит смешно и мелко, все, что она делает для него. Рассказать Маше? Странное дело, но с подругой тоже делиться не хотелось. Как у них здесь говорится, дружба дружбой, а табачок врозь. Успеет она еще с Машей поделиться. Вот с кем можно было бы поговорить об афганской предыстории Картье, так это с Балашовым. Он не журналист, не конкурент, его глаза не загораются лихорадочным блеском. Но он понимает. Умеет слушать. Ута зрительно вспомнила Балашова, как он слушает, подложив под щеку ладонь. И глаза его похожи на глаза большой умной собаки. Вспомнила и ощутила, что ей, в нервном, раздерганном состоянии, очень нужен такой вот умный пес. И еще она поняла, что завидует Маше. Это ее расстроило. Немка долго собиралась с мыслями, думала о звонке Роберту Беару с «Голоса Европы», возилась с лаком для ногтей, перемыла посуду, снова накладывала маленькой кисточкой лак, но в конце концов решилась и набрала номер писателя.

Игорь пребывал в то время в состоянии сложного диалога с самим собой, или, вернее сказать, выступал третейским судьей, наблюдая сверху за общением двух разных «Я». Одно «Я» вольготно устроилось в дедовском кресле-качалке и, раскачиваясь в нем безо всякого уважения к антикварной старине, выражало собой полное довольство происходящим. Это был, так сказать, Балашов-писатель. У этого Балашова после похищения Картье и встречи с Кошкиным все складывалось отлично. Кошкин словно вышел из его романа в сегодняшнюю жизнь, и, как и ожидал Балашов-прозаик, эта сегодняшняя жизнь стала собираться вокруг героя проигранной войны по его образу и подобию. Первому, уютному «Я» было так здорово в пророческом кресле, что выбираться из него в холодную жизнь не было желания. Об этом первое «Я» говорило второму Балашову, небритому, уставшему, растерянному человеку, лет на вид около тридцати пяти, нервно ходящему в больших войлочных тапках по сумеречной комнате, освещенной одним лишь бра. Этот человек, напротив, называл «писателя» улиткой в ракушке. Второе «Я» старалось выяснить свое место в современности, оттого и раздражалось на уютного собеседника, раздражалось на его нежелание взять на себя ответственность. А было за что брать…

Странно все складывалось, будто от Балашова неожиданным образом начало многое зависеть, так что не до писания сейчас. Выходило, что от него, посредством мистической силы или связи, оказались зависимы судьбы Картье, Марии, его нового приятеля Логинова. А значит, наверное, и Уты, и Маши. То есть малой сферы его мира, по образу и подобию которой устроен и меняется большой мир, с которым связывает Миронов. Фрактал Мандельброта, подобный сам себе…

Собственно, спор между двумя Балашовыми шел по поводу Маши. Писатель в кресле уверял, что реагировать на современность надо с позиции вечности или хотя бы длительности. Мыслить себя надо в длительности, и только в таком «длительном» качестве проявляются настоящее участие в жизни, настоящее, умное благородство, которое и ценит в нем, Балашове, маленькая придирчивая судьба по имени Маша.

«А кто требовал дела? Да она по горло сыта такими байковыми халатами, как ты! Вечность! Вечность! Дурак набитый! Ты как хочешь, но я в стороне стоять не буду. И она со мной, а не с тобой. Галя – с тобой, и то, пока талант в тебе не найдет, а Маша – она со мной», – зло огрызался «молодой Балашов».

Тут-то позвонила Ута. Сказала, что ей надобно встретиться, поговорить о деле Картье. Решила спор в пользу второго «Я» – значит, нужен он в этой истории, значит, и впрямь вокруг него «локус выстраивается». Локус – словоизобретение Фимы Крымова. «Афганский локус» – вот еще одно название для книги.

Игорь, как добротное передаточное звено, рассказал Миронову о том, что узнал о Картье во время душевного разговора с Утой. В деле любая информация поможет, рассудил он.

– Давай, молодец. Немка хороша. Эта штучка посильнее Гретхен у Гете! Но я тебе говорю – как ни крутись, а в конце концов в хвосте у моей Насти окажешься, – по-своему отнесся к полученным сведениям Миронов.

– Это почему? – обиделся за Машу и за себя Балашов.

– Закон природы. Ты интеллигент, а значит, perpetuum mobile. Но только подвижное с подвижным не уживается. Как Раф говорит, инь и ян. А Настя моя – инвариант.

– Кто?

– Инвариант. Постоянная нашего локуса.

– Ага… Локус? – Балашов положил трубку в задумчивости.

Однако в разговоре с Кошкиным, пересказывая услышанное от Балашова, Миронов был более чем серьезен.

– Я тебе точно говорю. Здесь зеркало истории.

– Опять ваша интуиция?

– Это не интуиция, а корреляция фактов. Швейцарцу за полтинник, а тогда под сорок было. Характер у таких людей уже до старости, как из стали, выкован. Это к семидесяти они размякают от бессилия. С такими лучше не общаться без необходимости. Боевые товарищи должны умирать до старости…

– А вы как же, Андрей Андреич?

– Я исключение. Исключение, подтверждающее правило. Я жить начал поздно – считай, лет с пятнадцати.

– Вы что, от первой любви отсчитываете? Ловкая у вас арифметика. А я вот о чем думаю. Ищем мы швейцарца и наверняка вляпаемся из-за него в какую-нибудь гадость. А зачем? В Афгане он на той стороне шустрил, сейчас – тоже на той, а найди мы его живым – тоже на той будет. И все эти его проверки, инспекции – не верю я им. Он – в той системе, он ее муравей, ее санитар леса. Так на что он нам дался, Андрей Андреич?!

Миронов рассматривал большое пятно перед собой. Это пятно было когда-то лицом. Правы китайцы. Сознание человека – что озеро. События сваливаются в него, как камни, и по поверхности расходятся круги. Бывает, три волны пробежит за жизнь. Бывает – пять. А бывает и так, что вообще одна, да и то вялая такая, слабенькая. Вот эти волны большое белое пятно, бывшее лицом, и считает ошибочно своей жизнью, только их и видит перед глазами. Потому что никто не принимает покой как истинное состояние бытия. Но странность не в этом, странность в другом: случайно, казалось бы, возникшая волна порой становилась границей, надолго отделяющей свой мир от чужого. Женитьба. Война. Событие… «Случайно» – конечно, не в смысле историческом: в истории камни случайно не падают; «случайно» следовало понимать с точки зрения единой и общей поверхности бытия. Так объяснял когда-то, у горного озера в Пагмане, свою заумную философию Раф. А потом, нежданно, само собой стало понятно, что память человеческая и сознание сродни воде озера и водам рек. Инь и янь.

– Вася, а та и эта стороны – это как?

– То есть как это – как?

– Ну вот как? Ты хоть в фирме, на службе, а для меня, для частного лица, это теперь как?

– Не понимаю, – искренне не понимал Вася, и оттого пятно перед глазами Миронова расползалось все шире. – Мы же с вами в одной системе, одни у нас ценности… Или я не понял?

«Вот про ценности ты попал в точку, не простой парень Вася Кошкин. События личной жизни поднимают волну и выделяют из озера всех ценностей – твои ценности, сужают твой горизонт, будто и нет за брызгами и гребешками других, но по сути тоже своих. Да, волна создает своих – на многие годы, сводит любовников, приваривает друг к другу друзей, кажется, намертво. И нас с тобой, Василий, так приварило двадцать лет назад».

Миронов смотрел на Кошкина и удивлялся себе. С Кошкиным выходило понятно и разумно. Он был рожден, вычленен высокой волной, поднятой рухнувшим прямо на них «афганским утесом», ей он обязан своим существованием на земле в качестве единицы. Единицы, существующей не отдельно, а в десятичной системе исторических ценностей, может быть, как раз и вызвавших ту волну. Но он в системе, он еще в эпицентре, и этого, исторического, ему изнутри не увидать.

Раф – тот другое. Он что щепа, гуляющая по волнам. Махонькая щепочка – единица, никогда не принадлежавшая системе до конца. Раф принимал их ценности, принимал игру в своих и чужих как взрослый, принимающий правила игры детей. Когда-то Миронову казалось, что Шариф – самый сильный и мудрый среди «молодых», что он, холодный циник, философ, один выживет душой в штормах, которые раз за разом стараются опрокинуть галеоны их ценностей. Но нет. Все странным образом обернулось зеркально. Вася всплыл, и в новой, поседевшей, но почти сакральной оболочке вернулось их «товарищество», их корпорация. А, казалось, непотопляемый Раф едва не пошел ко дну. Пересохло русло реки.

Но снова ошибка: выжил и Вася в сохранном мире своих и чужих, выжил и Шариф, так и оставшейся в себе единицей, не двинувшийся ни на йоту с того места, на котором был подхвачен волной. Как буйки, они метят новую воду там же, где двадцать лет назад, перед «Штормом». И весь мир там же, вместе с ними!

А он, Миронов? Где он? Куда заплыл? К кому ближе, от кого дальше?

– Василий, как думаешь, Шариф зачем помогать взялся?

– Ну и вопросы вы сегодня задаете. Шариф какой-никакой, а тоже наш человек.

– Общие ценности?

– Да порох общий! Что тут ценности! Помните, как под Кундузом он мою группу один прикрывать остался? Матом духов распугал! У меня тогда его «мать» еще с месяц в ушах звенела. Молодцом был, пока не сдался, пока линию не потерял. Ну, а потом, он же вам обязан. Я что, не знаю, как вы ему помогали в новые-то времена…

– Нет, меня под Кундузом не было. Я раньше отъехал. Видишь, ценности ценностями, а слов он мне этих – зачем, почему – не говорил. Понимаешь, к чему я?

– Понимаю, – согласился Кошкин, хотя понимал Миронова, как обычно, не до конца. – Только он кто? Никто. А на деле – конь в пальто. А я – под фуражкой. Мне, чтобы человека толкового в Назрань отослать, десять объяснений нужно дать и том рапортов отписать. И без того меня уже затерзали вопросами, с чего это я так о швейцарце беспокоюсь. Хорошо, что пока только наших к делу подключал, а то бы давно уже по шапке дали…

Да, с Васей, с его «нашими» и его «не нашими», была прозрачная ясность. И это правильно. Но ему, Миронову, это зачем? Миронов знал, что в нем произошла перемена. Когда и отчего – он не мог указать точно, но… не так давно это случилось. Долгое время, и до Афгана, и все время войны, он тоже жил в мире, поделенном на своих и чужих, не в новинку ему это было, не в диковинку. «Свои», правда, сужались да ужимались – целая страна, потом народ, потом патриоты родины, потом у́же, у́же, теснее – до грецкого кулака «товарищей по оружию».

Семья? Нет… Он не Раф, тут страшнее граница между тобой и «ими». Не граница, а пропасть. Как вернулся тогда, как поглядел на жену, а она чужая, словно смерть… Весь мир – чужбина. Отечество нам…

Есть, оказывается, в механизме человеческом секретный винтик. Защита от дурака, что ли? Вот готовы и мозг, и дух принять новую религию. Готов ты перемахнуть через свою волну-границу – ан нет, хоронит тебя от этого что-то. Хоронит или охраняет? Может, то, а может, другое – и не взлетит по-новому и не разлетится на мелкие брызги-осколки при падении в свою пропасть человеческий шар по имени Миронов Андреич. Где спрятан винтик этот, в прошлом ли, задолбленном досками, в настоящем ли – то пусть психологи гадают, их сейчас много голодных ходит, им на то свобода дадена. А тут важен факт состоявшийся – знает дух о большом и далеком, но кутается по-прежнему в старые свои одежи-ценности. Холодно ему в них, тесно кататься, как чугуну в картоне, зато не разлетится по свету, зато останется в едином теле. Страшно утерять форму, раствориться в бесконечности. Родину пока нельзя терять, страшно.

Вот она, та самая защита от дурака – человеку, помимо духа да мозга, Бог форму задал, и, как ни крутись, форме этой соответствуй. Иначе разольешь молоко своей судьбы, выльешь его до самого донышка. А потому хоть нет на самом деле «наших», но должны быть! Все в обратном порядке надо умом принимать: «товарищи», «патриоты», «народ»…

И это, полковник и человек Миронов, ты должен передать писателю. Не передать, привить. Иначе прервется цепочка знания, погибнет ген. Иначе вымрет их особое племя. Не племя, орден. Так бывает в природе: наследственное погибает в чистой расе, его надо прятать, доносить до потомства в чужом носителе-теле, и в этой оплодотворенной чужой оболочке нести через поколение, через век. Мать рассказывала – из ее деревни мужики, кто поумнее, в соседней Финляндии девок брюхатили, только бы не своих. А финны к ним.

Если кому и стоит что-то о себе объяснять, про волны рассказывать, то этому финну, Балашову. Не потому что напишет, а потому что поймет. Вот если поймет – не напишет. В этом все и дело, в этом механизм природный хитрый. Защита от дурака.

– Василий, мир меняется вот здесь. – Миронов похлопал себя ладонью по лысине. – И пока здесь не поменяется, так и будешь сидеть под Кундузом. Еще лет тысячу.

– Лучше уж под Кундузом, чем под картузом. Вот я не вмещу никак вас, Андрей Андреич. То вроде за государство ратуете, слова такие сильные говорите, критикуете, а то слушаю и думаю – зачем вам это? У вас свой интерес какой-то. Индивидуальный.

– А у тебя? Предложили бы за Картье тысяч пятьдесят, так сразу бы бойцов отправил, без рапортов. А потом, если бы не мой подход, ты бы и до Кундуза не добрался. Правильно сказал, индивидуальный… Слушай, Василий, а ты гитару по-прежнему мучаешь? – вдруг поинтересовался Миронов. – Владимира Семеновича поешь? Про гробы?

– Какие гробы? Про штрафбат, что ли?

– Про гробы. Ты в Афгане пел до штурма дворца, я запомнил. Ты тогда и напророчил. Спел про гробы, а он летом того… мистика…

– Думаете, я тогда один эту песню пел? И не помню я этого. Я вообще не помню.

– А я заметил, что ты вспоминать не любишь.

– Не люблю. Что вспоминать, столько всего нападало, что на все вспоминалки не хватит. Восемьдесят третий помню, Хост помню, как уходили помню. Оружейника вашего, Карима, что ли, черта черного… А начало… Сумбур был такой – с кем в группе уходил, не могу вспомнить. Был уверен, что Жбанко со мной в машине шел, а на прошлом сходняке, на двадцатилетие, Тарасов, представляете, убеждать меня пошел, что я вообще не дворец брал, а Генштаб!

– Так ты и брал Генштаб.

– Да вы что, сговорились? Может быть, я этого генерала застрелил? Якуба? Вот Тарас меня достал этими разговорами. Ничего не помнит. А теперь вы туда же. Чего от меня хотите?

– Я хочу? Кто сказал, что я хочу? Я желал спросить только, как гитаре твоей живется. И хочу, чтобы ты поскорее внес нам ясную ясность в международный вопрос. А со своим прошлым каждый из нас сам разбирается. Как ты говоришь, индивидуально.

Разговор на том и закончился. Миронов почувствовал, что Кошкин больше не хочет видеть его и у него самого возникло близкое чувство. Невероятно, но кто-то из них потерял часть их общего прошлого, и Андрей Андреевич вдруг утратил уверенность в том, что этот кто-то был не он сам. Миронову стало не по себе от попадания в «непонятное» собственной памяти, бывшей всегда его надегой. «Вот, оказывается, чего нужно ожидать от старости. Попадаешься на том, чего боишься больше всего. Да нет, ерунда, Генштаб он брал. Он Якуба завалил, точно. Старость не тогда начинается, когда забываешь, а тогда, когда начинаешь верить, что можешь забыть», – рассуждал сам с собой Андреич, раскачиваясь в вагоне метро.

– Присядь, отец, – уступил ему место парень.

– А сяду. В ногах правды нет, – согласился Миронов и сел, зло, с вызовом, глянув на студента.

«Вот и уступай им после этого, – подумал студент и даже отошел в сторонку, – такие всех нас переживут. Из вредности».

В то, что дело прошло удачно и гладко, Кремль верил еще целый месяц, до февраля. Афганская армия и милиция до той поры держали «правых» под каблуком, и казалось, что, несмотря на поднявшийся в мире гул, те так и не поднимут головы. Советские воины-интернационалисты обеспечивали безопасность военных объектов и населенных пунктов, но сами в боевые действия не вступали, как им и было предписано. Им приказали не вмешиваться, они и не вмешивались – некуда было. Более того, уже в середине января советской разведке стало ясно, что американцы не готовы проводить масштабную операцию в Иране, так что придвинутые к иранской границе войска, к досаде некоторых особенно бойких генералов, вернулись в Союз – Москва решила, что помочь соседям строить коммунизм может и небольшая армейская группа.

«Зенитовцы» после штурма дня два выдворяли хмель, потом отдыхали от опохмела, потом снова опохмелялись да делились опытом с разными новыми товарищами, зачастившими в Кабул с короткими командировками, после которых инструкций от партаппарата у сотрудников советского представительства все прибавлялось, а мало-мальски дорогих предметов в Тадж-Беке все убавлялось.

Те из «геологов», что приехали первыми, подключились к работе с оппозицией, изучали схемы влияния и связей, а также списки агентов, приоткрытые им коллегами из госбезопасности Бабрака Кармаля. Надежин уехал в Союз, и Курков, лишившись его компании, уже с переводчиком по полдня проводил в лавках и духанах, общаясь с продавцами-агентами, и только поражался, кто же тогда вообще воюет против режима, если добрая половина торгашей в городе сексотит на КАМ!

Впрочем, темного народу тоже хватало. В лавке индуса уверенно обосновался большой, неудобный Куркову человек. «Чужак, чужак, – науськивал Алексеича на конкурента торгаш-информатор из соседней лавки древностей. – Сброд к нему ходит. Цыгане. Нечистый товар носят». Курков чувствовал, что в желудке афганского организма что-то бродит и зреет. То же ощущали и инженеры, и военные, и разведчики – те, кто соприкасался с живыми людьми на улицах, в чайханах, на дорожных постах.

Селяне, обладающие особым чувством на готовящиеся перемены в погоде, собирались семьями и кланами и отправлялись в нелегкий путь к пакистанской границе, где, как ходили слухи, американцы, французы и немцы дают есть и обувают мужчин. И народное недоверие, походившее более не на сопротивление, а на утомление, это глухое к убеждениям, с немыслимой скоростью растекающееся по народному телу чувство больше настораживало знающих людей, чем сообщения о лагерях подготовки партизан в Пешаваре, о поставках им оружия и о прибывающих туда добровольцах. Стоя на болоте, не боишься медведя…

Ларионов несколько раз обращался в Центр с предложением выйти на контакт с правой оппозицией, с людьми из «Мусульманского братства» Гульбиддина Хакматьяра – людьми, в общем-то, уже известными разведке. Он считал, что следует воспользоваться моментом и наладить с этими «братьями» связь, понять, кто из них чего хочет на самом деле. Может быть, их легче «купить» сейчас, чем платить за будущую войну?

– Чему-то можно и у англичан поучиться. Не дурее нашего были, – ворчал раздраженный резидент, жалуясь Куркову, с которым сошелся теснее других, после очередного отказа Москвы. Вопрос обсуждался «на самом высоком верху», и комитет, и военная разведка разделяли эту точку зрения, но «старцы» решили не обижать Кармаля. Мол, раз сказали – не будем вмешиваться, значит, и не будем.

– «Эти» теперь все решают. «Ученые» наши. – Ларионов проводил ладонью по будто бы округлившемуся животу. Кто принимал «коллегиальное» решение, резидент, естественно, не знал, но Курков понимал, что собеседник имеет в виду партийных инструкторов, аппаратчиков, решивших привести в порядок страну, об обычаях, истории и проблемах которой большинство из них услышало за несколько недель до отлета из Москвы. В Академии общественных наук.

– Вот помянешь меня, «эти» все изгадят. Уже ходят здесь победителями, щеки надувают. Хозяева!

Громкий, некрасивый голос Ларионова разносился морозным ветром, и Курков опасливо оглядывался, хоть и знал наверняка, что никого из «этих» нет на многие километры от одинокой чайханы у горного озера Батлан, вдалеке от Кабула, куда приятели выехали отдохнуть, поесть баранинки, попить водочки да поговорить по душам. Никого не было вокруг, кроме своих ребят из «Зенита», охраняющих майора и резидента.

– А я еще при короле здесь был, – повторял Ларионов, рассказывая в который раз, как тут уважали «инженеров-саибов». – Сюда люди приезжали, настоящие, помочь хотели, елы-палы. Как на БАМ… Чего смеешься, Алексей? Да, на БАМ.

– Иван Александрович, ты хоть знаешь, кто туда, на БАМ, рванул? Там же половина тех, по кому зона слезы горькие льет!

– Ну, значит, я о другой половине. Понимаешь же, елы-палы, о чем я. А если дальше перекати-поле покатит, то скоро и в глаза никому не посмотреть… Чего ты смеешься, тебе же в спину палить начнут!

Курков глядел то на отливавшую малахитом ровную поверхность воды, то на лицо Ларионова, похожее на испеченную в костре картошку, и ощущал превосходство над ним. Устарел, отстал тот от поезда со своими БАМами, со своими настоящими, честными, комсомольскими… Надвигалось другое времечко, и дело было уже не в «этих» – «этих» хватало всегда, чего душой кривить, товарищ Ларионов. Что изменилось? Что должно было вот-вот измениться? Этого Курков точно объяснить не мог, ему казалось, что его тянет водоворотом общего хода вещей свистящая пустота, бывшая, в свою очередь, лишь частичкой общей пустоты, родившейся в мире в этот олимпийский год. Одинокое времечко, его не переплыть без усмешки, без циничной готовности к опустошению. Как не переплыть этого лежащего перед ними малахитового озера – ледяного глаза Вселенной. Ларионову – не переплыть.

– Она – фарсистка! Она – специалистка! – горячился Ларионов, вспоминая о своей дочери. – Фарси, елы-палы, не хрен собачий, а они кто такие? Специалистка! А они кто… Козлы с кейсами!

– Иван Александрович, да бог с ними со всеми. Смотри на озеро, наслаждайся полнотой природы. Мясо – райское. На родине поди поищи такое. Мы с тобой наше дело сделали, что смогли – выполнили, а лишнего не брали. Так что подыши пока спокойно, пока под дых не лупят.

– Еще бы порыбачить… В мутной-то водичке. Медведев-то ваш, поди, магазин дубленок открыть может! Елы-палы… Жаль Барсова вашего. Из старых человек, – отозвался Ларионов, будто мстя за что-то Алексеичу. Может быть, за БАМ. Да, верно, Барсов тоже верил в энтузиастов БАМа. Нет, не случайно он ушел первым.

Резидент осовел, стало зябко, пришла пора возвращаться.

Но, вернувшись, Ларионов не лег спать. Он долго, неторопливо обобщал рассказы Куркова, других своих источников о «темных людях», сообщения афганских агентов… и вдруг отрезвел, придя к выводу, что вот-вот в Кабуле должно вспыхнуть восстание. Восстание, не военный мятеж. Вот почему затаились «братья»!

Ларионов, также неторопливо, принялся за письмо домой, в котором необычно много внимания уделил описанию афганских гор и их отличию от таджикских, таинствам цветов и природе камней. И еще написал, что людей здесь издалека можно принять за камни, а камни – наоборот, за молящихся или ждущих в засаде людей, жителей пустыни. Он хотел написать жене, что надеется вскоре вернуться домой, но не стал все же делать этого.

Затем, справившись с письмом, Ларионов составил второй документ. Этот текст литературными достоинствами не отличался, зато был куда короче первого – то был рапорт с просьбой об отпуске. О давно положенном отпуске. Ночью, во время короткого сна, резиденту снились шпалы, бесконечные шпалы и лица, которых тоже было очень много, видимо, столько же, сколько и шпал. Это были разные лица, мужские, женские, взрослые и совсем молодые, но Ларионов ясно видел, что все они являли собой лишь производные одного Архилица, которое ему очень желалось, но никак не удавалось восстановить. Именно в этом ускользании главного, общего таилась тревога сна. Проснувшись, он еще некоторое время грезил, что его заперли в тюрьме и грозились держать в узилище до тех пор, пока он не сознается, чье же лицо он увидел «там»… Придя в себя, Ларионов первым делом порвал рапорт, удивляясь тому, как ему могла забраться в голову такая блажь. Не иначе как с косых глаз…

После поездки к озеру снилось что-то и Куркову. Сперва – он точно и не смог вспомнить, во сне или наяву, – выплыл у него в памяти вещий сон о Барсове. Потом он был собакой и без устали выл на зимнюю луну, чей острый по ободку диск прорезал с изнанки черный бархат ночного неба. Издалека ему изредка отвечали другие псы, его собратья по одиночеству, и всем было страшно. А затем даже луна исчезла, и оставшуюся в безлунье предрассветную вязь заполнил новый страх – он остался собакой, а за ним гонялся сердитый большой человек. У человека в руках мелькали то палка, то нож, то почему-то огромный рогатый магнит, особенно ужасавший Куркова-собаку. Чего хотел ужасный гонитель, кто он был такой, понять было невозможно, а спрятаться, затаиться, прижав уши к затылку, никак не удавалось, уж больно ловко находил тот своим магнитом беглеца. Наконец во сне рассвело, и тогда, при свете, Курков узнал в дядьке нового хозяина оружейной лавки. От узнавания страхи прошли, и Курков-собака сам собой, неприметно, стал Курковым-человеком, и они вместе с хозяином магнита ходили теперь по кустам шиповника и занимались важным делом. Они искали мины и разбросанные кем-то гвозди, или даже не гвозди, а шипы роз, с морозной ночи еще остававшиеся железными, – искали, чтобы спасать собак. Они говорили меж собой на нерусском, понятном обоим языке из нескольких гортанных звуков, словно горло полоскали. Может быть, на японском.

Поутру Курков направился в лавку к индусу. По дороге он рассказал о сне Васе Кошкину, которого брал сопровождающим с тех пор, как Раф Шарифулин нежданно крепко запил. Как говаривала бабка его мудрая, «либо сон в руку, либо отдай другу».

Вася после их странного Нового года изменился, притих. Он перестал бренчать вечерами на гитаре, перестал развлекать ребят громкими своими остротами, искал одиночества. Единственный, к кому он стал тянуться, был Раф – тот не обращал на Васю ни малейшего внимания и, уткнувшись в листочки блестящими лихорадкой глазами, вычерчивал своих черных чертиков. Кошкин усаживался за спиной и молча следил за появлением закорючек. Он осунулся, на дородном лице вылезли прыщи. Ребята-кобели начали безжалостно шутить по поводу того, что боец Кошкин, похоже, втюрился, и искали виновницу изменений. Подозревали, что прошибла-таки красавчика их «неприкасаемая» отрядная медсестра, чудесница Юленька, но потом бросили это дело и оставили его в покое, увидев, что Кошкин еще больше замыкается от их обычного военно-специфического балагурства. «Что-то с Васей не то. Съел, наверное, чего-нибудь не свежее, а? Юленька, ты бы его полечила, а? Пропадет», – переключились они на медсестру, но та лишь похохатывала и махала на них руками: «Полечу, мальчики, всех вас полечу. Только вот на гражданку вернемся, там хоть все женихайтесь, мальчики!»

Куркову казалось, что он понимает причину Васиной апатии, и он решил лечить его по-своему. «Положительное растление младшего товарища», – так называл он их выходы в город.

– Пустые беспокойства, Алексей Алексеич, – пожал плечами Кошкин, выслушав про сон и не понимая курковского волнения. – Скоро закончим – и домой на побывку. Забудете про человеко-собак своих. Вы вообще на вилле сидели, на совесть никого не взяли. Мне вот даже этот чудак не снится. Чего за стволом полез, спрашиваю… Если наш человек? Это все Шарифовы штучки. Про переселение…

– Наш, не наш. Сейчас пойди тут разбери, кто наш. Сами теперь не знают, кто теперь наш, – Курков указал на север, где должна было находиться Москва. – Вот и мужик этот. То гоняется, то вместе гвозди выуживаем. И магнит, знаешь, такой огромный, что серп Веры Мухиной.

Вася не ответил. Он был уверен, что скоро группу отзовут на родину и его прыщи пройдут – стоит только в деревню, к знахарке знакомой съездить. Разные верные признаки говорили о близкой отправке домой. Знакомые армейские офицеры рассказывали, что начинают отводить войска, кое-кто из них уже собирал вещмешки и чемоданы. Еще более тонким знаком показалось Васе посещение виллы строгим пришепетывающим человеком из интендантства – мужчина пришел выяснять, сколько перед штурмом дворца было получено водки, чтобы деньги на сей сверхпаек выдрать у бойцов из зарплаты. Раф немедленно добавил нового чертика с характерной заячьей губкой в свою кунсткамеру, Полянин, не стерпев такого беспредельного хамства, отправился скандалить к Скворцову, но Кошкин в этом свинстве угадывал доброе – маркитанты подводят балансы перед отъездом! Самое время пришло покупать сувенир для братишки – пусть старый антиквар Алексеич что-нибудь посоветует.

Большой черный человек был в своих владениях один. Тоненькой, почти что маникюрной пилкой он подтачивал рукоятку расширяющегося к острию необычно длинного ятагана. При появлении русских черный человек отложил оружие, сдул с пилочки металлическую рыжую пыль, вытер бархоткой руки. Вася рассеянно смотрел по сторонам, подбирая братишке вещь позаковыристей, чтобы тот понял, что за норовистый народ здесь живет.

Куркова и Карима разделяла грубая доска прилавка. Они молча смотрели друг другу в глаза. Установленная во сне связь не только не разрушалась явью, но, напротив, их взгляды спутывались все крепче. Афганец не был мирным дехканином – то Алексеич чувствовал так же ясно, как чувствуют в любых запахах осени острый дымок жженых листьев или терпкий привкус тмина в хлебе. Но это ничуть не отталкивало, напротив – побуждало к продолжению молчаливого общения над сжатым до плотности рукопожатия мировым пространством. «Мир мал. Мир – не больше сердца. Съешь сердце ворога, спаси его душу», – пришли на ум слова из сна: вот что, видимо, говорил дядька с магнитом ему по-японски… Под крышей лавки предметы и слова увеличивались до их истинных значений, и Куркову захотелось произнести нечто значительное и обобщающее. Однако в голову лезла и лезла фраза о том, что «врага надо бить на его жилплощади», вызывавшая в свое время восторг у «студентов» КУОСа, но никак не уместная здесь, в тени этой горы весом в добрых сто килограммов.

– Плохо спать стал? – вдруг спросила гора на плохом русском языке. Алексеич от неожиданности несколько раз моргнул, прежде чем сообразил, что афганец обращается к нему. «Во зараза, а! Чистый дух. А я-то с ним по-аглицки мучался».

– Не тот глуп, кто недоспал, а тот, кто от сна отказывается, – ответил он, медленно выговаривая слова. Медленная речь всегда давалась ему, при резком его, нетерпеливом характере, непросто.

Афганец кивнул, вроде бы соглашаясь с тем, что не следует отказываться от сна, и продолжил просвечивать Алексеича неторопливым рентгеном.

– Старик не будет тут. Я хозяин совсем. Старика не жди, у меня покупай. У других не покупай, обманут. Ты умный, а обманут.

В обычных для торговых рядов словах Куркову почудился намек.

«Может, травку предлагает?»

– Веселый товар?

– Вот мой товар. Весь мой товар. Держи.

Афганец повернул ладонь и поднес ее к лицу Алексеича – на руке лежал старый перстень, без камней, но с тиснением.

– Мне? Нет, я по оружейному цеху.

– Цеху? – не понял хозяин. – Старая, очень старая вещь.

– Сколько? – Курков зашуршал пальцами, будто бы пересчитывая деньги. Может, и впрямь вещь драгоценная? Вот и сон в руку.

– Нисколько. Не заплатишь все равно. Носи на руке, не дари никому. Сбережет. Ты только сюда ходи.

– Талисман, что ли? – подивился Курков то ли неожиданной доброте, то ли не менее неожиданному таланту нового владельца лавки.

Но афганец не знал слова «талисман».

– Карим. – Он указал себе на грудь.

– Курой! Ты – Курой. По-японски – «черный». А я – Алексей. Алексей Алексеич Кур-ков. Ты – Курой Карим, я – Курков, – осмелел Курков.

– По-русски «белый»? Ты соль? – отозвался хозяин, обнажив в быстрой улыбке крепкие желтые клыки, и вновь взялся за пилку.

– Э, вот эта сабля у тебя чего стоит? – перебил Кошкин. Он держал в руках отобранную им вещь. Алексеич по привычке давать ценные советы тут же принялся подыскивать Васе более достойный кинжал, но Карим утратил всякий интерес к коммерции – два афгани, махнул он рукой, отдавая по единой цене свои сокровища.

Вернувшись в Москву, Курков не раз будет показывать кольцо Карима разным спецам по Афгану, доводя их своим любопытством до душевного беспокойства, пока наконец один знающий дух не узнает в рисунке родовой знак одного из племен Пактии. Это потом, когда Алексеича отправят в Афган снова, странный перстень спасет ему жизнь. Но пока, в феврале 1979 года, Курков просто надел колечко, а на следующий день уже позабыл про торговца Карима, прозванного им Курым. Назавтра, поутру город проснулся от выворачивающего наизнанку желудок воя мулл, взывавших к Аллаху со всех минаретов. Было еще темно, и в полной протяжного этого стона черноте поднялась со всех концов города стрельба – началось восстание Гульбиддина Хакматьяра.

Карим и три пришедших с ним верных человека не стали присоединяться к другим группам восставших, как того желал Хакматьяр. Впрочем, в общей неразберихе подготовки восстания у его вдохновителя не было времени обижаться на пришедших из самого Пакистана посланцев Пира аль-Хуссейни – общий план рухнул, ближайшие сподвижники, еще не начав дела, уже приступили к дележу пирога победы, а шайтаны-военные оказались подлецами и трусами – ни одной армейской части не удалось поднять эмиссарам Гульбиддина, ни одного арсенала с тяжелым оружием заполучить! Аллах, видно, хотел проверить силу его, Хакматьяра, веры. Но отменять выступление долгобородый Гульбиддин не стал, да и захоти он этого, не смог бы, поскольку управлял своими людьми лишь постольку, поскольку следовал мыслью их воле, оплодотворял горячим словом их желание. А воля эта и желание были страшнее оружия и крепче брони…

Карим тоже по-своему верил в Аллаха. Но на одну лишь его волю он полагаться не хотел, памятуя об отличном выражении, которым, по словам его всезнающего дяди, частенько пользовались русские. По его мнению, путь к Всесильному лежит сквозь Пустоту и через тело Учителя, а Учителем у него был не почтенный Хакматьяр. Каждому свой путь к осанне. В те часы, когда воины Аллаха, соединившиеся в своем гневе с монархистами, аминовцами, да и разными другими недовольными, обделенными жителями этой давно расколотой переворотами и племенными неурядицами страны, палили из чахлых своих стволов в скрытого за стенами казарм врага, а потом рассвело утро и гвардия разметала в пыль из пулеметов их глинобитные укрытия-дома, и замолчали, захлебнувшись кровью, муллы на минаретах, и вой их подхватили ставшие вдовами женщины, – в те жуткие часы Карим и его люди уже уходили из города Кабула, примкнув к маленькому партизанскому отряду таджиков, ведомому на север, в Панджшер, одним странным молодым человеком, не то учителем, не то поэтом. В глазах, светящихся необычной для его лет ясностью пути, Карим увидел отраженные небом глаза Учителя, Пира аль-Хуссейни. Увидел – и пошел за ним.

«Опусти в раствор соли нить с узелком. Наберись терпения и жди. Если соли много, то вырастет кристалл… Война будет долгая, племянник. Расстели под ногами мягкую подстилку, запасись терпением и ищи тот узелок, на котором соляной столб родится», – такими словами напутствовал Учитель перед дорогой Карима. И еще сказал: «Соль – она белая. Белая-белая. Как увидишь – с другим не спутаешь. Не бойся себя. Соль – она белая, а война – долгая».

Увидев молодого поэта, Карим без тени сомнений покинул яростного, как степной пожар, фанатика Хакматьяра…

А Куркова отозвали в Москву, прямо в Балашиху. Теперь надо было готовить, готовить и готовить новые кадры – после страшного своей исступленной искренностью февральского восстания Бабрак пал духом, и Советы вдруг с ясностью увидели, что их «король» оказался голым. Широкой народной поддержки у генеральского сына не было, не поверили обещанным послаблениям муллы, не пошли темные, но гордые дехкане за тем, на чьем лбу навсегда было выжжено советское тавро. Нашелся один умник в Генштабе, предложил увести всю армию восвояси, но ему, паникеру, быстро рот заткнули: яснее ясного стало, что поздно ноги из валенок вытаскивать – по колено уже в сугробе.

Армия готовилась, скрипя с досады зубами на военных стратегов, заранее не позаботившихся о подготовке горных стрелков. Комитет в спешном порядке создавал новое подразделение для борьбы с партизанами. Вспоминали Западную Украину, «лесных братьев» в Прибалтике, морщились – к афганским условиям не очень-то подходили старые добрые методы. Где там Бандера? Ау! «Зенитовцам», тем, что находились здесь с первых дней, надлежало передавать опыт. Куркову дадено было три дня на побывку дома.

«Щедро», – сплевывал он на искрящуюся ледком московскую мостовую, щурился от острого, как скальпель, солнца и поеживался не то от холода, не то от непривычного вида мирного города. «Щедро!» Жена как раз укатила в пансионат – аккурат студенческие каникулы. И хорошо. Три дня Курков лишь ходил на лыжах глубоко в лес да потреблял свои коньячные запасы, чем дальше, тем больше благодаря судьбу за то, что оставила его дома в одиночестве. Был бы кто рядом – не ровен час убил бы. Такая в нем злоба, оказывается, накопилась. Аж лампочки от взгляда лопаются!

Когда после этой побывки кто-то из старых, еще дооктябрьских балашихинских знакомцев встретил его в расположении тренировочного центра радостным возгласом: «Здоров, Алексеич! Ну ты и ряху отрастил! Вы что там, на спецпитании находились?» – майор понял, что с пользой провел эти три опущенных в зимний колодец московских дня. Он совладал с желанием влепить гостю из той жизни звучную оплеуху и молча прошел мимо. И еще в этот миг он понял, что, в отличие от Венгрий, Праг, Йеменов и Дамасков, побывал он не на операции, а на войне. Операция – это когда идешь ровно, а тут овражек. Перепрыгнул, если повезет, и дальше иди, топай себе к звездам по жизни. А война – вершина. Спустился с нее – вокруг другое все, будто чужое совсем. И нет уже больше того Алексеича.

Для Куркова закончился, а для Советского Союза начался первый этап афганской войны. Десятки тысяч беженцев тянулись в Пакистан. Запад и Восток открыли счастливым пакам свои арсеналы и золотые кладовые. Со всех международных трибун агрессор был осужден и даже заклеймен, но главное – главное то, что в глубине души у советского солдата, на самом донышке этого сложного сосуда, в напитке, представляющем собой невиданную смесь искренних интернационалистических побуждений помощи страдающему народу, ясных антиимпериалистических мотивов, собственных националистических, военно-имперских взглядов, смесь барства и холопства, самопожертвования и хамства, острой, с хитрецой, интуиции и такого же острого, с той же хитрецой, невежества… – на самом донышке этого сосуда появилась, нет, лишь только зародилась мутная взвесь недоверия и презрения к афганцам, стоящим за Кармаля, к своим союзникам.

В то время как на «розовом материке», покрывшем детской ладошкой шестую часть земной суши, простой совок, даже при всей немалой мере набранного за брежневские годы цинизма, еще говорил от души о помощи братской стране, тот же совок, оказавшийся за Памиром и Гиндукушем, начинал смотреть на свое пребывание там с точки зрения другого цинизма – цинизма целесообразности: государственной и личной. Но только вместе с цинизмом возникла и ненависть к тем, кто остался там, кто отгородился стеной мирной жизни, к тем, кто послал, кто предал. И к тем, кого пришлось защищать на чужой земле. К неблагодарным.

Странное дело – цинизм. Как инфекция. Вроде кори или дифтерии. Распространяется влет и сжигает взрослого советского непривычного человека, оставляя от него жуткую оболочку, зияющую пустыми глазницами. И лишь малые группы, охваченные вакцинацией, привитые заранее той же сывороткой из цинизма, те, что уже переболели им, в основном в легкой форме, парадоксально остались целы. В том числе, может быть, и выжившие циники из элитного подразделения КГБ. Не интеллигенция, не рабочий класс, не студенты. Смешно звучит? А судите сами: в то время как боевую, насквозь продымленную едким афганским духаном 40-ю армию затаскали по нашим горячим точкам в смутные горбачевские времена (так когда-то таскали казаков наводить площадной порядок по России), группа «Альфа», потомок того самого «Грома», отказывается брать Белый дом, ломая сценарий ГКЧП. Как рука ослушалась головы? Не след ли это той самой кори, что приковала к койке «одну шестую», детскую часть человечества, но миновала тех, кто переболел ей раньше, в афганской колыбели?

Балашову понравилось общаться с Утой. Даже не то что понравилось, а возникла у него такая потребность. Они не говорили ни о Логинове, ни о Маше, но как будто все время вели только о них свой прямой, негромкий внутренний разговор. Они понимали друг друга, понимали, как добрые, старые друзья. Или, может быть, как товарищи по несчастью. Странное это было, давно позабытое чувство простого понимания, когда слова служили вроде как не словами, а ключиками к другим смыслам, более важным, но зашифрованным в паузах и жестах. И Балашову от этого взаимного понимания казалось, что он стал моложе… и лучше.

Слушая Уту, ее всегда взволнованные, с искренним напором, рассказы о том, как ей трудно было в Германии и как совсем по-другому тяжко сейчас в Москве, как нужна ей деятельность и как ужасно, когда эта деятельность проваливается, как камень, в болото, в русское никуда, он говорил ей про феномен доктора Чехова, про то, что именно в этом «никуда», на самом его дне только и рождается иногда душа, рождается спонтанно, не подчиняясь и даже противясь законам монад Лейбница. Он рассказывал о докторе Чехове, а думал о том, что и Маша, и Логинов, и он сам этим доктором давным-давно расставлены по местам на театральной сцене… а жить отчего-то все равно хочется, и не скучно, хотя по сюжету их метания и мечтания предопределены, как орбиты у планет.

Ута слушала Балашова, и, хоть не могла до конца принять его слова, но от них на той самой душе становилось странным образом спокойнее. Что отчасти убеждало… Ей не верилось, что душа может сама собой всплыть пузырем из этого болота, как утверждал писатель, она читала, у них же, у русских читала, что душа обязана трудиться, день и ночь. Трудиться, чтобы родиться. Так, ей рассказывали в университете, утверждал их самый великий гений Лео Толстой. Это казалось Уте правильным и ясным, таким же ясным, как тот факт, что нельзя построить дом, не потаскав кирпичей или бревен. Но ей хотелось верить в Чехова! Потому что если самый-самый Лео Толстой все-таки прав, то они обречены.

Но когда Балашов делился с Утой своими мыслями о «большом и значительном», она его совсем не понимала. Ей было странно, что Игорь будто боится вылезать из скорлупы замкнутой московской жизни в настоящий мир. Нет, Балашов – не Логинов, конечно, нет. Она не понимала его слов о том, что история – это дело не внешнее, а сугубо внутреннее, что история проживается изнутри, иначе это не история, а детектив, или еще хуже – холодный, как рыба, вытянутая из воды на сушу, сюжет. Уте было неясно, при чем тут рыба и о какой истории говорит писатель. Но, оказывается, существовало нечто в отношениях, что важнее ясности. Они с Балашовым стали спутниками одной планеты, и эта их косвенная близость, эта объединяющая их недосказанность и были важнее ясности. Только Москва оказалась совершенно неприспособленной для такого рода общения. В барах было шумно и накурено, в кафе настойчиво пели шансон и попсу, а рестораны… Нет уж, сами ходите в Москве в рестораны просто так, поговорить… Что же оставалось? «Макдональдсы» и клубничный коктейль. Маше, по взаимному молчанию, о встречах в фастфуде не говорили.

Свое дело Абдулла знал верно, как Коран. Даже вернее. Собрать медок с наркокурьеров было заботой хоть и хлопотной, но не сложной и не опасной. Таджикская милиция могла похватать сачком пару «пчелок», но делала это редко, если очень Москва нажимала, и уж совсем редко отваживалась беспокоить «пчелиных баронов». Да и то лишь своих, местных. Для доверенных людей Масуда, для таких, как Абдулла, впрочем, как и для их ворогов-талибов, гнавших опий на север, рахмоновская уголовка была безопасней кумыса.

Осторожнее надо было быть с эмиссарами эмира Омара – талибы желали вытеснить Масуда с азиатского наркорынка и лишить его главной долларовой артерии. Но воевать на этой таджикской зыбкой почве в открытую они тоже не решались, опасаясь, что большая война наркомафий похоронит их миллионные барыши, закупорит проход товару, и так производимому в переизбытке. А потом, если смотреть стратегически, как и учит смотреть своих людей Зия Хан Назари, чем больше белого порошка попадает через азиатские ворота к неверным, тем ближе победа в Священной войне.

Кроме того, загонять «штоф» в Таджикистан Масуду было пока проще, чем подручным Омара, – талибы слали своих гонцов-пуштунов через чужую им пока реку Пяндж, а агенты северян, таджики да узбеки, легко находили таких же проворных и быстрых «пчелок» прямо на том берегу, среди своих братьев по крови.

И все-таки Абдулла двигался ощупью, проходил по адресам осторожно. Найдя дилера, шел к нему не сразу, сперва наблюдал издали – полуприкрытым, но острым глазом. Из семи его торговцев не на точке был только один, да и того, судя по словам разговорчивого продавца мороженого, ждать не стоило.

Как поведал очевидец, случилась в жилище у дилера нешуточная пьянка, девки орали, поножовщина – все как у людей, так что ждать его теперь можно было то ли через пару суток, то ли через пару лет. Это как народный суд порешит. «А как он порешит?» – прозвучал вопрос. «Кто ж его знает? – удивился продавец вопросу. – На то он и народный, чтобы никто не ведал, куда он вывернет. Народ-то что? Туча, облако. У народного судьи лица нет».

Продавец еще намеревался рассказать высокому, рассеянному, словно засыпающему на жаре не местному человеку о том, что случилось со слепой Динаркой, попавшей давеча под мотоцикл, но человек исчез столь же незаметно, как и появился перед его глазами. «Вот люди, сами спрашивают, беспокоят, а до конца не дослушают никогда», – посокрушался продавец да и забыл о своем собеседнике – у разговорчивых много забот…

Абдулла решил, что потрудился достойно и уж наверняка заработал на пиво. Мелкая неприятность, случившаяся с одним из дилеров, его не огорчила – не сейчас, так в следующий раз он вернет свое. Доллары, собранные с улья, уже лежали в надежном тайнике, а высокий мужчина сидел в грязной шоферской пивной и пил желтую, как разбавленное солнце, жидкость в окружении таких же, как и он, не приученных к роскоши, колесящих по пескам людей. Ему было все равно, о чем говорили, хрипели, кричали, пели, о чем курили, выдувая колечки хулительных слов, эти миряне – он не думал о них, не видел их.

Абдулла раздумывал, стоит ли слушать полковника и тянуть с русскими до конца, – ведь яснее ясного, что и Курому, и самому Масуду сейчас не до него, что за два дня Ахмадшах не отобьет голыми руками Тулукан и не возьмет Кабул, что узбеки не качнутся обратно… А вот в худшую сторону жизнь могла повернуть в любой момент, этому простому правилу его научили с детства. Абдуллу беспокоил, очень беспокоил Голубой. Агент охотно закончил бы обычные дела с русскими, с таджиками, с Аптекарем, потом с легким сердцем ткнул бы стальным щупом этого Голубого да и залег бы на дно. Почему, почему Курой настаивал, чтобы к Курдюму он шел под конец? Может, важности ради полковник решил поумничать? Решил в стратега поиграть, в Ахмадшаха Масуда? Не замечалось за ним такого, но рядом с великим становишься либо фанатиком, либо завистником.

Из пивной Абдулла вышел посвежевшим, как свежеет человек, избавившийся от гнетущего сомнения и принявший решение. Он принял решение, что не станет изменять привычке.

Гонец живьем никогда не видел Голубого, но зато слышал не одну легенду об этом русском, так что вроде как был знаком с ним лично. Тем паче, что лицо этого человека не узнать было невозможно – больно уж необычное было у Голубого лицо.

Голубой, или Сергей Ефимович Голубнов, уже на закате горбачевских времен выполнял важные функции в Душанбе от конторы. Тогдашний президент не исключал и в Азии «бакинских» вариантов, а потому Сергей Ефимович был по тем временам серьезным, информированным мужчиной, как и полагалось действительному тайному «советнику». Но последний генсек ушел, а Голубнов сохранился и при Ельцине – не с руки оказалось убирать столь компетентного и «неполитического» человека из столь горячего места. Более того, потребности Москвы в информации возрастали с резким усилением оппозиции в Азии, и подполковник Голубнов продолжал работать, тихо, но настойчиво налаживая различные неформальные связи. И все чаще и чаще ему приходилось «решать вопросы» с союзниками и противниками Москве в своем небольшом полутемном жилище.

Сергей Ефимович не терпел яркого света и даже в дождливые дни берег свой внутренний мир за голубоватыми стеклами очков, за что знакомые прозвали его «голубым агентом». Но после одной истории слово «агент» ушло, а эпитет «голубой» так и сохранился за подполковником, точнее, уже за экс-подполковником, но не в обидном смысле, а в значении чего-то особенного, благородного, присущего не совсем земному – небу, к примеру…

А история с подполковником вышла следующая. Сергей Ефимович, не юный, умеренный обычно в желаниях, да и женатый уже накрепко товарищ, вдруг влюбился, будто сошел с ума. И предмет для безумия выбрал подходящий – погубила его певичка. Как именно судьба свела подполковника КГБ и местную звезду эстрады Алису, история скромно умалчивает, но факт заключается в том, что красавица-девочка, дочь уважаемого в столичном городе человека, ослушалась запретов и угроз взбешенного отца и сомкнула обручем тонким руки на шее единственного, любимого, избравшего ее своей звездочкой мужчины. Мужа!

Родня звездочки обещала стереть мерзавца в порошок. В стиральный порошок, самолично – так говорил папаша и грозил выстирать в этом порошке свое нижнее белье. Контора тут же отвернулась от Голубого (тогда-то и пропало короткое, но полновесное существительное «агент»). Подполковника отозвали в Москву, намереваясь протереть там счастливчику, как положено, очки.

Генерал Краснов, непосредственный начальник Голубнова, в смутные времена пришедший на высокий пост прямиком из пожарных, даже сказал в приватной беседе по-пожарному прямо:

– Ты, подполковник, хоть всех баб косоглазых там перетопчи, но по уму же, так, чтобы тихо в курятнике было. И тогда мы тебе хоть все честь отдадим, только завидовать будем. А ты, понимаешь, какую бурю поднял! И моральный облик опять же! Жена, все такое… Вел бы себя, понимаешь, достойно учреждения нашего. Нашего и одновременно государственного…

Но тут Сергей Ефимович проявил неожиданное непослушание и даже упрямство. В ответ на данное ему еще по-доброму, с мягкого похмелья генеральское напутствие Голубнов подал рапорт об отставке, заодно, в частном сообщении, попросив Краснова не отвечать отказом, поскольку генеральские слова о труженицах Востока, названных им по незнанию косоглазыми телками и еще бог знает как, подполковник, достойный государственного учреждения, записал на пленку и при случае готов был передать прессе, но не местной, а самой что ни на есть московской. «МК», к примеру, не желаете?

– Ты живой труп, – беспокоились друзья. – Без твоей крыши ее клан тебя в момент обнулит.

– Пусть сперва научатся пи́сать стоя, – только и отвечал Голубой.

Трудно сказать, все ли рассчитал Голубнов или действовал скорее по наитию, но только снова, вопреки мрачным предостережениям сильных умом людей, судьба повернула по-своему, проявив благосклонность к странной влюбленной паре. Местная пресса, как водится, сделала из опального офицера, влюбившегося в красавицу-таджичку, романтического героя. А после того как папаша, не желая выглядеть пустым болтуном в глазах интересующихся родственников и знакомых, натравил на Сергея Ефимовича собак, Голубой закрепился в романтическом образе, расстреляв озверелых псов из пистолета, не сойдя с места, одного за другим – последнему он выпустил пулю в пах, когда тот уже пронзил клыками его горло и щеку, – так гласила легенда.

Прекрасного в своем достоинстве седого уродца и его возлюбленную, заботливую певчую птичку оставили в покое. Жена с двумя детьми тихо вернулась в Петербург. Она не винила Голубого агента, она и сама устала от жизни в Азии.

«Они победили судьбу. Благословенен будет путь этого русского», – говорили о подполковнике и его возлюбленной сочувствующие миряне и возносили хвалы Аллаху. Мало кто знал о том, что, помимо Аллаха, были еще люди, решившие таким образом распорядиться судьбой подполковника: ситуация в стране установилась в столь зыбком равновесии, что всем сторонам требовался независимый и честный маленький посредник в большой игре.

Папашу невесты вразумили быстро, напомнив ему хорошую русскую поговорку о штопоре, всегда находящемся на самую упрямую пробку. Но, чтобы не обижать вконец достойного старика (тоже ведь надо войти в его положение), глава города поднес ему скромный подарок – морщинистых щенков редчайшей китайской породы. С намеком. «А что, чудесная пара, – утешала его ехидная родня. – Муж достойный, а прелести Алисиной им на двоих хватит».

Генералу Краснову никто ни шарпеев, ни борзых не дарил. Генерала Краснова с повышением в должности перевели собирать налоги, а сменившему его новому человеку объяснили, что в тонких случаях можно обращаться к специалисту по прозвищу Голубой или Меченый. Но кличка Меченый за Сергеем Ефимовичем как-то не прижилась.

Лицо подполковника Курдюма, хорошо знакомое Абдулле, не выделялось среди других лиц ни глубокими боевыми шрамами, ни печатью избранничества или особого ума, однако посланника Масуда вполне устраивало это помятое лицо с глазами неглупой, но зависящей от людей, от хозяев, собаки. Абдулла был рад, что не ослушался своего внутреннего путеводного голоса, вовремя направившего его сразу к Курдюму, – вопреки ожиданиям полковника, Курдюм и не думал упираться и ныть, он просмотрел список оружия, переданный ему агентом Северных, после недолгого подсчета вычеркнул из него чем-то не устроившие его гранаты для РПГ-9, и написал на том же листе цифру. По цифири, как обычно, можно было торговаться, но цены у русских за их ходовой товар, как ни крути, как ни удивляйся, были не то что реальные, а, можно сказать, подарочные. Дружеские, как говорил подполковник. И все же Абдулла изобразил удивление и даже приподнялся на стуле, отчего усталая старая собака напротив тоже привычно закачала большой стриженой головой.

– Ломишь не по-людски, полковник, – повысил собаку в звании афганец, и та удовлетворенно прикрыла веки. – А гранаты? Гранаты почему не даешь?

– А вы что, в наступление собрались? Тулукан отвоевывать на зиму глядя? Не рано? Силенок хватит? – не раскрывая глаз, на скверном таджикском отозвался Курдюм.

– То мне неведомо. Сейчас отступаем, завтра наступать будем. Тебе, полковник, наши маневры известны.

– Известны, известны. – Курдюм имел дела с афганцами давно, еще с восемьдесят шестого года. – Маневры известны, только пока-то вы за хвост ишака держитесь. Ладно, не хмурь брови, мы люди военные, обстановку обязаны трезво оценивать. По крайней мере, поутру.

Курдюм хлюпнул выскочившим откуда-то из носа смехом:

– Нету у меня сейчас на РПГ амуниции. Но есть маневр. Обходной.

Абдулла знал эти маневры. Сейчас Курдюм скажет, что у него на складах гранат больше нет, но из частных рук можно прикупить пару десятков ящиков. «Цены, правда…» – добавит он шепотом. Абдулла не сомневался, что ящики эти подполковник держит на своих складах, но скидывает ему через посредника, закладывая разницу от десятикратной цены себе в карман. А может быть, и в полковую казну – по накладным-то товар уходил по стандарту, а отдавался якобы другому посреднику от Ахмадшаха.

Но Курдюм не лютовал, маневры совершал редко, не чаще раза в квартал, а то и в полгода, и афганец «имел понимание»: в меру ворующий русский – не опасный русский, с ним можно вести долгие дела. Вот кого следует бояться пуще шайтана – это честного русского. Этот всегда и во всем напортит. Так говорили еще старики. Потому-то и не хотел Абдулла идти к Голубому – шла о нем молва, что он честный, что мзды за свои дела не берет. Трудно верить человеку, если о нем говорят такое…

– Да, на складах гранат нет, но есть у меня человек хороший. Договоримся. Да, к слову, ходят промеж наших слухи, что в наши края опасные гости от Назари отправились. Пугать нас собрались жутью?

Как раз за день до встречи с посланцем Северных замначальника штаба Московского полка по снабжению пил «саке» (так называл он теплеющую к вечеру водку) в одной хорошей компании с добрым приятелем из душанбинского МВД, и состоялся меж товарищами непредметный, ни к чему не обязывающий разговор.

– Скажи мне, Курдюм, по дружбе, что там твои афганцы? Правда у них на руках факты есть, или это так, цену, как всегда, набивают?

Курдюм несколько удивился, с чего это его собутыльник повел речь о делах, да еще столь неясно, туманно. То, что Курдюм работает на поставках Северным, большим секретом не было, но в частных беседах за дружеским столом касаться этой темы было не принято. А потому осторожный Курдюм лишь пожал плечами – мол, я и сам не знаю. Кто их, басмачей, разберет!

Мент рассмеялся.

– Ай-ай, дорогой, к чему такая конспирация, хитрый ты мужичок! – Окончание «чок» вышло у него бодро, с брызгами, будто каблуком сапога топнул. – Да не говори, не говори. У нас ведь тоже конспирация. Развели историю, весь отдел, всех оперов, всех моих бедуинов на уши поставили. Я думал, поможешь мне советом, но, как у вас говорят, на нет и суда нет. Давай, дорогой мой человек, за товарищество выпьем с тобой, за это непустое слово. Сегодня ты мне, а завтра снова ты мне… Ха-ха.

Курдюм познал цену дружбы на Востоке. А потому, за полночь уже, когда собрались прощаться, все же спросил невзначай, с какой это стати из-за его афганцев изволили потревожить ментовских. Опять на анашистов облава? Фас номер раз?

– Э, дорогой, меня по таким пустым пустякам совсем не беспокоят, – надул щеки и без того щекастый мент. – Тут другая выходит песня. Малява такая с самого верхнего верха пришла, что исламисты к нам подрывников отправили. Хотят, зверьи дети, нарушить покой нашего города, не уймутся никак. И поступила наводка от твоих дружков. Вот я и хотел спросить, как ты, умный человек, думаешь, важности друзья твои себе придают, после того как Мухаммед Омар хвост им надрал, как котам бездомным, или правду говорят? Вот тогда пропал мой отпуск! Мне моя не простит, ох как осерчает! Ну, ты понимаешь… Ты спросил бы у них по ходу дела, ты же им нужен. Не они тебе. Может, слышали чего, знают?

Обещать Курдюм ничего не обещал, лишь неопределенно кивнул головой, но спросить ему было не трудно, вот он и спросил. А что, сегодня ты мне…

Абдулла тоже не ответил сразу. Именно о засылке тергрупп перед его отправлением говорил полковник. Именно это он должен был сообщить Голубому, чтобы через него выйти на понимающих людей. Но полковник ни слова не сказал о том, что Абдулле следовало делиться своими знаниями с Курдюмом. С другой стороны, агент знал, что наверху русские дали Масуду от ворот поворот. Так, может быть, они теперь передумали, может быть, они решили зайти под него «снизу»? Не случайно хитрый Курдюм подвел беседу о взрывниках именно к вопросу о гранатах! Абдулла еще раз мысленно сравнил двух подполковников, Курдюма и Голубнова, и решил, что раз ему все равно рисоваться у подозрительного, «темного» Голубого, то для пользы дела можно довериться и подполковнику армейскому.

Курдюм, получив от афганца деньги и занявшись подготовкой доставки, не забыл про тост за товарищество и вечером позвонил своему толстощекому приятелю, сообщил тому, что, похоже, Масуд не блефует, прорезался тут один афганец, который в виде аванса готов обменять пару имен и примет на пару вертолетов с боеприпасами и медициной. Мент Ниязов слезно просил познакомить его с торговцем, сулил золотые горы, напоминал о горящем отпуске и недугах жены, но тут подполковник остался непреклонен.

Настроение его испортилось, мент повел себя по-бабьи, а не по-дружески. Собственно, а чего иного можно было ждать, просовывая палец в пасть крокодила? Высвечивать своего человека у Курдюма не было никаких полномочий и, главное, оснований. Ниязов вряд ли мог расплатиться с Абдуллой патронами, а если и мог, то этого тем более не нужно было самому Курдюму. Каждый собирает мед на своей пасеке.

– Послушай, Тофик, – наконец вспылил подполковник, – я тебе узнал верняк. Теперь трясите свое начальство, помогите Масуду, а он вам поможет. Ты мне, я тебе. А то нельзя же и рыбку съесть, и с воза слезть! Что до меня, я бы весь наш Прикаспийский округ Ахмадшаху на помощь двинул. Хватит уже в Чечне молотиться, зараза-то отсюда идет! И ваши там, наверху, о чем думают, не знаю. Весны – лета дожидаются? Пока и к ним Намангани пожалует?

На том и попрощались холодно. Курдюм еще подумал, что верно говорят: ни за что так не приходится расплачиваться, как за добрые дела. Но Ниязов сразу перезвонил. Извинялся за назойливость (нервы совсем на этой работе исхудали, сидишь тут, как на бочке с тротилом), просил в гости зайти, на рюмаху. Собственно, и идти-то недолго…

Курдюм подумал, что завтра и впрямь выдастся ему суетный день, предстоит пылиться, ехать на границу в расположение погранотряда, и, наверное, не стоит перед трудным днем ложиться спать с неприятным чувством, возникшим, собственно, из-за каких-то мелочей. Тяжелого в жизни и так хватает. Курдюм был, по сути, добрым мирным человеком…

Подполковник, похожий на уставшую от долгой жары собаку, бросил взгляд на экран, показывающий красивую и не по годам грустную певичку Алису, про которую он, как ему казалось, знал гораздо больше, чем следует знать о замужней женщине постороннему военному человеку, накинул на эту клетку с певчей птичкой белую салфетку и отправился в путь. Неподалеку от дома, где жил Ниязов, с Курдюмом поравнялась темная «Лада». Сидевший на переднем сиденье мужчина приоткрыл дверь, что-то спросил подполковника, тот нагнулся, и с этого момента никто из случайных прохожих, никто из найденных милицией редких свидетелей по странному делу об исчезновении заместителя начальника штаба полка не мог сказать ничего толкового о его дальнейшем пути. Впрочем, и «Лады» тоже никто точно не видел.

Руслан Ютов старался не вмешиваться в ход истории. «Истории нельзя мешать, по ней нужно плыть под парусом», – любил поучать он старшего сына, поднимая ввысь указующий перст. Продавая медикаменты Ахмадшаху и одновременно переправляя в глубь России бойцов Зии Хана Назари, он, считая себя вовсе не дельцом, а государственным деятелем, не испытывал никаких ущербных чувств, никаких сомнений совести – он плыл по истории, лишь выполняя, осуществляя волю одних воевать с другими.

Может быть, симпатии Руслана Руслановича и лежали на чаше весов Ахмадшаха Масуда, воина не только великого, но мудрого, как и он сам. Но другой великий воин, Зия Хан Назари, насыпал на свою чашу, за своих «дагобандов с динамитом», такое тяжелое золото, что надо было оставаться полным слепцом, чтобы пребывать во власти простой симпатии. А главное, и те и другие пили кровь друг у друга и у ненавистной Ютову России, и весь этот «осенний каннибализм» приближал час торжества Большого Ингуша и его народа.

Потому Ютову незачем было убирать незнакомого подполковника Курдюма. Он вовсе не желал этого, он даже искал иной выход, но того упрямо хотела история. Когда из осведомленных кругов в Москве, из старой администрации нового президента, хорошие люди по большой дружбе, исключительно ради шутки, сообщили ему секретную информацию о том, что Северные, кажется, на исходе, раз готовы уже торговать баснями о шахидах Назари, отправившихся в Россию, а там и в Европу… зачем им в Европу-то? – Руслан Русланович обеспокоился двумя вопросами: знает ли Масуд что-нибудь о его участии в делах Зии Хана Назари и сколь вероятно, что он сможет выяснить имя того Большого Ингуша, через которого прошла группа бойцов Назари. Русские, и сия загадка природы поражала Ютова, даже не стали покупать у Ахмадшаха этих ценнейших сведений – то ли из страха переплатить, то ли из-за своих обычных межведомственных неурядиц.

Большой Ингуш желал немедленно поймать оба кончика ведущей к нему ниточки. Если разведка Северных не знала его имени и, что наиболее вероятно, пронюхала лишь об отправлении бойцов, через агентов в лагерях подготовки (ведь штаб Назари был очень невелик, поди зашли туда шпиона…), а также, что менее вероятно, о географии их целей, – то для Ютова ситуация не переходила границ допустимого риска. Попадись афганцы в лапы ФСБ где-нибудь в Москве или в Астрахани, через них сыскарям на него уже не выйти.

Странное выходило положение: из опасения перед русскими Ютову требовалось то, от чего они сами, похоже, отказались. Вот и попросил уважаемый и небедный ингушский герой пока не тревожить самого Масуда, а пошевелить тех русских, что связаны непосредственно с Северными, – а вдруг слышали они что-то важное, интересное? На Востоке слухами земля быстро полнится… И то, что показалось полковнику Ниязову случайной удачей, давшей ему возможность добром ответить на добро, когда-то сделанное ему по жизни одним очень хорошим и влиятельным человеком, для самого Ютова было событием закономерным. Получив известие, что поплавки дернулись, он понял – пришло время узнать, что же знает обо всем этом русский подполковник Курдюм.

Увы, то ли подполковник оказался упрямым, решил на старости лет поиграть в разведчика, то ли Ниязов не нашел к нему подходца (рано, рано ему еще в генералы прыгать, не по нему фуражка), то ли выдумал он всю историю про агента и Афган для важности, надутых щек ради, – этого ни Ютову, ни его помощнику Рустаму, занявшемуся решением вопроса, известно не было. Впрочем, психологические особенности Ниязова им были уже не интересны. Рустам выехал на место и готов был сам, без ментовских, договориться с Курдюмом о встрече с таинственным этим, нелегальным духом, но Руслан Русланович решил иначе – чтобы Ниязов не болтал лишнего, пусть красавец и прикроет ребят-исполнителей своими погонами. А если упираться, скулить начнет, то напомнить ему, кому и как он этими погонами обязан и как больно будет падать, забравшись на высокую ветку.

Когда Курдюма затянули в машину, уложили на пол и, прижимая коленями подскакивающее на ухабах тело, повезли кругами в дальнее далеко, а по пути, дабы не терять времени, стали говорить странные и сложные слова о государственных интересах Таджикистана, о суверенитете, о том, что Россия решает тут свои вопросы совсем уж по-хозяйски, как привыкла, – подполковник даже успокоился. Он решил, что местная ГэБэ что-то напутала в осенней суете и скоро его отпустят с извинениями на волю. Курдюм молчал, ожидая лишь возможности объясниться с их начальством.

Когда в глухой, как нора, халупе его усадили на стул, плеснули в глаза бешеным светом стоваттной зеркальной лампы и повели форменный допрос о том, что он знает о террористах Зии Хана Назари и кто его, купленного-перекупленного шпиона, снабжает информацией, а на требование предъявить ордер или хотя бы документы больно и откровенно стукнули несколько раз по голове, – опытному Курдюму показалось странным, что его лупят не по почкам, а прямо так, грубо, не стесняясь политических последствий. Но он продолжал настаивать на своем, требовал представителя российской миссии и бубнил про то, что, хоть и служит лишь по снабжению, но все еще носит на погонах две звезды не самого низшего достоинства. А потом, встретив вопиющее неуважение, ударился в полную несознанку и замолчал вновь.

– Брось ты этого зануду, – сказал главный из четырех следователей своему напарнику, тому, на ком лежал ударный физический труд. – Посади его снова на трон. Да воды дай, замучил совсем звездочета.

– Мы военная разведка, – обратился он к Курдюму, которого тем временем распрямили, как проволоку, и усадили на стул, придерживая за плечи. – Понимаешь? Нас звездами пугать бесполезно, у нас самих этих звезд – хоть в ночи на небо вешай. Ты лучше подобру скажи, мил человек непонятливый, скажи нам, что знаешь про мерзавцев-террористов. Скажи, не томи, и уйдешь себе домой здоровый и даже целый.

– Куда уйду? – собрался с силами Курдюм.

– Домой. Домой уйдешь. Мы тебе таблеточку специальную подарим, ты ее глотнешь, про нас забудешь совсем и уйдешь. Я знаю, о чем ты думаешь. Думаешь, побоимся тебя, голубя, отпускать совсем? А мы не боимся. Ничего не боимся. Вот скажешь – и лети. Мы террористами занимаемся, мы секретные очень. Понимаешь теперь? Знаешь ведь, что такое военная разведка, да?

Следователь улыбался, и подполковник под хлещущим по лицу светом не мог разобрать, издевается он над ним или ведет беседу серьезно. У него кружилась голова, и подташнивало от мысли, что, может быть, из этого тупика ему не выбраться. Курдюм никогда не считал себя смельчаком, но опыт, жизненный рюкзак военного, хоть и числящегося по снабжению, человека вполне уже заменял отвагу, прибавлял крепости в ногах. Подполковник готов был еще потерпеть удары злого костистого кулака, но улыбки своего дознавателя, а также сгустившейся над ним неизвестности он выдержать не сумел.

Когда Рустам узнал от своих подопечных, что лицам славянской национальности, ЛСН, толком ничего не известно, но ходит промеж них один леший, один натуральный дух всезнающий, он, конечно, решил, что переговорить с этим духом по делу было бы вовсе не лишне. Только чтобы найти этого духа в Душанбе, его маленькой разведгруппы было мало. И на живца поймать не удастся – по полученным сведениям, с подопечным Курдюмом дух по кличке Горец встречаться уже не будет, а где он залег, Курдюму и впрямь неведомо.

Тогда Рустаму пришла в голову отличная мысль – он вновь подключил Ниязова, чтобы перетряхнули его люди своих наркоманов, подняли наверх всю тину, объявили Горца в розыск. Как террориста. Из той самой группы. А что, кто их там знает… Надежд, конечно, было немного, афганец мог уже махнуть обратно за Пяндж, а натравить на него погранцов было даже не во власти Руслана Руслановича Ютова. Такой ход требовал бы длительной подготовки. Но если – если он и впрямь знает что-то, что неведомо было уже покойному ЛСН Курдюму, то значит, это «что-то» он несет кому-то! Как мыслил Рустам, просто так с серьезной малявой за кордон не ходят. Следовательно, он бродит где-то здесь, рядышком, под боком. А тогда и только тогда, как любил говаривать Большой Ингуш, его можно и должно найти.

Час, который так оттягивал Абдулла, приближался. С Голубым была назначена встреча. После общения с Курдюмом афганец совершил немало добрых дел. Он осчастливил двух теплых, сочащихся лаской женщин, живших без него тускло и несчастливо среди неумелых таджикских телят и, казалось, копивших для него всю свою космическую ласку. Через обдолбанных парнишек-шестерок он послал весточку Голубому, и тот откликнулся, согласился на встречу. Далее Абдулла, как обычно, купил у Аптекаря антисептики и бинты и наконец получил от калеки-связного послание от полковника, которое надлежало передать Голубнову, а сам отправил сообщение о своих успехах. Он не забыл сказать и о проведенном отдыхе, раз уж Курой так интересуется его свободным временем. Но особенно красочно Абдулла расписал свой поход к Курдюму, намекнув полковнику, что, может быть, зря тот поставил на Голубого – передай они заинтересованному армейскому подполковнику Курдюму то, что связной принес для бывшего русского разведчика, захомутанного певичкой, толку вышло бы больше. Пусть подумает Курой, связаться-то с Курдюмом ему проще легкого будет. Связной молча кивал головой – этот странный, временами немой и глухой слепец передаст все в точности, до последней буквы.

Пожалуй, единственное, о чем Горец не стал сообщать Курому, – это одну мелкую мелочь об Аптекаре. А Аптекарь Абдуллу удивил – он тоже, как и Курдюм, спросил его о террористах Назари. Может быть, весь город здесь только и говорит, что о боевиках из Мазари-Шарифа? Или вся страна? Но нет, теплые женщины ничего не спрашивали его о взрывниках, и обдолбанные подростки с выгнутыми пальцами, и его курьеры-«пчелки» не выражали по их поводу никакого любопытства. А вот старичок Аптекарь, никогда раньше не лезший с расспросами, вдруг проявил к ним недюжинный интерес. Ничего в том собственно опасного не было, но только не понравилось Горцу такое совпадение.

Абдулла не ошибся. Но о чем афганец не мог догадаться, так это о том, что старика Аптекаря, продававшего Северным «левые» медикаменты, шедшие далеким транзитом через Назрань с самого запада Европы, люди Ютова тоже попросили пощупать его афганского торгового партнера. Со стариком Абдулла вовсе не стал откровенничать, лишь движением бровей выразил удивление и даже непонимание. О чем Аптекарь честно и сообщил приехавшему эмиссару Ютова Рустаму.

«Это хорошо. Очень хорошо. Очень хорошо», – напевал про себя Рустам после разговора со стариком. Он вскоре забыл об Аптекаре, будучи целиком занят поиском этого пресловутого духа, Горца. Но к вечеру, после малой дозы, просветленную голову Рустама осенило: а вдруг Горец Курдюма и Абдулла Аптекаря – это один и тот же дух? Он вновь погнал своего водилу к старику, а потом к Ниязову – с известием, что террорист в городе, хоть глотку режь. Поднимай своих ищеек, мент Ниязов!

Афганец шел на встречу с Голубым. Это было его последнее дело, и он в который уже раз удивлялся тому, что из этого сравнительно мирного огромного кишлака его когтистую душу снова тянуло в опасные и голодные домашние края. Вот он отлежится, отдохнет, будь на то воля Аллаха и полковника Курого, и откинется в настоящий город. В город исполнения желаний. В город-мираж, живой больше в памяти, чем наяву. В Кабул.

Горец двигался осторожно. В кафе-мороженом при гостинице «Душанбе», где в течение часа должен был ждать его Голубнов, уже покружил его пацаненок, потерся в людный пока еще, предвечерний час среди народа и, вернувшись, дал Горцу знак, что предмет на месте и вокруг спокойно. «Ну и иди тогда с миром. Иди себе», – отпустил его Абдулла.

Постовой, пожилой милиционер в чине капитана, признал в колченогом пешеходе, переходящем улицу, человека, похожего на прошедшего по городскому розыску террориста. Рации у постового не было, и он побежал, смешно шлепая подошвами ботинок и проклиная себя за лень (все собирался жене сказать, чтобы вырезала стельки), к соседнему посту – там были ребята с машиной, да и телефон-автомат уцелел поблизости.

– Точно он? Не лоханемся? – спросил запыхавшегося, немолодого постового его коллега, тоже капитан.

– Да точно. Высокий, как птица эта… Ну, забыл, как зовут. Тощ, что доска. У нас таких нет, говорю – чужестранец. Давай ребят вызывай, пока не упустили.

– Не упустили… Он бежал от кого разве? Это ты несся, как лань, хм, а он, сам же говоришь, шел себе спокойно. А ребят – чего их торопить? Вот мы его сейчас на тачке сами догоним, и будет нам хорошо.

– С ума сошел? – принялся возражать тот, кто узнал Горца. – Мне в герои не надо. Я на своем знаке «Стоп» спокойную пенсию заработаю, а с наманганцами этими отмороженными вязаться не желаю. Мне до отставки тянуть недолго…

– А, как знаешь. Сержант, на руль, трогаем, – бросил второй мент и прыгнул в стоявшую в засаде, за светофором, машину. Сержант жалобно посмотрел на первого постового, но возражать не стал.

– Потому ты уже червонец в капитанах ходишь и умрешь капитаном. А мне такая жизнь пошлая – вот где! Проходил в школе Чехова?

«Странные люди… Мало им даденного. Нет, все большего хочется. Террориста он поймает. Сегодня он террорист, а завтра, глядишь, герой народный. А тебя в предатели. Времена больно лихие…» – решил постовой, обтер платком взмокшие длинные усы и, тяжело вздыхая, двинулся к телефону-автомату.

Горец, конечно, обратил внимание на милицейскую «Ладу», прошуршавшую мимо и вставшую впереди, у обочины. Но ментов афганец не опасался. Что ему бояться ментов?

И все же осторожный Абдулла, не замедляя шага, перешел улицу и продолжил путь по другой ее стороне. Недоверчивый он стал после слов Аптекаря, чуткий, как дикий зверь. Из машины выползли служители земного культа – так назвал их как-то полковник. Один, с десантным автоматом на груди, вразвалочку переплыл улицу вслед за Горцем. Тот спиной почуял цеплючий, как репейник, взгляд. Другой поотстал, замешкался, а потом вприпрыжку, словно вытряхивая воду из уха, поспешил за первым. Он был безоружен. «Нет, не по мою душу», – успокоил себя Абдулла.

– Эй, эй ты, стой! Документы покажи, а! – услышал он окрик. Горцу захотелось побежать, скрыться, выпустив перед этим в крикуна пару свинцовых поцелуев. Но до кафе было рукой подать, там его ждал Голубой, и, главное, бумаги его были в полном-преполном порядке, их ему, естественно, сами русские делали, где тут, в этой безотцовщине, порядочнее бумаги сейчас найти? Горец повернулся и, достав из кармана брюк паспорт, вытянул его перед собой, чтобы видели.

Крутой, с резкими чертами чернявый мент взял паспорт и принялся внимательно сверять фотографию с оригиналом. Потом углубился в печати. Он помнил фоторобот, составленный по описанию Аптекаря и предсмертным словам Курдюма, помнил приметы пробравшегося к ним опасного террориста, но дело это выходило непростое, неясное: можно ли вот так, в живом человеке, признать закрепленные чужими словами черты? «Ну какой из него террорист, больно уж тощий. Да ошибся старик-капитан, на пенсию ему пора», – со злостью вспомнил мент о постовом, но из упрямства все же взял паспорт и пошел к машине:

– Иди в хвосте, разберемся с тобой сейчас, что ты за птица такая залетная.

Горец двинулся следом, правой рукой вытягивая из нашивного кармашка заточенную с двух концов палочку из бука толщиной с карандаш. Палочка была небольшая, ее можно было без труда спрятать в кулаке, так что только острые кончики торчали. Ее нельзя было метать, как нож, ею нельзя было протыкать врага, как заточкой, но в умелых руках в ближнем бою, в толпе, в толкотне палочке этой цены не было. А уж в тесноте, в машине…

Прохожих на улице было много, кто-то оглядывался на стражей порядка и их жертву, коротко провожал взглядом и шел дальше по своим делам, кто-то вообще не обращал внимания – многое повидали за последние-то годы.

– Садись в машину. Да не вперед, назад. Саатов, с ним сзади подсядь, а я с центральной свяжусь пока.

– Зачем садиться? Скажи, начальник, что тебя заботит? – спросил по-таджикски Абдулла мирным, ровным голосом.

– Заботит? Вот ты какой лютый! Сейчас объясню тебе, что нас всех заботит, – кипятился, накручивал себя чернявый, чувствуя, что влез не в свое дело. Абдулла уловил это.

– А ты, начальник, мне свой документ покажи. Покажи, что ты меня задерживать право имеешь! Откуда я, мирный человек, тебя знаю, кто ты есть? – сказал афганец еще вкрадчивей и сел в машину, словно приглашая за собой мента.

Взбешенный капитан, не дожидаясь, пока туда же, назад, сядет и Саатов, плюхнулся на переднее сиденье. Сейчас он этому мирянину, кто бы он ни был, террорист ли, наманганец или так, добрый человек, втолкует про право. Сейчас… Пусть не террорист, пусть хоть кто, но улицу он, по крайней мере, переходил в неусловленном месте. Оно теперь для него где ни перейди, везде неусловленное будет. Пусть штраф платит, а там, в отделении, разберемся.

– Саатов, чего спишь, садись сзади. А ты, умник, помолчи лучше, язык-то до самой земли волочится, как у собаки. Сука. Террорист.

На собаку Горец не обратил внимания, но, опять услышав про «террориста», понял, что, хоть по ошибке, попал, похоже, в серьезную, долгую и неясную историю… Ах, Аптекарь, Аптекарь… Принять участие в этом деле Горец никак не мог. Извини, чернявый!

Резко и мощно рванув за шею только просунувшего в машину голову Саатова, он перебросил его через свое колено на другую сторону сиденья. Тот ткнулся лицом в обшивку и от неожиданности так и затих, пытаясь поджать под себя колени и прикрыть ладонями затылок. Ноги молодого мента мешали Горцу, но длинной своей правой рукой, как петлей, он захлестнул через спинку сиденья шею чернявого и вогнал ему острие деревянного штыря под самое ухо.

Капитан рванулся от беззвучной боли, как рыба, заглотнувшая крючок, но рыбак еще надавил на ухо и прижал послушную голову к подголовнику. Капитан захрипел коротко и скверно. Быстрым движением правой руки, ее пальцами, как медвежьей лапой, Горец зацепил и дернул челюсть, а левой резко, словно мокрым полотенцем, скользнул справа налево по лбу. В нутре чернявого надорвалась с треском ниточка его жизни, он закатил глаза и обмяк безжизненным мешком.

Абдулла почувствовал облегчение странного, не нервного, а иного свойства, будто в каком-то другом мире ему сильно мешал этот случайно встреченный человек, будто это только здесь он появился на его пути произвольно, как только и может появиться милиционер, но «там», где не может быть никаких случайностей, там у них были отношения личные, как у кормящихся из одного желоба жеребца и кобылы, одинаково злобных и чернявых…

Теперь можно было спокойно заняться молодым. Горец огляделся, снял с шеи капитана оружие, положил возле себя, надвинул капитану на лицо его фуражку, а затем, не спеша, как меняют подгузник грудничку, просунул руку между ногами сержанта и несильно, но жестко зацепил в тисках клешни-ладони пах.

– Зачем меня, как собаку, гнали? – задал он вопрос беспомощному теленку. – Почему меня? Денег вам надо? Отвечай, змея!

Он сопроводил эти слова убедительным сжатием тисков.

– Отпусти, бык! Ну, пусти! Пустите, а-а, – тихо, жалобно попросил тот и частым, неясным полушепотом рассказал Горцу о городской заботе по поиску опасного террориста и о старом, но зорком постовом.

– Басана! – воскликнул Горец. Значит, все-таки не случайность. И не Голубой. Значит, скоро здесь будет полно таких чернявых маленьких героев.

– Дрожишь, воин? Что, страшно? Мать у тебя есть? Есть? А у меня нет матери. Мне тебя не жаль. Я тебя, как жука, придавлю, если меня ослушаешься. Тогда я – твоя смерть, я твоей матери горе горькое. Но я ей и счастье. Я тебе сам бог! – Горец привстал и поднял голос: – Иди за руль, тихо иди, без дури. Если что, прострочу тебя, как швея иглой!

Сержант, как под гипнозом, выбрался из машины через заднюю дверцу и сел за руль. В животе и лимфатических узлах собралась вся тяжесть земли, в паху мерзко ныло, эта тянущая боль отбирала силы, съедала волю, как голодная мышь попавшуюся ей головку сыра. И единственным спасением от окружившей его великой беды казался огромный человек, настоящий великан за его спиной. Сержант Саатов вывез Абдуллу переулками за несколько минут до того, как и улицу, и прилегающий район перекрыла облава. «Лада» ползком добралась до тихого тупичка и уткнулась в кустарник, словно носом в подушку. Парень успокоил расфыркавшийся мотор.

– Вот конь, чует неладное!

Абдулла снял с чернявого фуражку, надел ее, нацепил и его темные очки.

– Ключи давай. Сиди здесь, не шевелись.

Афганец вылез наружу, открыл багажник, выкинул всякое барахло – дырявую покрышку, дождевики, ящик из-под пива – и загрузил туда тяжелое тело чернявого. До Саатова только-только докатилась мысль, что капитан мертв. Сержант медленным, задним, все-таки ищущим спасения умом понял, что может попытаться включить рацию на передачу, но не решился, а там и Горец вернулся.

– Гони, сын. Гони из города. На Курган-Тюбе гони.

Но рация вскоре ожила сама. Центральная вызывала капитана, требовала откликнуться срочно.

– Скажи, потерял ты своего капитана. Потерял около гостиницы «Душанбе». А он преследует. Преследует преступника. Там. И конец связи.

Центральная знатно ругалась по-русски матом, сперва крыла раззяву водителя, потом идиота капитана, решившего поиграть в инспектора Лосева. Вся уголовка на ушах стоит, сам министр ВД держит дело на контроле! Если узнает про самодеятельность, у всей дорожно-патрульной службы головы поснимают и на светофорах развесят. Центральная некоторое время еще что-то втолковывала Саатову, пока не исчерпалась, поняв, что от безмозглого сержанта будет больше толка, если он вернется к своей работе, – проще отбиваться потом, коли вкривь пойдет.

– Ставь мигалку, жми на педаль, парень! В ней, в скорости, вся твоя молодая жизнь! – повелел Абдулла.

Условленный час подходил к концу. Голубой не собирался ждать и лишней секунды. Но когда его взгляд уловил вокруг сгущение неслучайных потоков, а потом к кафе стали одна за другой подлетать машины, из которых принялись выпрыгивать вооруженные люди, Голубой уселся на стуле поудобнее – теперь стоило досмотреть действо до конца. Похоже, не по забывчивости опаздывает посланец Ахмадшаха. Голубнов был человек с подходцем, а его взгляд, сохранивший ненавязчивую настойчивость, глубокий шрам на его лице даже злым вооруженным людям внушали особый род почтения, и вскоре он знал и о боевиках, и об уродах-дорожниках, и даже о том, что дело попало под лупу на самом верху, так что теперь той гадюке, где-то здесь, рядышком притаившейся, не вывернуться.

Тем временем милицейская «Лада» с обезумевшей сиреной неслась в направлении границы. Вновь ожила рация, Центральная требовала обозначить координаты.

– Ты куда, Саатов, делся, собачий сын? Или понос прохватил?

– Возьми свою говорилку, – приказал Горец сержанту и приставил ствол автомата к его печени. – Скажи, что капитан объявился, вы у цехов большой обувной фабрики, на правом берегу. Бандит там прячется, капитан на хвосте.

Парень оглядел Абдуллу сонным утомленным взглядом и взял рацию.

– Молодец. Меня слушай, как отца. Выживешь. Я тебе говорю. Ты отца слушал?

Саатов кивнул.

– Ай, хорошо. Теперь у нас с тобой полчаса еще есть, пока они фабрику прочешут, ищейки усердные. Гони опять, боец, и в спину нам тот же ветер. Я выживу – выживешь и ты.

Горец пришел в приподнятое настроение. Он теперь вновь был не гонимым зверьком, он был хищником, хитростью равным преследователям, и, значит, как обычно, все кончится для него в этот день хорошо. Они пролетели уже два поста, на втором, охраняемом странным человеком в тюбетейке и в халате, под которым зримо проступал бронежилет, их хотели тормознуть, но махнули рукой – где ж таких лихих остановишь! Вскоре Горец решил вильнуть в сторону.

– Все, конец пути. Сколько до следующего поста?

– Не знаю.

– Знаешь. Кому знать, как не тебе?

– Не знаю, – с неожиданным упрямством набычился Саатов. Слова об отце пробудили в нем подростковую неуступчивость.

– Сколько до Курган-Тюбе осталось? Это ты знаешь? – Абдулла вновь ввернул свой убедительный аргумент в печень сержанта, но с парнем начало происходить что-то странное. Он побагровел, приблизил свое лицо к лицу афганца и заорал в истерике, как недокумаренный:

– Не зна-ю! Стреляй, шака-ал! О-те-ец, ненавижу!

Надо было стрелять, срочно стрелять – сержант переплыл уже свою человеческую границу. Горец знал, что страх, как вино, каждому ударяет в кровь по-разному, но стоит позволить человеку перепить свою мерку страха, и уже не удержать его ни словами, ни руками – тут либо беги, либо бей насмерть. Однако выстрелить Абдулла не смог. Будто сковала его руку превосходящая его волю сила. Вместо того свободной ладонью Горец ткнул сержанта в кадык, а затем вторым, плоским ударом косо рубанул по сонной артерии. Саатов отправился в далекий сон. Горец скрутил ему ремнем руки, сломал рацию, сорвал в пылающем моторе провода со свечей, кинул под капот фуражку и автомат и отправился петлять пешими тропами, обходя посты, к спасительной границе.

Уже у самого Пянджа он после недолгого раздумья сам вышел на наряд погранцов. Те сперва упрятали его на губу, посадили вместе с каким-то обдолбанным лопоухим русским ухарем, то и дело хлопавшим руками по ляжкам и кричавшим: «А вот она какая, диковиная птица-пингвин!» – и сгибавшимся так, что мягкая часть его мятого тела становилась его высшей точкой, – но потом, после допроса, на котором так настаивал Горец, он был накормлен и напоен, как самый почетный гость. Погранцы, конечно, получили сигнал от сыскарей и проявили, как и положено, бдительность, но только персона уважаемого афганца Абдуллы им была хорошо знакома, а менты – что ж с них взять, снова не разобрались они в политических тонкостях приграничных дел, вот и обидели, записали в боевики такого нужного человека. Однако шутить с ментами не стоило, так что Горца, как стемнело, по-тихому отправили через Пяндж, будто его и не было, а с бойцами наряда провели отдельную политвоспитательную работу по охране государственных и военных тайн.

Хотя в городе Душанбе и в других таджикских городах и селениях на каждой второй стене появился фоторобот ужасного боевика по кличке Горец, а министр внутренних дел по телевидению клятвенно пообещал отомстить за смерть офицера милиции тем, кто мечтает посеять страх и нестабильность в стране, Рустам, узнав от Ниязова про историю с сержантом, про брошенную возле Курган-Тюбе милицейскую машину, сразу вычислил маршрут Горца.

«Матерый», – радостно щелкнул зубами Рустам. В душе он был доволен, что афганец утер нос ментам. «Не люблю овчарок этих. Шерсть у них овцой воняет», – так и сказал он Ютову, сообщая свой окончательный вывод: афганца в республике уже нет. Был да весь вышел. Но был, тут не соврал военный русский человек Курдюм. А, значит, не врал и в другом – ничего иного не сообщил ему пресловутый Горец. А не сообщил – значит, не знал ничего другого. Вот и все. Потому как нет для такой рыбьей скрытности иной разумной причины.

«Так, так», – размышлял Ютов над проделанной его людьми большой и бессмысленной работой. С главным вопросом полной ясности так и не было, к тому же розыскное мероприятие, проведенное Рустамом, почему-то прервало связь, по которой Ютов легко, без опасений, бесконтрольно гнал за рубеж по отменной цене получаемую от добрых немцев гуманитарку. Это было куда лучше и проще, чем кидать проштампованные медикаменты в обычную сеть и размышлять, кого еще надо промаслить, чтобы не попасться на ревизии.

Но ничего, с Аптекарем этот сбой ненадолго, скоро Масуд пришлет нового скупщика. Медикаменты Масуду необходимы. А вот с кем уже не восстановить Ахмадшаху связь, так это с подполковником Курдюмовым. Выходит, зря вычеркнули подполковника из списка живущих. Но его, Ютова, вины в том нет – просто попал подполковник в воронку истории. Крохотная эта щепочка оказалась в месте слияния трех потоков. Вот о чем думать надо!

Так и сказал старшему сыну: «Истории нельзя мешать. Вот о чем надо думать!» Сын полнел в боках, и это не нравилось Ютову. Его отпрыск, так мыслил себе Ютов, примет в наследство мудрость и власть, тайную власть, что кропотливо ткет Руслан Ютов, он сделает эту власть явной, станет по-настоящему «большим человеком», вождем народа. Сейчас не время, сейчас Россия еще сильна. Но время придет. Вот только полнеющие бочки беспокоили Ютова-старшего.

Ютов-младший поглядывал на отца исподлобья и молчал. Он уважал славного своего родителя, уважал и опасался, но уже давно не скучал во время его отъездов. А потом он и сам был взрослый, кое-что понимал в истории. Ютов-младший знал, что когда станет «большим», то не будет плыть по истории, осторожничать, как отец, выжидать, выгадывать. Когда он станет «большим», он поднимет народ на борьбу, уйдет в горы, как Шамиль, и оттуда, с гор, поведет войну, завоюет, а не получит в подарок власть. Власть и свободу. Власть можно получить, свободу – никогда.

Юноша, юный мужчина с полнеющими бочками стоял перед Русланом Ютовым и молчал. Взгляд отца словно говорил с насмешкой: «Я уже облазил за тебя горы, я прошел веси и города, не хуже твоего Шамиля прошел. Бери, бери, ну куда тебе в горы с такими бочками!» Ютов-младший ненавидел свое тело, ненавидел этот взгляд и все равно мечтал о горах, о судьбе Шамиля.

Полковник Курой негодовал, и молнии из его глаз разлетались по всему лагерю, разбитому Ахмадшахом.

– Эти молнии, да на Кандагар, Омару бы в селезенку. Ими бы танки сжигать вместо ракет, – шутил начальник разведки, веселый бородач Шах Нияз, но сам к полковнику подходить не решался.

Полковник не ощутил прилива нежности после счастливого возвращения Абдуллы. Совсем напротив – в результате проведенной им талантливой операции оружие от Курдюма не пришло, напрасно прождал их отряд вертолета с оружием. Сам Курдюм, как сообщал человек «с места», получив деньги, таинственно исчез, а лучшему агенту полковника так и не удалось встретиться с Голубым, зато удалось нарушить инструкцию, ткнуться к Курдюму до Голубого и поднять на ноги всю таджикскую милицию. Прославиться, можно сказать, на всю страну. «Да. Лучше бы он там и погиб. Как говорят русские, пал смертью храбрых. И спросу, и забот меньше». Курой устал и рассуждал жестко.

Ахмадшах подхватил Курого своим печальным, все знающим о них на земле взглядом, прочертил им дугу меж камней и гор, вернул обратно, прямо на свою ладонь, прожег напоследок, как листок папиросной бумажки, крохотной искоркой насмешки, так чтобы через дырочку просочился прямой солнечный луч, и произнес:

– Значит, мы проиграем. Значит, такова Его воля.

И под этим взглядом, от этих слов сердце полковника упало Масуду под ноги на жаркий песок и запеклось от боли. Он не заслужил этого, он, честный воин Карим, сделанный войной полковником Курым. А главное, не заслужил этого человек перед ним, нестарый и мудрый, но, будто назло своей мудрости, второй уже раз взваливший на плечи непосильную ношу СВОБОДЫ. Как бы часто полковнику ни приходилось говорить с Масудом, каждый раз его заново удивляло, что тот говорит будто бы с ним, и простые, ясные слова подбирает, и смотрит в глаза, но в то же время будто бы и не с ним, и слова эти сказанные взлетают в небо пушистыми облачками и лишь там обретают свое полное и общее значение.

– Значит, такова его воля.

Ахмадшах больше ничего не произнес, ни звука, но Шах Нияз прояснил полковнику, что после провала Абдуллы ему, Курому, самому предстоит возродить то, что он не смог сохранить. Так и сказал. И улыбнулся, черт.

Именно это недоверие, нет, не недоверие, а разочарование в нем, в том, с кем они начинали путь, взбесило полковника. Но он и понимал – очень долгая война, и проверенные люди износились, кто – как одежда, кто – как металл, что может треснуть изнутри. Он понимал их, но от того злее кипел в нем опасный паровой котел.

– Лучше бы он там сгинул, – так и выплюнул Курой черную злобу-слюну в Абдуллу. И отвернулся, сжал пудовые кулаки.

Ему хотелось уйти одному в горы, отправиться в первую же вылазку с первой же разведгруппой. Нет, он послал бы перед собой Горца и подгонял бы его, нечестивого, пинками под сухой зад… Но вместо этого ему предстояло долго разговаривать с гонцом, животворцем его позора, кропотливо разбираться за одним с ним столом, смотреть в недобрые угольки глаз агента, вдыхать воздух, вышедший из его гортани, – все это предстояло ему в течение долгих часов до отправления в дорогу. Предстояло, чтобы узнать, что же такое случилось по ту сторону когда-то несшего смерть, а теперь дающего последнюю надежду Пянджа.

Бородач Нияз не напрасно смеялся, наблюдая, как Курой стирает себе от ярости зубы в белую крошку. Он давно знал полковника. Знал, что тот не успокоится, пока не решит задачу.

– Теперь он русских из-под земли вытащит, – успокаивал он пребывающего в волнении Масуда.

– Из-под земли не вытащит. И незачем нам их из-под земли тащить. Нам не кроты нужны, а зрячие.

Ахмадшах готовил наступление своих моджахеддинов не на Тулукан, как ожидали талибы, а на Баграм, откуда, по сообщениям разведчиков Шаха Нияза, были сняты танки на укрепление позиций у Пянджа. Аэродром в Баграме защищал небольшой отряд пакистанцев и талибская милиция.

Масуду не нужен был Баграм, ему неоткуда сейчас было ждать самолетов. Но что требовалось ему больше воздуха – это успех, хоть маленький, хоть временный, хоть на один день или час. Баграм не нужен был Масуду, но в мире, в России, в Азии, в Индии, в Китае – везде, откуда можно было ждать оружия, знали название стратегически важного пункта «Баграм» – спасибо шурави, прославили это имя. Что ж, на сей раз Ахмадшаху надо было платить жизнями верных ему бойцов за «рекламу».

Перед тем как полковник отправился в путь, военачальник уже фактически усопшего правительства Раббани еще раз говорил с Каримом. Он все-таки решился рассказать старому сподвижнику своему о наступлении, пренебрег предостережениями Шаха Нияза о том, что не стоит обременять Курого важными, но лишними сведениями перед опасной дорогой. Он уже пожал полковнику на прощание руку и обнял, но потом вернулся за свой длинный стол с расцарапанной полировкой, сел в плетеное афганское кресло и на листе чистой бумаги написал:

Он улыбнулся, морщинки на лбу сложились гармошкой. Он отдал листок полковнику и сказал еще:

– Не был за границей. Всему свое время, и каждому свое место… А ты снова в Москву, Карим. Моджахеддины надеются на тебя, полковник.

В пути Курой-Карим много думал о Масуде. О Масуде, о его напарнике-двойнике Назари, подтверждающем своим бытием симметрию земного мира, в существовании которой настойчиво уверял когда-то его учитель, его дядя Пир аль-Хуссейни. Он думал об учителе, который, видимо, нарочно, исходя из своих высших соображений, из видения здания будущего, разделил пути учеников-племянников и направил одного искать соль земли в Кабул, а другого – к Назари. Думал о себе, частичке, песчинке соли, отделившейся от целого и движущейся по извилистой кривой судьбы, вроде бы принятой им как своя, но все же будто бы чужой.

Вот Масуд. Ему сорок семь. Он был такой же и в двадцать семь – полковник хорошо помнил коменданта Масуда еще с восьмидесятого года, тот же печальный взгляд, как упрек, что не дают сменить автомат на перо и бумагу, то же неистовое желание чистой свободы, узкий шрам золотого сечения, рассекший землю между фанатиками и циниками. Он знает, зачем он здесь, знает, что у симметрии должна быть ось – он и есть эта ось, эта неподвижная твердыня духа и тела.

Вот Назари. Его Курой видел давно, в том же восьмидесятом, а то и раньше, но слухами о его делах полнилась афганская земля. Ахмадшах грыз русским горло в Панджшере, Назари со своим отрядом наемников – в Хосте. Масуд создавал школы, комитеты по труду и распространению пищи, Назари под носом у шурави строил лазареты в пещерах, открывал попечительские фонды для черных от горя вдов и матерей ветеранов, павших героев джихада. Панджшерский Лев взял Кабул, и, отдав щедрым жестом власть «посвященным», политикам, вождям, муллам, так и не добрался до пера, оказался в самом центре их склоки, их гражданской войны, ставшей потом называться войной с талибами. Назари тем временем создал государство без границ, всемирный Университет священной войны в самом логове тех же талибов – Аллах окончательно развел их пути на земле. Окончательно? Нет, Аллах улыбался, он осуществлял свою волю с иронией к сильным мира сего, насмехался над ними, используя слабых: он сделал Масуда другом своих врагов, он сделал Назари врагом своих друзей. Русские слали Ахмадшаху оружие, они смотрели на него с надеждой, а американцы тем временем боялись прилежных учеников джихада пуще чумы и объявили за голову Назари, своего бывшего подопечного и героя миллионы. «Родивший ветер пожнет бурю», – так говорил ему русский майор, прозвавший его с легкой руки Курым. Отчего он избрал того майора? Песчинка белой соли?

Полковник Карим, племянник и бывший телохранитель великого аль-Хуссейни, был ровесником Ахмадшаха и Назари, но до сих пор оставался лишь полковником под чужим иностранным именем. «Имя может родить судьбу, но судьба может поменять имя», – так учил его Хуссейни, давший ему судьбу-дорогу. Теперь могло прийти его время, теперь от него зависела судьба народов: Карим чувствовал, что на сей раз с его именем связана задача большая, чем просто поиск оружия, чувствовал это столь же верно, как то, что нельзя было Горцу идти сразу к Курдюму. Только на сей раз ощущение было большее, куда большее, захватывающее… Что-то случится, закрутится, сгустится вокруг него – это чувство, сродни религиозному экстазу, охватило полковника после слов Масуда.

Сведений о Картье по-прежнему не было никаких, но Кошкин считал, что дело движется успешненько.

– Успешненько, – так и сказал он Миронову, встретившись с ним и Рафом на площади возле Политеха. Погоды стояли не теплые, ветреные, но ясные, и трое старых боевых соратников, застегнув плащи и приподняв воротнички, решились пройтись до Ильинки.

– Я там кафе знаю тихое. Наша точка, и водка не паленая, – выступил инициатором Вася.

– Вот это дело, пройтись, – охотно согласился Шариф, – а то с сидячей работой за два месяца, как из отпуска вернулся, – пять кило. И все вот здесь собираются, паразиты. Как вы, Андрей Андреич, скажете, в подбрюшье.

Миронов молча ощупал руками, опущенными в глубокие карманы, свои изрядно оплывшие бочки. Осмотр не прибавил оптимизма, но по пути он восстановил баланс эндорфинов, просчитав, насколько лет были моложе его спутники, тяжело дышавшие ему в спину.

– Андрей Андреич, вы что, ух-ух, никак по утрам и джогинг делаете? Ух-ух…

– Джогинг, Вася, не делают. Это он нас делает, – уклонился Миронов от ответа.

– Не бегите вы так, в самом деле. Аллах с ними, с килограммами рафовыми. Не прогулка, а забег какой-то. Бег в мешках. Так, Андрей Андреич, не ровен час, ваш Картье меня переживет…

– Когда на земле пройдет череда катаклизмов и человечество примет новый лик, как напишет классик Игорь Балашов о нас в своем многотомном труде, то туда, в новое общество, возьмут из старого нашего мира всего три вещи, – провозгласил Андреич, усевшись на стуле в подвальчике с блестящим, как кухонная стена, кафельным полом и такими же кухонными неспешными официантками.

– Ну, первое понятно. А остальное неважно.

– Что понятно?

– А то, с чего сейчас начнем, то первым и возьмут. Беленькую холодненькую. – Васина уверенность в будущем была непоколебима.

Раф поморщился. Кошкин вновь начинал раздражать его.

– А о чем он кропает, это ваш дух? Вы говорили – о Чечне? Журналист? Для немцев?

– О! – Миронов хлопнул по колену своей кепкой, словно желал прибить сидевшую там муху. – Это бестселлер! Про нас.

– Какой же бестселлер в томах, Андрей Андреич! Вася книжку толще устава уже не осилит! Близорук-с!

– О нас… О нас есть, что написать… Участники поворота, можно сказать, Истории. Так вы говорили, Андрей Андреич? Это я прочту. И даже прочитаю. Чай, не Шопенгауэр, нормальный парень, говорите. Может, писателю этому материалы подбросить? У меня все бумаги по моему подшефному батальону в порядке. Храню, как границу, на замке.

– Ты ему лучше про Чечню подкинешь. Фрицам твои батальоны пока до лампочки.

– Ну, это пока…

Раф хотел еще порасспросить про книгу, любил он это дело – почитать. И даже в свое время, в бытность сторожем, начал пописывать детективный романчик. Но разговор безвозвратно ушел от литературы к сыскному делу…

Дипломат Гаспара Картье Кошкину ничего не дал, ломать об него да о местных сыскарей зубы он не стал, зато по «туристке» вышло у него продвижение. Получив от Миронова сделанную Рафом разработку, он пробил номера, которые Андреич точно обозначил словом «съем». Две проститутки из массажного салона «Ласточка» под нажимом злого следака напрягли память и вспомнили о клиентах последних ночей. В числе прочей клубнички рассказали они «симпатишному» Кошкину и об одном не московском мужчине, у которого они честно отслужили в гостинице «Пента».

– На голову он какой-то пробитый, – сказала одна, потирая опухшую коленку.

– Ага, – подтвердила вторая, та, что была постарше, – ласкает, как мамка. Такие не с зоны – те лютые. Такие с войны, я их повидала. То ласкают, а то вилкой в нутро полезут.

После этого вычислить гражданина России Юрия Соколяка Кошкину было просто. Проще пареной репы, как говорится, – стоило это ему коробки конфет да улыбки администраторше гостиницы. На знатную улыбку Васю еще, слава богу, хватало.

Но Миронову было мало улыбки, мало было имени-фамилии ночного секс-тирана, мало было того, что Соколяк залетел в Москву из самой Назрани. Он чувствовал, что уже горячо, и проявлял нетерпение и недовольство. Вася узнавал в нем того, старого майора, и это узнавание его тревожило и радовало. Миронов уже был недоволен Рафом, не спешившим задаром поручать своим ребятам задачу сажать «на жучка» Соколяка, был недоволен германцами, так пока и не давшими денег, недоволен Логиновым, не умеющим правильно поджать свою немку под эти самые «дойче марки». Недоволен собой – что не разжился к старости генеральскими звездами, дабы с легкостью двигать эти шашки. Серчал на Балашова, что тот медленно пишет свою книгу, будто в ней был мистический ключ к делу Картье и к более важному для Андрея Андреевича, давно начавшемуся и теперь подходящему к развязке делу его судьбы. Только на Настю он не сердился, будто охраняя эту свою «валентность».

Когда Миронов, прихватив пакетик и нахлобучив на лоб кепку, сорвался домой, едва буркнув слова прощания, Вася усмехнулся и, налив водочки из графинчика, сказал Рафу:

– Небось, к секретарше своей. Ага. Вот ведь едрен какой корень! Чуть кепарик не забыл.

Рафу не хотелось обсасывать с Кошкиным косточки бывшего его майора, но графин был еще наполовину полон, и оставлять поле боя было не в его правилах.

– Теплая, – только поморщился он, опустошив свою рюмку.

– Ну, помоги ты старику, – с неожиданной ноткой обратился к боевому товарищу Вася, – а то Шопенгауэр в нас совсем отчается. Выйдем мы для истории импотентами. Нехорошо.

Раф уперся глазками в пузатый сосуд, потом в кошкинский лоб, твердый, как бронещит. Он понял Васю, и уже на следующий день два немолодых электрика обошли номера «Пенты» с инспекцией – где-то замыкало электричество. Оказалось, неприятность крылась в проводке номера на третьем этаже. Того номера, что чисто случайно расположился по соседству с покоями господина Соколяка.

Полковник Курой, перед тем как посетить Голубого и отправиться в Москву, не забыл поинтересоваться Аптекарем. Сам он не удостоил визитом старичка в белой косоворотке, того прямо в аптеке навестили в полдень его ассистенты. Аптекарь домой больше не вернулся, но никто его, одинокого, сразу и не хватился, сам же он некоторое время отнюдь не скучал, подручные полковника были ребятами веселыми, так что, отправляясь в столицу России, Курой получил немало информации о Большом Ингуше, посылающем за Пяндж, по доброте душевной, лекарства воинам Масуда, и его помощнике Рустаме, который как раз и интересовался неким Горцем, оказавшимся боевиком самого Назари…

О Большом Ингуше и о его аптекарских увлечениях Курой, конечно, знал и ранее. Нарушать его связь с Ахмадшахом не следовало, но Аптекарем полковник без долгих сомнений решил пожертвовать ради главной цели: Большому Ингушу не следовало мешать Горцу. Вот и старик, как передали ассистенты, под конец замкнулся и повторял только, что влез не в свое дело и все, что с ним происходит, – это наказание Божье за все его добрые поступки, совершенные ради людей.

Главный ассистент Курого в его работе с Аптекарем, рассказывая про смешного чистенького старичка, снял темные очки и, лучась ласковой улыбкой, предложил полковнику посмеяться над последним анекдотом, привезенным русскими солдатиками.

– Сидит на скамейке мальчик, маленький мальчик, и ест халву. Ест и ест, есть и ест, халва у него до ушей, сладкая. Дядя подходит и спрашивает: «Мальчик, не вредно ли есть столько сладостей?» Мальчик отвечает: «А мой дедушка дожил до ста десяти лет». – «Да? – спрашивает дядя. – Он, наверное, не курил, не пил. И не ел столько халвы». – «Да нет, дядя, мой дедушка и курил, и пил, и халву ел, как безумный. Но не совал нос в чужие дела». – Агент рассмеялся. Он был доволен рассказанным анекдотом.

– Хорошая шутка, – похвалил полковник и подумал, что надо будет рассказать этот анекдот Большому Ингушу при личной встрече. Если доведется. Ему понравится…

Самому полковнику смешно не было, ему впервые стало жаль стертого большой историей маленького Аптекаря. Но главное, главное и утешительное, – то, за что пострадал старик, Курому удалось выяснить – Горцу испортили командировку не нюхачи талибов, не таджики, не ищейки узбеков, не, сохрани Аллах, русские, а их союзник Большой Ингуш. Что ж, и такое случается в тайной большой войне, и по своим стреляют во тьме. С этим успокаивающим результатом можно было двигаться дальше. В Москву.

Ютова снова стал беспокоить Картье. Мало ему забот. О швейцарце Большой Ингуш вспомнил сразу после того, как в Душанбе пропал Аптекарь. Не успел его верный Рустам отбыть из восточных краев домой, разобравшись с Горцем, как Руслан Русланович развернул его обратно – Аптекаря надо было найти любой ценой.

Люди пропадали и будут пропадать. Любой человек может случайно пропасть, а житель неспокойного города Душанбе – тем более. Любой, но не Аптекарь. Аптекарь был осторожен, дороги переходил только на зеленый свет, не сидел на сквозняках, не переплывал Душанбинку, не ходил в горы. Он даже не курил анаши. Не интересовались Аптекарем ни враги, ни менты, ни бандиты – в медицинском бизнесе у Руслана Руслановича не было конкурентов. Однако Аптекаря не было в числе пострадавших от несчастных случаев, он не фигурировал в списке случайных гостей морга. И у Ютова возникло неуютное чувство, что Картье с его проверкой, с его фондом, в сложном устройстве Небесной Астролябии оказался связанным с пропавшим стариком. Это чувство говорило, что комитет, чье внимание так не хотелось привлекать даже Руслану Руслановичу, мог знать об инспекции швейцарца и о движении товаров с лейблом «Хьюман Сенчури» больше, чем ожидалось. А может, не комитет?

Рустам поехал ставить на уши таджикских сыскарей и авторитетов, Соколяк же должен был перетряхнуть дело Логинова, рассмотреть на сей раз его и всех его германцев под лупой всерьез.

Это задание Соколяк получил в тот самый час, когда Раф, допивая с Васей пиво «Хайнекен» у станции метро «Охотный Ряд», сказал тому решительно на прощание:

– Шопенгауэра не посрамим, боец Кошкин! – и впервые в жизни похлопал товарища по плечу – такое в нем вдруг единение прородилось…

По пути домой, идя от метро «Бабушкинская» через школьный двор, Кошкин увидел крысу. Огромная мразь встала у него на пути и, казалось, не собиралась уступать дорогу.

– Пшла! – прикрикнул на нее Василий и топнул ногой. Животное отпрыгнуло в сторону, к шершавой школьной стене, но убегать и не думало, чувствуя, видно, себя по-хозяйски, на своей земле. И тут Кошкина охватила лютая ненависть.

– Ну, вражина, забью-ю! – прошипел он и пошел на крысу. Та учуяла опасность, метнулась вдоль стены, но Кошкин получил неожиданную подмогу. Шедший к метро, навстречу, мужчина бросился на животное, размахивая увесистым окантованным кейсом.

– Су-ука, стой, су-ука! – кричал мужчина. Его очки угрожающе блестели в свете фонарей, разрывающих сумерки. Галстук развевался за спиной.

Крыса дернулась по сторонам, но бежать было некуда – она вынуждена была принять бой. Они били ее кейсом и ногами, крыса подпрыгивала на высоту груди и страшно орала. Как ребенок, по-человечьи. Наконец мужчине удалось поймать ее влет плоским черным молотом кейса, а Васин пинок отбросил крысу к стене. На желтой краске осталось темное пятно. Вася подскочил, нанес еще один добивающий удар и посмотрел на мужчину. Тот снял очки, протер их. Его подслеповатые глаза пронзительно светились счастьем. И почему-то Кошкину тоже стало хорошо и легко на душе. Так легко, как давно не бывало. Такое в нем единение проснулось. Они еще раз обменялись молча взглядами, пошли в магазин и, почти не говоря друг другу ни слова, выпили бутылку водки. Выпили и разошлись каждый в свою сторону. К чему слова? Это такая РОДИНА вновь накатила, ого-го!

На следующий день Кошкин с удивлением понял, что даже имени своего собутыльника не спросил.

Если бы Юрий Соколяк и его патрон Ютов имели возможность вникнуть в тонкости отношений Володи Логинова и немецкой журналистки Уты Гайст, они, наверное, пошли бы иным путем. Но ни Руслан Русланович, ни Юрий Соколяк, прознавший о существовании Уты от Иванова, не имели для того никакой возможности. Ютов был далеко, да и заботы на нем лежали немалые. А Соколяк, помощник его верный, хоть был мужчина внимательный и тонкости совсем не лишенный (Небесная Астролябия не прощала неясностей и мелких огрехов, «большое проще исправить, чем малое», – учил его Руслан Русланович), – но что мог Соколяк? Он действовал правильно – однако лишь в рамках своих возможностей.

Соколяк внимательно изучил собранное Ивановым досье на Логинова. Немалый его интерес вызвали телефонные счета «пациента». Эти счета обошлись ему в некоторое количество долларов, но зато кое-что дали: на тонких листочках распечаток кое-где попадались номера с иностранными кодами. Больше времени, чем денег, стоил небольшой заказик по расшифровке сих телефонов – пришлось загрузить этим «диаспору».

Юрий Соколяк очень хотел знать, с кем ведет столь оживленные и недешевые беседы его клиент. Особенно теперь, после того как его собеседник Картье лишился телефонной связи в обществе родственников хмурого Рустама. Ничуть не вызвал удивления Соколяка, а лишь укрепил его подозрения тот факт, что коллега по афганским путешествиям только и делал, что обзванивал сотрудников «Хьюман Сенчури» да немецких журналистов. Конечно, беспокойство за судьбу знакомого швейцарца было понятно, но при чем тут журналисты?

– А вы проверьте, раньше он такой же был разговорчивый? – поручил Соколяк Иванову. – Он что, господин богатый, из новых?

– Проверили, и налоговый полис проверили, – отвечал Иван Иванович. – Господин ваш слабо состоятелен, бюджет у него несильный. Раньше молчал Логинов, как рыба. Только раз в Италию отзвонил, одной гражданке с редким именем Мария, но вы об этой гражданке слышали… Подозрительно все это, – качал маленькой головой Иванов. – Связь с преступниками. Наводчик? А звонков в другие республики не было? В Чечню, в Ингушетию? Нет? Жаль. А то зацепили бы.

– Вы, Иван Иванович, за воздух-то не цепляйтесь. Вы бы мне еще один вопрос прояснили – кто нашего телефонного маньяка профинансировал? Может быть, ГРУ? А то вдруг «эти»?

– Кто «эти»?

– Да эти, из-за бугра. А?

– Помилуйте, Юрий, не моя это епархия. Это ж контрразведка.

– Это идеологический фронт, Иванов. Журналист Логинов, связи… Дело-то уголовное! За такие бабки, Иванов, что я вам плачу, любая епархия – ваша. Или я буду искать других людей, компетентных. Да, как ваша жена? Как там ее сердечная мышца?

Соколяк умел стричь овец, знал, как их под ножницы поворачивать. Иванов был мужчина правильный, любил супругу и не доверял журналистам, продавшимся буржуазному Западу. Иван Иванович отправился к старым коллегам, нагнал им пурги про Логинова – уж что-что, а гнать пургу с Востока на Запад он умел хорошо, – коллеги поняли и вошли в положение.

– Знаешь, Орленок, – назвал его сослуживец тем прозвищем, которым боевые товарищи наградили Иванова в давние советские времена, когда он, тогда еще «молодой боец», занимался «делом Орлова», – по нашим данным, нет такого очернителя Логинова. В списках не значится. Очернители, они больше для «Свободы» кропают, а тут «Немецкая волна». Можно сказать, самая мирная из «волн».

– А что, немцы и есть немцы! Ну как же нет? Просчет у вас в работе, – расстроился Иванов.

– Просчетов у нас, Орленок, не бывает, ты знаешь, ну, а недостатки… Нам теперь ничто человеческое тоже не чуждо, времена такие пошли.

– Да я уж поставил бы. По-человечески. – Иванов уловил обнадеживающий намек.

– Ставят до. Это проставляют после. Ладно, не томись, нам чужого не надо, хотя от актов доброй воли, сам понимаешь, не откажемся. Искали, смотрели – дело-то хлопотное… Теперь компьютер этот, близорукость развивает, говорят. А зарплата у нас, как всегда, стабильная…

– Ну так что?

– Что?

– Что о Логинове? Говорю ж – проставлю.

– Да, о Логинове твоем. Прошел тут у нас один Логинов по касательной. Журналистка из Бундеса с ним вяжется, вот в цифирь к нам и попал. Девка так, ничего особенного, но с видами на жизнь – вот и не оставляем без внимания. Как она этого Логинова не оставляет. Любят они, немки, лямуры здесь разводить. Своих-то кобелей не хватает, свои малохольные. Как мыслишь, Орленок? Мы тебе на нее папочку приготовили, так что про близорукость-то не забудь.

Соколяк, читая папочку на Уту, поневоле удивлялся. Текст о немке писал человек с заметной фантазией, слогом и даже размахом. Вкусная была папочка, ребята в контрразведке умели поднимать из редких семян пышные хлеба. И хотя о его подопечном было сказано коротко: «обозначенная журналистка У.Г. иностранного СМИ, проживая у гр. России М. Войтович по адресу… временами сожительствует с В. Логиновым, гр. России, по адресу… вместе с означенными лицами работает над сценарием документального фильма о Чечне…» – Юрий Соколяк удовлетворенно потер руки: кто там на кого трудится, пока трудно было сказать, но уже ясно, что с Логиновым и Утой Ютов попал в десятку.

Полковник Курой сидел на террасе кафе «Душанбе» и разглядывал через невысокий парапет головы прохожих, казавшиеся сверху такими же вечными, как и голова Садриддина Айни, возвышавшегося над ними.

– С вашим Горцем я должен был встретиться позже. Меньше людей, – сказал Голубой. Маленькой ложечкой он обтесывал по бокам шарик мороженого, придавая ему форму затылка автора «Рабов». Мороженое поддавалось легко и так же легко оплывало, словно насмехаясь над величием таджикского классика.

Курой думал о том, как изменился Голубой. Всего несколько лет прошло с тех пор, как они виделись последний раз. Тогда, на таджикской границе, подполковник Голубнов сводил посланцев Ахмадшаха с людьми из левого крыла таджикской оппозиции и эмиссарами Рахмонова. Талибы еще не были в таком соку, и гонцов Масуда слушали с уважением обе борющиеся здесь стороны. Что до Курого, то у него тогда были свои скромные задачи.

Да, с тех пор на щеке русского появился жуткий лиловый шрам, а глаза за голубоватыми стеклами, казалось, выгорели от избыточного солнечного света. Такими могли быть глаза предателя. Но полковник многое видел, видел и предателей. Предавали с другими, с ясными, не съеденными любовью и ранней старостью глазами.

Перед тем как решиться повторить дорогу Абдуллы, полковник тщательно проанализировал рассказ своего посыльного, задал задачки своим душанбинским агентам. Версия, что Курдюм сыграл с афганцами злую шутку и исчез с деньгами, напустив на Абдуллу ментов, с самого начала казалась полковнику чудной – разумный русский контрагент, получая свой твердый процент, вряд ли польстился бы на единовременный куш, сулящий ему тяготы очень неспокойной, кочевой жизни человека, «кинувшего» оружейную схему. Хотя чего с русскими не бывает, напьются – и прощай, логика. Но не тот был человек подполковник. Нет, скорее Курдюма следует искать в каком-нибудь озерце, с камнем на шее. Курой сперва грешил на главных противников, думал, что талибы сорвали поставку оружия либо напрямую, через свою разведсеть, либо через исламистскую оппозицию Рахмонову. Все в этой схеме было бы логично, кроме одного – зачем тогда понадобилась охота на «боевика фундаменталистов» Абдуллу? Охота, отозвавшаяся недобрым эхом даже в прессе?

Голубой тоже сомневался, что ту бучу, которую он наблюдал своими глазами, заварили противники Ахмадшаха. Но на вопрос, кто же вмешался в торговые дела военных, он ответить не мог. Разве что местная милицейская мафия пришла ему на ум, но никаких сведений о том, что Абдулла перешел им дорогу, до него, внимательного паука, не доходило.

Курой, хоть и советовался с Голубым, однако не ждал от него ответа. Как раз в ночь перед этой встречей его осенила догадка. Раздумывая над «боевиком-фундаменталистом», он припомнил слова Абдуллы об Аптекаре. Аптекарь ведь интересовался боевиками Назари! Полной ясности у Курого не возникло, но родилась и уже не оставляла его, а, напротив, все укреплялась, обрастала новыми звеньями цепочка из догадок и фактов: Аптекарь был связан с людьми с Кавказа, и аптечки свои чудесные получал оттуда, от Большого Ингуша. Потому-то и не говорилось русским об этом «гешефте» – такая была с хозяевами Аптекаря договоренность. (Раньше пробовали брать напрямую у русских, но лекарства разворовывали, не довозя до границы. Даже бинты не доходили. А с Ингушом все было честно и аккуратно. Как в Европе.)

Тайный человек полковника, агент, работавший вблизи Назари, в его приюте «мучеников ислама» в Кандагаре, сообщал, что одна из групп террористов отправляется в Европу через Кавказ. Опять Кавказ… Горец был у Аптекаря. После любопытствующего Аптекаря у Горца и возникли проблемы. После, а не до, иначе не дошел бы до бойцов Масуда груз со штампиком «Хьюман Сенчури»!..

– Как Москва? – прервал долгое молчание афганец.

– Трудный год. Ты знаешь, Карим. Я давно не бывал там, – отозвался Сергей Ефимович.

– Забывчивая, как раньше? Друзей забывает скоро?

– Скоро. Она не дружбой ведь живет, а любовью. Любовь же, сам понимаешь… Любовь проходит скоро. Так бывает, Карим.

– Хочу в Москву. Хорошее время было. Дни – как тугой кошелек.

– Поезжай в Москву. Быстрой любви там вдоволь. А я здесь осел. Чувствую старость…

Полковника удивили и насторожили новые оттенки в голосе русского. В нем появилось личное, а личное для их рода занятий – недобрый знак. Над личным можно только смеяться в серьезных их разговорах, личным можно намекать на важное, но если тоска прет наружу (а у русских эта мина-тоска всегда внутри таится) – жди беды.

Голубой улыбнулся. Он понимал, о чем думает Курой, но не собирался менять своего нового лица даже ради старого знакомца. Тем более не ему, а полковнику нужна была эта встреча, не он, а полковник притопал ради нее через границу, через дозоры талибов. Торопись, Карим, скоро закончит общественную жизнь подполковник Голубнов!

За соседним столиком уселись два милиционера. Они тоже ели мороженое, по-детски торопились, облизывались, но не снимали за лакомством автоматов.

– Не тревожься, Карим. Когда твоего человека гнали, желторотикам не до халвы было. Горец, волк матерый, заставил их побегать.

– Сергей устат, добрый человек, что думаешь о Горце?

– А то думаю, Карим, что не мое дело об этом думать. Был бы Курдюм на моем месте – помог бы тебе в твоей заботе. Только вряд ли окажется на моем месте бедняга. И мне его место пока рановато приглядывать.

«Хитрый лис. Хитрый. Не знал бы, за что тебе рожу подрали собаки, точно решил бы – за хитрость», – удивился Курой тому, как пронюхал про Курдюма Голубой.

– Мудрые люди мне говорили, что его след искать – только местных ищеек дразнить. Еще говорили, что их самих, ищеек, на коротком поводке держат. Но что золото в устах мудрецов, то песок в руках болтунов.

– Ты мудрый человек, Сергей устат.

– Нет, Карим, я пока далек от мудрости, как рот от уха. Мудрости ум – помеха.

– Не знаю, что помеха мудрости – избыток ума или скромности, но я знаю цену золоту. Мы не будем дразнить ищеек.

Голубой снова улыбнулся одной щекой. Афганцы не любили и не умели вести любезные витиеватые разговоры, рассыпаться сладкой халвой, так что стоило оценить и поощрить наконец старания полковника.

– Хорошо, Карим, хорошо. Хорошо, что ты умеешь ценить дружбу. Москва далеко, Бог высоко – так у нас говорят.

Полковник согласно кивнул. Он понял, что русский готов перейти к делу и желает получить аванс. Что ж, ты сам этого хотел, Карим. Ты сам этого хотел, посылая Горца.

Курой рассказал Голубому часть того, что знал о планах Назари, о тергруппах, отправленных в Европу. Ему казалось, он говорил долго, излишне долго, но, когда закончил, солнце все еще висело над макушкой Садриддина, а стражи порядка по-прежнему наслаждались душистыми шариками.

Зато Голубой размышлял над ответом вечность. Взвешивал, вспоминал. Полковнику надо было дать нить, ведущую в Москву. Только в Москве он мог быстро продать своих взрывников за стоящий военный рубль. Нет, пожалуй, не столько военный, сколько политический – Масуду этой тяжкой осенью как никогда нужна политическая инициатива, подкрепленная оперативными средствами, иначе махнут в мире усталой рукой на правительство Раббани, отдадут афганский флажок Мухаммеду Омару.

Полковнику нужен был выверенный, на сто процентов точный пас, чтобы не попал он в водовороты и воронки российских токов власти. Был такой человек у Голубого – частный уже, как и он, но грамотный человек, который не навредит и, скорее всего, поможет. Но он думал. Думал о том, зачем ему, частному лицу, все это нужно? Что, в конце концов, ему с этого? Забота об Ахмадшахе не сулила ему сейчас ничего, кроме мигрени, вроде той, что подкосила Курдюма. Звездочка его с каждым днем взросления только молодела, и он начал бояться старости, он стал дрожать ночами при прикосновении нежных жениных рук, стал сторониться еще недавно так чаровавшей его ласки. Он начал ревновать, пока не умом, но сердцем, в котором все меньше места оставалось Ахмадшахам и Хакматьярам, Рахмоновым и Путиным, Каримам и их Горцам. Там, рядом с Алисой-звездочкой, еще жила, свернувшись на коврике у ее ног, его собственная родина Россия, а вокруг уже не было ничего. Пустота. Космос.

«Последнее дело возьму на себя», – наконец подвел черту под столбиком мелких, черненьких, как цифирь официанта, мыслей бывший подполковник Голубнов и придвинулся ближе к собеседнику.

Полковник Курой приземлился в Москве, пребывая в хорошем духе. Но по мере проникновения в глубь сложного, то мягкого, а то ребристого вещества, этой субстанции, названной городом, его настроение падало по самой решительной кривой. Пограничники долго вглядывались в его паспорт, таможенники беззастенчиво вытряхнули содержимое сумки, а затем ощупали его бока, и, не успел он добраться от аэропорта до станции электрички, как тут же попал к другим неласковым, но жадным до денег людям, видно, по ошибке получившим на какой-то спектакль милицейскую форму. «Раньше таких сами русские звали душманами», – зло бормотал полковник всю дорогу до облупленной гостиницы на юге Москвы. В вагоне метро женщина средних лет оттолкнула его и села перед его носом на сиденье, вдобавок окрестив странным словом «черно-желтый».

Полковник не понял, отчего он черно-желтый, и затаил обиду, а мелкая обида, как известно, отягощает сердце хуже большой беды. Наконец администраторша в гостинице, мило улыбаясь густо напомаженными губами, раздвинувшимися немыслимым образом до самых ушей, пообещала столь милому господину лучший, самый лучший номер и поселила в клетуху со сломанным холодильником и испускающей последние, но весьма шумные вздохи-скрипы лежанкой.

Да, Москва открылась полковнику совсем не такой, какой он помнил ее раньше, и ему остро захотелось обратно. Нет, не в Афганистан, упаси боже, а в то время. Последней его надеждой оставался цирк. Но до цирка предстояло звонить тем, кого приготовил ему подполковник Голубой.

Ларионов сперва не расслышал приглушенный треск телефона. Звонка в столь позднее время он не ждал, а слух уже стал его подводить. «Ты у меня, дед, глухой тетеря», – говорила ему внучка, по выходным забиравшаяся ему на колени и, долго притоптывая, исполнявшая то ли казачок, то ли ламбаду. Было больно, но дед, конечно, терпел. Больше того, он старался изо всех сил и слышать и видеть лучше, дабы «соответствовать», как выражалась дочка. Он даже «забывал» иногда надевать очки, из-за чего не раз выходили уже конфузы – то вилку со стола смахнет, то на ногу любимице наступит.

Но этот день, оставшийся за спиной, был будний и скучный, так же как и тот, что ждал его впереди, за перевалом ночи. И потому надобности вслушиваться в сумерки Ларионов не испытывал, тем более что по обычаю, здоровья ради и дабы не поддаваться будничности, глотнул вечерком коньяка. «Старик стариком», – сказал бы посторонний, глядя на Ларионова, шаркающего в протертых шлепанцах к телефону. Но если бы тому же постороннему довелось увидеть хозяина, идущего с кухни в гостиную после недолгого телефонного разговора с приехавшим в Москву незнакомым ему афганцем, то подивился бы произошедшей в нем перемене, скинувшей с его плеч добрый десяток лет.

Партнеры ценили Голубого именно за то, что решения он находил всегда точные, хоть порой и странные, нелепые на первый взгляд.

Когда люди Ахмадшаха обратились к нему с просьбой вывести их на российские влиятельные круги, не связанные с непредсказуемыми администрацией и правительством, Голубнов долго не сомневался – Курого надлежало вывести на «Вымпел», на этих «новых масонов», совместно созданных советским и постсоветским временами. Он знал, что предок МОО «Вымпел» – международной неправительственной общественной организации, объединяющей «ветеранов подразделений спецназа ГБ», – был в свое время грозным, редким и дорогим диверсионно-разведывательным инструментом советского государства.

В девяносто первом Бог и начальник разведки Шебаршин уберегли офицеров от штурма безоружного ельцинского Белого дома, а вот в девяносто третьем, когда потрепанную десятью годами Афгана элиту послали разбираться с сотней красно-черных депутатов и несколькими сотнями баркашовцев, им уже было не отвертеться. Но, вместо того чтобы учинить новый «штурм дворца» и ликвидировать «главных», они пошли без оружия и спокойно вывели наружу вице-президента, возомнившегося себя по меньшей мере Робеспьером, и его братию, а потом еще час возили в автобусе по Москве, крепко озаботив людей, стоявших за спиной президента, вопросом, что же теперь делать с новыми, живыми да тепленькими избранниками народа.

Этого старому, еще не «общественному», а сугубо государственному «Вымпелу» не простили, спецы были переданы в подчинение МВД, откуда они и уволились почти в полном составе. Но, насколько знал внимательный Голубнов, на дно они не пошли и, не продаваясь открытому криминалу, проросли в различных серьезных структурах, государственных и частных, – способность этих «оперативных разведчиков» к прорастанию оказалась на редкость высокой, но, самое главное, за всеми их превращениями и новыми крышами не произошло расползания, сохранился общий модуль, причастность к обособленному, собственному материку. «Нам целый мир чужбина, Отечество нам…»

Голубнов слышал, что бывшие офицеры «Вымпела» составляют своего рода орден, самостоятельный и богатый не только умениями, но и связями. Власть их опасалась, оппозиция заигрывала. Их твердая, хоть и не сформулированная «государственническая» позиция (и при этом неясность их политических пристрастий и отсутствие особых личных привязанностей к нынешним госдеятелям) делала их соблазнительными и одновременно опасными для любой силы, желающей использовать «новых масонов» в своих целях. Личных целях, потому как других целей в верхушке, в элите, похоже, давно уже никто не преследовал. За это спецы презирали верхушку, и она чутко и болезненно воспринимала их брезгливое отношение. Спецы держали свое государство в памяти.

Были у спецов собственные государственные координаты, а за главная среди них – Афган. А главной нелюдью был Горбачев, заставивший их поступиться честью, бросить тех, кого защищали.

Голубнов и сам был такой, он сам, в одиночку, являл собой такой вот орден. Потому ответил снова согласием. Но… Он не мог направить к ним Курого, он не был вхож. Не был посвящен. Потому вспомнил о своем давнем знакомом – многоопытном и честном Ларионове. Порой старые связи куда полезнее новых.

Ларионов тоже не был совсем уж своим для людей из ордена. Для них никто сторонний не был до конца своим. Но Афганистан сблизил его с некоторыми из этих странных ребят, переживших вместе с ним свою мужскую зрелость, – об этом он рассказывал Голубнову. А девяносто третий год, положивший конец и ларионовской деятельности, создал дополнительный мостик, по которому теперь предстояло пройти Курому.

Маша воспользовалась охлаждением отношений с Балашовым исключительно в производственных целях. «А могла бы и изменить. Дура. Дурак», – обращалась она то к самой себе, то к мнимому Игорю, по утрам с усмешкой оглядывая в зеркале свою упругую аккуратную грудь и ощупывая гладкие бедра. Затем поджимала губки и на время забывала о плотском ради мирского.

С немцами дело покатило под горку. Хиповый патлатый телевизионщик, сразу ставший для нее просто Штефаном, встретил ее в офисе с распростертыми объятиями – он был Маше неприятен, но необходимость терпеть его нежности она списала на рабочие расходы. С появлением в сценарии заложников, ФСБ, милиции немец стал на все согласен, по его лицу блуждала возбужденная улыбка даже тогда, когда он просил смету и банковские реквизиты группы.

– Ага, смету. По смете от вас пфеннига лишнего не оторвешь. Вы аванс, аванс выдавайте. С авансом потом проще решать. Чем дороже вначале уплачено, тем потом легче отстегивают, – торговалась Маша, и Штефан, что китайский болванчик, кивал головой:

– Ja, ja, конечно, аванс. Но залошники настоящие? А съемки на месте? Ja, ja, gut, gut. Sehr gut, Mascha. Десять тысяч марок. Аванс. Десять тысяч – это деньги. Сегодня большие деньги.

Он вроде как даже извинялся, уговаривая. Маша молчала и опять смотрела на себя со стороны: «Умница, девочка, умница».

– За десять тысяч залошника можно без эф-эс-бэ купить, – похохатывал жизнерадостный Штефан, прогибаясь в хлыстике спины и заглядывая Маше в глаза: – Oder?

«Через Одер. Хрен ты кого за четыре штуки гринов без ФСБ выкупишь. Наружу вообще в десять крат большие суммы называют. Цену на рынке живтовара держат».

– Сорок – пятьдесят тысяч стоит заложник. За обычные доллары, – просвещала телеменеджера Маша, – но о прейскуранте мы тоже расскажем. И Германия ахнет. Дайте десять тысяч долларов, не скупитесь и не пожалеете. Нам же милицию, нам же военных, нам же всех проплачивать!

– А говорили, что их нужно на водку! – искренне удивился светлоглазый Штефик и встряхнул косичкой-хвостиком.

– А водка что, бесплатный продукт?

Немец представил себе, сколько водки можно купить на десять тысяч, и сник.

– Так у нас и пьют во как! – притопнула каблучком маленькая Маша, и Штефан пал, аванс в двадцать тысяч марок был обещан. «Вот так, Игорек. Так вот все просто в нашей неинтеллектуальной жизни.

Маша спешила поделиться радостью, но Уты нигде не было, а у бездельника Балашова телефон отвечал отвратительными короткими гудками. «Трубку забыл положить, мой растяпа», – ласково помянула его добрая Маша, не зная того, что Игорю как раз позвонила Галя, словно уловившая слабину, образовавшуюся в его «женском магнитном поле». Зато Логинов был дома один, свободен и открыт Машиному порыву. «Еду!» – крикнул он, как мальчишка, и пустился в путь, в недорогой клуб «РВС», где поджидала его Маша.

– Роберт, миленький, – спросила она у хозяина клуба, высокого, холеного молодого человека с бледным до синевы лицом, – у тебя сегодня стриптиз будет?

– Не-а. Люда заболела. В пятницу всю ночь танцевала голая, а погоды видишь какие… Не июль. Как дети, ей-богу.

– Да, не июль. Люда – это длинная, с цепочкой на щиколотке?

Роберт задумался:

– Может, и с цепочкой. За всеми не уследишь… Народу приличного мало ходит. Ты приводи своих-то, интеллигентных. Цены у нас ведь божеские.

– Вот сейчас и придет.

– Муж твой тутошний?

– Нет, не муж. Знакомый. Культурный знакомый. Это хорошо, что стриптиза не будет. Он у тебя так себе, дилетантский.

– Ага. – Роберт рассеянно смотрел на огромную пальму в кадке, будто только что проросшую за Машиной спиной. Казалось, дерево вот-вот вышагнет из своего квадратного башмака.

– Ветеран Афганистана. Только из Чечни приехал.

– О-о, да таких у меня сколько хочешь. Вся охрана из таких, – разочарованно протянул Роберт и пошел за сцену, в гримерную, где переодевалась вечерняя смена официанток.

У Юрия Соколяка выросли уши. Он сидел за столиком один, пил пиво и пытался вслушиваться в разговор, проходивший между сидящей неподалеку красивой девушкой и его «объектом». Но музыка, черт ее раздери, играла, как нарочно, громко, да и речь у наблюдаемых была какая-то новая, будто нерусская. Не привык Соколяк к такой речи. «Жаль, что оперативной поддержки здесь не обеспечить. Все с колес, все с колес», – сетовал он, думая о пепельницах с микрофонами и прочих штучках, облегчавших жизнь «слухачей» в добрые советские времена. А тут какая спецподготовка – тут времени нет клиенту дома жучок подвесить. Сквозь «Звуки Му» до него доносились то пугающее в Машиных устах «геостратегия – это круто», то логиновские смягченные окончания в жестких словах «мы им таких тер-рористов покажем, таких залож-жников»!

«Покажешь, покажешь», – приговаривал про себя Соколяк, с радостью отмечая, что голос «объекта» с прибавлением в составе его крови спирта становился громче. «Покажешь», – ухмылялся шпион, улавливая знакомые имена Картье и Марии.

Он достал мобильный и позвонил. Прием был слабый – пришлось выйти на улицу. Охранник, сидевший у входа, странно посмотрел на Юрия и несколько раз кивнул, как подчиненный начальнику, низко наклоняя затылок.

– Что, братеня, как служба? – на ходу спросил Соколяк. – Все кучеряво?

– Точно так. Только там веселее было, товарищ майор, – уже в спину отозвался охранник.

«Да, разбросало служилый люд. Кто за тех, кто за этих, а кто – всякую мразь сторожит». Соколяк не испытывал ностальгической теплоты к бывшему однополчанину, тем паче, что не помнил его лица. Не помнящий лица не ведает сочувствия.

Логинов проводил Машу до дома, но заходить не стал.

– Как знаешь, – не особенно упрашивала и Маша. Володя раздосадовал ее. Она, конечно, рада полученным деньгам, но все-таки она женщина… Или как? Что он все о заложниках да о заложниках! Зануда. Немец. Нет, не зря его Ута присмотрела.

На прощание Логинов все-таки догадался поцеловать девушку в щечку. Поцелуй вышел неловким, пришлось согнуться наполовину, так что он, как большая птица, клюющая зернышко, зацепил Машину сережку. Та даже вскрикнула от неожиданной боли. Но все равно лучше так, чем никак.

По дороге домой с Володей вышла еще одна нелепость. По пути от метро возле него остановился милицейский уазик.

– Мужчина, остановитесь, – окликнул его из машины один из стражей порядка. В салоне Логинов различил троих.

– Да вы не бойтесь. Вы подойдите сюда просто, – продолжал милиционер. Он вышел из машины и ждал Логинова.

– А в чем дело? Зачем?

– Дело самое обычное, гражданин. Документы ваши покажите. Паспорт, прописку. Будьте любезны.

Логинова так и подмывало сдерзить маленькому прыщавому лейтенанту.

– Что, ЛКН покоя не дают? – с этими словами Владимир протянул паспорт. Лейтенант внимательно прочитал все, что было написано в книжечке, даже, как показалось Логинову, само слово «ПАСПОРТ» старательно изучил и, закончив наконец эту работу, протянул документ спутникам в машину.

– У вас что там, как в Америке? Компьютеры завели? Вот мой дом, что вы там проверяете?

– Вы, гражданин, не трезвы и пьяны. Сядьте к нам, проедем в отделение.

– Да вы что, лейтенант! – начал всерьез сердиться Логинов, за десять лет так и не поумневший, не научившийся примиряться с постсоветской действительностью. – Я же порядок не нарушаю. Я домой иду. Вот мой дом! Через дорогу перейти!

– Гражданин, садитесь. Вдруг вы на дороге споткнетесь, машина вас переедет пополам, а нам отвечать. Недоглядели, скажут нам. А так – получается, у нас профилактика. И давайте, давайте, не задерживайте. Вас, гулящих, много, а мы на работе.

– Это точно, что на работе. А не на службе. – Логинов понял, о чем тут речь. Вечерний патруль, судя по всему, интересовали логиновские карманы, уж больно вид у него был заграничный и праздный. Никак нельзя пропускать такого сладенького!

Логинов успокоился – карманы его были надежно пусты. Он сел в уазик и там сразу сообщил об этом смягчающем его вину обстоятельстве. Но менты, видимо, не поверили и покатили в отделение.

Соколяк проводил глазами патрульную машину и стал ловить такси.

В отделении, да еще не в своем, а чужом, далеком, Логинову сразу не понравилось. Прыщавый лейтенант и здоровенный сержант с лицом, не обезображенным интеллектом и напоминающим наковальню, поочередно подталкивали его в спину, хоть и легко, но ощутимо напоминая о правах человека, направляющегося в обезьянник. Камера была пуста, и это совсем расстроило Володю.

– Эй, товарищ лейтенант, а оформлять поступление будете? А опись имущества? – подал голос Логинов, но получил в спину очередной тычок и обнадеживающий ответ:

– Грамотей, да? Оформим. Оформим все как положено. У нас ведь на все положено!

Перед входом в обезьянник Логинов сделал длинный шаг и обернулся:

– Вы нарушаете. Я не пойду.

– А ты адвоката попроси. – Лейтенант подошел вплотную и пихнул Володю ладонью в грудь. Но тот уперся прочно.

– А, вот так?! Пойдё-ошь. Сейчас пойдешь. Ну, Коновалов! Чего смотришь?

– А чо? – сержант схватил Логинова за руку и за предплечье и собрался, как мешок, зашвырнуть его в обезьянник, но Володя, развернувшись к нему, вывернул руку-змейку. Сержант, схватив в охапку воздух, чавкнул сапогами и, повинуясь инерции, сам заскочил в камеру. Следом за ним отправился и лейтенант, попытавшийся скрутить Логинову другую руку.

– Э-э-э, ты что! Что творишь! – крикнул мент, сидевший на месте дежурного. Он растерянно глядел на Логинова из-за плексигласового щита.

– А я ничего, ничего. Я тихо. Ты начальника отделения вызывай. Скажи, его тут погон лишают.

– Эй, Трошин, никуда, ничего, – орал лейтенант. – Сейчас мы, того. Ребят зови.

Он вновь накинулся на Логинова, но тот снова ушел от захвата. «Только б дубинкой не били», – подумал он. Сбегались синие менты, хватали, крутили ему руки, падали, снова крутили. Их было много, но он, смущенно улыбаясь, словно извиняясь, уходил и уходил, и они сваливались с него, как муравьи с гусеницы. Не били – им, казалось, самим стало весело. Ведь, что ни говори, редки развлечения на службе… Такого еще не было, чтобы целым отделением не удавалось одного совсем не буйного мужичка завалить.

Маленький лейтенант и хотел было всунуть упрямцу пару раз острым кулаком для науки, но никак не мог подобраться, а когда слона этого все же повязали, накинули на его руки-лопасти тугие браслеты, уже было поздно: свои бы не поняли, возникло у них непривычное уважение к клиенту. «Специалист, ек мать», – покачал головой капитан Сапрунов, пришедший поглядеть на удалую забаву. Да, совсем не к месту уважение это возникло. Как теперь с ним по душам разговаривать? При такой популярности в народе? Хорошо еще, дежурный дотумкал подполкана не вызывать.

– Ты бы отпустил его, Фатхуллин, – посоветовал опытный капитан прыщавому. – Что ты в него впился, как клещ? Денег ни шиша, а геморроя не оберешься. Это ж спецслужбы.

«Вот то мне и надо узнать, какие такие спецслужбы», – возразил про себя Фатхуллин. В задании, полученном от щедрого человека с редкой фамилией, ясно требовалось прощупать духа именно на этот специальный предмет – может, ксиву предъявит, может, телефонный номерок коллег сдаст, если ему как следует хвост прижать. В ожидании этого улова Логинова следовало держать за решеткой долго, а тут на тебе, отпусти.

– Какие такие спецслужбы?

– А я знаю, Фатхуллин? Тебе не все одно, какого цвета блин на макушке? Их теперь как в Рязани грязи развелось.

Капитан остался доволен отлично вышедшим у него словосочетанием «как в Рязани грязи». Он даже повторил его еще раз и ушел, усмехаясь в лениво висящие усы. Разошлись и другие участники усмирения «сидячего бунта».

– Ну что, – ехидно сказал Логинову лейтенант, – теперь как заговоришь? Один против всех всегда бит будет. Ты у меня, голубь сизокрылый, в СИЗО откукуешь, за сопротивление органам власти и правопорядка.

– Я объясню, какой ты орган и чей. А потом тебе втолкуют. Я тебе обещаю, – решил надавить Володя, пользуясь отвоеванной инициативой. В СИЗО ему не хотелось.

– Это кто ж такой мне втолкует? – поддался Фатхуллин. Он был настоящий московский мент, злой и непростой, с хитрецой и с подходцем.

– А такой, СВР называется, слышал о такой? Российская служба контрразведки, – развивал атаку Логинов.

– Нелегал, что ли? Коновалов, глянь, нелегал. Где ж документики твои, ФСБ? А потом разведка сейчас стои́т слабо. Не те годы. Слаба против нас разведка. Нет у нее «мазы».

– Будет у нее «маза». На все твои три звезды хватит, чтобы замазать. Вот тебе документ, видишь? – Логинов протянул зеленую журналистскую книжечку.

– Ну и что? Что вы мне тут суете?

– А то. Знаешь, кто под журналистским прикрытием работает? Видишь вкладыш аккредитации? «Немецкая волна», иновещательное средство. Тут ребенок в такой крыше разберется.

На Фатхуллина, казалось, это подействовало. И верно, кто еще под журналистской крышей сидит и так ловко руки ломает? Ему и впрямь стало не по себе от мысли, что в нехорошее дело втравил его щедрый знакомец Юрий Соколяк. Нелегалы – они и в России нелегалы, и во все времена, как ни кудахтай. А тут уже не Ельцин, тут уже главный нелегал их, «Вован» во как взлетел! Выше всякой крыши. Дела.

– А вы позвоните коллегам. Позвоните. Пусть приедут. Штраф за вас заплатят, да и заберут. Нам вы без особой надобности, но за порядок мы отвечаем. Пусть заберут. Телефон скажите, вон дежурный разом и отзвонит. Коновалов, дай лист бумаги.

Логинов задумался. Лейтенант струхнул, это видно. Но кому звонить? Кто среди ночи махнет за ним к черту на куличики? Балашов? Этот приедет, да только какой из него нелегал? Как говорит Маша, только кисляк нагонит. Сама Маша? Эта тоже приедет. И сыграет как надо, и сразу смекнет, что по чем. Был бы он и впрямь нелегалом, он бы ей позвонил. Но он звонить не будет. Аристократизм, так его.

– Ну что, решились? Или так, снегу намело? Пургой, то есть.

– Думаю. Людей серьезных из-за вас напрягать западло.

– Западло, не западло. Жаргончик у вас какой-то… легальный. Не пей, не дебоширь, тогда никого и напрягать не придется. Мы адекватных сюда не тащим. Ладно, думай, жду я.

«Нет, не поверит он Маше. Миронов. Миронов или Кошкин». Оба предлагали, если что, обращаться к ним, но одалживаться просьбами о себе страсть как не хотелось. Однако из приемника пора было выбираться. Логинову, по большому счету, все равно было, кому из них звонить. Простой номер Андрея Андреевича он держал в голове.

– Ладно, отведи меня к телефону.

– Я сперва сам. А то, может, ты и впрямь журналист. Этот, как его, Бабицкий. Зачем нам мировой скандал? Давай номер.

Андрей Андреевич взял трубку сразу, будто ждал звонка Фатхуллина.

– Из милиции? Какое отделение? Как фамилия? Да, слушаю вас, докладывайте, лейтенант, что привело вас ко мне в столь подходящий для сновидений час. Логинова? Владимира? Что могу сказать? Лейтенант, вы разговариваете с полковником, так что давайте условимся, что говорить будете вы. Или дайте мне майора Логинова.

Миронов сразу смекнул, в чем дело, и через час майор разведки Логинов был передан в руки полковника Миронова, сотрудника Аналитического центра российского ФСБ. Лейтенанту Фатхуллину были показаны и визитки самых диковинных силовых структур, о которых мент едва слышал и от названий которых у него заныло в животе, так он старался запомнить их для Юрия Соколяка.

– Хорошо, цел остался, свечку впору ставить, – сказал Миронов Володе, усаживаясь в такси. Тот не мог разобрать, то ли «старик» сердится, то ли просто шутит для нервного облегчения. Но выяснять не стал, утомился он порядком.

– Немцы денег дали, – только и ответил он.

Еще до того, как Миронов, обложившись визитками да корочками, помчался за Логиновым через всю столицу, Фатхуллин отзвонил Соколяку. А отправив Логинова восвояси, поспешил доложиться повторно, чтобы не выпустить из головы всей собранной на фигуранта информации.

– Аналитический центр? «Антитеррор», говоришь? «Вымпел»? Интере-есно. Спасибо тебе, дорогой. Не позабудет тебя родина. Как ты ее не забыл, – успокоил Соколяк Фатхуллина.

– Адресок не просветить? Минутное дело! – услужливо предложил лейтенант.

– А и просвети. Просвети, раз минутное. Что ж ты визитку-то не взял? Там и адрес, наверное, имелся, а?

– Взял. Взял визитку-то! А адресов на ней нету. И телефоны все кривые, все не те. Я уже звонил по одному. Верное дело, нелегалы.

– Та-ак. Может, и впрямь подпольщик? Да ты не части, ты мне продиктуй номерочки, будь ласков. Что? Громче говори, а то слышно тебя, как из Нижнего Тагила. Вот то-то. Диктуй, записываю…

Соколяк нервничал и приговорочками да прибауточками успокаивал себя. Фатхуллин был ему неприятен.

В чреве пятницы уже была зачата луной суббота, она шевелилась, ворочалась, напоминала о своем скором и радостном появлении на свет, но Юрию Соколяку выходных не обещалось. Не упуская из вида Логинова, ему предстояло разобраться с новым загадочным персонажем, обозначенным им как Полковник. Плевал он на все эти «Антитерроры», на «Вымпелы», расплодившиеся, что маслята после дождя, но вот «Аналитический центр» прозвучал свежо и серьезно, точно в тему. Не нужен был в их с Русланом Руслановичем делах этот Аналитический центр.

Бывший майор ГРУ Гена Мозгин в субботу и воскресенье отдыхал по-московски, как настоящий отец семейства: в субботу – с любовницей, в воскресенье – с детьми. На то они и даются гражданские выходные. Но в понедельник на работу пришел рано, свеженький, выбритый, пахнущий хорошим одеколоном. Будто и не пил совсем. В самом благодушном настроении он приступил к прослушиванию доставленных с объектов «П» и «И» субботних и воскресных пленок. Собственно, если быть точным, с пятничного вечера писала машина. Трудилась дорогая вещь, как и они, в кредит. Гене наказали реагировать на ключевые слова «швейцарец», «Логинов», «Картье», «гуманитарка» и так далее – всего таких ключей было штук двадцать в связке, не больше. А зачем больше? Тогда уж не кредит, а благотворительный фонд у них получается, если по полной чистить. Но ключевые слова не мелькали, и Гена для развлечения слушал вздохи, матерок, бульканье, наставления какому-то лейтенанту. Кто-то кому-то позвонил, кто-то оказался полковником в «Антитерроре». Нет, во все вникать – уши увянут. Так, клиент оказался не алкашом, а майором. Ну и что? Хоть маршалом, елки-палки. Телефоны, телефоны… Нет, все, что не о девках, ей-богу, скука. Скука, господа. Тупым концом, не сразу, до Гены дошел знакомый скелет телефонного номера. Стоп, стоп, назад, майор Мозгин. Это что за фокус такой? Нет, ошибки не было, объект явственно записывал и повторял вслух офисный номер Гениного шефа, Рафа Назаровича Шарифулина. К ключам это отношения уже не имело, и Мозгин принялся вызванивать Рафа по мобильному и домашнему, чертыхаясь по поводу привычки начальника лишь к полудню первого рабочего дня недели появляться в материальном мире в качестве одухотворенного тела.

Соколяк два дня форы провел в трудах праведных и в путешествиях. В гостинице, после ночной беседы с Фатхуллиным, он поспал лишь пару часиков и сорвался в город, так что Гене Мозгину по объекту «П» и слушать ничего не пришлось, умная машина в тишине сама отключалась, экономя его бесценное время. Соколяк, несмотря на свои не юные годы, был мужчина современный, так что первое, что он сделал, идя по следу Миронова, – это посетил интернет-кафе. Изрядно «подглюченная» утренняя тусовка круглосуточного кафе на Тверской поначалу не по-доброму поглядывала на сухонького, с проседью, чужака, но вскоре смирилась и перестала замечать его.

Поползав до пота по Всемирной паутине, Юрий нашел и «Вымпел-Союз», и Межрегиональную общественную организацию «Вымпел», и Международную (боже мой, сколько ж их расплодилось, еще подивился он), – и везде членом правления состоял А.А. Миронов. Но все это, по мнению Соколяка, больше походило на дела скорее «пенсионные», ветеранские, а вот о волновавшем его Аналитическом центре ФСБ Интернет упорно молчал, что русский, что англоязычный.

Пошел мелкий противный дождь, московский октябрь брызгал в лица холодом, но сие обстоятельство вовсе не расстраивало Соколяка – в такую погоду вряд ли кто из нужных ему людей отправится на дачу. И тут современный мужчина оказался прав – поэтому уже с субботнего полудня информированные консультанты в разных концах столицы искали в архивах, списках, книгах сведения о «Полковнике» и специфике его занятий. К концу дня Соколяк знал уже кое-что об «афганской» биографии разведчика Миронова, о его работе в аналитической группе по мусульманской оппозиции. Стало уже теплее, но все это было двадцать лет назад. А о сегодняшнем дне, о загадочном Аналитическом центре по-прежнему не говорилось ни слова.

Завершив сбор открытых данных, Соколяк съездил на Курский вокзал, среди массы старушек с табличками «Сдаю комнату» выбрал подходящую бабулю и выкупил у нее халупу в нешумном местечке на четыре дня.

Тем временем ничего не подозревающий о таком интересе к своей персоне Андрей Андреевич Миронов с субботнего утра вел интенсивную жизнь. Отоспаться ему не дали, ранним утром его поднял звонок Ларионова, чей голос звучал столь непривычно бодро, что сонный Андреич не решился всерьез обругать старика за бессонную бесцеремонность.

– Какие гости, какой визит! Иван Александрович, помилуй тебя бог, ты часы себе купи или давай я тебе подарю. В такое время даже к любовнице не приезжают! Да и то уже не про тебя роман, – ворчал он, разыскивая ускользнувшие куда-то собственные часы с браслетом-змейкой. Но Ларионов упорствовал, настаивал на скорой встрече.

– Надо, Андрей Андреич, просыпайся. Я тебя, чай, тоже не с подруги снимаю. В наши годы отсутствие женщины воспринимается с облегчением, так вы говорили. Дело мое важное, безотлагательное.

– Ого, слова-то какие вспомнил? Только не отсутствие, а отказ. Осознаешь разницу подходов? Нет? Ладно, приезжай, объясню, – сдался заинтересованный Миронов.

Уже через два часа, свеженький, бодрый, он ждал прихода старого «камарада» с рыбкой-севрюжкой, сыром российским, нарезанным изящно, не в палец толщиной, да с лимончиком, да с коньячком. На низком журнальном столике в гостиной стояли, как часовые, три рюмки – Ларионов грозился привезти очень серьезного гостя. В Андрее Андреевиче любопытство было развито чрезвычайно, но бывший представитель бывшей разведки бывшего Советского Союза в бывшем Кабуле запоздал на добрые полчаса, и когда наконец гость позвонил в дверь, подгоревший от нетерпения Миронов готов был высказать ему все накопленные соображения о немалой пользе пунктуальности при наличии свежей рыбки. Дома, в одиночестве, он мог либо спать, либо пребывать в состоянии кипучей деятельности, его организм не переносил ожидания. Ежели хотя бы Настя разделяла… Но она, стрекоза, упорхнула на дачу. Знает он эти дачи. Как пить дать, с очередным дружком.

– Ну ты, Игорь, наверное, пешком шел! – вместо приветствия встретил он Ларионова. С его спутником, возвышающимся темным силуэтом за спиной высокого Ларионова, он и не поздоровался, лишь молча кивнул – проходите, мол, что на сквозняке стоять.

Ларионов, за что крепко ценил его Миронов, был мужик простой, на случайное да внешнее умел не обижаться, с легкостью отшелушивал зерна от плевел загрубелыми, крепкими еще пальцами души. Он, не снимая ботинок, прошел вслед за хозяином в гостиную и уселся в кресло:

– Заблудился в Москве-то человек. Давно не был.

– Что ж ты не объяснил? У нас метро простое, не лондонская подземка. И народ вокруг сердобольный. Даже с утра.

– А ты с утра по звездочкам пошел? Добре, добре, хороший знак! – сменил тему Ларионов, жадно поглядывая на лимончик и рыбку.

– Коньяк по утрам не только вреден, но и полезен.

Миронов повел головой в сторону гостя, замешкавшегося в коридоре и с сопением стягивающего там башмаки. Ларионов с сомнением пожал плечами, хотел о чем-то Андреича предупредить, но не успел – полковник Курой уже заплыл в комнату и замер, изумленно уставившись на стену, на древний кинжал, темнеющий полумесяцем на малиновом небе обоев.

– Да, вещь знатная. Вижу знатока, – одобрил гостя Миронов, уважительно оглядывая его и оценивая в килограммах. Он хотел еще что-то добавить, но вдруг осекся. Нет, этого просто не могло быть!

Курой перевел взгляд на хозяина, и его черные глаза-озера, поглотившие уже столько дождей времени и ливней событий, вышли из берегов.

– Мистическая сила ваша! Подполковник Курков! – первым преодолел остолбенение афганец.

– Точно. Она, – только и развел руками Андреич. На его окаменевшем лице глаза и рот открылись неестественно и пусто, как у трупа. Ларионов даже испугался за товарища – оно ведь как бывает, все же возраст…

Сидели долго. Посланец Ахмадшаха, все-таки пивший коньяк, да и водкой тоже не пренебрегавший (перед кем здесь в праведника-то изображать), вспомнил о добрых старых временах. Тепло было у Миронова. «Правильно и нравственно», как тот формулировал. Так же тепло, но в то же время и непривычно, и странно было Ларионову, оказавшемуся случайным пальцем судьбы, пожелавшей вновь свести двух разведчиков. А разведчики, считал Ларионов, – это люди не пустые, они знают, как на самом деле и что почем. Вот для чего встреча. Она как стежок хирургической нитки, чтобы стянуть ткань времени, казавшуюся трагически, непоправимо рассеченной на разные судьбы. Да, были враги, были друзья, были идеи… Это правильно, что все вернулось на круги своя, потому что не была прожита до конца, потому что не выгорела изнутри, а лишь была притушена та их «афганская» история. Не зря, не зря бежал к телефону. Интуиция – она и в старости интуиция…

– Да ты, Иван, еще не знаешь всей цены, всей цены твоей интуиции, – подгонял Миронов, разливая по рюмочкам. Близился вечер, а взаимное изумление угомонить так и не удавалось. Помимо судьбы Масуда, крепости южных границ, помимо рвавшихся в Европу взрывников Назари, Андреича беспокоила зримая конечность закуски по сравнению с безбрежностью интуиции. Ларионов уже ходил раз за коньяком и рыбкой, но в расчете материи, видно, закралась у них ошибка. Миронов ощущал непосильную потребность скорее поделиться своей да ларионовской интуицией, а заодно и пополнить запасы склонной к иссяканию материи. Он позвонил Балашову.

– А надо? Зачем чужие? – осторожничал Карим-Курой, и его вяло поддерживал Ларионов, но Андрей Андреевич лишь махал рукой.

– Отстали. Отстали от времени. Ну, он-то понятно, у него война, в горы загнанный. Но ты-то что? «Итоги», поди, смотришь, «Вести»? У нас сейчас новый способ хранить секреты. Новый и единственный надежный. Секрет передается журналистам… Да, желтым, синим, красным, любым… А они из него лепят всякое. Небылицы, кто что. И им никто не верит. Ничто так не скрывает правду, как сама правда. Ха. А парень – парень о нас пишет. Пока так себе пишет, но о нас. Да, хочет правду. И немцы тут как раз, интересы – все, что нужно тебе, полковник. Привыкай, это Москва!

Как известно, Андрей Андреевич умел убеждать. Он рассказал Курому, что за Балашовым и его Логиновыми и Гайстами наверняка просматривается БНД, и уж их-то новый поворот, намечающийся в сценарии, во как заинтересует. Террористы через Россию в Германию – это не какая-то вшивая гуманитарка в Ингушетии. Назари – это не «Хьюман Сенчури». Назари – это правильный мужчина, он научит уважать специалистов. Научит Запад мудрости бойца Прикаспийского военного округа товарища Сухова. Все важные люди будут при работе, и там и здесь!

– «Хьюман Сенчури»? А кто занимается «Хьюман Сенчури»? – насторожился афганец, вспомнивший об Аптекаре. Пожалуй, совпадений на сегодняшний день ему хватило сполна. И еще одна неслучайность обеспокоила полковника: в восемьдесят девятом именно с Мироновым он со стороны Ахмадшаха занимался условиями безопасного вывода 40-й армии. Так вот: от военных были тогда с ним люди Большого Ингуша, оттого и связь у Масуда с ним давняя. Оттого и «Хьюман Сенчури». Вот клубок тогда навязали, накрутили! Что, опять случайность? Или Андрей Андреич с Большим Ингушом, как русские говорят, в одной упряжке скачут? Говорили ведь, что у них тут Афганистан людей накрепко повязал, что делятся они теперь на два лагеря – кто там был и кто не был. Хоть и говорят, что теперь Афган – дело прошлое…

– Да, с этим «Сенчури» очень у нас непонятно. Люди иностранные пропали. Швейцарский гражданин, не желающий нашим чеченцам помогать… Ну ничего, вспомнят еще.

К приходу Балашова речь хозяина и его гостей утратила простую логико-семантическую структурность, но менее понятной от этого для собеседников не стала. Можно сказать, они только и пообвыклись друг с другом, только и начали «говорить по понятиям». От смысла к смыслу.

– Это он о нас. Мы его продвинем. Можем, потому что обладаем, – представил Игоря Андрей Андреич, принимая принесенный провиант.

– Наш «Хьюман», – кивнул вошедшему Ларионов. Он чувствовал уже себя, как дома. Устал он от оружия, от заложников, боевиков, не к ночи будь сказано. Программу «Время» бы поглядеть, да и по стопочке, для полировки. Без злоупотреблений. – Садитесь, товарищ Б. Вам, наверное, штрафную?.. Ну что, повторим? Андрей, повторение – мать учения.

– Повторение – мать заикания, а не учения. Вот, Игорь, тот самый наш резидент тогдашний в Кабуле. Фарсист. Из самых грамотных.

Балашов сразу же признал своего персонажа и чуду персонификации обрадовался невероятно. Он уже за это любил Ларионова, ну прямо почти такого, как он его и выписал. Надо же, привелось поручкаться с прототипом…

Единственное, что мешало Балашову раствориться в нереальном, но действительном, была насупившаяся черная гора, безмолвно, но шумно попивающая чай из огромной пиалы. Гора ощупывала его пристальными угольками.

– Логинов звонил. Рассказывал, как вы его выручили.

– Это я их выручил. Он ментам накрутил сперва руки, потом мозги. Хм. Контрразведка… А молодец, опять же оперативное мышление. Зря он только с немкой водит. Испортит его. Вот ему моя Настя…

– Андрей Андреич, Настя же для меня, – напомнил молодой писатель, но хозяин вовсе не спешил теперь с этим соглашаться.

– Настя – это Настя, – назидательно сказал он и разлил. – И за майора она не пойдет, а он – герои-ический. Враг мой по крови, друг потому что. Как мы с ними теперь. Геополитич՚ски.

Он вновь разлил.

– Кто есть Настя, кто такой Ло… Логинов? – подала густой голос гора. Слова, что камни, срывались с ее крутого склона.

– Сейчас все стали разведчиками. Куда ни плюнь – либо разведчик, либо контрразведчик. За пенсией пойдешь – в очереди одни разведчики, – сетовал Ларионов. – Все секреты уже продали американцам. А что те не взяли, то этим вашим… немцам. Бардак в стране, Карим, страшный бардак!

Поговорили о стране. Карим проявил интерес к Путину, а в остальном молчал, больше слушал оценки Миронова:

– Год-два, и лопнет. Потому что не может. Исчерпан ресурс. Запад еще не понимает. Но мы, как югославы. Мы выживем, потому что привыкли. А Европа потонет. Игла и ислам погубят ее. Игла и ислам, прости уж, Карим. А корни – у вас, в Кабуле, в Кандагаре.

– Один человек – сильнее мира. – Странно ясными вышли у афганца русские слова.

– Я понимаю. Но объективный процесс… Если Ахмадшаха ототрут в горы…

– Один человек – сильнее мира. Мы с вами проверяли и проверим. А ваш Ло… Логинов проверял? – полковнику с трудом давалась эта фамилия в целокупности.

Вспомнили о Логинове. О каком-то Кундузе, о Пагмане, о шашлыке и фонтане. «Фонтан раз-бом… бомблен», – сообщил Курой. Не забыли и о Назари, о его страшных взрывниках. Миронов, казалось, уже относился к ним с симпатией, как к родственникам, что ли. Или к привычным персонажам, без которых нет сюжета.

– Теперь к игле еще и смертники… Геоконфликтный узел! – жмурился Миронов.

Его настроение странно передалось и Игорю. Потом опять вернулись к Логинову, по кругу. Помянули Картье. Выпили за Настю. Пытались стоя. Ларионову разрешили сидеть.

– Один человек – сильнее мира. Смертник – сильнее мира. А живой – сильнее он смертника? Мы с вами проверяли и проверим. А Логинов проверял? – свою долю в тост внес и афганец.

– Непонятный фигурант, – принялся объяснять Миронов о Владимире, посчитав, что со смертниками и с миром они уже раньше разобрались, – пьет, как наш, а работает с немцами. Радио. Вы, полковник, там радио ловите?

– Немецкий не выучили. Язык врагов знаем – английский да русский.

– А кончится опять все равно одним. Потому что третьего не дано. Ну да, тебе что… Вот Логинов – демократ. А к кому пришел? К кому, будем точны, пришел, когда его швейцарца любезного утащили?

– Вот они сперва гуманитарку наворуют, а потом, как хвост им прижмут, к нашим бегут, – вставил Ларионов.

– Конечно! У кого же компромат на руках? Контора все десять лет беспредела копила, ждала, пока чинуша да олигарх подрастут, пока печени-то от обильной жратвы нашей разбухнут. А теперь на крючке все. Никого не посадят, нет. Если сидеть на золоте тихо ума хватит. Олигарх нужен ручной, а не «сидячий». Нам тут талибан никчемушен. У нас на Руси только на взаимной сытости, на сытом, да боящемся царя-батюшки губернаторе порядок может стоять! Вот чего твой Логинов в разумение никак не возьмет. Это «они» законы, хм, трактуют, исполняют. А «мы» закон – что? Рассматриваем. С прищуром. На миру, вроде стриптиза. Вот был бы закон – хрен бы мы полковнику помогли. А так у нас на то связи налажены. Иосиф Сталин отчего в Кремле совещания ранним утром проводил? А оттого, чтобы наркомы на Камчатке не спали на законных основаниях и исполняли чтобы. А теперь все спят, так мы сами начнем. Завтра же начнем, дело важное, геополитическое. Оружие, ГСМ нужны. Что там еще? – небрежно перечислял Миронов, будто у него на складах уже ждали снаряды и масла и лишь от взмаха его пудовой ладони только и зависел ход караванов жизни для печального воина Ахмадшаха.

– ГСМ нужны. Очень нужны. И оружие. И лекарства. Теперь нужны. Мы бинты тоже от «Хьюман Сенчури» получали. У вас швейцарец пропал в Чечне из «Хьюман», а у нас Аптекарь один исчез. Из того же озера нам ручеек направлял.

Карим, осторожничавший с водкой и налегавший на коньячок, за беседой все еще следил, и из клочков разговоров понял главное для себя: Миронов не связан с Большим Ингушом, Миронов помогает контрразведчику Логинову, занимающемуся чеченцами и гуманитарной помощью, а вот Логиновым занимаются те люди, которые будут решать и его, полковника Карима, срочный вопрос. С одной стороны, эта квартирка, потерянная в десятимиллионной прорве, этот военный совет выглядели домашними, несолидными в сравнении с масштабом задачи. С другой – с другой стороны сколько раз судьбы войн и народов решали тайные вечери, кружки единомышленников, собравшихся в нужное время в нужных местах… Он знает это из своего собственного опыта, не понаслышке.

Карим посмотрел на руку, разливающую коньяк в твердой решимости перепить саму смерть, и поведал о Большом Ингуше, отправляющем Масуду по старой дружбе за зеленый чай немецкие гостинцы. Про белый порошок, на который Горец и другие посыльные обменивали этот чаек, он упоминать не стал. Не стал он и называть имя – Большой Ингуш и Большой Ингуш, нет у того имени, то дела Шах Нияза и Масуда.

– Да, вот это дела. Вот это и ответ на вопрос. Неужели Большой Ингуш? Мистика. Полковник, ты видишь мистическую силу, соединяющую?! – Миронов не договорил. Он снял с пальца печатку и потряс в кулаке.

У Балашова родилось необычное чувство. Он вдруг перестал понимать, то ли это реальность творит его, то ли он сам лепит ее своими руками из замысла. Как Бог Всесильный, лепит Адама из глины. И нет границы. Помысли – и оно тут, хоть ладонью ощупай. Игорю представился Большой Ингуш – огромный, с Курого, дядька, увешанный гранатами и динамитом.

«Центр истории, – подумалось ему, – вот она, причастность, какая. Подобие! Ему вспомнились слова афганского гостя о смертнике. Подумалось о том, что совершенно не само собой разумеется, как это Миронову с афганцем удается понимать друг друга, как удается совмещать совсем разные плоскости бытия? Уж не грядет ли смертник, который будет подобен сему Янусу, единому в лицах Миронова и человека-горы? Не перемещается ли в центр истории?»

Странным образом Миронов прочитал его мысли. Он сощурился, обнажив в лице калмыкское, и произнес:

– А я тебе говорил, Игорь! Видишь, полковник ко мне со взрывниками шел, а оно вот как схлопнулось. Вся масса в черную дыру. Ты в самую сердцевину, в точку поспел. Это чувство опыта бесконечности постижения. – Выговорив это, Миронов, похоже, сам пришел в недоумение от набранной высоты и мудро решил пойти на снижение:

– Достигается регулярными тренировками.

Конечно, снова разлили. Но Балашову понимания не желалось. Причастность – ее ведь упустить ох как жутко. Почище любви штука.

– Андрей Андреич, а что, если тут… Если совсем схлопнулось? Раз уж так! Может быть, и террористы эти самые, которые взрывники, те, которые для будущей большой войны на Западе залягут, может, они тоже через того же Ингуша в Москву? Назрань опять же… Маша рассказывала, Кавказ, легализация, туда-сюда…

– Маша! Какая Маша? Ты еще тетю Клаву, вахтершу мою спроси. Вот она развесит тебе про легализацию. Маша! – взмахнул крыльями возмущенный Миронов. Ему словно неудобно стало перед грамотными гостями за приглашенного дилетанта.

– А что ты его окоротил, Андрей Андреич? У человека впервые расширился кругозор. Их-то России роль в истории незаметная, самого второго плана, а мы на передовом рубеже стояли… Масштаб. Может быть, он тут, у тебя, рядом с нами, настоящим писателем становится, – получил в лице Ларионова неожиданную поддержку Балашов.

– Молодые сейчас так: все по верхам да по мелочам. Либо не берут в голову, либо «стебаются». А, в отличие от тебя, Андрей Андреич, можно сказать, в детский сад хожу. Вы, Карим, понимаете, что такое «гнать», – пустился в спасительные для Балашова этимологические разъяснения Ларионов.

Разговор о новоязе увлек и Андреича. Этимология особенно гладко шла под «стременную» да под посошок. Пили все, но афганец, казалось, все думал над словами писателя. Было в его тяжелом, как студень, взгляде что-то настоящее и неподвластное, что Игоря и пугало, и привлекало. Оно выдавало подобие с чем-то таким, чего Балашов еще никогда не касался. Скальная береговая линия. Неприступный Маннергейм. Нет. Человек с французским именем. Бенуа Мандельброт. Фрактал-лабиринт с неизвестным ключем подобия. Этот взгляд во фрактал-лабиринт остался последним воспоминанием, примирившим в нем субботнюю ночь с потным стеклом воскресного утра…

Игорь с трудом открыл глаза – меж век ему словно песок насыпали. Попытался оглядеться – потолок, под которым он лежал, был ему знаком, но не его, это точно. У него на потолке трещина вдоль стены. Трещина, похожая на реку Рейн, с севера на юг. Поворот головы в сторону ожидаемой ломотой в затылке не отозвался, но вызвал недоумение – он лежал в ногах у животного, у лошади или у коровы, чья черная гладкая нога почти касалась кончика его носа. Животное шумно дышало и подрагивало. «Мать моя, – подумалось Балашову, – куда это меня?!»

– Ну что, в медсанбат? Или на поправку в полевых условиях, – обрадовал Игоря узнаваемостью раскатистый голос, решительно поедающий гласные. Миронов, в семейных трусах, голый по пояс, стоял над поверженным. Его лицо в ракурсе снизу заслонял объемный живот, и голос звучал, словно из облака. Паруса трусов грозно трепыхались на сквозняке, как знамена. – Поднимайся, Игорь. А то за тобой похоронная команда вот-вот отправится. Маша звонила, Логинов. Интересуются, в чьем обществе расслабляются теперь русские классики. А я им так и говорю – ка-гэ-бэ.

Слово «ка-гэ-бэ» произвело немалое впечатление на пасущуюся поблизости корову. Она издала недюжинный вздох и взбрыкнулась. Балашов в испуге рванулся в сторону – еще наступит на голову, глупое жвачное животное. Вот нелепая смерть…

– Эх ты, Игорь Валентиныч, какой пример молодежи, а? Да ты не спи, не спи, успеешь еще спать. Завтракать пора, лечиться пора, чем бог послал. – Миронов оставил Балашова и принялся тормошить корову. В конце концов она, промычав сперва что-то невразумительное, спросила вдруг четким голосом Ларионова:

– А что послал бог?

– Хе, – остался доволен «чеченец», – нет, старые кадры – это старые кадры. Вопросы если задают, то гра-амотные. Бог послал кальвадосик, сок яблочный, чай. Ну и яичницу. А соли нет, не обессудь. Зато сахара – море. Кальвадос – не текила, понимать надо.

– Кальвадос? С утра? – поморщился Балашов.

– Кальвадос – яблочный спирт. Средство, неоценимое для восстановления печени. Орган этот у тебя отработал знатно, хвалю. Я в нем не ошибся. Не блевал, спал крепко. Теперь в благодарность за службу ты его яблочным настоем подпитай.

– А где Карим? – поинтересовался Ларионов.

– Ну, полковник молодчина, держался крепко. Но привычки у них нет. Это Бабрака и сгубило… Отдыхают. Там, в кабинете почивают. А и то хорошо, не все разом в сортир рванут.

– Ты-то где ночевал? На кухне, что ли?

– Я в ванной устроился. Спал, как король.

– Король… А кто воду бы включил? А то и белым медведем пореветь бы решил? У тебя над головой, по ошибке? Мы же к топографии твоей местности не привыкшие. Как тогда, в Кабуле…

– Ну, я кобелиные эти свойства изучил уже. Я на щеколду затворился.

– Ну, если на щеколду… – Ларионов остался удовлетворен расспросом и поднялся.

Балашов с удивлением заметил, что резидент так и спал, кажется, в костюме, умудрившемся сохранить при том свежесть линий. «Вот тебе и корова. Побриться бы». Игорь провел ладонью по упрямой щетинке, посмотрел в окно, затем на часы. За окном шел дождь, крупный и серый, тяжестью напоминавший мокрый снег. Может, это и был снег. Стрелки часов подползали к полудню.

Ларионов выпил рюмку, посмурнел и сразу уехал. «К внучке надо», – отверг он приглашение Миронова к завтраку.

– И одинокий медведь в свою берлогу спешит. При чем тут внучка ко второй склянке? – сказал Андрей Андреич, когда массивная дверь захлопнулась за спиной резидента.

– Ну что, Андрей Андреич, я тоже поеду? – спросил Балашов, хотя ехать ему не хотелось, на кухне у Миронова было складно, в голове гуляла пустота, а на душе скреблось, как теплый котенок, напоминало о себе чувство причастности.

– Ехать? Успеешь ехать. Теперь у тебя самая работа пойдет…

– Какая в такие погоды работа! Да еще кальвадос. Тут, Андрей Андреич, не к перу рука тянется. Сесть хотя бы в кресло, Ремарка перечитать.

– Ремарка перечитывать – это интеллектуальный онанизм, – решительно заявил Миронов. – Читать следует свежее и стоящее. Жизнь коротка. Особенно в наших с тобой обстоятельствах.

«Чеченец» пустил в раковину упругую толстую струю из крана, двинул стул поближе к Балашову:

– Я подумал тут с утра, сопоставил, провел анализ закономерностей, лишь по незнанию нашему представляющихся цепью случайных событий и явлений. Чтобы обрести ясность, надо сперва принять гипотезу о ее существовании.

– Чтобы увидеть Бога, сперва надо поверить в него! Многие желают наоборот, только не получается.

– Да, тут соломку не подложишь. Вот. Многие не понимают, ты совершенно прав, Игорь. Но ты понимаешь. Стоит только предположить, что все связано, и раскрываются глаза. Все говорят: мистика, мистика. А мистика – это просто способ мышления. Это представление о мире, где все взаимосвязано. Так умный немец давно сказал. И тогда, если предположить, что твоего не буйного Логинова хватанули на улице и повезли в ментовскую тьмутаракань не случайно, то что выходит в сухом остатке? Выходит, что нужно знать принцип восстановления закономерности. А здесь у нас такое правило действует: из всех возможных объяснений выбирать самое простое. Из всех возможных связей – самую близкую, прямую.

– Прямо наука целая. Наука логики.

– А ты что думал? Щи носом в Рязани хлебают, а нас учили. Ну и природная, так сказать, любознательность. Динамическое программирование называется.

– Ага, слышал.

– Слышал… Слышать писателю мало. Слышат на базаре. Так вот. Нулевой цикл нам что говорит? Денег хотели срубить. Порода известная, дело обычное. Но мы добавляем события: другом нашим интересуется чирик из ФСБ. Собирает данные о биографии героя. Проводим нехитрую прямую линию. Что получаем на выходе после первого цикла?

– Что? Что хотели не денег.

– Так. Только интонацию отрицательную надо заменять на положительную. Это правило третье. Если не денег, то чего? Ин-фор-ма-ци-ю. Чего еще с него, голодранца, брать? Теперь следующий шаг. Если отпустили, значит, взяли, что желали? Потому что логика, а не хрен с редькой. Эти как вцепятся, так не отпустят. КПД, близкий к ста. Редкий в наших российских краях КПД. Так что? Получили, что Логинов Владимир на контрразведку служит, на полковника Миронова Андрея Андреевича.

– Что же им, базы данных не хватило? В ФСБ-то?

– База данных – это для лохов. Разводка. Общие сведения, если ты не крупный авторитет, не известный политик, не олигарх. Там, в базе, все по газеткам бережно собрано. На них. А ежели ты простой российский гражданин с двумя нолями в «починке́»[8], то это обычная милицейская картотека. А уж сотрудники контрразведки там не отмечаются. Разве что сексоты из темного советского прошлого. Facit, как употребляли римляне: Логиновым и нами интересуются люди не из ФСБ, а совсем напротив. Чем они интересуются, мы тоже знаем. Теперь знаем с вероятностью девяносто три процента! – Миронов воткнул палец в кухонный стол и на миг повысил голос: – Логинов под Картье, Картье под «Хьюман», а «Хьюман» куда шел? А шел он налево, к нашему другу Масуду – что, подчеркиваю, нравственно. А также, гарантирую, и к нашим врагам шел – что совершенно безнравственно. Есть некто в Назрани, или, как Иван Александрович сказал бы, имеет место быть товарищ А кто гонит «налево» гуманитарку и кому помешал господин К. из благополучнейшего Свизерланда. Что од-но-знач-но подтверждает наш большой умелец поспать. Отслеживаешь?

– Слежу, Андрей Андреевич.

– Ага. Кальвадоса для ясности дополнить? Молодец. Боец. Потому что ясность нам сейчас особая требуется. Потому как еще вопрос: исчерпали мы тему с околотком? Все высосали?

– Все, что же тут еще?

– А вот тебе правило четвертое: события надо связывать не только по логике, но и по времени. Понимаешь? Ум – это больше продукт времени, чем пространства.

– Тут разные есть мнения.

– А не надо никаких разных. Надо ответ. По прямой. Почему сейчас? Картье уже сколько скучает? Почему же сейчас? С чего сейчас встрепенулись? Не неделю назад, не месяц?

– Почему? – Балашов сам налил еще полрюмочки.

– Забыл главное правило: из всех имеющихся объяснений выбирать самое простое? Но только из имеющихся. Из случайных ребер взаимосвязанности. Аптекарь! У тех, кто торговал гуманизмом, наш афганский гость изъял из обращения Аптекаря! Это единственное, что связывает. Един-ственное, единственное. Единственное решение – вот и террористы. Разобрался, Игорь?

– Нет, не вижу связи, Андрей Андреевич.

– А то и понятно. Потому что слушать – не значит слышать. Коньяк плюс, водка минус. Полковник сам объединил за нас свои случайности и, что еще для нас важнее, не поленился рассказать об этом – добрая ему память о молдавском коньяке: агент полковника впервые сгорел на Аптекаре, агент полковника впервые шел с новой информацией, с информацией о взрывниках! Проводим прямо, по-коммунистически, решительно и жирно – «товарищ А.» из Назрани ведет живую торговлю и не только с союзником нашим вынужденным, Ахмадшахом, но и с мифическим Назари. «Товарищ А.» – известный знаток симметрии. Тут психология в подходе видна, тут не случайный подбор партнеров.

– Вы же говорили как-то, вымышленная фигура… – Балашов взмок от утреннего уксуса, разгулявшегося в крови.

– Не вымышленная, а дутая. Как Басаев. Разные вещи и к делу не относятся. А относится то, что наш ингушский визави думал так же, как и я. Что еще раз косвенно подтверждает. Картье – Логинов – Аптекарь – агент Масуда. И назад, тема в обращении.

– В чем?

– В обращении. Пиццикато. Логинова за ус щипать. В чью он дудит дудку.

– Андрей Андреевич, я же вчера говорил…

– Что говорил?

– О легализации говорил.

– О легализации?

– О Маше, кажется, говорил?

– О какой Маше? Да ты все о своем, что ли? Ты это давай, о девках потом. А то нам всем такую легализацию в шестые ворота запихнут… Может быть, теперь я иду фигурантом. Под кличкой Полковник, для убедительности. – Миронов удовлетворенно хмыкнул, но Балашову вдруг стало не до шуток.

– Андрей Андреевич, но с этими прямыми… С ребрами… Кто же в это поверит!

– А кто должен верить? Игорь, мы не в церкви.

– Ну, власть, кто там должен… Кто-то же там будет этим заниматься!

Тут «чеченец» вовсе обрадовался, захохотал прыгающим зубастым смехом. Кальвадос стремительно убывал.

– Заниматься… Власть. Да ты, Игорь, что, с луны упал на голову? Или с немками перетрудился? Мы и есть власть. Мы больше власти. Потому они, – Миронов кивнул в сторону кабинета, где досыпал афганец, – и обращаются не к ним, а к нам.

– Кто власть?

– Я, Вася, Раф. Победители проигранной войны. Хотя еще не проигранной. Мы не проигрываем никогда. И никакой веры не надо. Потому что никто за нас. «Там» за нас – никто. Палец о палец. Я, Игорь, знаешь за что «бутылочниц» уважаю?

– Кто такие?

– Да бабки, которые бутылки подбирают, допить не дают. Они – сами. Сами ищут, сами ждут. Дерутся, добывают, выживают.

– Андрей Андреевич, а тогда? Тогда, в Праге, в Кабуле? Тоже сами?

– А это вопрос правильный. Потому что правильный вопрос. Но мы к нему готовы. Мы и тогда. Стечением обстоятельств, условий подготовки и окружающей среды.

– К чему?

– К переходу. К историческому периоду безвременья, некоторыми недальновидными оптимистами названному демократией и свободой. Мы да бомжи. На нас только теперь и надежда.

Когда вновь захмелевший Балашов все же собрался уходить, на часах стрелки свернули день веером, а на душе по-прежнему поскребывала подросшая на кальвадосе кошка. Страшненько стало и серенько, как под дождем: представить себе бомжей да клонированных бодрячков, Андрей Андреичей. Одних. На одной шестой. Придет час, протрубит труба, и эти эскадроны восстанут из праха, соберутся в массы и ринутся в бой.

А как же он сам? Он ведь тоже считал себя готовым к свободе…

– Андрей Андреевич, а мне-то вы зачем все это? Я ведь тоже в каком-то смысле… А версия ваша – ее же ни за какие деньги. Это же иглу Кощея Ивану-дураку доверили? – уже в дверях спросил Игорь. Щетинка его изрядно чесалась, и он то и дело потирал подбородок ладонью.

– А ты почти свой, – широко, щедро ответил Миронов. – И польза практическая немалая. В наше время побеждает тот, кто точнее оперирует информацией. Тяга твоя мне известна – уединиться и писать. Перо, значит, к бумаге. Понятная тяга развитого человека, далекого от физического труда и от реалий. Так сказать, от нужд. Только теперь ей воли не давай, поезжай к немке, чтобы сигнал туда, туда поскорее. В печатном и звуковом оформлении. Про гуманитарку, про «Хьюман». Мосты, связи, версии. Маша пусть накрутит. У нее ум иудейский, сообразительный. Тут главное пыли нагнать. Вот за этой пылью мы пока и прикроемся. И двух зайцев разом. Ну, ты меня понял.

– А Картье? Ему тогда что? Как поймут, что тут догадались, – так и концы в воду.

– С Картье все сложится как надо. Это ведь конечная цель операции. Он же пока вообще ничем не прикрыт…

Миронов крякнул недовольно, как рассерженный гусь, прервал речь. Балашов будто вынуждал его к чему-то неприятному. Наконец решился:

– Картье – его дело по-любому тухлое. Как говорится, висяк его дело. Ты мне честно скажи: ты или швейцарец? С точки зрения победы мирового гуманизма, вы, безусловно, равноправные, но только есть, как говорится, нюанс. Я так думал и думаю. По принципу сфер: спасай, что ближе. А иначе ты бы со мной не имел никакой возможности вести эти приятные беседы в полуденный час. Вот ты пока жив, а он – он мертв уже. С вероятностью семьдесят процентов, я тебе точно говорю, он уже отработанный биологический материал. Все, теперь действуй. Детство, отрочество и юность закончились. Теперь твои университеты. А их чтоб закончить и не быть отчисленным, избавляйся от интеллигентской мерехлюндии.

Балашов посмотрел в глаза Миронову и сразу потупил взгляд. Ноябрьская вода, серая вода со льдом. Чуждое, хотя знакомое подобие. И выбор: либо уйди, Балашов, в сторону, и уйди подальше да насовсем, и прощай, Картье, либо… Либо принимай путь в такой фрактал-лабиринт ради надежды на чье-то спасение… Он покинул жилище Миронова с чувством, далеким от того, с которым пришел туда. Налево пойдешь…

Балашов трясся в метро, скользил ищущим взглядом по лицам мокрых осенних москвичей, просыпавшихся бурым горохом из прохудившегося кармана субботы, и не находил ни в них, ни в себе ответа. «Видимо, и я со стороны такой же бурый». Доехав до «Площади Революции», он понял, что просто не может вернуться домой. В одиночку не ответить, куда двигаться. Никогда ему не приходилось делать выбор между чьей-то жизнью и чьей-то смертью. Даже на бумаге. Неужели только так учат в университете жизни? Логинов бы ответил? Пожалуй, Игорь даже знал, как бы ответил Володя Логинов. Вот от этой ясности он и не пойдет советоваться и даже делиться с ним. Не такая ему нужна ясность. Не ясность воина, а ясность пророка, поэта. Или хотя бы мудреца. К другу Фиме рвануть? В мастерскую? Фима идеалист и из безнадежных. С Фимой в данном случае бесполезно. Лучше уж с Кречинским. Но с Кречинским нельзя, у Бобы язык длинный, как у овчарки. Балашов, вместо дороги домой, выбрал путь к Маше. Он решил так – если застанет ее, то расскажет и не будет говорить Уте. Вероятно, правда, вместо Маши он встретит немку – ну что же, такова судьба. Решка, выпавшая Картье. Ну, а будут они втроем… тогда – тогда ничего не скажет. Будет ждать. В себе разбираться за чаем.

Дома у Маши никого не было, но Игорь решил ждать до конца. Хоть до завтра, хоть до понедельника. Он принялся ходить вокруг двора и ходил долго, пока не почувствовал, что изрядно промок. Тогда он зашел в подъезд и присел воробышком на подоконнике. Жильцы Балашова не беспокоили.

Маша, напротив, пребывала в волнении. Чем лучше дело складывалось со сценарием и прочей рабочей суетой, тем унылее представлялась ей ее личная жизнь. «Лет-то сколько, о-го-го», – вроде бы в шутку обратилась она сама к себе, как-то поутру проснувшись в одиночестве – наверное, в воскресенье это и было. Проснулась, огляделась по сторонам да и решила про себя что-то важное. Так бывает у сильных и самостоятельных людей, а особенно у женщин: радовалась, радовалась свободе, а вдруг, как в колодец заглянешь – обрушится одиночество и нету силы более просыпаться одной. И тогда уходит из легких воздух, и его место заполняет тяжесть, что не дает подняться и, как прежде, лететь к любовнику. Это – другое, это не гордость, с этим шутить не следует. Это – женское счастье. Хрупкое и далекое, что та же игла Кощея.

А Балашов пропал. Собака. Он должен был почувствовать, позвонить. Потому что иначе – иначе не выдержать ей пустоты, иначе бросит она его, глупо и зло, и, на посторонний глаз, беспричинно – и сорвется в полет. До следующего временного пристанища, пахнущего следующим мужчиной.

Маша чувствовала, что вот-вот с ней случится «это». Нехорошее, никчемное и необходимое, как исход. «Любовь – постоянная иллюзия, секс – дискретная реальность», – раньше она любила говорить чересчур настойчивым приятелям, но теперь воспоминание о собственной дерзости отозвалось тупой ноющей толпой. Чтобы совладать с собой, уберечься от глупостей, она решила дать Балашову последний шанс. Не дозвонившись до Игоря, поговорила с трезвым и холодным, как водка, Логиновым, затем с Мироновым, смешно перепрыгивающим со слова на слово. Узнав, что Балашов не заночевал абы где, у Гали или у мамы, а честно исполнил интернациональный долг до последней капли молдавского бродила, она подумала, и, несмотря на разливающийся по телу свинец, решила обождать до вечера: «Если приедет, если почувствует – его счастье. А нет – значит, судьба. Значит, понесет во все тяжкие. Орел или решка». Чтобы убить время, она отправилась по магазинам с самого утра, чтобы сова Ута не увязалась за ней.

Маша увидела Балашова, уже когда собиралась открывать дверь. Ключ запал в карман сумки, она нырнула за ним бесстрашно в черную глубину, но глаз выхватил в уголке, на периферии зрения знакомый вопросительный знак немой фигуры. «Тощий, а свой», – с удивлением поймала себя на встрепенувшемся чувстве успокоения. Чувстве, похожем на материнское. И еще ей очень захотелось, чтобы он ее заметил и призвал первый. И чтобы Уты дома не было. И чтобы… Но Игорь уткнулся глазом в стекло и не видел ничего вокруг. Казалось, что он замерз совсем и уже никогда не сможет обернуться. Она упрекнула себя в дурацком «девчачестве» и окликнула его:

– Ну что, часовой любви, заснул на посту?

Услышав Машин голос, Игорь даже не понял сразу, обрадовался он или расстроился. За те пару часов, что он провел на своей жердочке, он передумал разное, но к окончательным выводам не пришел. С одной стороны, по логике «приобщенности» все и должно было сложиться для него вот так, всерьез. Ведь было у него предчувствие. С другой стороны, все-таки не верилось, что это «всерьез» накроет и его. Логинова, Шарифа, Василия Брониславовича этого – с ними такое было понятно. То на их лицах написано: они на эту судьбу-войну были, как бусы на нитку нанизаны. Не говоря уж о Миронове. Но его? Не верилось. Как мог сохраниться в нем такой инфантилизм? Вокруг-то, пусть не с 70-х, так с 90-х, одна война… И потом Картье. Он же его видел, в глаза ему смотрел, руку жал. И Мария…

По сути, беспокоили две вещи. Решительная неготовность жертвовать собой. Не жизнью, нет. Не то… Он знал про себя, что не выдаст, не продаст, если что… Мучительно хотелось передать Уте. Не от страха, а от интереса к судьбе. Того интереса, что определял его путь. Вот это он понял теперь, и это тревожило Балашова – все-таки страх. Страх изменить себя. Но было и другое, и даже противоположное. Как грузик-разновес на заляпанной чашке весов.

Он ощутил зависимость. Зависимость своего пути. Не от Ингуша, не от упрямых головорезов Назари – это были лишь солдаты судьбы. Зависимость от них казалось неполной, и, более того, обратимой. В отличие от связи, возникшей у него с Мироновым. «Мы да бомжи». Андрей Андреич был свободен – это влекло Балашова, но своей свободой он будто стал объедать Игореву свободу. Будто места им не стало хватать на двоих. «Свобода – возможность действовать по собственному выбору. А остальное интеллигентство, Игорь. Такие мудрые слова в воинском уставе написаны», – очерчивал словами круг вокруг него мнимый Миронов.

Тут и появилась Маша. На нее-то, бедную, другого ждущую, для иного готовую, и опрокинул Игорь вопросительную душу.

«Ты инопланетянин, Балашов», – поджала губки она, слушая и слушая его слова о выборе. Наконец не сдержалась.

– А прав «чеченец». Каждому свое, а ты на трех стульях усидеть желаешь. Ну скажи мне, увидев такую женщину… – Она подбирала слова, взвешивая их, как камни на ладони, чтобы вышло поувесистей. – Увидев такую созревшую женщину, твой Миронов стал бы о таком?.. Даже твой зануда Логинов… Жизнь, Игорь, она, бывает, медленно уходит, как песок под ногами осыпается. Это ты знаешь, да? А то вышибает ее из-под ног. Сапогом. Как скамейку под висельником.

– Так что же, рассказать Уте? – По инерции ума по-своему понял Машу Балашов. Он был в конец растерян словом «созревшая», готовым перевесить всю его «приобщенность». Он подошел к Маше вплотную и обхватил ее за плечи. Ее макушка пряно пахла духами. Игорь понял, как он соскучился по ней за эти дни. Она ощутила накатившую от него новую теплую и долгожданную волну.

– Расскажи, расскажи обязательно. Только ты завтра расскажи, а? Завтра мы такой сценарий напишем… Синеньких дойчмарок наскребем, нам на счастливую жизнь хватит. Как, ты не против счастливой семейной жизни, мокрый мой, теплый мой бычок-дурачок? Нет? Ну тогда вези меня к себе. Я не хочу просыпаться одна. А все остальное – завтра.

Когда Миронов под шум воды из крана рисовал перед носом изумленного Балашова свои яркие опасные полотна, он, как обычно, с легкостью доверился фантазии, сам особенно не веря в неотвратимую реальность наступления того, что живописал. Ну с какой стати, в самом деле. Свое пятое правило он Балашову доверять не стал: «Исходи из гипотезы, а доверяй факту. Только факту. Потому что под факты можно придумать любую гипотезу».

В этом-то и таилась главная свобода, тождественная сумме интуиции и опыта. Да, Андрей Андреич, включая на кухне пошибче воду, провожая писателя, приводя в порядок, выводя на прогулку за пивом полковника Курого, и не думал, что за ним и впрямь следят уже соколы некоего Большого Ингуша. Но Юрий Соколяк времени зря не терял. Вот за что особенно ценил помощника Руслан Русланович – это за щедрую аккуратность. Скупая аккуратность – явление хоть и не каждодневное, но все же нередкое. Можно и в российском первозданном хаосе найти аккуратиста, но вот чтобы он при этом не был занудой, а мыслил широко, творчески – тут особый глаз нужен был.

Соколяк, как уже говорилось, всю субботу провел в поисках, но кто такой Миронов, чьи заказы он реально выполняет, под кем ходит – понять так и не сумел. А ведь в наше время что главное – не фирма, а лицо… Ты хоть главным агентом ФСБ назовись, хоть какие себе погоны надень, хоть какие визитки пропечатай, а вопрос только один – чей ты вассал. И сюзерена мироновского Соколяк никак не мог вычислить. Слишком много было в этой задаче переменных: и тебе Союз ветеранов Афганистана, и Ветераны спецподразделений КГБ, и Росвооружение хребет показало, этого еще не хватало. Не говоря уж об Аналитическом центре, о котором вообще никто из его людей не слышал. Реальная разведка? Прикрытие? Чье? Может, и впрямь есть еще государева служба, не все по феодам разбрелись? Свежо предание…

Но к субботнему вечеру Соколяк раздобыл кое-что любопытное. В одной из многочисленных брошюрок и книжек, выпущенных об афганской войне и о спецподразделениях КГБ, он нашел фотографию интересующего его персонажа: третий слева в первом ряду. Увеличив лицо на компьютере, Соколяк узнал его – эти же глаза он видел в восемьдесят девятом, когда при штабе генерала Ютова по приказу самого Грозового появился подполковник из какой-то специальной разведки и помогал в переговорах с Ахмадшахом о выводе. Обеспечивал, так сказать. Подполковником, вхожим к Масуду и окруженным тогда всеобщим почтением даже циничных и ревнивых офицеров-десантников, и был Миронов. Ошибки быть не могло.

Далее, терпеливый человечек, вооруженный визажем объекта и поставленный Соколяком уже с воскресного утра наблюдать за домом, где, согласно прописке и визиткам, проживал полковник, отснял не одну фотопленку с лицами людишек, входящих и выходящих из мудреного подъезда с консьержкой, но отзвонил шефу лишь в середине дня – объект был зафиксирован с крупным и изрядно мятым субъектом. «Лицо нэ русской национальности», – обозначил спутника наблюдатель, и вскоре оба персонажа при посредстве сканера и электронной почты выползли перед Соколяком, как живые. Миронов, как отметил Соколяк, за одиннадцать лет изрядно прибавил в округлости форм, но спрятанный в телесах орешек его статуры оказался легко узнаваем. Что ж, здравствуй, старый знакомый! Может быть, мы все тебе чем-то обязаны…

Но еще больше обрадовался Соколяк, когда узнал спутника объекта: да ведь то афганец, который в 80-х работал в секретной службе Масуда! Говорили при штабе Ютова в восемьдесят девятом, что человек Масуда спас перед выводом русского посланца к панджерцам, а потом уговорил Льва не лить лишнюю кровь шурави, уходящих через ущелья на родину. Соколяк не удивился совпадению обстоятельств места и времени, оно лишь доказывало не случайность фактов и верность выбранной им стратегии поиска. Что же, Соколяку приходилось не раз уже связывать в бечеву узловатые редкие факты. А связывать их, как учил его Руслан Русланович, надлежало самым простым способом, по прямой.

Он позвонил патрону и сообщил ему о своих изысканиях и о том, что возможна связь Логинова, Миронова и Масуда. Единственная реальная основа которой на основании имеющихся фактов – не гуманитарка, не наркоторговля, а поставка оружия и боевики Назари. Раз их так связывает друг с другом достопочтенный Ахмадшах. Гуманитарка – прикрытие, проданное зажатым в угол Масудом. Вот и объяснение истории с Аптекарем!

Руслан Русланович долго молчал. Хотя, собственно, держать на трубке Юрия было незачем, с практической точки зрения все дороги вели в один Рим. Но он тем не менее ждал, стараясь вместить в себя мысль, что в игру Небесной Астролябии вмешалась решительно новая, не учтенная им сила. Его бесило не собственно появление нового игрока, а его тихое упрямое рвение нарушать, а не создавать совместно. И Ахмадшах – Ахмадшах вместе с ними… Жаль. Не хотелось ссориться с этим хоть и загнанным сейчас в угол честным, почтенным, хоть и ослабевшим воином.

Наконец Руслан Ютов сказал:

– Юрий, решай с «журналистом». Пора эту свечу погасить. Но сперва чтобы посветила. Заговорил чтобы. Я должен знать, кто ниточку дергает, а кто на ней висит. Чтобы успеть договориться. Напакостить легко, а по уму договариваться кто сейчас умеет?

– А что с полковником этим? Что с афганцем?

– Ты сделай свое дело. А с полковником буду я решать. Есть мысли у меня. Голова без рук – предмет для жизни бесполезнее тыквы. Но рвать рано. Тебе – равно рвать. Тут тщание нужно.

Соколяк, на диво себе, порадовался, что не ему выпала задача «погасить» Миронова и его афганского друга.

Мужчина с выраженным кавказским акцентом позвонил Логинову поздним воскресным вечером.

– Ты Владимир? – коротко спросил он.

– Я. А что? Вы кто?

– Слушай меня, Валико, внимательно, как ученик в церковной школе. Если итальянке хочешь помочь.

– Какой итальянке? – для порядка уточнил Логинов, хотя сердце у него забилось частым-частым секундным маховичком.

– Слушай, ты что перебиваешь меня, а? Несерьезный человек, а? Мне говорили, с тобой дело можно иметь, а гнилой такой насквозь, да?

– А ты не гони. Если нужно что, говори по-русски, – поджался Логинов. Он знал, как с такими «шестерками» беседы вести, тоже всякого видел.

– А я что, не по-русски? – обиделся, сбавил обороты звонящий.

«То-то, родной, то-то, мой ручной, мой хороший», – успокаивал себя Владимир.

– А если по-русски, то имя назовите. На меня понтов да жутей гнать не надо.

– Ну, Реваз…

– Опять вы, «Нуреваз», не в точку попали. Ваше-то имя мне без надобности. У меня итальянок знакомых тьма. Как кроликов, – развивал инициативу Логинов, стараясь тем временем выработать какую-то программу действий.

– А та, что со швейцарцем, приятелем твоим. Вспомнил?

– Допустим.

– В допустим хрен опустим. Вспомнил?

– Допустим, Реваз Батькович. Но только она мне не мать, не сестра. Так что либо стартуй по делу, либо я трубку кладу. Устал я.

– Это хрен кладут. А трубку вешают, – не сдавался Реваз, чей кавказский выговор как-то заметно поблек, вытравился. – Либо забьем стрелку, либо дернем белку… А белка-то пела, что ты ее нежный и дорогой.

У Логинова упала душа. С тяжелым вздохом упала. Но показывать растерянность было никак нельзя. Дорого могла обойтись мужская растерянность.

– Завтра в полдень. У Мавзолея, – решился Владимир. – И не май ты АТС московский, Реваз. По части рифм не стоит стараться, имя у тебя для того не подходящее. Не Рабиндранат.

– У Мавзолея? – хмыкнул Реваз, не обратив внимания на колкость. Видимо, предложение показалось ему свежим и забавным. А что – людное место, и стрельбу эфэсбэшникам не поднять, а то случаем угодишь рикошетом в какого-нибудь Решайло! – Годится. Значит, у спящего вождя. Только не в полдень, а в десять утра. В час я улетаю. В тринадцать ноль-ноль. Проблемы надо решать скоро и быстро, так вот, дорогой. Как мне узнать тебя? Надеюсь, не в карауле?

– Я, Реваз, или как вас там, ростом метр плюс девяносто, шляпа да плащ серый. Узнаете. Жду я десять минут. Ровно.

– Ай-яй-яй. Хорошо говоришь. Не обманули меня, правду о тебе сказали. Я тебя ждать не заставлю. Только ты одно запомни: не говори никому. Мы с тобой поймем друг друга, мы без посторонней помощи обойдемся. А иначе, сам понимаешь: сорвалась стрелка – вспотела белка.

Соколяк, позвонивший Логинову и представившийся Ревазом, ни у какого Мавзолея встречаться с Володей не собирался. Куда больше места встречи его интересовало ее время, но самым любопытным был вопрос о том, кому же примется звонить среди ночи «журналист»? Но на этот вопрос ответ можно получить только завтра. И за все плати… Такие бабки гребут, а в выходные, как все, отдыхать любят. Дармоеды. А что до встречи…

Примерно в девять утра Володя Логинов покинул свою квартиру. На голове его красовалась широкополая шляпа, а плотно застегнутый плащ казалось, был ему узковат. Под плащом скрывался легкий итальянский бронежилет, который он даже не купил, а выменял на несколько зеленых бумажек из пачки Картье на барахолке в Назрани. «Размер не ходовой. Кто его купит», – с печалью объяснил свою уступчивость продавец, отдавая Логинову товар.

Логинов был сосредоточен. Он спускался не спеша, не перешагивая ступенек, преодолевал их по одной, считал свой пульс. Он не видел, да и не мог видеть мужчину, расположившегося в пролете следующего этажа уже с раннего утра. У самого выхода из подъезда Логинов столкнулся с девушкой. Она как раз появилась с улицы и старалась справиться с детской коляской. Не приспособлены наши дома для детских колясок! Логинов, всегда готовый к помощи ближнему, в этот раз обошел было попавшую в затруднительное положение молодую мать, но та окликнула его:

– Мужчина, помогите, пожалуйста. Мне бы только до лифта. Там скобки есть по бокам. – Девушка приподняла голову и посмотрела на Логинова влажными голубыми глазами. Естественно, голубыми и влажными.

– Понедельник – день тяжелый, – подмигнул ей Логинов, нагнулся, обхватил коляску, но поднять ее не смог – в нос ударил богатый сладостью запах, его качнуло. Чтобы не упасть на младенца, он отпрянул в сторону, ударился о стену, но коляску успел все же мягко опустить, на скрипнувший под резиной пол.

Через пять минут бессознательное тело уже везли на съемную фатеру нукеры Юрия Соколяка.

Балашова клонило в сон, но Маша тормошила его до тех пор, пока Морфей не разомкнул наконец своих стальных объятий и не подался искать счастья в другие жилища, то ли недовольно, то ли, наоборот, поощрительно бормоча под нос слова об упорстве некоторых женщин, которым из века в век не надоедает будить хмельных от вина и крови мужей. Сон ушел, казалось, навсегда, и в образовавшейся тихой лагуне времени некуда уже было деться от мыслей о собственной жизни, пока все же куда больше похожей на существование, нежели на бытие. Глядя то на подругу, то в высокий ночной потолок, он подводил баланс. А может быть, уже и итог?

К его несомненным достижениям относилось лишь отсутствие видимых недостатков. Не предавал, редко врал, не делал подлостей ближним. Писал честно – тут уж, как ни старался, иначе не получалось. И в миру – чревоугодию предавался умеренно, а прелюбодействовать вроде и не приходилось. Что еще? Дерево посадил. Даже два. В пятом, что ли, классе… Да, почитал родителей. Не по-старозаветному, конечно, но хотя бы так, по-европейски. Все не так плохо, европейский стандарт плюс российская тяга к метафизическому смыслу жизни.

И вот, положим, он так умрет! Тоска-а-а… Тос-ка.

То не человек пожил, то записная книжка закрылась. Телефоны, встречи, женщины, пара записок на отрывных листах, пара мыслей.

Балашову среди ночи страстно захотелось взять и вырасти, увеличиться от пигмея до Человека. От тесноты собственной оболочки и от бесплотности усилия стало ломить в затылке и в висках.

– Ты что встрепенулся? А, спутник мой и века? – не открывая глаз, спросила Маша. – Ты полежи тихонько, я сейчас отдохну минутку и тебя успокою…

Балашов затаился, чтобы только не пробудить Машу. Он принялся выпрашивать у неба возможность хоть еще немного побыть с самим собой. Маша могла вот-вот нарушить рождающееся понимание необходимого Игорю механизма – механизма роста из самого себя. Предстояло сделать. Что-то сделать. Нельзя расти, развиваться в мыслях. Молоток, гвоздь. По шляпку вогнать. Только не лежать. «Поступок или цепь поступков, закрепляющих новое состояние сознания и бытия», – сложилась мироновским голосом цепочка. Материя фиксирует сознание, закрепляет состояние бытия. Иначе – шаг на месте. Записная книжка.

Балашов тихо, как можно тише выбрался из постели.

– Ты куда? – бдительно спросила Маша.

– Туда, – намекнул Балашов и улизнул в кухню. Там он, как был, босиком, голый, сел за стол и принялся писать. Он писал сценарий и одновременно обращался к Уте – ни слова о Картье, ни слова о «Сенчури», а только о террористах. Он вспомнил все, что слышал о легализации паспортов, о путях, ведущих боевиков с Востока в Европу, он забивал гвоздь по шляпку, методом Андрея Андреича, сбивал эту реальность из мироновских гипотез, Машиных рассказов, своих фантазий. «Мысль, изреченная сегодня, неминуемо становится материей завтра. Мир рождается в голове, и голова прорастает из вчерашнего в завтрашнее». Балашов в возбуждении торопился, совершая свой собственный маленький подвиг: он с радостью подставлял себя воинам Назари, но ни словом не выдал Картье! Он был счастлив, горд своим выбором, своим освобождением от Миронова и одновременным исполнением его воли. Если ему удастся убедить Уту, шум будет обеспечен, а, значит, в ответ последует движение в стане противника.

Когда Маша призвала его к себе, он вместо своего тела принес ей записи. И убедил прочесть, проявил настойчивость и даже упрямство.

– Ты сошел с ума, – пожурила Игоря Маша. – В каком сне ты увидел этот кошмар?

Правила Андрея Андреича не убедили ее вовсе.

– Балашочек, Игоречек, да ты же лох! Еще больший, чем я думала. Почему? О-объясняю. Только не дуйся сразу. Хотя бы потому, что из тех же правил следует их субъективность: то, что прямой путь для твоего «чеченца», для тебя самый что ни на есть окольный. Это же дважды два. Да потому что ты – следующее звено. Ну хорошо, объясняю дальше: а вдруг Картье, Логинов, афганец этот новый, в которого я не верю, – вдруг это все твой Миронов и создает? Да для дезы, дурачок ты, для тебя, для меня, для Уты. Для того же Володьки, которому дойчмарки нужны. Для немцев. А что? То, что для Миронова факт, для тебя лишь опосредованная им информация. Понимаешь теперь? Ну что ты бычишься, ты пойми – твоя свобода не должна зависеть от его свободы, а ты все в его бассейне барахтаешься, отбиваешься. Ты тогда лучше уж ко мне иди. Правда. Иди.

Но Игорь упорствовал. Он все равно желал встретиться с Утой.

– Да хорош твой сценарий. Хорош. И эту штучку про чиновника из МИДа мы подробненько распишем. Только Уте для передачи факты нужны. Хоть жареные, хоть какие, но факты. Это ж тебе не НТВ! Вот скажи своему «чеченцу» – пусть даст факт, хоть по Ингушетии, хоть по МИДу, и тогда я сама вот прямо сейчас поднимусь и побегу за подругой моей любимой. Да, прямо сейчас, среди ночи, и прямо так. Нагая. А что, для фильма нашего красивый выйдет кадр…

«Красивый кадр», – согласился Игорь. Тут ему и позвонил Логинов.

Несмотря на уговоры Балашова, Володя решил Миронову до встречи с мифическим этим Ревазом не звонить. Ни Миронову, ни Кошкину.

– Выкуп им нужен. Обычный заход, ищут доступного посредника. Самим-то на Запад выйти – мышца слаба. Так что я тебя уведомляю, а дальше пока не передавай транзитом. Обождем, что скажет мне этот клоун, который даже на свое имя условного рефлекса пока не выработал. – Логинов держался молодцом.

– Он сказал, где Мария, что с ней?

– Нет. По трубке – ни слова. Видно, все они Дашковой обчитались, профессиональной грамоте обучены.

– Я буду в десять.

– Будешь?

– Буду.

– Ну, знатно, – Логинов не возражал, – только ты не иди к «Кунсткамере», а ходи себе у ГУМа. Наблюдай, только не вмешивайся. Что бы ни случилось.

– Что за кунсткамера? – не понял Балашов, но Логинов не стал объяснять.

– Ты будь это, осторожен…

– Ладно, буду. Я всегда буду. Но если что – тогда уж к твоим подпольщикам. Тогда деться некуда.

Игорь хотел рассказать Логинову о последнем разговоре с Мироновым, о новом объяснении истории с Картье, но не стал. Вспомнил Машину иронию, испугался разрушить ту уверенную силу, что звучала в голосе приятеля. Наконец его самого тянуло на Красную площадь, вбить этот второй и главный, вовремя подвернувшийся гвоздь.

Маше он ничего по сути не сказал, только обмолвился, что у Логинова от одиночества бессонница и что должен поутру помочь ему в одном важном деле. Несмотря на ее недовольное ворчанье, уже в девять часов Игорь выскочил из дома. Настроение было ладное, гулкое, как крепко натянутая гитарная струна. Душа так и гудела от вибрации пульса.

Он ходил сперва у ГУМа, потом, как куранты пробили десять часов, отделился от его каменного рельефа и пошел к Мавзолею и так слонялся по брусчатке три смертельно долгих часа, так что к нему привыкли уже даже местные площадные попрошайки. Он брел к телефону-автомату, набирал номер Логинова, долго ждал и вновь возвращался на пост. Лишь около часа он окончательно понял, что Володя не придет, и позвонил Миронову на мобильный. Чувство легкой свободы испарилось, как эфир, оставив на память пятачок холода на открытой ладони души.

– Как это ни печально, мы с тобой верно прогнозировали ситуацию. А твой опытный самоуверенный друг – неверно. Вот что бы ему мне позвонить… – очень спокойным, даже непривычно спокойным голосом отлил эти слова Андрей Андреевич. – И ты, Игорь, поступил, как мальчишка. Потому что не знаешь главного отличия профессионала от лаптя, которым щи хлебают: профессионал мысли умеет превращать в дела. Все с тобой обговорили, а ты – семь пуль в молоко. Теперь по спирали пошло. Тут дела серьезные такие, даже не знаешь, какие, а ты в доктора Ватсона играешь…

Миронов разговаривал с Игорем уже из шарифулинского офиса, куда его, по приходе на службу, немедленно пригласил Раф. Туда же отправился и взволнованный, поруганный, понурый писатель.

Известие, полученное от Балашова, не удивило ни Андрея Андреевича, ни его военный совет. После того как Гена Мозгин сообщил шефу об интересной находке, Раф, не вдаваясь в объяснения, коротким двусловом «приезжай срочно» вызвал не только Миронова и Васю Кошкина, но и всех доступных ребят с объектов. Похмелье его решительно прошло, и, хоть помимо ощутимой опасности той «непонятки», в которую он влез с легкой руки его полковника, он ясно осознавал отношение к его самодеятельности больших его «спонсоров», Шариф все равно и вновь был благодарен Андреичу за это странное пробуждение интереса к жизни.

Прослушав сводку новостей, пришедший после Миронова Вася, напротив, стал мрачнее тучи. Его щеки обвисли серыми дурными мешочками, лицо утратило холеную округлость.

– А я говорил, что это авантюра. Из-за ваших хреновых гуманитариев. А нам ни красного, ни серого креста не поставят за них. Ни вам, ни мне.

– Теперь ныть поздно. Ты уже «попал». Как девочка, – прервал Кошкина Раф. Кошкин узнал в его голосе давно забытые неприятные нотки превосходства.

– Нехорошо. Поссоримся, – предупредил он.

– Значит, дважды попадешь, – парировал Раф.

– Так, бойцы. Берегите боересурс. Понадобится. Я так миркую, что пора нам с любопытным этим хмырем лично поговорить. В подходящих нам условиях. Кто возьмется? Василий, раскрути его по полной, как чеченского террориста!

– Да вы что! – даже взвился Кошкин. – У вас демократия, я понимаю, а я-то на территории правовой остался! Я вам что, рейнджер Уокер?

– Ты не Уокер, то-то и оно. Ты какой-то сквайр государственный стал, – пробормотал Шариф. Он был даже рад, что Кошкин «сдулся». Не зря он вызывал своих пацанов.

– По жесткой схеме пойдем? – обратился он к Миронову.

– Нет, не по жесткой. А по самой жесткой. Мы в цейтноте. И притом играем вслепую. Да еще черными. Так я ситуацию вижу. И так мне она не нравится – даже передать не могу.

Тут, как доказательство, как раз Балашов прорезался со своим звонком.

– Ну вот, по совокупности явлений, – добавил к сказанному Миронов.

Кошкину поручили густое прослушивание мобильника – до выяснения местоположения объекта денег решили не жалеть. «Скупой платит дважды», – напомнил Андреич. Никто с ним спорить не стал, платить-то он подписался сам. Говорил что-то про немцев, но это сейчас уже не играло роли. Ну, а Раф – Раф должен был плотно взяться за Соколяка, как только Васе удастся нащупать усики этого таракана. Мистического.

Нашлась работа и Игорю, хотя его появления в начальственном кабинете, казалось, никто и не заметил – к Шарифу то и дело заходили серьезные поджарые люди с прямыми спинами, все как один в темных костюмах, при галстуках. Ощущался запах дорогого одеколона. Но Раф вспомнил о писателе, который чем-то еще в прошлую встречу понравился ему. Игорю было поручено крутить-вертеть немцев, деньги и «подсветка» в эфире требовались срочно. В присутствии Шарифа специфическое мышление, свойственное детям и героям, постепенно овладевало Балашовым…

Логинова долго, очень долго везли на фатеру, где его поджидал Соколяк – утренняя Москва вспучилась дорожными пробками, не хотела пропускать машину. В гостиницу с субботы Юрий так и не возвращался и время в праздности не терял. Ни капли, ни холостой секунды. Узнав, что «журналиста» упаковали, уже перегрузили и движутся к тихому причалу, он на время забыл про Логинова и принялся за фотографии тех, кого поймал в объектив у мироновского подъезда выставленный им постовой. Разложил их перед собой на столе, звонил Иванову. Обычно Иван Иванович Иванов появлялся на службе в десять, но сейчас его не было ни дома, ни на работе, и Соколяку надо было ждать, чтобы узнать, звонил ли ночью «журналист» кому-нибудь из его таинственных сподвижников. Ждать Соколяк не любил.

В машине Володя пришел в себя, сильно кружилась голова, жгло глаза и слизистую носа и горла. Он притворялся бессознательным, думая подкопить сил и в решительный момент опрокинуть своих посетителей, оставивших ему руки свободными, но те, похоже, знали толк в своей работе – к тому моменту, когда машина прибыла на место и Володю принялись выгружать, подхватив под локти, сил этих не прибавилось ни на один чахлый ньютон. Он едва добрел туда, куда вели его поводыри, и плюхнулся в подставленный вовремя стул.

– Давайте знакомиться, господин Логинов! Моя фамилия Чумаков, Пал Палыч. Полковник Федеральной службы контрразведки, – представился Соколяк и протянул Володе какую-то красную корочку. Разглядеть, что на ней написано, тот все равно не смог. – Ладно. С этим ясность у нас. Да?

Логинов молчал.

– Тут у нас квартира конспиративная. Говорить можно спокойно. Вы уж нас извините, что мы так, без письменного приглашения. Вы мужчина горячий, можно сказать, опаленный, не пришли бы ведь. Коля, ты нашатырчику-то поднеси гостю, а то вроде «журналист», а молчит, как подводник…

Коля, сухонький татуированный мужичок уголовного вида, поднес к Володиному носу скляночку, чудесным образом появившуюся в его руке, и вслед за этим сразу глубоко откинул назад стул, на котором сидел клиент.

– Ну, к делу перейдем, господин хороший, – строго, но не зло, обратился к Логинову Соколяк.

Логинов теперь отчетливо слышал адресованные ему слова и видел устроившегося напротив немолодого сутулого мужчину. Мужчина ему совсем не нравился, и он молчал.

– Упрямствуете. Понятно. Оно и понятно. Хотите, наверное, знать, почему? Что привело на путь порока? Хм. Наверное, дружба ваша с иностранными спецслужбами привела.

Соколяк, оказывается, не был лишен дара перевоплощения и легко вошел в роль контрразведчика. От приобщения к театральному искусству его усталость на время как рукой сняло.

– Да, да. Ваш Картье куплен был пакистанским МВР. Еще в афганские годы. Рожденные в года глухие пути не помнят своего. Но вы, наверное, помните?

Помощник Руслана Ютова позволил себе порезвиться.

– Я понимаю, знать этого вы как «журналист» не могли. Не могли? Так вот и впадают люди прямо в государственную измену от самых хороших побуждений. Не ведая, можно сказать, что творят. С чистой, можно сказать, совестью. Потому что еще Иммануил Кант говорил: из кривого дерева, из которого строгают человека, дельное да прямое вряд ли выстрогать!

– Вы не Пал Палыч. И не Иммануил Кант. Вы Порфирий Петрович, – с трудом выговорил Логинов. Он старался прорвать пленку, спеленавшую мозг, и мыслить, мыслить спокойно. То, что его спрашивали, то, что его куда-то везли, то, что его травили какой-то мерзостью, а не заглушили в подъезде контрольным в голову, означало, что время у него есть – если хотят убить, то убивают сразу. Было и еще положительное во всем непонятном и в целом отрицательно заряженном настоящем: в независимости от того, в какие дела оказался замешан Картье, чем он стал поперек горла этому странному следаку, он сам, Володя Логинов, перед лицом сурового к шпионам российского закона чист. И это все-таки придавало уверенности. Теперь главная задача – это понять, связан ли вчерашний звонок и нынешнее приключение, или это дикая, но все же возможная случайность.

– Коля, вы как с ним работали? У него же крыша течет! – По-своему понял логиновскую ссылку на классика Соколяк.

– Да нормально работали. Значит, и ходил с дырявой!

– Ай, ладно, знаю я. Порученцы. Владимир, времени у нас больно уж мало. Я жду от вас ответа: знали вы о связи Гаспара Картье с террористической организацией Зии Хана Назари? Знали о целях, об истинных целях его поездки в Чечню?

– Я желаю говорить с адвокатом…

Соколяк всплеснул от восторга руками:

– С адвокатом он желает. А с лордом Джадом он говорить не желает? Как ты думаешь, Коль?

Коля подал какой-то незаметный сигнал своему напарнику, такому же сухому и сучковатому, только высокому, почти Логинову в рост. Тот коротко и глубоко ткнул большим пальцем сидящего перед ним допрашиваемого в шею, под ухо, и Логинов охнул от острой боли.

– Ты мне здесь воду не мути, призывник, – Соколяк закончил свое артистическое соло и заговорил привычным своим резком, не московским слогом, – ты ж в Афгане был, знаешь, во что людей государство вьет, когда надо. Ты сразу скажи, и нам двоим легче будет. А вот Удаву не будет. Ему, Удаву, это дело привычное – людей давить. Чтобы желчь у них от жути из пор выступала, как роса. Говори, дух знал что про боевиков Назари? Про врагов всего прогрессивного человечества? Не бери чужую боль да на свою выю.

Логинову пришло в голову, что можно попробовать здесь тот же фокус, что и в ментовской, но он испугался – а вдруг эти ребята как раз «те самые», те, которыми он пугал лупоглазых ночных ментов. А, может быть, они вообще все заодно?

Из размышлений его вывел второй тычок. Он был не сильнее первого, но ломота от него растеклась по всей голове кипятком. Работал специалист.

– Я… ничего… не… знаю. О… боевиках. Картье проводил… инспекцию. По гуманитарной… помощи.

– А ты знаешь, Логинов Владимир, кому помощь эта шла? Знаешь, что шла она чеченам?

– Да. Но Гаспар… был против.

– Ты от кого знаешь? От кого про помощь чеченам знаешь? От Гаспара? Или от Миронова?

За вопросом последовал новый тычок. Логинов мог терпеть боль, но этот Удав за спиной не давал ему никакой возможности думать, следить за странным этим разговором. При чем тут Миронов?

– Где Мария… Феретти? Что с ней? – постарался выстроить хоть какую-то свою, самостоятельную линию Логинов, и не подозревая, что Соколяк именно эти его слова оценит по-своему. Тот поднялся из-за стола. Лицо его стало багровым.

– Ладно, дух, ты мне сейчас будешь сказки Шехерезады рассказывать. Кто Миронов?! На кого ты горбатишь? Он на кого?

Удав ударил Логинова сильно под мозжечок и охватил шею замком. Володя потянулся руками к горлу, но ловкий Коля тут за закрутил их за спину и прихватил проволокой.

– Ну что, утюгом тебя прогладить, или хоть с тобой обойдемся без садо-мазо? Ну, дух, не вынуждай.

Если бы Удав не душил столь плотно Логинова, тот, может быть, сказал бы им, откуда он знает Миронова, но ему не хватало воздуха, чтобы поведать всю историю их случайного знакомства. Вместо этого он вновь прохрипел:

– Где Мария? Порфирий…

Порфирия Соколяк пережить не смог. Он пнул Логинова в живот ногой в силу, так что сам вскрикнул от боли.

– Николай, чтоб через тридцать минут подонок был готов. Отвечать на односложные вопросы. Не человек, а Железный Феликс – аж ногу отбил. Подонок.

– Будет готов. Как буренка перед дойкой, – заверил Коля.

Соколяк пошел на кухню, или в то место, что в этой фатере называлось кухней, и позвонил Иванову.

Пугая Логинова государством, Соколяк и не подозревал, что государство в эти минуты как раз включалось в его общение с пленником. Васины коллеги, подчинясь приказу подполковника Кошкина, подкрепленному обещанием материального поощрения, взяли мобильник Соколяка на постоянное прослушивание. По операции «Красный крест» особой секретности. Его звонок Иванову на Лубянку как раз лег на пленку, и Кошкин получил возможность узнать, почему его коллега опоздал на службу: жену, бедняга, в поликлинику возил. Пробки, пес бы их взял. Еще Иван Иванович с Лубянки сетовал на отсутствие мобильника, а Соколяк упрекал его в скаредности. «За «наши» деньги, – скрипел он в трубку, – вы должны быть везде достижимы, как президент США!»

И еще Кошкин узнал, что Соколяк очень интересуется, кому сегодняшней ночью звонил «журналист».

– Откуда прошел звонок? – пытал Вася и своего ответственного, и бывших на связи ребят Рафа, но те лишь руками разводили: подшефный номер в «Пенте» был пуст, а локализовать мобильник стоило все-таки совсем других бабок. А вдруг он с улицы любопытствует, из общественного туалета? И все затраты – в ведро? Не экономично.

Кошкин негодовал – решение задачи было рядом, яблочко висело столь низко, лишь руку протяни, но сорвать его оказалось не по силам. Он не мог придумать, как вытянуть из конторы Иванова, как выманить его в умелые руки шарифовских аккуратных мальчиков. После заказа Соколяка стало как дважды два ясно, что Логинов попал к их клиентам.

– А просто. Проще пареной репы, – сказал Рафу Гена Мозгин и сообщил шефу свой простой до гениальности план. Сразу вслед за этим один из рафовских ребят, вооружившись чемоданчиком с инструментом, отправился по адресу, где страдала сердечной недостаточностью супруга товарища Иванова. Он несся на мотоцикле, сновал меж гудящими ему, ослепшими в пробках машинами, летал по тротуарам, распугивая прохожих и занося их на виражах обильной мокрой грязью. Те чертыхались ему вослед, но и поражались непривычному для осенней Москвы явлению. «Ничего, скоро тебе зима будет», – мудро заключали они, отряхивали плащи и брюки, и топали дальше по своим мирским делам. В городе холодало.

Узнать тот единственный телефон, по которому звонил «журналист» после трех ночи, и его абонента, было Ивану Ивановичу совсем несложно. Все-таки, как бы ни клеветали вороги, система работала. «Нет, без дела я не останусь», – думал Иванов, звоня Соколяку с докладом об усердно выполненной работе. Конечно, он знал, что тот попробует выяснить об этом Балашове всю подноготную, что уже заказал досье, но – пусть подождет, пусть отдельно проплатит. Отчитавшись, он устроился в кабинете, извлек из портфеля бутерброд с колбаской, термос с едва подслащенным, умеренно заваренным чаем, пристроил это хозяйство на газетке и собрался перекусить скромно, по-разночински, ведь из-за очередей в поликлинике толком и позавтракать не успел. Так и язву нажить недолго. Но его отвлек звонок.

– У вашей жены инфаркт. Если хотите застать ее – приезжайте срочно. В Боткинскую.

– Что с ней? Дайте ей трубку! – завизжал Иванов.

– Вы что, товарищ! Она же под маской. Вам звонили. Много по телефону разговариваете.

– Что?

– Скажите спасибо, что в Боткина везем. Вот что.

Иванов бросился к метро, не доверяя такси. В переходе он столкнулся на бегу с невежливым человеком, очень больно ткнувшим его локтем в бок. Удар оказался столь силен, что у Ивана Ивановича, видно, с голодухи, аж подвело печень. Он хотел продолжить движение, но через пару шагов качнулся и чуть не упал. Его подхватили заботливые руки Гены Мозгина.

Иванова допрашивали прямо в машине, в джипе с затемненными стеклами. Машина каталась кругами неподалеку от Лубянской площади.

– Если ты хочешь увидеть жену живой, говори быстро, откуда ты знаешь Соколяка Юрия и где нам его найти.

Иванов выглядел раздавленным. Лицо его было серее пепла. Он рассказал о Соколяке все немногое, что знал, но ответить на вопрос, где его найти, он не мог. Но и на этот случай у Гены имелась мысль. Иванов позвонил Соколяку.

– Ну что, нарыли? – откликнулся тот. Голос его звучал раздраженно. Колян возился с Логиновым преступно долго. Могучий дуб попался.

– Юрий, мне деньги нужны. Срочно. Сейчас.

– Да вы что, на тотализатор подписались? Вы откуда звоните вообще? Что за номер?

– Жену оперировать будут. Прямо сейчас нужны доллары. Я в дороге. Меня шофер везет. И вообще, Юрий, если с ней что случится – я выхожу. Я бросаю. Вы должны мне помочь. Я должен вас увидеть.

Соколяк задумался:

– Сколько?

– Всего три. Но в аванс хватит трехсот. Так говорят.

– Ого? У вашей жены просто золотое сердце. Дайте номер трубки, я перезвоню сейчас. Я же вам не «Российский кредит»!

– Что со мной будет? С нами… – спросил у Мозгина безнадежно Иванов, отдав мобильный. Гена промолчал. Он не испытывал неприязни к Иванову, но он был профессионалом, он должен был делать то, чего требовала его работа. К счастью, через пять минут Соколяк отзвонил:

– Так, Иванов, я вам подошлю человека, он даст вам триста. Но остальное – остальное надо отрабатывать. Вы нашли то, что я просил вас?

– Нашел. Но Юрий… Если я не раздобуду денег, я вам говорю, я продам все вашему «журналисту», я продам все вашему Балашову! Он купит. Он связан… Я заперт в угол, Соколяк! Моя жена… – Иванов всхлипнул искренне.

– Иванов, вы себя в руки возьмите! Вы ж мужик. Хм. Ну, хотя бы сотрудник ФСБ. Я же сказал – будут деньги…

– Я боюсь ваших людей, я их не знаю. Я их не встречу. Вы специально так устроите, вам жаль денег! Привезите вы мне, я столько помогал вам!

– Вы панику эту прекратите, не гоните волну. Прекратите. Вы не задаром работали. Но хорошо, раз так хотите, – я вам дам адрес. Только время потеряете.

Соколяк был осторожен. За взятую минуту паузы он позвонил Иванову домой, но «сердечная» его жена, обычно не выходящая из дома без особой нужды, и впрямь не отзывалась. Что придавало доверия. Но уж уйти куда-то, нести этому хлюпику деньги в клюве ему вовсе было не с руки, ему было чем развлечься с Логиновым. Он вознамерился подослать в метро Удава, но истерика Иванова, его слетевшая с губ отчаянная угроза очень расстроила Юрия, и он передумал – паникеру надо было посмотреть в глаза. Надо было решать, можно ли растрепанную эту птичку отпускать на волю, или придется ее усыплять. Или кольцевать, скреплять ее перышки логиновской кровью. Соколяк действовал грамотно – на это и рассчитывал Гена Мозгин.

Володю уже не били, Колян вколол ему в лодыжку крепкую дурь, но потом вынужден был повторить процедуру – мозг Логинова отказывался «плыть».

– Заморишь! – предупреждал Удав. Он был недоволен корешем. Удав считал, что сам разговорил бы духа куда быстрее, нечего было выделываться.

– Не заморю, – отмахнулся напарник, – кабан здоровый.

Соколяк торопил и готов уже был передоверить дело Удаву, но Коляну, в котором исследовательский огонек не был истреблен излишним образованием, не терпелось опробовать новую «дурь». Со второго захода «журналиста» «повело». Его сперва вырвало, а затем, когда чуть полегчало, он стал отвечать на простые, как и обещал Соколяк, вопросы.

– Кто такой Миронов? Чем он занимается в разведке? Кто здесь на фотографиях? Кто такой Балашов? Каковы цели и задачи, кто проводит операцию?

Соколяка смутило, что Логинов знал о Миронове совсем мало. «Свободный радикал государевой службы», – уверенно бубнил тот одно и то же. Вместе сведений о специфике работы мерзавец рассказывал о какой-то секретарше Насте, в которую, по замыслу Андрея Андреича, будет влюблен Балашов. А Балашов этот выходил не агентом, а писателем! Чушь какая-то. Чушь. Стал бы он звонить писателю перед экскурсией в Мавзолей! Бронежилет-то нацепил!

И немка выходила у него сугубо лирическая. Обычная репортерша, не годящаяся в разведчики.

Правда, Логинов назвал и некоего Кошкина, ловящего террористов, и это было теплее, это было тепло, но и о нем он знал до крайности мало. Что вообще это за имя такое издевательское – Вася? Кто он такой, какое у него задание от Миронова, кто их курирует? Логинов в ответ лишь тупо мычал: «Масоны». Может, шестерка у них этот Логинов? Или и впрямь они с Ютовым на еврейцев, на масонов, жидов могущественных наткнулись? А что, если он, Юрий Соколяк, доверенное лицо Руслана Руслановича, заглотнул туфтовый крючок?

От этого подозрения стало нехорошо, зябко. Мысль о том, что он мог подвести Ютова, была Юрию невыносима. «Представляю, как будет гоношиться, как злорадствовать будет Рустам».

– Ты, Колян, подвел меня. Очень. Вот теперь вытирай за этой свиньей блевоту. Удаву место уступи. Удав, я хочу всю правду слышать про этого Кошкина, про этого Миронова. Что за государева служба, что за радикал выискался?

– Да теперь не знаю, как он после Коляновой шмали. Может, совсем невосприимчивым станет. Вы бы мне сразу его дали, непорченым.

– Девственность, Удав, не вернешь, но жить-то надо. Понял? Ты же обещался, что жмурика разговоришь – вот и отвечай за базар.

Удав вздохнул, окинул долгим, оценивающим взглядом Логинова, заглянул ему в глаза и выбрал свой способ.

– Я, пожалуй, с морды лица начну. Боли-то он пока никак, а зырки зрячие. Зеркало бы, пусть поглядит, что я из него делать буду.

– Ищите зеркало. И музыку погромче. Давай с лица, это хорошо будет. Сейчас как раз впечатлительный гастролер подкатит. Из конторы, но без крыши. Уже должен быть. Ты, Колян, в окошко поглядывай – аккуратный такой человек, маленький. И чтобы один шел. Нам гостей здесь не нужно.

Соколяк вышел на кухню воды попить да покурить. Подумать. Но уже вскоре, не успел он додымить первую сигарету, из комнаты донесся глубокий скорбный стон, удовлетворивший его: Удав за базар отвечал, жаль только, время на науку потеряли. Тут в дверь позвонили. Это пришел Иванов. Соколяк открыл, и в этот миг с ним произошло что-то странное, чего Соколяк не осознал. Что-то хрустнуло, как перебитый широкий хрящ, а вслед за этим грохнуло страшно, вспыхнуло – Юрий испугался и решил, что ослеп. Когда он пришел в себя, пахло кровью, в ушах звенело, а голову крепко прижимало к щербатому полу.

Получив от Гены Мозгина адрес, Раф тут же связался с Васей.

– А если подстава? – засомневался тот.

– Партии слава! Ты еще ордер у прокурора попроси! Кошкин, мои отбили тебе все, что могли, кроме мозгов. И даже больше. Рискни и ты своим подполковничьим задом, ты же лихой казак был! Сейчас упустим – ляжет на дно. А мы-то вот, голенькие! Государство – это мы.

– Василий, выдвигайся галопом. Если что – проведешь по наркотикам. Там без ордеров. А потом с РУБОПом договоримся. У меня там завязки тесные, есть наши люди, – крикнул в трубку Миронов, оставшийся при штабе. – Я тебя уже в генеральских погонах вижу, только не проспи повышение.

– А, хрен с вами не слаще! – Кошкин сплюнул. – Будем на связи. Его оперативная группа по операции «Красный крест» уже ждала приказа и тут же выдвинулась на место. Комитетчики прибыли по адресу одновременно с джипом Гены Мозгина.

Кошкин нервничал: времени на подготовку операции не было, ни кто в квартире, ни сколько их там, выяснять было некогда, не говоря уже о проверке на выставленных наблюдателей. Хорошо еще, что кто-то из его орлов недавно прикупил на Горбушке «жженку» с планом всех московских квартир, построенных до восьмидесятого года. Ну, этот дворец был явственно создан гораздо раньше и в базе был обнаружен. Вход в подъезд просматривался из окон, так что действовать предстояло скрытно.

– По-любому крыться надо, – говорил Кошкину его главный советчик, опытный в городских делах капитан по кличке Сундук, бравший на хазе не одного полевого командира, освободивший не одного заложника. Заметим, живого заложника.

– Крыться по-любому. Сперва наших в подъезд завести, а затем этого их, чахлого живца. Пусть цивильно в дверь попросится, а вдруг там какую куглю схватим на голову! Если проглотят, сразу начнем. Авось не грохнут всю это халабуду. Хотя по виду – бомжатник. Типичный бомжатник на выселении.

– Так, может, наших туда бомжами отправить? Раздеть пару бродяжек…

– Ну да, потом от вшей не откеросинятся. А переодевалки мы пробовали, мы же так Галанова брали.

– Вот и складно. А от вшей я тебе средство дам верное. Внутреннее и наружное.

Чем отличаются специалисты от сотрудников, от тех, что по долгу срочной службы: от принятия решения до его воплощения время тратится лишь на действие. Прошло около четверти часа, как бомжи, затаренные водярой, закатились клубком в пещеру подъезда. А еще через три минуты плоский пустырь двора миновал Иванов. Он брезгливо переступал через лужи, щупая почву носком начищенного ботинка, чем даже умилил разглядывающего его Коляна.

– Смотри, какой шкет подгребает. У него от наших кошмаров селезенка лопнет, – обратился он к Удаву. Тот оставил Логинова, подошел к окну и с сомнением покачал головой.

– Это у тебя, может, лопнет, а шнырь твой – доктор Менгеле, тертый, как вша. Я те говорю, ты в людях, что свинья в опере.

Колян обиделся и принялся возражать, хоть и не знал, по сути, кто такой доктор Менгеле, и этот спор подарил Логинову несколько жизненно важных секунд – Удав не успел разрезать ему ножницами вторую ноздрю, как в комнате ослепительно вспыхнуло, а затем его сильно били в дышло и в пах озверевшие бомжи. В маленькой продолговатой Удавовой голове никак не умещался в сознании тот факт, что бомжи взяли штурмом их фатеру с применением сложных технических средств. К боли он привык, но зэку со стажем было досадно. Поэтому, когда появились люди в костюмах, он испытал облегчение.

Соколяк и его подручные сидели на полу на корточках, руки их были привязаны к лодыжкам. На отдельном стуле, там, где мучили Логинова, держали Иванова. Володю уложили на кушетку, пытаясь остановить хлещущую из носа и из глубокого разреза на десне кровь.

– Товарищ подполковник, здесь проведем первозданку или к себе? – Сундук расхаживал перед пленными с самым грозным видом, предвкушая доброе продолжение спектакля. Но Кошкин не торопился с ответом. Сундуку что – сработал, выпил, отмылся и завтра снова в бой. А ему надо думать. Теперь от его действий правильных ох как много зависит. Прав был Андреич, когда говорил еще тогда, в Кабуле: судьбы мира надолго в наших руках! Мистическая сила. Вася вызвонил Рафа и сообщил, что птичка в клетке. Шариф с Мироновым были уже в пути.

– К обеду жду, – сказал Кошкин и хотел уже прервать беседу (дорого все же, целый день на трубке), но услышал громкий голос Миронова, перекрывающий шум ревущего мотора:

– Как наш?

Вася посмотрел на Логинова и еще раз удивился этой раздражающей его способности Андрея Андреича приобщать к «нашим» самых разных людей. Ему не был «нашим» только что спасенный, едва не нарезанный на кусочки мужчина. Он был заложником, он был компаньоном, он был даже, наверное, согражданином, если, конечно, смотреть в широком смысле, но «нашим»? Вот Сундук был «нашим», и, несмотря на все свои «буддистские штучки», Раф был «нашим», но этот человек, хоть и побывал «там», но «нашим» не был. Побывал, да не был. Так он, Вася, чувствовал.

– Ваш дышит. Хоть и едва. Тут такие косметологи работали… Такие инкрустации замышляли… Ну ничего, теперь сидят тихо, вас дожидаются.

Иванов сразу показал, кто из трех обитателей фатеры знаком ему как Юрий Соколяк.

– Я могу ехать к жене?

Он обращался не к Кошкину, а к Гене Мозгину, к которому испытывал доверие и даже тянулся.

– Слушайте, Иванов, дома ваша жена, и с сердцем у нее пока все в порядке. С вами у нее не все в порядке. Понимаете вы? Вы, офицер все-таки, заодно с этими… упырями!

Но Иванов не слышал уже упрека. Совесть его молчала, душа выгорела и покрылась гарью. Ему было теперь все равно. Кошкин махнул рукой: оставьте его, займемся этим соколом. Иванова отвели на кухню, где бойцы Сундука, те, что брали фатеру, все отряхивались да фыркали от неистребимого запаха их временных маскарадных костюмов. Приехали Андреич с Рафом.

– Так, ну теперь с тобой, мерзота, разборки у нас пойдут.

– Ходят по нужде, я клал на твои разборки, – процедил Соколяк. Пусть они его только до КПЗ довезут, там еще посмотрим, у кого жила толще.

Сундук пнул Соколяка вбок. Пнул коротко, чтобы тот не завалился на спину. Тот скорчился, но криво усмехнулся.

Кошкин почесал в затылке и посмотрел на Миронова вопросительно. Захваченных можно было «помять», но все равно, раньше или позже, их надо было куда-то сдавать.

– Кто пытал? – он сильно ударил ладонью по уху Удава и заглянул тому в глаза. – Ты пытал, вижу. Тот пахан, сам руки марать не станет.

– А я тебе скажу, что будет. – Андреич склонился над Удавом. – Знаешь, как в Чернобыле с мародерами боролись? А я тебе доложу, товарищ лейтенант преступного мира: как поймаем голубчика – мешок на голову и пулю между ушей. Чтобы неповадно было. Помнишь, Вася? – обратился он к Кошкину. Вася, как и Миронов, никогда не бывал в Чернобыле, но согласно закивал:

– Да, отвадим молодцов.

– Ну да, тогда вы в соку были, а теперь ментовская душа тонка, – проскрипел Соколяк. Сундук был уже тут как тут, но Андрей Андреевич остановил его примиряющим жестом.

– А я объясню. Вот он, – Миронов указал на Кошкина, – он мент. Ему сейчас нельзя. Но он уйдет, и я, человек сугубо частный, начну с тебя, чухонь!

Миронов взял Удава за подбородок и вздернул его кверху.

– Ты ведь, наверное, не боишься ничего? Ты срок мотал, ты зону нюхал?! А ты, – он повернулся к Коляну, – ты заступишь во вторую смену. И вторая смена твоя будет тяжелее, чем у шахтера. Ну, а с тобой, Соколяк, мы обождем. Обождем, пока оклемается наш товарищ и ответит тебе на добро добром. Он мужчина покладистый, он тебя на сто ремешков нарежет, пока ты не вспомнишь все, что ведаешь и чего не ведаешь.

– Про Большого Ингуша! – добавил Шариф из-за его спины.

– Я помочь могу, – неожиданно произнес Удав. Он не хотел быть первым, и взгляд настырного пожилого пузана ему очень не понравился.

– Чем? Чем ты можешь помочь, чего мы не можем? Что ты знаешь такое за средство золотое?

– Я ничего не знаю. Колян этому вашему с погоняловым «журналист» шмаль особую шнырял, для разговорчивости. А Юрич-мытарь из него тянул, кто такой Миронов, Балашов кто, что такое Аналитический центр.

– Сучара, – сплюнул кровью Соколяк, – иуда московская. Ты ж себя на долю лютую подписал. Я же выйду. Этим со мной не сладить. И тогда порву я тебя, как бумагу, как ливер.

– А ты пока его в сортир убери, мордой в бачке пусть отмокнет, а мы тут пока с двумя сговорчивыми потолкуем. О порядке очереди. А тут перемены намечаются. Товарищ интеллигентный, место свое уступает, – сказал капитану Миронов, и тот вытащил Соколяка под мышки, как мешок с луком.

– Продолжай, парень, порадуй свежими новостями. А то сведения твои скучные. Он вот и есть Миронов, а я – Балашов, чего тут шило в мешке таить, – вкрадчиво вступил Шариф. – Я тебя в расход и пущу.

– А я что, по краю? – завопил в истерике блатной Колян. – Это Удав. Он жуть наводил, узоры он расписывал. Я культурно молчуна на базар разводил, без грязи, без кровей всяких.

– Я с вашим работал. Если б не бомжи, я б его распеленал, как младенца. Я и Сокола раскачать могу, он что мне, родной… А ваш – он в несознанке надолго. Колян его, бычара, в два захода ушатывал.

– А что, дельное предложение, – одобрил Раф. – Василий, ты же не против? Такова воля народа. Так и ты, и мы в белых смокингах. Даже камера – и та ими самими проплачена. Якши. Пойдешь, длинный, вторым по делу.

Когда из сортира вернули Соколяка, он твердо знал, что ни за что не выдаст своего патрона. Какие бы менты ни придумали подворотцы. Но, увидев готовящегося к работе Удава, будучи опущенным на стул, где только недавно сидел Логинов, он вспомнил глубокий протяжный крик «журналиста» и вдруг обессилел – кто бы угодно, только не известный ему мучитель Удав. Он не бегал от врага, не боялся ни разведок, ни ночных рейдов по тылам, он пережил многое, Юрий Соколяк, он думал, что готов ко всему. Он ошибся, взял на себя чересчур большое, не потянул. Он готов был искупить вину. Смертью. Но только не пыткой, только не под руками изощренного предателя. И Соколяк выдал Ютова. На повторный вопрос Шарифа: «Кто твой хозяин в Назрани», – он так и ответил: «Руслан Ютов». Ответил и потерял сознание.

– Ну дела, – развел руками Раф, – что только мирное время с нашими мужчинами делает.

Рустам получил приказ Ютова, срочно закончил дела в Душанбе, где толком ничего не вынюхал, и вернулся к швейцарцу Гаспару Картье, так и ожидающему разрешения своей судьбы в чеченском селе неподалеку от ингушской границы. Он высох и оброс редкой, жесткой щетиной, стал щуриться даже в потемках и то и дело бормотал что-то под нос. Понять его бормотание никто из сторожей не мог, они порой раздражались и пинали в шею или в спину, но не сильно – Русик повелел важного этого заложника и девку его держать в целости. Это трудно, очень трудно, держать в целости. Неделю, месяц, а потом два… Замаялись, кто выдержит такое задарма. Но Рустам – Рустам обещал наградить щедро и деньгами, и почестями. Спецоперация как-никак. У русских своя, ну, а у них – своя. А потом, кому охота ссориться с Рустамом из-за сумасшедшего швейцарца и его бесплодной плоскогрудой бабы.

Картье много времени проводил в темноте, и от того у него нарушился сон и возникли страхи. Страхов было три. Первый страх заключался в том, что он боялся утерять время, а потому все время считал секунды: «айн, цвай, драй». Он довел это состояние до такого автоматизма, что мог безболезненно раздумывать о других страхах, продолжая счет и, благодаря этому, оставаясь привязанным к большому мирозданию. Другой его страх был прост, как совет дантиста: он боялся, что его лишат возможности чистить зубы, что отнимут его походную зубную щетку, на ощупь уже такую же редкую, как его борода. Он чистил ей зубы своими утрами и вечерами, часто определяемыми лишь по счету, чистил частенько насухо, когда не давали воды, а почистив тщательно по сочащимся кровью деснам, прятал заветный символ, объединивший порядок со свободой, так же тщательно, как самое дорогое.

Третьим его страхом была Мария. С резким падением зрения внешний мир для Картье решительно сузился: до «них», его конвоиров, и до Марии. Ее он не видел, ее давно, в самом начале, отделили от него, но как зубная щетка чудно объединила его свободу с его необходимостью, так и ощущаемое им близкое существование девушки выросло до размера всей его ответственности и всей его любви. Она стала Всем Своим, и оттого ее имя между цифрами, отбивающими секунды, повторял Гаспар. Боли, смерти он не боялся совсем. Боль он уже пережил и даже не замечал пинков и подзатыльников, а смерть – она была рядом, она присела ему на плечо прирученной вороной-птицей. Так он и бродил с ней на пару, заговаривал Марию, чудак, уже бесплотный, как тень.

Рустам хорошо знал, что ему делать, на то он получил инструкцию. Да и сам был не дурак. «Глупость да трусость в горах не живут», – верно говаривал его лихой дед.

По приезде в село его и его нукеров приняли с почестями. Не принять этих почестей – нанести хозяевам обиду. Но он, глядя на топчущих по кругу пыль в бесконечном воинственном танце стариков со слоистыми, как древесный гриб на сырой березе, лицами, на юношей со злыми угольками глаз, не мог скрыть раздражения – он торопился к Картье.

Когда его отвели наконец к швейцарцу в подпол и осветили того светом ручных фонарей, он удивился:

– Что, Ахмет, и женщина такая, как этот слепой крот? – спросил он у одного из сторожей. – Хорошо ты его сберег.

Молоденький Ахмет провел ладонью перед лицом пленника, потом поднес ее к своему носу.

– Он сошел с ума, Рустам. Сразу сошел с ума. Слабый он, старый. А она в порядке. Хоть жениха подводи к лошадке. Верь мне, Рустам.

– Верь тебе… Я верю, но проверяю. Смотри, Ахмет, если ее до меня тронули…

– Клянусь, Рустам, домом своим клянусь.

Картье не понимал чужого языка, но тут он понял. Угадал, что Мария жива, что с ней не творили зверства. Он защитил ее. Исчезла забота и о времени, и о зубной щетке. Он перестал бормотать и слепо улыбнулся. Время и порядок освобождали его от своих наручников.

Рустам достал из новой кожаной кобуры «беретту», отошел на несколько метров до самой стены, и, не торопясь, по-деловому, прицелился в страшную в свете фонаря улыбающуюся маску.

– Рустам, ты что, разнесет, как арбуз! Не отмоемся, – воскликнул второй, пожилой сторож, державший фонарь вблизи Гаспарова лица. – Ах, шайтан!

Рустам выпустил пулю в лоб пленнику. Его давно тянуло попробовать, пробьет ли «беретта» с трех метров лобную кость или уйдет вскользь, как говорил один его знакомец. Метнулись в стороны лучи света, испуганными мышами шмыгнули по углам от резкого хлопка. Это рассердило Рустама – он не увидел лица. Так и осталась посмертным слепком гипсовая ненарушенная улыбка.

– Ай-яй, зачем обидел! Новый бурсун, весь как дробью побило. Зачем убил! Зря работали, сторожили. За труп и безумный копейки не даст, – жаловался потом второй сторож молодому Ахмету, но тот молчал. Он сам не понимал, зачем Рустаму понадобилось три месяца работы бросать ишаку под хвост, но тот сказал, что с иностранцем больно возни будет много, а свое они отобьют на девке.

Парадокс получался у профессионалов. Просто-таки выходил. Вот уже рядом был Руслан Ютов, а никак не взять его за жабры.

Поначалу все, казалось, пошло как по маслу: очухавшийся под нашатырем Соколяк легко рассказал о похищении иностранцев, не стал скрывать контактов Ютова с чеченами и уверил, что Гаспара с Марией отдадут только в обмен на него. Он даже торговался с азартом и странной для пленника отрешенностью, будто не его, а какой-то другой живой товар собирались продавать на рынке. А что, привычное дело!

– Да кому ты теперь нужен! Ты уже отработанная руда, – играл в знакомую игру, сбивал цену Кошкин, но Соколяк возражал, сердился, убеждал русских «освободителей», признавался, рассказывал и даже, мерзавец, грязно шутил, но лишь только вопросы касались боевиков Назари, он немедленно впадал в полную несознанку.

– Да не знает он ничего. Это ж по психологии видно! Тупиковая ветка, Андрей Андреич, – убеждал Кошкин. – Откинем эту падаль на швейцарца по-быстрому, звезды да шпоры с позолотой оденем, и закончим эту канитель. А то куда мы его денем? В холодильнике у вас его заморозим? Мне в конторе его не удержать. Связи там всякие, туе-мое, начальство пальцы гнуть начнет…

Но Миронов не поверил Кошкину и его психологии. Куда больше доверился он Удаву, уверявшему новых работодателей, что Сокол с «афганцами» чистую пургу гонит. И мизер втемную разложить хочет. И один, и другой подручный Юрия хорошо помнили, как тот сам дознавался у Логинова о каком-то айзере, фото ему в нос тыкал. Как террористами тиранил, когда под эфэсбэшного полкана косил. Не поверил Васе Миронов. И Соколяку не поверил.

– Нет, не то. Перед нами экспонат грамотного оргпреступника. Вот станет генералом наш Василий, книги начнет читать и писать правильные, так еще, помяни мои слова, сам запишет этого бойца в классику. Видишь, Раф, как он ушел грамотно, всех шестерок скинул нам, а теперь меняйте его! Но где Картье, он и впрямь не знает, верю. Не его компетенция, – похвалил Соколяка Андрей Андреевич.

– Зато вы вот на это взгляните.

Миронов просмотрел на фотографии, разложенные на столе, увидел и свой двор, и дом, и кислое лицо консьержки, и себя, и Курого, вместе и в розницу. «Ну и рожи у нас стали, – разглядывая лица в овальных красных рамках фломастера, не удержался он, – даже уважительность к себе особая развивается. В мои годы почетно стать объектом женского внимания, если, конечно, женщина – не врач. А уж заинтересовать грамотную наружку – просто мечта».

– Да, Ютов с размахом был человек. Способный офицер. Я помню его, хоть и военный, но, мне в его штабе рассказывали, интерес к обобщениям питал. Такая уж под фуражкой судьба: в мундире с годами все труднее умещаться, вот тут самых способных широта и подводит, – рассуждал Миронов. – Ты только мне скажи, призывник, чтобы нам как-то разойтись по паритетам… – Он решил продолжить допрос, хотя Кошкин смотрел уже волком. Сундук и его ребята маялись, надо было что-то решать, куда-то двигаться. – Скажи, ты всю эту фотовыставку, все вот эти городские осенние пейзажи под сердцем держал, или своему генералу отправил? Ты скажи, и мы обсудим, куда тебя деть, болезного.

– Мы ведь, что надо, узнаем. Мы ведь, если так, твоего мидовского джентльмена очень побеспокоим, – добавил Шариф навскидку, наудачу. Ему повезло, удар попал прямо в дых. Соколяк вскинулся на Рафа бешеными глазами. Он понял, что его игра в поддавки не прошла, Полковник и его волкодавы знают слишком много, чтобы купить их за бесценок.

– Все вы на крючке уже, все! – злобно захрипел он. – А ты, Полковник, считай, уже из списка живых вычеркнут. Ты самому Ютову поперек горла встал! А он, если что со мной, тебя талибам сольет. Самому Назари. Вот тогда кровью похаркаешь, старый. Что я, ты схему под угрозу поставил! Ты, червяк, решил крепость подточить! Уп…

Соколяк захлебнулся, Кошкин сильно хлопнул его ладонями по ушам. Из носа потекла черная кровь.

– Утомил он, Андреич! Ну прямо чмарит по-черному, чертенок, – молодо воскликнул Вася.

Но Миронов уже не обращал на Соколяка внимания. На дворе густели густые сумерки, а у них тут на щербатой фатере парадокс получался. Просто-таки выходил. «Цугцванг. Цугцванг», – напевал про себя «чеченец», обдумывая положение. Свое лично и, как водится, конечно, общественное. За полвека взрослой, или, по крайней мере, сознательной жизни с ним такое бывало: вот уже вроде бы все фигурки на руках, все белые, тяжелые, со свинцовыми грузиками, спрятанными в махровых брюшках – развивай атаку, загоняй крестового короля в пещеру пешек, выставляй ему неизбежный бесхитростный цуг… Ан нет, последним ходом, ловкой ухмылкой вывернется, отступит, а за спиной у него туры грозят, щерятся тебе в грудь на клетчатых перекрестках, прострелянных сквозняками прямых вертикалей. Шахмат Андреич избегал, силы своей в комбинациях деревянных фигур не чувствовал…

Вот и теперь, уже вытянув было лесочку до самого конца, на крючке оказался он сам. И теперь стоило дернуть сильнее – как прорвется севшая на крохотный якорь аорта. Надо дернуть, вся его судьба кричала, что надо, надо выдернуть этого Большого Ингуша из его небесной механики, надо брать его хулиганов, надо хватать мидовского чинушу, вырывать жабры у боевиков мистического Назари, движущихся через них, через Россию, взрывать благополучную Европу, о которых говорил Курой. Надо было защищать государство. Что он делал много раз, много лет. Но тогда – да, в этом он верил Соколяку, – за это надо платить. Скорее всего, собственной жизнью. Своей, Рафа, Васи. Может быть, Балашова. Насти. О них – о Балашове, но особенно о Насте он вдруг подумал с большой, как коровье сердце, осознанной нежностью. Удивился, что вспомнил именно о ней. Наконец Карим-Курой и его афганцы, его «пограничники», обороняющие Русь. Цуг-цванг. Тогда… тогда, раньше, они могли умереть за Него, кинув свои жизни в розовую копилку со щелкой в Кремле. Но теперь – теперь Его больше нет, а их только он и защитит. И Настю – только он. Потому что он независим. От Него. Не замешан на новой крови. Не ест от пирога. Не ест.

Наверное, каждый человек многократно задумывается о смерти, о своей смерти. Иногда меряют ее, как костюм, иногда проверяют на запах, осторожно бродя кругами, принюхиваясь, или просто так, поражаются мысли о том, что когда-нибудь умрут. Нет, не верно – что вдруг перестанут жить. И что ухнет в никуда созданное за жизнь внутри себя «нечто», осуществляющее связь, ответственное за смысл и осмысляющее ответственность перед тем, что будет «потом». Но не то профессионалы.

Миронов научился думать о смерти прагматически. Заигрывать с ней или дразнить ее, близкую и внимательную даму, не было нужды. Торопить было просто глупо, но ходить к ней в гости – так было бы за что. Просто родина давала все-таки смысл. Родина помогала направлять в русло характер. А теперь? Смысл оказался вне ее, смысл сосредотачивался теперь, скорее, в нем самом, и от него растекался по его стране, по его системе, по его ложе. Смерть пока не пугала – велика была закалка привычки, – но уже настораживала бесперспективностью. И Миронов принял решение идти на переговоры со своим большим старым знакомцем.

Несмотря на то что звонок вышел довольно поздний, а день был насыщен политически важными и даже государственными делами, Ютов еще не спал. Слышно было сносно, куда яснее звучал голос, чем порой в Москве.

– Руслан Русланович? Это Андрей Миронов. Из Москвы. Вы называете меня полковником.

Ютов, казалось, не удивился, что с номера Юрия звонит «чужак».

– Я с вами знаком? Вы у меня не служили.

– Генерал, меня с вами познакомил Юрий Соколяк. Познакомил сегодня, но вы, я думаю, обо мне наслышаны.

– Что привело вас ко мне в столь позднее время, полковник? Я надеюсь, мой бывший подчиненный, давая этот телефон, объяснил вам, что я человек не праздный?

Миронов был удивлен самообладанию собеседника. У него даже шевельнулось сомнение, а не ошибся ли он в своей уверенности. Но отступать было некуда, позади не было даже Москвы.

– Руслан Русланович, я и мои бывшие подчиненные подробно беседовали с вашим бывшим подчиненным. И выяснили, что у нас с вами глубоко пересекающиеся общие интересы возникли. По Швейцарии, по Средней Азии и даже по Европе.

– Мой бывший подчиненный, боюсь, превзошел свою компетенцию. Или у вас, полковник, богатая фантазия. Может быть, общение с друзьями-поэтами так влияет на вас?

– Генерал, вы ведь тоже общаетесь с поэтами. Они порой нуждаются в лечении и в помощи. В гуманитарной помощи. Поверьте, я и мои друзья далеки от фантазий и с Юрием Соколяком, очень знающим и профессиональным человеком, познакомились не случайно. Но мы разумные люди, Руслан Русланович, мы информированные, опытные, разумные люди. У нас с вами разные цели, но я предложил бы вам обсудить, как нам ужиться вместе в нашем тяжелом бизнесе. На нашей несовершенной Земле. Руслан Русланович, я не знаю, насколько ваши отношения с вашим подчиненным были доверительны…

Ютов слушал.

– …Но у нас есть что предложить вам. В самом государственном и даже международном аспекте.

– Что вы предлагаете, Миронов? И кого вы представляете?

– Кого я представляю, вам, генерал, известно. Это, можно так сказать, государственно-частное акционерное общество «Вымпел» с привлечением группы заинтересованных товарищей. А предлагаем мы встретиться. Срочно встретиться в Москве.

– Я занятой человек. Меня знают и уважают в моей стране.

– Господин Ютов, мы все здесь уважаемые люди. А я еще к тому же и старый, в летах. Если завтра все останется так, как есть сейчас, то Республика Ингушетия лишится крупного политика и авторитетного мужа, российский МИД – одного из своих клерков, а один саудовский предприниматель, ведущий дела в Кандагаре, – весьма дорогого и тонкого оборудования, которое он отправляет через Россию на Запад. Поставка крупная, но на то, чтобы ее сорвать, у нас уйдет три-четыре дня от силы.

– Тогда зачем нам встречаться? Вы народ решительных действий – чем я могу помочь вам в ваших делах с Соколяком? Я не занимаюсь оборудованием.

– Мы хотели бы купить у вас дорогие швейцарские часы. И еще кое-какую техническую документацию на итальянском языке.

– Что будет для меня гарантией сделки? Я не доверяю Москве.

– Мое имя, Руслан Русланович. В восемьдесят девятом вы мне уже доверяли. И вы, и другие.

– Много времени прошло, полковник. Да и фронты изменились. Но хорошо. Я приеду. В восемь вечера мы встретимся с вами в холле гостиницы «Рэдиссон-Славянская». Вы меня узнаете, я вас тоже. И еще, передайте Соколяку, что я разочарован. Я его знал еще с восьмидесятого, а вы говорите восемьдесят девятый. Что вы, полковник!

– Ваш Соколяк оправдал. Вы просто недооцениваете нас. А это может привести к нежелательным обеим сторонам турбуленциям. Учтите это, генерал, перед завтрашней встречей. Она не должна стать обычной стрелкой. Нам неинтересен такой несодержательный сюжет.

– Андрей Андреич, а если он завтра сольет? За кордон, на тот же Запад? Канет, как копейка в пруду? А Картье этого с девкой сегодня же уморят. А потом и вас? – вопрошал Кошкин после окончания телефонного разговора.

– Нет, Василий. Мыслишь ты по-московски. Ютов – это тебе не какой-нибудь авторитет с Таганской. Награбит, и концы в воду. Тут другое, тут даже не народный герой, не Шамиль, тут Дудаев ингушский. Тут самолюбие – ого, плюс чин, да плюс возраст. Если человек при наших национальных квотах стал советским генералом, то он не в герои метит, метит он в самые президенты. Не зря Соколяк нам все про небесную механику рассказывал. Не зря его Большим Ингушом зовут. Правильно мыслит: Чечня, как нарыв, вскрыта, потому что явной власти хотелось, а Ютов умеет ждать. Серый кардинал Кавказа. А что? Нет, он приедет, вот она, психология.

«Тоже мне, доктор Фрейд», – ворчал Вася, покидая фатеру. Предстоял большой день, большая подготовка к возможной встрече в гостинице, давно уже прозванной в Москве «Рэдиссон-Чеченской». Андреича надлежало самого прикрывать, как президента. Сундук и его бригада отправилась передохнуть, предварительно завезя на дом едва пришедшего в себя Логинова, а сторожить Соколяка остались аккуратные и молчаливые люди Шарифа. Чтобы Соколяк не скучал, ему для компании пристегнули на запястья Удава и Коляна. Там же остался и Миронов, поддавшись убеждениям Шарифа и не решившись возвращаться домой под возможную наружку, а то и пушку Большого Ингуша.

Васю Кошкина вызвало на ковер начальство. Генерал Востриков, лишь недавно переведенный из налоговой полиции на укрепление борьбы с терроризмом, в новых стенах чувствовал себя еще неуверенно и оттого особенно хорохорился, напускал на себя строгости.

– Вы, подполковник Кошкин, совсем мышей не ловите. Заложников среди бела дня, понимаете, воруют, а вы не реагируете никак. А еще назывались специалистами…

Выяснилось, что с самого утра в МИД поступил запрос от международной организации «Хьюман Сенчури» в связи с судьбой Гаспара Картье и Марии Феретти. У начальника Вострикова тоже было свое начальство…

– Что делают правоохранительные органы России? Уже какой месяц? Что? Вот и я вас спрашиваю, специалист Кошкин, что они делают? И что мне отвечать на это? Вот сегодня же берите своих бульдогов и пулей в Чкаловск. Формируйте группу. Я хочу знать все про этого Картье. Находите там своих информантов, вы хоть это умеете? Да хоть всю Чечню перетрясите. Вон, Глака люди Сорокина нашли? А вы что? Оформляйте немедленно.

Над генералом Востриковым смеялись, но субординацию соблюдать приходилось. Благо, на этот случай был у Васи практикант Миша. «Практикант по особым поручениям», – называл его подполковник. Практикант был на сей раз немедленно отправлен оформлять командировку с твердым приказом раньше среды не выезжать. По случаю сей спецоперации Миша был снабжен резервной бутылкой вошедшего в конторе в моду молдавского коньяка, в местном простонародье названного «Красным Лебедем», и коробкой конфет, подготовленной, собственно говоря, к Новому году, для одной капитанши медицинской службы. Ради блага Родины Вася шел на большие жертвы.

Большой Ингуш по знаку Зодиака, или, как точно выражают это немцы, по знаку звезд, был Весами и Змеей, то есть игроком, но не горячим, азартным, а вдумчивым. Большой Ингуш думал. Он делал в своей позиции вынужденные, но сильные ходы. Много знавшего Картье надо было с поля убрать, тем более дорого это не стоило. Благо, рядом, уже под рукой, находился Рустам. А на размен – на размен Соколяка сойдет и одна итальянка. Хватит им ее, голимой. Раз. Дальше. Хорошо бы знать, кто там мутит по Картье воду. Связи большие в Москве, давние – авось, найдется на этого Миронова управа. Вот и шевельнула хвостом змея, и задвигались невидимые мускулы в Москве. Докатилось движение до генерала Вострикова. Наконец надо было постараться нанести упреждающий удар на самом важном направлении: если с полковником, наверное, можно было договориться, то «кидать», подводить партнера Назари не следовало ни в коем случае. Велики авторитет и тайная власть великого воина джихада. Ай, как некстати Ютов лишился Соколяка! Рустама не хотелось посылать в Москву, не тот человек Рустам. Не подходит для Московии «мусульманин». Хватит ему одного Юрия. Были, правда, у Руслана Руслановича и свои запасные модели. Как без них в Астролябии. Нельзя в ней полагаться на одного, хоть и самого верного помощника. И на двух нельзя! Чтобы властвовать, надо уметь разделять. Переменные. И не рассчитывать на постоянные.

Ютов отправил «емелю» по давно известному ему адресу. Этим адресом снабдил его Ачи Бараев, его деловой партнер, один из относительно надежных среди чеченских его связей. Странные русские – называют кого ни попадя полевым командиром. Какой из толстого Ачи командир, он и в поле-то не был, он меж Турцией и Москвой только в Грузии и бывает. А то, что у солидного бизнесмена своя частная армия имеется – так у них в Московии тогда таких полевых командиров – полправительства, от Немцова до Макашова. Ютов ждал ответа с нетерпением. Его секретарша караулила электронную почту, не сходя с поста, и уже перед самым отправлением в аэропорт анонимный киллер в Москве выслал в ответ условия контракта. Руслан Ютов еще раз порадовался, что всегда был открыт современной технике и прогрессу. Если ему еще приведется стать президентом в этой жизни, он, несомненно, в первую очередь научит свой народ компьютерной грамотности. Он приручит его к прогрессу!

На встречу с полковником Большой Ингуш отправился в спокойном духе. Все, что он мог сделать, было сделано, а что касательно удачи – то судьба не могла от него отвернуться.

В большом холле-баре «Рэдиссона» народу было много, не говоря уже о ресторанчиках, пристроившихся по периметру и отгороженных стеклянными стенками. Москва гуляла. Москва чеченская, Москва еврейская, Москва русская. Девочки, мальчики, бычки, фраера и шмары, дяди, папы, мамки – в этом ковчеге всякой твари было как минимум по паре.

Но ребятам Васиным внутри, в затемненной поднебесной «Славянской» было неловко, неуютно. Да и от цен на пиво и на кофе начинало ломить в зубах: «командировочные» начальник обещал после выплатить, а пока рассчитываться приходилось из своего отнюдь не пухлого кармана.

– Ладно, вам ли киснуть, – подбодрил их Кошкин, напомнив, что остальная группа поддержки и наблюдения расположилась снаружи, на подступах к гостинице. А там, на подступах, холодно и сыро.

Миронов сидел за столиком один. Когда в главный вход «Рэдиссона» вошел Ютов с охраной и проследовал быстрым шагом по коридору, Андрей Андреевич пил свой второй джин и ощупывал ус, подрезанный поутру и неловко. Они узнали друг друга сразу – Руслан, скорой ощупью скользнув по посетителям, направился прямо к «чеченцу». Два охранника-кавказца прошли за ним, двое остались стоять ближе к выходу.

– Здравствуйте, полковник, – сухо сказал Ютов Миронову. «Вымпеловец» выглядел куда моложе, чем ожидалось по биографии и фотографии. – Пересядем?

– Здравствуй. Давно тебя, героя, не видел живым. Все только в газетах. Но редко, редко, преступно редко.

– Судя по всему, достаточно часто, чтобы вы не потеряли интерес ко мне. Слишком часто, полковник. Я учту это в моих планах. Ведь только плохой воин не учится в ходе битвы! Я готов учиться и у вас. Хотя мы с вами теперь по разные стороны перевала, полковник. Что вы хотите от меня и что можете дать мне? Но вы ведь понимаете разницу, Миронов, – вы и я!

Он выдержал паузу, подождав, когда у собеседника поглубже отложатся его значительные слова, и продолжил:

– Давайте сразу к делу. Вы должны предложить мне что-то очень важное. Я создаю структуру, я строю большой дворец, а ваш замок уже лопнул, развалился, вы остались в прошлом, Миронов. Вы, ваш «Вымпел», все ваше государство. Вы остались без идеи, без своей религии, а, как говорил великий Тамерлан, государство без религии – что дом без дверей, куда может войти и где может править всякий презренный смерд!

Ютов говорил громко, не опасаясь ничьих ушей, потому что знал: в Москве теперь везде говорилось всякое, что уж тут тогда в «своей» «Рэдиссон-Славянской»! Тем не менее собеседники пересели, Миронов понял, что Ютов все же не желает попасть на заранее подготовленную прослушку.

– Руслан, вы допускаете принципиальную ошибку: мы не в прошлом, мы – всегда. И теперь – как никогда. Поймите, Ютов, когда была система, которая подняла, кстати, вас, таких, как вы, мы оставались в тени, пока вы шли наверх. Мы – неприкосновенный семенной запас. Нет, мы – иммунная система. В обычной жизни мы не нужны. В нас потребность возникает, когда организм болен. Но мы – носители. Религии. Мы – память, в нас запомнен генный код государства, и оно восстановится по нашему образу и подобию.

– Какая у вас может быть идея, полковник? Какая у вас религия, когда мы покупаем вас не за миллионы, мы покупаем вас за водку! Вы, Миронов, обречены жить в доме, где хозяйничают поганые смерды. Иначе вы не предложили бы мне эту встречу!

– Вы вспомнили Тамерлана, генерал, я же напомню Бисмарка. Многие знают, что он не советовал воевать с Россией, но мало кому знакома указанная им причина. Бисмарк был умнейшей души человек, ведал, что говорил – не воюйте с ними, иначе Русь выкинет такую дурь, что Западу с его мышлением и вовек не расхлебать ее своей чайной ложкой. И это Запад, Ютов, так что же хотите вы? На что рассчитываете? Покупая, развращая, окуривая нас, вы ни на шаг не приблизите царство совершенства, как выразился один мой знакомый писатель. Кстати, из умных, потому что трезвых. Наша вера проста – это интересы России. Ваш Соколяк говорил о Небесной Астролябии, а вот мы, офицеры «Вымпела», – Миронов посмурнел и приподнялся со стула, и вместе с ним приподнялись и охранники Ютова, и Васины люди в зале, и кое-кто из других посетителей бара, – мы расходимся в разном, но этот вопрос понимаем конгруэнтно. Равенство понимания достигается сродством условий формирования и интенсивными умственными упражнениями. Мы, Ютов, не Астролябия, мы, можно сказать, ложа. Мы не у власти, но мы всегда близки к власти, мы говорим на одном языке и с одной целью. Мы – везде. И еще: мы способны к воспроизводству. Мы не уйдем в небытие, не оставив наследников, мы заботимся об этом всей нашей мужской силой солдатского гена. И вы это знаете, Ютов. Иначе не приехали бы на эту встречу! Мы – враги, генерал, по вашей воле враги, но ни вы, ни мы не готовы к последней решительной битве. Поэтому мы встретились здесь. Такова, как говорится, объективная реальность наших дней. Суровых и интересных.

– Интересы России? – Ютов поднял стрелочки черных бровей. – Какое отношение имеет к ним Италия? Если вы не представляете государство, то интерес к ним – это только деньги. Так я понимаю.

– Вы, генерал, помогаете нашим врагам. Я так понимаю.

– Я веду свои дела, полковник. Я не воюю с вами. Врагов и друзей вы создаете себе сами.

– Что же, что же… Тут ваша правда. Пожалуй. Пока. Давайте тогда поговорим не как враги. Поговорим как возможные партнеры – когда-то я ведь с духами так и говорил!

Миронов посмотрел на Ютова и успокоился – в конце концов, то, что происходило сейчас, было не сложнее и не страшнее того, что он делал в афганских кишлаках пятнадцать лет назад, договариваясь с людьми Масуда. Он вспомнил, как вырастить в душе, как вызвать в себе чувство видения во враге «не врага». И Ютов уловил это, но не обиделся, а сделал своим цепным псам едва заметный знак. Те отошли и сели неподалеку.

– Поговорим.

– Да, поговорим по двум, так сказать, пакетам. Первое. Я хочу получить иностранцев. Я готов отдать вам за это одного вашего знакомого. На то, чтобы договориться по этому пункту, у нас имеется день. От силы два.

– Так. И второе?

– Давайте сперва попробуем первое. От простого к сложному.

Ютов задумался. Подошел официант. Ингуш посмотрел на бокал Миронова со свесившимся через грань лимончиком и тоже заказал джин. Ничего не поделать, полковник увлекал его. Хотел бы он иметь такого в «своих».

– Ладно. Если мы договоримся по пункту два, то я попробую посредничать при освобождении иностранки. Только для этого мне, конечно, понадобится Соколяк. Я слышал, он знаком с реалиями, у меня же – только имя.

– А Картье?

– Миронов, разве вы будете просить в оружейной лавке пиво? У нас ходили слухи, что швейцарец пропал в горах. Бросил спутницу и ушел с чеченцами. Врут, наверное. Кто там сейчас разберет.

Ютов посмотрел в глаза Миронову долгим взглядом, черным, как ноябрьская озерная вода. Андрей Андреевич понял этот взгляд. Что же, с точки зрения тактики их сложного бизнеса Руслан Русланович, увы, все делал верно. Увы для швейцарца Гаспара Картье.

– Итак, ваш пункт номер два, полковник?

– Скорее, это ваш пункт два, генерал. У меня есть в кармане боевые солдатики некоего Назари. Я хотел бы знать, как обойтись нам с этим предметом. Я хотел бы услышать ваше предложение.

– Мое предложение – ваша жизнь. Ваши жизни.

– Большая цена, Руслан. Но не достаточная. Жизнями так не торгуют, жизни обменивают только на жизни. Иначе ненадежно получается. К тому же все мы под Богом. У вас ведь и дети есть? Да и, наконец, на нашей стороне целая обойма прессы. Моя жизнь застрахована легкомысленной пишущей братией, когда вредной, а когда и полезной.

– Миронов, скажите, почему если вы – такие, то армия ваша, простите советского генерала, в таком дерьме?!

– А потому, что Россия только в народных войнах побеждает. Потому что ни нефть, ни территории не поднимают наш боевой член до настоящей грозовой силы. У нас побеждают не умом, не опытом, у нас побеждают миром. Но вы – вы нас еще до этого не довели. Может быть, Назари, его Великий халифат у наших границ доведет? Но тогда и вы, и Запад, и «пиндосы», все, кто с ним заигрывает – вы все вспомните о Бисмарке.

– Может быть, полковник, может быть. А может и не быть. «Бы» – понятие не военное. Я готов был купить у вас молчание, но теперь вижу: вы не согласитесь.

Андреич покачал головой.

– Ну вот, видите? Тогда что? Говорите.

– Я скажу прямо. Так в данном конкретном случае нам выйдет боком проще. Хм. От вас я хочу знать, кто, как и куда. Мы возьмем их, и выведем вас из игры. Мы гарантируем вам непричастность, мы даже прикроем вас по делу о фонде «Хьюман Сенчури», но вы – вы сольете нам афганцев. Это не ваш гешефт, Ютов, вы же знаете их не хуже меня, этих арабских безумцев. Вам с ними не по пути.

– Я думал, вы уже взяли их, Миронов, – облегченно вздохнул Ингуш.

– Если наша беседа пройдет не гладко, сегодня вечером будет взят и обработан ваш тепленький мидовский медвежонок. А завтра я сообщу вам, что он рассказал при первом плотном допросе.

– Но тогда послезавтра случайно выпадет из окна разведчик Масуда полковник Карим.

Миронов вздрогнул. Это не прошло мимо взгляда Ютова. О бывшем разведчике Масуда он успел навести справки, однако отправлять весточку Назари и Джудде спешить не стал. Только дал через связных знать, что Северные что-то знают о планах большого джихада, вроде бы замысленных его великим воином. Что-то, не более. Остальное должно стоить денег или большего, чем деньги!

Андрей Андреич мгновенно овладел собой:

– Да, это будет большая утрата для Ахмадшаха, генерал. Бессмысленная жертва войны. А ведь мы говорим о мире? Я предложил вам путь…

– Как я могу быть уверен, что если афганцы окажутся у вас, то вы оставите чиновника в покое? Он мне, как у вас говорят, не брат, не сват, но не хочется быть неблагодарным.

– Это технический вопрос, Руслан. Мы же не одиночки, мы же маленькие государства. Собственно дело в согласовании времен – дай я вам еще один день, и вы сами обеспечите себе гарантии.

Ютов чувствовал, что Миронов прав в своей логике. Хороший полковник, понимает. Все понимает. Получи Ютов Соколяка и день передышки, он сам уберет второе и последнее колечко, связующее его с террористами Назари. Потому что чеченцы, пришедшие из Афгана с группой Черного Саата, уже давно были похоронены под селом Нижние Атаги.

Да, два колечка: Соколяк и человек из МИДа. Так и думает Миронов, вообще не ведающий про чеченцев. Не ведает он и про другое: что приносит Ютову этот бизнес с Назари и с Одноглазым Джуддой куда больше, чем оружие да бинты, отпускаемые им чеченцам или Ахмадшаху. И дело не только в деньгах, это понимать надо: без помощи великого воина джихада трудно рассчитывать на успех будущей тихой борьбы с Россией. Маленькой стране мало идеи и героя, ей нужен союзник. Но и отвечать перед Назари, если что, придется всерьез. Подорвут и глазом не моргнут. Тут никакая охрана, никакие связи и авторитет не помогут. «Нет, полковник, нам надо найти третий, устраивающий нас обоих выход».

– Полковник, это тупик. Где пройдет ишак, не пройти медведю. Предложите мне третий путь компромисса. Как говорят на Востоке, в споре двух тигров побеждает обезьяна.

– Что вас не устраивает, генерал? Или вы связываете свое будущее с Назари, с фундаментальным исламом? С арабами? Ваши восточные хитрецы не говорят, кто побеждает в союзе обезьяны и удава?

Ютов громко рассмеялся. Пожалуй, так он не смеялся еще за последние дни ни разу. Полковник ему положительно нравился. Интересно, сколько еще таких полковников, майоров и капитанов здесь, в зале, сейчас замерли на изготовке, изучая его охрану вороньими глазами?

– Давайте встретимся завтра, Миронов. Утро вечера мудренее, так говорят в вашем мечтательном народе?

– Нет, Руслан Ютов, в нашем приученном выживанием в трудных условиях к хитрости народце еще так выражаются: ожидая беды, надень сапоги. Но у меня нет сапог, генерал.

– Я уже давно не воюю. Я веду бизнес и немножечко, вот настолько, занимаюсь политикой. У нас, в наших сугубо мирных краях, принято, при невозможности прямой сделки, искать бартер. Предложите мне, Миронов, бартер, предложите то, что уравновесит вашу государственническую обиду, и мы разойдемся миром. Хотя бы на время войны. Подумайте. Подумайте хоть пять минут. В Панджшере пять минут ваших мыслительных усилий стоили десятков жизней. А может, и сотен. За это я вам дам пищу – птицы из Кандагара летят не к вам, они будут вить гнезда на Западе.

Но Андрей Андреевич не стал брать ни пяти минут, ни пяти секунд – решения рождались в нем сразу, целиком, а затем их лишь размывало сомнениями. В решении главное – не выбор пути, а принятие цели. Он принял цель, предложенную Ингушом. И перешел, вдруг и для себя, с генералом Ютовым на ты!

– Хорошо. Хорошо, Руслан Русланович. Ты мне говоришь, в какую страну оформляете птицам визы. Это первое. А дальше так: например, вы помогаете безумцам, так помогите и Ахмадшаху. Мы решаем задачу – как срочно обеспечить Масуда оружием. Подсобите нам. Для равновесия подсобите. Я полагаю, у тебя ведь, Руслан, там, наверху, сильные связи?

– Почему вы так думаете? – Ютов не принял мироновской фамильярности, но и не возразил. Возраст выше чина.

– Я помню тебя. Основательный ты воин, не безумец. Да и без больших связей ты не приехал бы сюда, а уже был бы в Грузии, в Турции, на Кипре или где-нибудь на Ямайке. Это логика войны и мира в период распада СССР.

– Что же. Логично. Честно сказать, я не знаю, что это за Аналитический центр, в котором вы состоите, но видимо, это очень уважаемая организация. И все-таки давайте рассуждать дальше. По логике.

– Давайте по логике.

– А из логики сразу следует вопрос, ваш, собственно, вопрос ко мне: как вы убедитесь, что я выполню обещание, если мы договоримся? Я же не смогу обеспечить вашего Ахмадшаха прямо сейчас, отсюда! Боюсь, моего наградного пистолета ему будет мало. У вас есть ответ? У меня для вас гарантий нет.

– Есть ответ, Руслан. Но он не лежит в сфере теоретической логики. Я же бывший оперативный работник. Ты сфотографируешься с одним человеком. С известным вам человеком Масуда. А вместе с ними – с одним сотрудником ФСБ. А фотографию отдадим журналистам. Моим ручным журналистам. Если вдруг со мной что-то случится, то в Кандагаре и в Кабуле не только узнают о поставках вами медикаментов Северным, но и о твоих связях с их разведкой, работающей с нами по одной насущной проблеме международного терроризма.

– Вы хотите сфотографировать меня с Каримом? Вы думаете, этого хватит вам, чтобы столкнуть меня с Назари?

– Нет, я не буду вызывать Карима. Зачем отрывать занятого человека от дел. Тебя запечатлеют со мной. И с одним моим коллегой. Кстати, наш-то с тобой душевный разговор уже давно сохранен для истории.

Ютов огляделся по сторонам:

– Миронов, предположим. Но где тогда мои гарантии? Где гарантии того, что получив мою помощь, вы не выкинете всю эту историю в прессу, не подомнете меня под себя? Я знаю, вам, рыбакам, только попадись на крючок, только согласись раз, заглотни наживку.

– Послушай, Рустам, твоя гарантия – та же логика. Я не космополит, я офицер российского «Вымпела». Значит, у меня есть четкий опыт и логика жизни. Я не могу допустить сделку с вами, если через вас взрывники внедряются сюда. И тут все равно – Назари ли вам их шлет, пресловутый Шамиль Басаев, или неизвестный полевой командир Ушат Помоев. Если это так, то «Вымпел» не отстанет от вас. Мы будем искать доказательства, но сейчас у меня нет никаких тому подтверждений. Потому-то мы и говорим с вами. Но, Ютов, совсем другое дело – Европа. Европа, Америка – это не наша забота. Мы можем помогать им, имея косвенный интерес. По бартеру. И это не вопрос, который будет решаться в спешке. Тогда как наша, моя жизнь, стоящая под прямым боем ваших людей – это мой самый непосредственный интерес. Ютов, я не против того, чтобы Назари пугал впечатлительный худоногий европейский Запад. Боясь его, они в конце концов натолкнутся на неизбежную мысль, что без нас им не обойтись. Уже не обойтись. И мой совет: ставь на нас, не повторяй ошибки Джохара. Мы тоже поумнели с тех пор, мы сможем смириться с еще одним президентом. Но царем обезьян и тебе не стать, мы не дадим взирать на поединок тигров с вершины горы. Твоя гора всегда доступна, такова наша постчеченская геополитическая реальность.

Ютов вновь и вновь считал варианты. Миронов не предлагал бы мира, не устраивал бы эту встречу, если бы не верил, что Большой Ингуш опасен, что у него мощные связи. Верит или знает наверное. Похоже, что знает, потому и предлагает помочь Масуду не вслепую. Может быть, этот хитрый большеголовый лис ведает о нем куда больше, чем говорит? Как бы хотелось знать, чего в нем больше: государственного или все-таки личного?

Ютов помнил одного своего подчиненного русского, командира разведроты, ушедшего было после вывода на сугубую гражданку, но как началась вся исламистская буза в Узбекистане, маханувшего туда вместе с парой своих бывших лихих парней и до сих пор, как говорили, воюющего с духами Намангани где-то на Памире. Зов сердца. Может быть, и тут тоже? Но «Вымпел»?

– У вас есть дети, Миронов?

Из всего, что было сказано во время долгого разговора, более всего убедила его одна фраза – о доме, который он строил. И о сыне. Сыном и домом он не мог рисковать. И еще он позавидовал словам «чеченца» о наследниках…

– Не случайно, полковник, нас свела жизнь вместе. На новом витке, в новых отношениях. Хорошо, что нас когда-то здорово учили диалектике ваши наивные марксисты… Ваше предложение принято, Миронов. Давайте перейдем к деталям.

– Законы логики действуют там, где они признаются действенными. Как говорил мой знакомый философ, необитаемый остров логики находится в океане мистики, и только сила проведения способна привести к нему корабль мудреца. Умный был мужчина, но погиб глупой смертью. Надеюсь, нас минует чаша сия, генерал Ютов. Президент Ютов! Итак, первое. Куда летят афганские соколы?

– В Германию, Миронов. Куда же сейчас легче лететь? В Германию, на длительное хранение. Им оформляют прочные визы. Такие, что не бывает прочней… Вот так. Я свою долю внес в наш мирный контракт с вами, Миронов. Теперь очередь ваша.

Кошкин, снявшись на память с генералом Ютовым, поутру отправился со своей бригадой в Ханкалу – забирать итальянку. В обмен он вез с собой ценный груз в виде Соколяка. Тот пребывал в апатии, но Вася ему не верил, а потому наручников с ютовского помощника не снимали, на голову натянули шлем, а на грудь надели бронежилет. На всякий случай. Опытный Кошкин допускал, что Большой Ингуш может обойти Андреича, и, инсценировав какой-нибудь маскарад, на который они, горные люди, известные мастера, решит убрать Соколяка, а с ним и итальянку. Миронов в такое развитие событий не верил, но у Васи были на то свои резоны: как-никак, зад-то свой подставлял не Андреич, а он…

Тем более что на встречу в селе Илиш вышли без омоновского прикрытия – Кошкин лишней рекламы не желал. Сундук ворчал всю дорогу, бубнил под нос про то, как легко освобождать заложников, пользуясь установкой «Град» (последняя подобная операция прошла успешно и просто – узнав через информатора, что в селе может быть заложник, Сундук подогнал «Град» и пригласил на разговор старейшину. Тот хоть и поотнекивался для порядка, но обещал порасспросить у селян. А через час, вернувшись, сокрушался, косясь на славную установку залпового огня: «Сам не ведал, но люди сказали – видели, видели каких-то чужаков. Чужие люди – нехорошие люди. Но мы с ними разберемся. У нас свой порядок. Если прячут у нас заложников, вернем сей же час»). «Вот так надо», – убеждал командира капитан, озираясь подозрительно по сторонам. Но Василий, поговорив по мобильному с Рустамом, решил иначе – тот после недолгого раздумья согласился провести обмен на окраине села.

Вася увидел человека с мобильным телефоном издалека. Он стоял, не прячась, на холме у дороги, ведущей в Илиш. Возле него, у ног, сидел тощий мальчишка, а у камня занял позицию лихой боец в бурке да с автоматом.

– Подцепляй окулиста, – скомандовал Кошкин, и Сундук подал пальцем едва заметный знак, по которому снайпер маленького отряда исчез в земле. Остался на месте и напарник для прикрытия.

Рустам нисколько не волновался. После того как он понял, что вычислить Соколяка среди ошлемованных рыцарей тайного русского ордена не удастся, он успокоил спрятанного за грядой стрелка и дожидался Кошкина. Ему было интересно поглядеть на русака, добравшегося до самого Руслан Русланыча. Было холодно, день, перейдя через экватор, вдруг стал таять, как сахар в чае, а от резкого ветра грудь подручного Ютова защищала одна тельняшка да широкая портупея.

– Хть, матрос Железняк! – хмыкнул Кошкин. Ему-то было душно в шлеме и в жилете медленно ползти в гору.

– Ага. А там, за булыжником пролетариата, наверное, Ильич притаился с броневиком. – Сундук явно пребывал не в лучшем настроении.

Когда до чеченца оставалось метров двести, Кошкин остановил свою группу и снова набрал мобильный (говорить по трубке в шлеме – для того требовалось особое искусство). Рустам помахал русскому рукой, как моряк с носа судна, приближающегося к родной пристани.

Встретились вдвоем, на середине пути.

– Салям алейкум. Не дует? – сказал Кошкин. Он снял шлем и обтер с шеи пот.

– Здравствуй, мент. В горах ветер тому страшен, у кого пристанища нет. Стар ты по скалам лазать.

– Ладно, стар. Мне с тобой, чеченец, не бегать наперегонки. Я не заяц, а медведь.

Рустаму понравился ответ. Он причмокнул и покачал головой:

– Хорошо, медведь. Где сокол? Как меняться с тобой будем?

– А так и будем, чеченец. Пусть твой нукер девку выводит. Прямо сюда. А моя братва вашего сокола подгонит. Ну, а мы с тобой, как гаранты, здесь постоим. Ты же, моряк, сто пудов под килем, где-нибудь стрелка на меня подсадил?

– Мы – воины, ты и я, – с высокопарной гордостью произнес Рустам. – Воин с воином договорится. Без обмана обменяем.

Кошкин еще больше насторожился. Он не верил этим словам. Хороший воин всегда готов ко лжи и хитрости. Хороший воин никогда не верит врагу. Вася, будто невзначай, почесывая щеку, поднял шлем до уровня плеча, чтобы прикрыть им голову. Рустам усмехнулся – русский ему попался правильный. Редкая штука – правильный русский на этой войне. Он подал знак, и Ахмет, выйдя из-за камня, подхватил Марию под мышки и встряхнул, как пустой мешок.

– Твои люди ее испортили? – спросил Кошкин гневно…

– Мои люди – мусульмане. Они не портят неверных. Они – не ваше кобелье племя, – ответил Рустам, насмешливо посмотрев прямо в глаза Васе. Вроде бы по всему правильный русский, но настоящий мужчина не потеряет из-за женщины, из-за девки лица.

«Ах ты, сука. Сука. Знал я вашу чистоту», – так и закипала в подполковнике кровь, но он сдержался, все должно было пройти мирно, а чеченцы не прощали неосторожных слов. Не хотелось получать подарков в спину. Хорошо, если пуля. А как из РПГ шмальнут с досады?

– Если портили, проблемы у Ютова будут очень большие. Вот, – только и сказал он, проведя по горлу рукой, но мерзавец в ответ лишь улыбнулся сахарным ртом.

«Откуда у них такие зубы? Жесткая ведь вода, да и жрут, небось, как попало…» Он дал отмашку, и Сундук потащил за собой Соколяка.

– Лицо пусть откроет! – потребовал Рустам.

– Сперва иностранку. Я государев человек, мне проблемы не надобны.

Чеченец согласился – это было логично. По понятиям. Ахмет подхватил Марию, и легко, как свернутый коврик, донес вниз. Кинул к ногам Кошкина.

– Целка, – бросил он в лицо Васе и зыркнул с ненавистью. – Недотрога.

– Пусть он уйдет, – сказал подполковник Рустаму сквозь зубы. – Пусть уйдет, или мы падем здесь за дерзкий язык смертью храбрых.

Тот понял. В этом он верил русскому, потому что русский оказался правильный. Он крикнул что-то резкое и повелительное Ахмету, и тот, побелев, молча, спиной вперед, пошел в гору, то и дело передергивая затвор автомата.

По приезде в Моздок Феретти показали врачу, который констатировал у девушки глубокое нервное истощение, сердечную недостаточность и разлад во всей ее женской сфере. Но в госпиталь не взял. Госпиталь был перегружен тяжело раненными, и врачам было не до нервов. Да Вася и не отдал бы Марию, ему надо было срочно возвращаться в Москву. За новой дырочкой в мундире и, возможно, за новой звездочкой!

Начальник визового отдела МИДа Михаил Матвеевич Миловидов жил недалеко от Смоленской площади, у «Парка культуры», но на работу пешком не ходил и не ездил ни на метро, ни на рогатом троллейбусе. С тех пор как он купил права на вождение автомобиля, он подкатывал, несмотря на любые пробки, к высотке на своем вороном коне – «мерседесе» с двумя синенькими бешеными мигалками. Ну нравилось ему, скромному, в общем-то, в быту труженику, подкатывать на «мерсе». Да и запах пота, особенно ощутимый в вагонах метро по лету, он не выносил. Маленький плотный усач вырос в семействе номенклатурном, но трудовом. Избалован не был, родители радели об интеллигентности. Отец заставлял учить языки и историю, мать – выводить толстыми пальцами этюды на клавикордах. Был, правда, и дядя – тот приучал мочалить «бабу» в борцовском зале до седьмого пота. Но, несмотря на этого родственника и на заслуженный по делу значок кандидата в мастера, уже к студенчеству Миловидов развил в себе любовь к изяществу и тонкость обоняния невероятную. Жену он подбирал долго, едва не в ущерб карьере – но чтоб не пахла. Ну и «мерседес» – куда ж в Москве при такой тонкости без «мерседеса».

Вот и в это ноябрьское утро Миловидов отправился на работу на авто. Сделал зарядку, принял душ, легко, по-европейски, позавтракал, поцеловал дремлющую супругу и отправился в гараж. Там он поздоровался со сторожем, проворно отдавшим честь и отворившим ворота, выкатил машину, вышел и прошелся вокруг нее. Хороша. Но требует ремонта.

На днях его поцарапала «копейка». Боднула боком и укатила, нахалка. Но Миловидова эпизод не особенно расстроил – царапина удалялась легко за двадцать штук баксов, что он получил за выполнение срочного заказа на четырех горских жидков, татов, решивших побыстрее смотаться в ФРГ. А и пусть мотают, здесь воздух чище будет! Более того, после косметического ремонта в сухом остатке выкатывал еще какой-нибудь небольшой скромный «фольксваген» или «ауди», на котором последнее время стала настаивать жена. Чем бы дите ни тешилось, лишь бы не беременело. Хочешь машину? На тебе машину. Кстати, может быть, иудеи эти горские, что ему друг его большой с Кавказа так счастливо подослал, и машину ему пригонят? Двадцать кусков – деньги хорошие, но очередь в Германию – штука долгая, потная, так что услуга его, можно сказать, бесценна. Поди, проскочи в консульство к фрицам без очереди, кабы не его связи!

Михаил Матвеевич выскочил из гаража. Времени до начала службы оставалось еще в достатке. Да и опоздай он хоть на час, хоть на два, ему, начальнику, никто не сказал бы ни слова, только рады бы были – и так его прозвали за глаза «усатыми ходиками». Но, как не переносил Матвеич запаха человеческих выделений, так и неточностей не терпел. Неточность – она вся от цыган да евреев на Руси завелась.

На службе ничего выдающегося Миловидов не совершил, да к тому и не стремился. Был, правда, странный звонок от Соколяка, которого едва удавалось расслышать. Прорываясь сквозь помехи эфира, тот сказал, что надо поостеречься и по их делам все следы замыть. В общем, в детектив играл. Смешно. Какие следы, все же не письмами, все по телефону да в личных беседах решается. Тем более все, можно сказать, законно, только ускорили по его просьбе дело знакомые немцы, вот и все. А он им за это – «алаверды», пожалуйста, и мы вам поможем, без проволочек. Вот и все дела… В период визовых войн весь мир так живет!

Он успокоил Соколяка, что скоро, очень скоро, его таты отбудут в места обетованные, за социальным пособием. Дело на контроле, и разрешение они получат буквально на днях. За полученные им доллары приходилось успокаивать. Тем не менее после этого разговора дисциплинированный Михаил Матвеевич нашел в портмоне листок с фамилиями горцев, еще раз перечитал их странные имена, стараясь запихнуть поглубже в ячейки памяти, и разорвал бумажку старательно, на мелкие части.

После работы он съездил в теннисный клуб, но игра не пошла, на сердце лежала тяжесть – видно, от погоды, от предчувствия слякотной зимы. С корта он заехал к любовнице, но не надолго. Та не успела подбросить ребенка родителям, а соседка оказалась занята – по странному стечению обстоятельств к ней тоже приехал с исключительно дружественным визитом ее приятель. «Закон парных чисел», – решил Миловидов, брезгливо погладил по голове чужого сопливого мальчика, поцеловал в тугие губы красивую его мать и отправился домой.

У киллера, нанятого Ютовым по Интернету, времени на подготовку было крайне мало. По условиям контракта заказчик за каждый день отсрочки отрезал от солидного гонорара изрядную долю, чем дальше, тем больше, в геометрической прогрессии. Чтобы не опускаться до несолидности, но и не терять особенно в деньгах, киллер положил себе на изучение клиента один день. За день нельзя было разобраться ни в повадках этого зверя, ни в его распорядке дня, но этого хватило, чтобы ознакомиться с портретом, выяснить адрес, устройство двора, номер машины и состав семьи – делалось это легко, поскольку работал киллер в одной из «структур».

На следующий день, отметившись ранним утром на службе, киллер отправился к «Парку культуры», к знаменитым сталинским домам, выровнявшимся на набережной по-гвардейски, на грудь третьего. Домам, где когда-то жили военные из Генштаба. Из окна своего жигуленка он видел в бинокль Миловидова, отправившегося в гараж, любовно обхаживающего своего любимца и отправившегося, по-видимому, на службу. Обождав с полчаса, он позвонил по домашнему телефону, представился заспанной жене Игорем Ивановым и поинтересовался супругом. По сугубо частному делу. Узнав, что ждать Миловидова надо никак не раньше восьми, он отогнал свою машину подальше от дома, но двор и, главное, гараж старался из виду не выпускать.

Миловидов явно не торопился к супруге, но у неизвестного Ютову исполнителя терпения хватало. Когда знакомый уже «мерседес» прокатил широкими мягкими шинами по лужам и сторож предупредительно скинул цепь, впуская красавца в конюшню, киллер не спеша отправился к подъезду. У входа он долго стряхивал зонтик, низко наклонив голову, покрытую широкополой шляпой, но когда увидел выплывший из темноты силуэт, набрал на кнопках домофона произвольный номер.

– Не открывают. Заснули, бездельники. А как в гости звали… – доверительно сказал он подошедшему Миловидову, достал из кармана плаща пистолет с глушителем и выстрелил тому в живот. Однако клиент попался здоровый. Вместо того чтобы упасть кеглей, как поступает обычная добропорядочная ботва, он бросился вперед. То ли пуля прошла вскользь, то ли коньяком он там, в МИДе, подкачивается… Михаил Матвеич едва не сбил киллера с ног, он дотянулся ему уже было до самого горла, но обмяк и опустился на мокрое крыльцо подъезда, прислонился к железной надеге – двери. Исполнитель хладнокровно, глаза в глаза, выпустил в живую мишень оставшуюся порцию свинца. «Ливер», – сплюнул он, произвел контрольный выстрел и быстро прошел через двор, окольным путем к машине, по дороге скинув в ржавый мусорный ящик пистолет.

Раф в разговоре с Васей заметил, что их Андреич светится от напора пружинистой энергии. И верно – замысленное дело его рук, сложная, многопоршневая, полная всяческих коленчатых и зубчатых передач машина вворачивала его в бетонную стену истории, как добрая дрель – столь же доброе победитовое сверло. Он входил вглубь с головой, разгорячаясь от эротического восторга проникновения в тайную суть явлений.

В самом деле, программа-минимум была выполнена блестяще. Миронов даже думал о том, что если удастся ему когда-нибудь воспитать из Балашова специалиста, убрать это все наносное, писательское, интеллигентское, то его, мироновская, «спецоперация» станет, может быть, письменной классикой, бестселлером для профессионалов.

Ведь как легко освободили заложников! Да, на пятьдесят процентов, но на Картье уже до их подключения черный жирный крест был поставлен. Так что не на них этот покойник повис, нечего тут Балашову нос воротить.

Далее, идея с немецкими спонсорами все же дала свои плоды. Дала, несмотря на неверие окружавших его близоруких пессимистов. Немцы за живую историю Картье дали наконец нормальные деньги. Конечно, Миронову пришлось приложить немало труда, объясняя Балашову и его подруге, что нельзя, ну никак нельзя выдавать на-гора все правду – живые же люди в деле, живые головы. Пока живые. Пока. Маша оказалась въедливой, но, в отличие от писателя, понятливой. И дело, как говорится, пошло. Покатило дело. Что же скажешь – профессионалка. Еврейка. «Акула пера».

С Машей Андреич нашел общий язык легко. Она пила водку, умела слушать, устраивалась на его диване со смаком и даже волновала его воспоминанием о девушке его молодости. И еще «чеченцу» нравилось, что его Настя, тоже зеленоглазая, но совсем другая, заметно ревновала к зачастившей гостье.

– Вот, Анастасия, учись, учись и учись, устроим тебя телеведущей по блату, – поддразнивал Андреич секретаршу. – Свои люди в прессе нам во как нужны. В наше время пресса в умелых руках – атомная бомба.

– Ой, да ла-адна, – акала по-московски девица, кривя милую мордашку, – мне это ваше телевидение… На мороз упало. Понятия у вас какие-то… там давно уже не в учебе суть. Много ваша писательша научилась?

Миронов и сам знал, где в чем суть, и что уж в этом его Настя многомудрая права, но все равно настаивал на своем. А чтобы не расслаблять девицу. Теория Дарвина – она же, хоть и не богоугодная штука, но совсем не дураком придумана!

А Маша, по мнению Миронова, здорово бежала по следу, проложенному им самим. Там был и заложник Картье, и боевики Назари с еврейскими паспортами, и темная, но пока единственная версия громкого убийства чиновника МИДа. Чего там не было – не было Руслана Ютова. Миронов держал слово, и Большой Ингуш, человек и впрямь очень понятливый, разумный, даже помогал подставлять под камеру уже сбитые им самим кегли. Все очень натурально выходило: Картье, шофер ингушского чиновника МВД Эдик, московский МИД… Как бы то ни было, а авансы, выданные Рафу и Васе, вернулись сторицей, и, благодаря многочисленным интервью, данным немцем на радио через воодушевленную Уту Гайст, изрядный минус в бюджете превратился в невеликий, но радующий скромное сердце пенсионера плюс. Ута со своими репортажами попала в масть и здорово пошла в гору – «Радио Германии» заказывало развитие ударной темы о гуманитарной помощи и заложниках чуть ли не каждый день. «Прямо мексиканский сериал из швейцарца варят», – смеялся Кошкин, весьма довольный страной Германией, такой прекрасной, доверчивой, мягкой. Верящей той умелой полутуфте, что гнал туда вагонами Андреич. Вася ожидал повышения и временно заключил с Западом мир, сосредоточив свою бдительность на южных границах.

– А что? – всерьез возражал, не понимая усмешек этих Миронов. – Истина – понятие геологическое, вечное, а правда – политическое. Вопрос угла зрения. Вот мы осуществляем геополитику. Осуществляем с эффективностью крайней. С сохранением главных деталей и жилплощади.

Да, успешно творимая, рукотворная, можно сказать, геополитика составляла особый предмет гордости Миронова. Правильно когда-то говорил Барсов: в кризисной ситуации надо искать не компромисс, а верное решение. Компромисс на долгое время не устроит никого. Верное решение должно устроить всех! А потому отличить одно от другого просто: компромисс в деле не воплотим, верное же решение, стоит его найти, осуществляется будто бы само.

Предложив Ютову решить проблему полковника Карима, Миронов принял гениально верное решение, и теперь казавшиеся непреодолимыми препятствия рассыпались словно сами собой. Ютов, по сути, даже ничего не делал, не подставлялся, но, так как «по жизни» он глядел в российское зеркало с другой стороны, с изнанки, то сразу указал Миронову, кто из очень высоко забравшихся чиновников аппарата здорово тормозит поставки Масуду оружия, кто связан с «азиатским лобби», проплачиваемым соперниками Масуда – то ли паками, то ли американцами, а то и самим Назари. Остальное было уже делом чистой техники, и техникой этой интеллектуалы «Вымпела» за годы демократических перемен овладели вполне.

К счастью, компромат на всех эти олигархов, больших и маленьких, на поднявшихся из тины, но, раз припав к золотому кранику, уже никогда обратно, в тину, не опускающихся чинуш контора собирала с прежней заботливостью и аккуратностью, только ключики к этим бесценным архивам теперь отнюдь не всегда выдавались руководителям ведомства, а хранились в различных анонимных карманах. Но! То, что казалось анонимным сверху, без особого труда достигалось «снизу» благодаря крепким братским связям и авторитету «Вымпела» – им эти ключики бывшие коллеги доверяли без опаски, зная, что эти ребята зря компру налево не пустят. А если пустят, то не забудут друзьям отстегнуть. Благодарные они. Ну, а уже с «ключиком» обойти «плохого» аппаратчика не представляло особых проблем.

Посоветовавшись с бывшими своими более молодыми знакомыми, при новом президенте страны крепко вставшими в совбезе и во внешней разведке (Миронов от широты душевной называл их учениками), Андреич передал через них под самого Патрушева, главу ФСБ, пакет сведений о террористах Назари, грозящих Европе, и о выгодном бартере, предлагаемом Масудом. А что, высоко взлетел ученик, но, по сути, недалеко ушел от простого своего народа. Миронов не забыл в записке и дополнение, где ясно изложил мысль о геополитических интересах России в Азии, об отдельных чиновниках, корысти ради забывающих и государственные обязанности, и истинных друзей, а также о той пользе, которую в условиях сложных отношений с близоруким Западом из-за событий в Чечне принесет вся эта история о боевиках, переправляемых через Кавказский хребет в самое сердце Старого Света. К каждому аргументу прилагалась подробная схема. Записка «пошла».

Представитель Патрушева тет-а-тет встретился с полковником Каримом, а вскоре, очень вскоре, на самом закате октября, российский министр обороны Сергеев выехал в Душанбе, где впервые повидался с самим лидером Северных – по совокупности причин Путин принял решение о решительной военной помощи Масуду. И союзницей осторожного Путина, как ни огорчались западные гуманисты, выступила Европа. Дружно забыв о Чечне, старосветские политики ретиво принялись в ООН давить на Пакистан, на талибов, и без того растерянных неожиданным, дерзким наступлением Ахмадшаха. Панджшерскому Льву хоть и не удалось откинуть врагов от важных путей сообщения с таджикской питательной средой, но политически эта активность изменила в его пользу положение перед вынужденной военной передышкой на зиму. Европа, хоть прилюдно, как обычно, и требовала соблюдения прав человека и гуманитарных ценностей, но уже не в Чечне, а в Афганистане. И настаивала на прекращении поддержки террориста и наркоторговца Зии Хана Назари. И однозначно отказалась признавать Талибан.

Тем временем британские службы безопасности начали консультации с российскими коллегами, а шеф немецкой разведки срочно отправился в Россию, поскольку уже местные журналисты заговорили о том, что начисто упустила, проспала БНД! В немецких посольствах стран СНГ был резко усилен контроль за просителями постоянного места жительства. Пограничная служба удвоила бдительность на рубежах с Чехией и Польшей, через которые опытные перевозчики приноровились перевозить афганцев в трейлерах через границу Германии за крутые деньги, а в аэропортах полицейские и сотрудники ведомства по охране границы[9] донимали своей подозрительностью честных турецких граждан, приезжающих в гости к родственникам. «Неонаци», – ругались граждане турецких и еврейских кровей и даже жаловались на произвол и ненависть к иностранцам в своих многочисленных иноязычных газетах, что, естественно, не производило на пограничников ни малейшего впечатления. Разве что в одном из редких комментариев некий политик правящей партии СДПГ напомнил в этой связи о предстоящем суде над кровавым «Кельнским халифом» Метином Капланом, возжелавшим было создать в Германии исламское государство. Мол, полиция опасается выступлений его фанатичных сторонников. И ни слова о Назари. Ну, а евреям уже никто не отвечал. Более того, обеспокоенные спецслужбы потребовали усиления мер и от партнеров по Шенгену, особенно у лопоухих голландцев и бельгийцев.

Нидерландцы, скрепя сердце, провели проверки в портах и на дорогах и, к своему удивлению, наткнулись на грузовик, заполненный косоварами и афганцами. Почти в то же время облаву на пришедшем в Стамбульский порт грузинском судне провела полиция Турции – стражи порядка были немало обескуражены, найдя в шплинтах у четырех членов экипажа отличные турецкие паспорта. Назари неистовствовал – две из посланных им разными путями и под разными легендами четырех секретных групп споткнулись по дороге. Правда, оставались еще арабские «студенты» безжалостного Омана, легендированные проверенным путем через университеты, да команда афганских «стариков» Черного Саата… Хотя бы это успокаивало. Значит, врали его людям трусы из российского аппарата, что на Большого Ингуша больше полагаться не следует.

Но до забот и шефа БНД, и великого воина джихада Андрею Андреевичу Миронову не было особого дела. Смерть мидовского чиновника и исчезновение Соколяка обрывали нить, по которой можно было бы дополнить сведения, переданные ФСБ полковником Курым. Но, как понял по разным разговорам с коллегами «чеченец», ни российские разведчики, ни российские политики не горели желанием задаром «батрачить на дядю», наглухо закрывать проход для боевиков из Азии в Европу, и уж тем более, искать за немцев перелетных птичек Назари. «А пусть разнесут там их пол-Берлина, как в сорок пятом, тогда вспомнят про нас да про Чечню, – сказал в сердцах один из бывших учеников, по долгу службы связанный теперь с Интерполом, – да, на коленях будут просить, чтоб границу закрыли. Пусть платят. Миллионы вложат. В нас. Нечего было нас в Чечне бросать, да с грузинами заигрывать», – добавил другой, подтверждая тем самым правильность мироновского тайного бартера с Ютовым.

Собственно, единственное, что досаждало теперь Миронову, это упрямое диссидентство Логинова и тихое отделение Балашова.

Крепкий организм Логинова особенно тяжело отходил от пережитого. После долгого беспамятства и жестокой ломки, вызванных так и не выясненным зельем Коляна, он вышел исхудавшим, заостренным, постаревшим, с суставов кистей никак не сходили опухоли, а его и без того ироничный, критический, но доселе гибкий ум будто закалили в упорном неприятии окружающего. Кто бы ни попадался ему в собеседники, Балашов ли, Ута ли, или Маша, лишь войдя в курс дела, он принимался с язвительной сухостью убеждать их, что их не просто обманули, но и использовали и что они стали соучастниками заговора России и Востока против Запада. Самоубийственного заговора. Про спасенную Марию он будто не слышал и, узнав, что итальянку отправили на лечение домой, более не спросил о ней ни разу. Зато то и дело вспоминал о Картье.

Особенно доставалось от него Уте. Когда немка вкалывала, как ломовая лошадь, сидела в газетных архивах, брала интервью, резала в бюро пленки, а ночами, когда Владимиру было совсем туго, следила за ним вместо няньки (сперва в больнице, потом на дому), Логинов нет-нет да и попрекал ее здоровым ее никчемным эгоизмом. Она изменилась, хотя глубокие синяки, образовавшиеся на некогда пышущем румянцем лице, странно шли ей, подчеркивали зияющую голубизну ее глаз, вдруг приобретших оттенок смирения и печали.

– Россия тебе к лицу. Только ты не бросай работать. Иначе погибнешь. Иначе бездна, – даже замечал Балашов, ставший ей чем-то вроде второй ближайшей подруги.

– Игорь, почему он стал таким злым? Он же не один страдает?

– Каждый страдает один. Страдания – вещь субъективная. Оно не слагается в суммы, не вычитается в разности. Это скорбят вместе, а страдает каждый сам. В свою абсолютную меру.

– Что значит «скорбят»? Я не понимаю. Не чувствую вашей разницы. Если он скорбит, почему молчит о Марии? – Ута внимательно глядела на «подружку», с волнением ожидая ответа, которого Игорь не знал. Или не хотел ей говорить.

Ута боялась, что Логинов, вот так, отмолчавшись, умчится к итальянке. Не от любви, нет. От сочувствия, томящего выжженное нутро. Так ей сказала Маша. И об этом, наверное, ей не желал говорить Балашов. Ута страдала. Нет, не благодарности она ждала от Логинова, но признания ее важности в его судьбе. Как России никуда без немок, так и ему… Признание важности – важнее слов любви.

Вдобавок ко всему Уту начали мучить вечерние страхи.

С наступлением сумерек ей казалось временами, что за ней идут следом тени, что разговоры ее прослушивают и что ее вот-вот постигнет за ее репортажи судьба Картье. Но в конце ноября Ута получила неожиданное, сумасшедшее предложение от Роберта Беара: из рядовой волонтерши ее, минуя промежуточные ступени, разом обещали перевести в редакторы. С сопутствующим изменением жалованья и работой в головном Кельнском бюро. «Подавайте на конкурс, моя дорогая, уж дальнейшее – мое дело. Ваша чеченская хватка очень, очень впечатлила, – сказал Роберт ласково, но настойчиво, как умел, – только не тяните. С января нужно заступать. Вы у нас стали звезда эфира. Пионерка. Такую пену подняли – теперь у нас все за наших гуманитариев принялись. А вы теперь за Прибалтику возьметесь». Ута возликовала. Только услышав эти слова, она ощутила, в какой же мере надоела ей Россия. Как артрит, как падагра, как болезнь… Вдруг осчастливленная, немка внутренне принялась за сборы, хоть и странно ей было осознавать, что ее Москва, ее десять лет альтернативной, бунтарской молодости, ее противостояние бюргерству отцовского дома, были не свободой, а путем. Путем к свободе и путем домой. А Балашов был ох как прав, ох как прав, в одной из их задушевных и содержательных бесед так и сказав: «Россия – это не страна, а состояние. Это не воля, а путь к ней. И даже не путь, а закон самоподобия этого пути, никогда не достигающего конечной цели». Теперь она могла бы дополнить его, теперь она знает, чем свобода отлична от воли. Объединенной волей отдельных песчинок целого. Да! Осознанное, пережившее волю бюргерство. Работа.

Но делиться этой своей находкой она не стала – и без того ей было жаль остающихся здесь. Машу, хоть с ней все будет, как она говорит, тип-топ. Балашова. Если бы она могла взять его с собой. Как подружку…

Что же до Логинова, то его немка твердо вознамерилась увезти, правда, ему самому сообщить об этом она долго не решалась. А то как запустит в нее стариковским своим костылем!

– Не поедет, – скептически смотрела на эту идею Маша, – а то и хуже. Раскачаешь, расшатаешь, а он к итальянке. Да ты брось это. Мужчина – это не предмет любви, это период в жизни. Уезжая – уезжай. Я тебе как настоящая немка настоящей русской советую.

Но Ута все же собралась с силами и пригласила Логинова на разговор. Тот из дома выходил редко, неохотно, но отказать настойчивому приглашению не мог. Несмотря на все раздражение, накопившееся в нем по отношению к окружающей действительности в целом и к немке в частности, головой-то он понимал и помнил ее самоотверженную заботу в те физически тяжелые дни. А что самая тяжесть теперь навалилась – так кто же из них, прагматиков, такое поймет? Месяц назад он бы и сам не понял! Это для Балашова материя.

Встретились на Петровке. Японская кухня располагала к точности формулировок и к умной, трезвой доверительности. Произнести слово – что рисинку палочками куайцзы вытянуть… И задался разговор удачно, Логинов ожил, осознавая необходимость кулинарной инициативы.

– Так, никакого пива вначале. Девушка, вы нам саке горячего. В двух кувшинчиках, и по печеному осьминогу. Для начала. А пива – вот вернешься когда-нибудь в родные края, там с пива будешь и начинать, и заканчивать.

«Что ж, все само собой выходит», – отметила девушка и решила больше не тянуть.

– Владимир, а ты очень привязан к своей родине?

– У меня нет родины. Настоящая родина – это детство. А я в Монголии родился, в стране желтого цвета. Да и слово это, родина, – неправильное. Его бы отменить, как потерявшее смысл. Вот у вас ведь с войны «фатерлянда» как огня адского боятся?

– Володя, ты хотел бы, ты мог бы уехать отсюда? Теоретически?

– В теории? В теории я бы отовсюду мог уехать. А из России – тем более. Я в здешнем позорном возвращении на круги своя участвовать не желаю. У вас деньги тянем, кредиты, а потом вам же нож в спину всадим. Я их теперь заново чувствую, наших реваншистов. Ничего с ними у нас не делается. Труба протрубит, и они в строй. А я бдительность потерял. Уже. Вот Картье извели. – От саке Логинова мгновенно повело, как будто прорвало плотину, возведенную было неимоверными усилиями духа, за счет последнего ресурса. Гайст не препятствовала, слушала, ждала от размякшего в трагической взрослости мужчины главного слова. – Моя вина, Ута. Никудышный из меня хранитель. Тела. Забыл я, что им все равно. Вот так и с тобой будет. Ты у них на поводу, а они кинут тебя к Христову дню. Потому что у них – интересы. Они ведь свободные. От привязанностей. Кинут, но потом посочувствуют. Это они могут. Скажут, надо ж, какая хрупкая, мля! А говорили – западная штучка. Мэйд ин Джермани, а! Полиглоты… А ты им всегда чужая. Интересы! Вот она, беда. Она в мозгах. От этого хода мыслей всему миру и выйдет гибель. Как Картье.

– А тебе? Тоже? Тоже чужая?

– Мне? А кто я? – Логинов говорил глубоко, громко, и беспечные посетители «Якитории» начали оборачиваться. – Я за Картье не уследил. А он опытный был, не тебе чета. Ты вот у них интервью берешь, вещаешь, что концы в воду… Вещунья… А я тебе говорю, знают они. Все знают. Это они пакт заключили. О ненападении. Молотов с Риббентропом!

– И все-таки… А тебе? Тоже чужая?

Володя вдруг осознал полноту вопроса. Он растерялся и замолчал. С удивлением он вспомнил, что в мире есть женщины и мужчины.

– Я уезжаю, Володя. Меня приглашают на большую работу. Я хочу, чтобы ты поехал со мной.

Ута подобралась, говоря эти слова, отставила саке в сторону.

– Что с Марией? – вместо ответа спросил Логинов.

– Мария в порядке. In Ordnung. Ее не кололи «штофом», как тебя.

Логинов посмотрел на немку долгим сосредоточенным взглядом. А ведь верно, была жизнь. Была любовь. Может быть, она хочет с ним жить? С ним? С тем, что от него осталось? И ради чего? Так и спросил.

– Ты будешь еще этот шнапс из риса?

– Буду. И ты пей. Пока мы не воюем за Сахалин.

– Хорошо. Я поняла свободу. Здесь у вас воля. А свободы нет.

– Нет. И у вас нет. Так ради чего?

– Я не про нас. Я про нас с тобой. Тебе не вернуть Картье. Тебе бы себя вернуть.

– Ты хочешь спасать меня? Так ради чего? Сказка про белого бычка.

– Дурень ты. Умный дурак. На этот вопрос давно дан ответ. Две тысячи лет назад.

– Хочешь вывести меня из этого потопа? На ковчеге Ноевом? Увы, масштаб не тот. Мы и так выплывем. Может быть. Но не как Ной. Мы как жухлые листья по луже проплывем. Ты Балашова возьми. А то загубят его ветераны. А он чистый. Пока.

– Ты, Володя, жестокий стал, – не выдержала, обозлилась Ута. – Если бы не Балашов, не его ветераны, ты не выжил бы. Ни ты, ни Мария.

– Ага. Жестокий. Как японец. Как самурай. – Логинов захохотал нервически. – Так ты их и возьми. Их, героев. Всех героев, бравших Кавказ и Крым. И писателя. Его стоит спасать. Забери их всех. А я здесь останусь один… Я не хочу больше саке. Давай, душевная моя Ута Гайст, выпьем нормальной водки. Очистимся «Кристаллом», как учил нас обрубок Афгана! На прощание.

– Хорошо, выпьем водки. Потом. А я тебе сейчас только одно скажу. Я когда у Юнге о швейцарце бедном расспрашивала, он меня одернул, чтобы, как вы тут выражаетесь, «на жалость его не разводила». И объяснил – Картье для себя работал. Не для денег, не для жалости. Сухо, для себя. В свою меру жил. Вот я и поняла, что я тоже для себя. Не тебя спасать. Ты мне нужен, Володя. Там. Мне свою свободу иначе не выкупить. Это честный разговор. Или хотя бы откровенный. Если вы все слова важные так бережете, как патроны в бою, отделяете, будто они у вас все последние. Теперь пьем водку. Ты думай. Подумай и скажи мне. Я все равно уеду. Решай.

– Кем я тебе там буду? Старый, пустой? – даже жалобно вымолвил в ответ оторопевший Логинов. Как же одиноко он жил долгие годы! Он почувствовал, что боится Уты. Хоть бы Балашов был рядом.

Немка уловила растерянность и растерялась сама. Володя казался ей таким сильным, таким опытным. Ее даже неприятно кольнуло. Это ведь пристрастие русских женщин – возиться с мужиками, как с убогими или с беспомощными детьми. Русские женщины – как проигравшие солдаты Балашова. Какие они, такие и их мужчины. Недаром Балашов говорит: Россия – женщина. Но именно такая женщина. А немки – они победительницы. Она не хотела быть русской. Еще она поняла, что ничего не знает о том, как он жил раньше.

– Володя, у тебя были женщины? Близко? То есть другое. Не близко. Долго?

Логинов не ответил.

– Нет, не будем. Не будем пить водку. Совокупимся ячменным японским пивом, Ута Гайст. Знаешь слова такие? Биологические.

Больше о деле не говорили ни во время еды, ни после, когда Логинов отвез Уту к себе домой, ни во время короткой бессонной ночи, первой их ночи за долгое время, обоим показавшейся и прекрасной, и вынужденной, даже, может быть, последней. Оба боялись вот так расстаться, но еще больше опасались спугнуть друг друга обязывающим или лишним словом.

– Есть в близости людей заветная черта. Ее не перейти влюбленности и страсти, – попрощался с Утой Логинов.

– Но мы не дошли до нее, – отвечала она, уклоняясь от поцелуя в лоб.

– Созвонимся? – говорил он последнее.

– Позвони, – уходила она.

Ута, выйдя от Володи, сразу, не доходя до метро, позвонила по мобильному Балашову. Но у того было занято. Он уже говорил с Логиновым. Тогда, добравшись до бюро, она набрала номер Роберта Беара и сказала, что уже заказывает билет. Только сейчас она поняла, до какой степени опостылела ей Россия.

Игорь был удивлен раннему звонку. С Логиновым он говорил теперь не часто, причем скорее из заботы или вежливости, и всегда инициатором беседы выступал сам – с той злополучной ночи, когда Володя выбрал Балашова своим доверенным, тот больше ни разу не звонил писателю. Да и Игорь изрядно изменился с той поры.

После поездки на Красную площадь, не найдя ни Логинова, ни его ночного собеседника, Балашов отзвонил Миронову и отправился в контору Шарифа, пребывая даже в радостном возбуждении. «Вот, – думал он тогда по пути, – вот и свершилось. Может быть, я следующий». Ему было тревожно, даже страшно, но притом и легко, и осмысленно.

Когда после «совета в Филях» он несся искать Уту Гайст, чтобы та срочно дала в эфир версию гибели Картье со всей последующей историей (Миронов хотел прикрыться прессой и считал, что немецкая журналистка в мгновение ока выполнит этот заказ, если, конечно, ей дороги карьера, Картье и Логинов. «Да ты не думай. Ты не понимаешь, а она чует, где эксклюзив. Ты писатель, она журналистка», – убеждал Андрей Андреевич Балашова, пытавшегося втолковать «чеченцу», сколь нетороплива и осторожна немецкая журналистика), когда, оставшись при Уте, то и дело связывался с Мироновым, мозг его бодрила, свежей алой кровью наполняла сосуды мысль, что все выходит правильно, «нравственно». Не так, как виделось их «западникам», парадоксально ретроградным, окостеневшим в дальнозорком брезгливом прищуре, не так, как предписано было зловещими близорукими их «государствофилами» разной степени черноты и красноты, не так, как обещал Миронов, этот лучший из проигравших солдат родины, обобщивший весь свой опыт освобождения от нахлынувшего на него девятым валом времени в спокойном и вкусном ожидании новой всемирной катастрофы – через Пяндж ли, через Каргил, через Косово, или через Голаны – не так, а по его, балашовскому срединному пути, общей работой несовместимых сил, общим движением разнородной народной души.

Разбираясь с кабульским вторжением, работая над рукописью, Балашов поймал себя однажды на том, что если смотреть на историю просто, без зауми, то бишь так, как смотрят на приключенческий роман любители «чтива», то она, по большей части, и чем позже, тем явственней, все реже и реже обнаруживала способность вызывать катарсис. Нет Орлеанской девы, нет Бонапарта, нет одушевленных Шекспиром горбунов и тиранов Средневековья, нет дуче, болтающегося на ветру по воле суровых, скорых на руку партизан. Кульминация есть, а за ней, вместо развязки, следует глухое, как аппендикс, продолжение. Маски умерших надевают выжившие, и спектакль тлеет на старых углях до нового порыва древнего ветра. Тадж-Бек взят, и Главному конец, и в темнице томится красавица – дочь Амина, а жернова крутятся и крутятся, перемалывая новые человеческие зерна в пыль, и не замирает зритель.

Современная, новейшая история переросла решение проблем войнами. Но не доросла до решения проблем объединенным умом. Мудрением. И вот тут-то коренилось главное. По крайней мере для Балашова-писателя: если историческое чтиво выходило вовсе не приключенческим, то каждой отдельной судьбе общая статистическая вялость полагала выпуклый, определенный сюжет, внутреннюю самобытность характера у матросов, переживших штормы и сошедших через годы на берег. Где прошла уже за это время другая жизнь. И оттого значимость этой единичной позиции вырастала до размера Судьбы. Их поворот ума, нацеленность их взгляда значили для завтра и особенно для послезавтра больше, чем штурмы Кабулов и Грозных, чем утюжные бомбардировки афганских кишлаков, чеченских гор, иракских деревень, сербских городов… Каков проигравший солдат, такова и она, Родина.

И вот в деле Картье, как в крохотной капле, прокатившейся по покатому столу нашему, собрала история эти разные пылинки судьбы – Миронова и Уту, Кошкина и Логинова, его, Балашова, и философа Шарифулина, Машу Войтович и Марию Феретти. И все вместе, только вместе, миром, каждый сильный в своем, не поступаясь, не отказываясь, а только лишь принимая, они освободят швейцарца! Победят «мудрением».

А на следующий день вся правильность жизни, образовавшейся вокруг Балашова, как китайское «дао» вокруг вселенского пути «дэ», рассыпалась в прах. Рассыпалась после того, как Миронов на вопрос о Картье и Марии ответил устало и раздраженно:

– Дипломатия была бессильна. Ты привыкай к настоящей жизни, к реалиям. Это тебе не «Охотничьи рассказы» баден-баденского барина.

– А как же… А зачем тогда? – вырвалось у Балашова.

– Сам думай, как же. У Насти спроси, она уже поняла, как же. На Логинова посмотрела, когда навещала, сразу и поняла. И все, некогда, времени для соплей нет совсем. А то живых потеряем.

Игорь понимал, что Миронов прав. Собственно, он ведь сам принял этот путь. Этот закон подобия. А узнав про допрос Соколяка, про разрушенного, как разбомбленный город, Логинова, он и не думал больше дуться на «чеченца» за резкость. Но от ограниченной, определенной обстоятельствами, а не определяющей обстоятельства правоты верность выстроенной им конструкции оказалась утраченной.

То, что происходило дальше, уже не вызывало у Игоря удивления, но воспринималось оттого ничуть не менее лично. После соглашения, заключенного между «Вымпелом» и Ютовым, Миронов принялся сам названивать Игорю, уговаривать, настаивать, что ситуация изменилась и Ута ничего лишнего не должна пускать в эфир, чтобы он не вздумал говорить ей о всяческих мистических Больших Ингушах, да и с Машей – пусть он сведет его с Машей, а не то не дай бог нарушится хрупкий мир, заключенный в «Рэдиссоне».

Балашов принимал резоны Андрея Андреевича к исполнению – все правильно, все мотивировано, другого выхода нет. Но, сводя с Мироновым Уту и Машу, сам устранился от дел. Он все реже виделся со своей подругой и думал о том, где он попался, где допустил просчет.

Просто ли он переоценил эту мироновскую Россию, купился на иллюзию опыта и обретенной поневоле широты (и ведь есть, есть все это, это его ошибка, это он поставил перед ними задачу невозможную, как стопудовую гирю перед силачом), или они умно, умело использовали его, провели его нужным им, сложным горным маршрутом, так что у него от восторга и страха дух захватило. Через Бадахшан, Гиндукуш, через Логинова, через Картье… Первое было обидно, за второе – стыдно. И посоветоваться не с кем. Вакуум.

Миронова видеть теперь не хотелось. Ута была умна, но у нее все лежало по своим ящичкам, уж больно аккуратно, не нарушь. Да и нельзя было ей доверять сделку с Ингушом. Маша? По Маше он и скучал порой как по женщине, но ее только раздражало его мелкое, не ко времени проявившееся самоедство.

– Да ты тут при чем? Картье сам себя подписал. И себя, и Марию. Если бы не ты, и ей бы конец. Без твоего «чеченца». Ты хотел безболезненного ответа? Ты его получил. Твой Миронов – просто гений оперативного ответа.

– Да не в том, не в том дело! Это компромисс. И Картье – его жертва. Не последняя жертва. Это не решение. Он же сам говорил мне про человечество, про возможность только совместных решений. А на деле им все равно, живет ли такой Картье. Им все равно, пойдут ли в Европу взрывники. Они же сами, сами отдали этого министерского киллеру! И хотят теперь, чтобы мы сливали немцам туфту. И мы сливаем. Сливаем. И я, и ты, – раз решился на разговор по душам Игорь, но нарвался на отповедь.

– А что ты хотел, Балашов, дурашка! – взвилась Маша. – Ты же о Кабуле целый опус написал. О тонкостях всяких, о подводных течениях. А ведь это те же люди, те же предметы борьбы! Что ж ты хочешь, чтобы они из профессионалов в толстовцев перековались? Ради швейцарца? Ради Логинова? Ради тебя? Чтобы тобой же воспетый цинизм, да еще закаленный свободой побежденных, вдруг сменился всеобщим человеколюбием и сочувствием? Ты выдумал себе, что мышление меняет мир. И что их мозги изменились, освободились, и, преломившись в кровавом опыте проигранной войны, их взгляд, живой, цепкий, но сугубо практический, расширится до космического и спасет, спасет наш маленький мир! Ты ждал парадокса, Балашов, парадокса от России, а парадокс составляешь ты сам. Ты сам, который выбрал творить их, желая добра! Впрочем, невелика невидаль для наших забытых Разумом краев. Только теперь ты еще и всей правды желаешь? Так ее тоже нет! Она не нужна ни моим, ни Утиным немцам. Потому что у них тоже, как ты говоришь, интересы. Просто ты должен решить для себя, кому ты служишь. Государству? Партии? Себе? А-а, миру? Понятно. Но только для мира пока «чеченец» твой нужен такой, какой он есть. Хитрый, жесткий. Потому что у него есть «свои» и «чужие», и «чужие» готовы с ним считаться, как этот Ингуш. А с тобой – нет.

– А ты, у тебя тоже свои и чужие? Может быть, ты тоже используешь, а не использована?

– А может быть. Вот тебе есть разница? По крайней мере, ты думаешь, те немцы, что наш сценарий скупают оптом, они с неба свалились? Не-ет, они тихие, но очень внимательные.

– Зачем? Зачем им это?

– А затем, что официально многого не узнать, официально они там повязаны, ну, а наши здесь.

– С кем? Машенька, с кем повязаны?

– Они – с США, а значит, с рядом арабских стран. С Пакистаном. Через него – с талибами. С Грузией, с Чечней. Мы – тоже с рядом арабских стран. С таджиками, с Масудом. С Абхазией. Дальше развивать? Официально – очень долго и при наших взглядах на Запад и при нашей привычке к секретности – очень ненадежно. А тут – прямой канал информации. Через кино. Изящно?

– Так ведь тоже туфта. Мы же повязаны теперь с Большим Ингушом, мы же им, на вашем диком жаргоне, дезу гоним.

– Это не деза, Балашов. Мне смешно и грустно, что я тебе мораль читаю. Не деза, а ограниченная подача. А у них таких источников – три, пять, десять. Они специалисты, они совместят, сравнят, сделают выжимку, проверят корреляцию фактов и получат результат, приближающийся к истине с высокой степенью доверительности, – так сказал бы твой Миронов. Из этого складываются позиции, формируется та самая официальная линия, затем включается пресса, изменяется общественное мнение, и вот тогда в ментальном пространстве ноосферы, или чтобы быть попроще, в мозгах, происходит квантовый скачок сознания, который ты по неведению положил в основу своего ожидания от мира! А кому, как не тебе, знать, писатель ты наш русский – жизнь на стерильном не рождается.

– Да. Но хочется, чтобы рождалась. А тебе пора знать, что горе – от слишком холодного ума, – огрызнулся тогда Балашов и ушел. Он забросил работу над сценарием (впрочем, Маша легко уже справлялась и без него), а сам все сидел над рукописью романа, листал серые страницы в задумчивости. В квартире было зябко, Москва экономила на тепле.

Может быть, они вообще все агенты? И Маша, и Логинов? И Ута? У них задание, они все «используют», все знают, чего хотят? А, может статься, и он – агент? Вдруг эта система настолько умна, или настолько проста, что включает тебя в свой Молох и без твоего к тому побуждения и согласия? Все там складно, как говорила Маша, все самосогласованно. И в эту гармонию, в это согласие без всякой помехи, как треугольник в круг, можно вписать и шпионство Уты, и тайные корни Логинова, и лопушистое сотрудничество с ними Балашова Игоря Валентиновича. А, значит, опять подтверждается мысль, что все определяется не фактом, а углом зрения и что мир может быть объяснен множеством разных путей.

Сперва рождается вера, идея, интерпретация, взгляд, а потом из моря, из необозримого моря фактов этот специальный взгляд выбирает заметные ему, воспринимаемые им события, как ухо в бесконечной Вселенной звуков ищет различимый им звук. И тогда опять порочный круг: идея порождает мир фактов, и она же этими фактами закрепляется. И, следовательно, чтобы изменить мир, надо сперва совершить скачок сознания, положить в основу другую веру, насилием воли изменить заскорузлый взгляд. Но как? Как? Написать правду. Всю.

Но ведь ты не видишь всей правды, ты видишь только то, что позволяет тебе видеть тот же проклятый зрачок. Значит, освобождаться. Расширять. Тренировать твой индивидуальный глаз. Верить всем и не верить никому. Жить в себе по принципу описанной Машей разведки. Сравнивать, совмещать, приближаться к истине с высокой степенью доверительности. К истине факта. Исходя из положенной тебе, Балашов, Большой Истины: решение есть, и находится оно в сфере Свободы, Доверия и Любви. На первом месте Свобода, потому что без нее Доверие заменит Веру, а Любовь ограничит опыт… Ух, господи. Свобода, Доверие и Любовь. И еще прозрение, даваемое талантом.

Балашов перелистывал рукопись, иногда вносил пометки, но уже скучал над ней. Собственный роман казался тесным, как прошлогодние штаны растущему подростку. Главный герой, солдат проигравшей войны, не мог, органически не мог прорваться к Свободе, Доверию и Любви, и ему подобная Россия тоже не могла. А потому более не играло роли в Истории… Но и черт другого героя, такого, который бы мог прорваться, Игорь разглядеть тоже не мог, как ни силился… Из старых штанов вырос, а новых не сшили…

Маша после того разговора звонила не раз. Обычно было это уже поздними вечерами – она ждала от Игоря просьбы приехать, но у него будто язык приморозило, хоть и отдавал себе отчет в том, что Маша долго не останется без мужика. «Ну и пусть. Ну и пусть», – с мазохистской радостью подростка мстил себе за грех Балашов. Общения с Мироновым он тоже стал избегать, до конца не осознавая тому причины, но предполагая, что в отчуждении вот-вот он приблизится к некоему новому видению.

Единственный, с кем желал бы обсудить положение дел писатель, был, пожалуй, Логинов. Но Владимир, как уже говорилось, избегал Балашова. Может быть, избегал так же, как тот – Миронова? И вдруг Логинов счастливо объявился сам!

Замкнувшись в себе, Логинов при этом вел активную жизнь. Ни Ута, ни другие не знали, что он не раз говорил с Марией Феретти. Та пришла в себя и уже работала в туринской школе учительницей, а в самом скором времени ей обещали место директора школы Монтессори в самом Риме. Девушка часто вспоминала Картье, его слепую собачью заботу о ней в последний его день (об этом рассказал ей бледный, как труп, молодой чеченец, сдававший ее русским спецназовцам. Он говорил на своем языке, но она, как ни странно, поняла все, что он, усмехаясь, сказал ей о Картье).

Мария вспоминала Картье, жаловалась на одиночество после этой страшной утраты, то и дело говорила о том, что ее в плену дважды били, но не насиловали, и просила Володю приехать к ней. Однажды она даже сказала, что любит его, правда, призналась, что не знает пока себя настолько, чтобы быть уверенной: ее чувство к Логинову – это чувство не к отцу, не к старшему брату, а к равному ей мужчине. Так что просьба Уты Гайст подумать об отъезде для Володи не была в новость.

Но только до этого Логинов спокойно осмысливал свое будущее, перекладывал свои счеты то вправо, то влево с неторопливым стуком, взвешивал плюсы от такого решения, и это покойное выстраивание будущего лечило раны психики, трансформировало досаду и злобу к вечной предательнице родине в разные резоны своего переезда на Запад. Мария не требовала скорого ответа, не побуждала к немедленным действиям и вообще больше спрашивала, чем убеждала, скорее ожидая от Володи подсказки и поддержки.

После гибели Картье время вращалось вокруг Логинова большими стрелками настенных часов, а он существовал в нем неподвижно, словно вбитый гвоздь, затаившийся под смятой молотком шляпкой, в опасении, что стрелки эти докатятся до вертикального совпадения, и его встряхнет и выдернет из дюбеля резкий выкрик деревянной слепой кукушки. Такое время – ожидание Судьбы.

Господи, дай только подкопить силы. Пусть случится что-то, но не сейчас. Он боялся заговаривать о себе со знакомыми, бежал от общения, забирался в ракушку поглубже, повинуясь осознанному инстинкту самосохранения.

И все-таки это произошло. Растрясла его встреча с Утой. Время сорвалось в бег, спираль раскрутится в прямую и убежит за горизонт. Надо было выбирать, выбирать срочно, и не только то, что предлагала немка. Логинов ощутил невозможность пережить эту смену физического состояния времени в одиночку. Да еще этот дурацкий вопрос о его бывших женщинах…

– Балашов, – огорошил он поутру невыспавшегося писателя, – ты куда пропал?

– Никуда. Тут я. Куда мне деться.

– Старик, скажи мне честно: ты бы уехал отсюда?

– Куда? Погода видишь какая – только дома сидеть. Хляби под ногами небесные. И рань петушиная.

– Нет, вообще, уехал бы? Из этого вселенского навоза, который и есть потому Третий Рим! Меня немка в Германию зовет. Уговаривает. А Мария – в Италию. Жалко им Володю Логинова, честного российского гражданина. Как думаешь, не заскучаю там, в европах, не загнется моя печень от ностальгии? Ты же специалист по душам, вот и звоню.

Балашов был польщен и обрадован звонком, который воодушевил писателя на советы.

– А ты, Володя, любишь кого из них? Ностальгия по родине – я думаю, пустое сейчас слово. Это тоска не по месту, а по времени. Иллюзия былой молодости и свободы. Я так думаю. Так что если любишь – езжай. Решать тебе. Тебе меру свободы и одиночества выбирать. Тебе джин тоником разбавлять.

– Видишь, как ты поворачиваешь… Любишь. Я свою жену любил. Со школы, с первого класса. Горел от любви. Только мой отец говорил – погоди жениться, выучись, на ноги встань. Ждали, ждали, отец строгий был, а мать – сердечница. Его ослушаешься – так он на ней все срывает. Я за мать боялся. Кто ж тогда знал…

Балашов слушал и удивлялся. Видно, крепко зацепило Логинова, никогда он не открывал ему этого своего прошлого, так и слыл старым холостяком.

– И что? – подбодрил он надолго замолчавшего собеседника.

– А то. Когда я из Афганистана вернулся, денег уже довольно было, там заработал на командировочных. Да и в облаках я не витал, я ведь от мира сего человек. Гордился этим всегда, потому и отца послушался. Резонно он всегда говорил, с толком. Кавказский дед в нем с псковскими родичами перемешался. «Квартиру можешь купить – женись тогда. Без гнезда только кенари живут. Потому что в клетке». А она меня все спрашивала: «Ну когда, Володя! Ну нужен тебе этот Афганистан, нужен тебе этот кооператив – проживем, как другие живут, квартиру временно снимем. В Жуковском или в Балашихе. Или в Дубне. Дубна – дивный городок… А то пройдет моя молодость». Боялась взрослеть. Голову мне склонит на плечо и щебечет: «Что мы все, как студенты, мыкаемся». Жалко ее было, все подружки переженились, дети уже пошли, на стольких свадьбах мы с ней отгуляли, а потом по домам разъезжались по разным – у нее-то клетуха хрущевская и старший брат с семейством в придачу. Москва в период «Москвошвеи»… Застой. Жаль было, а свое гнул, мужской характер показывал. Все обещал – вернусь из загранки, сыграем и мы свадьбу.

Голос Логинова сломался, трубка вновь замолчала надолго. Балашов боялся спрашивать. Наконец Логинов продолжил:

– А ты спрашиваешь, кого. Ута – хорошая, мне интересно с ней. И вообще все так складно выходило. Честная. Но только вот купили вас всех, честных, и ее еще десять раз купят. С честными нашими, видно, по жизни так. Только я там зачем? Ехал бы ты вместо…

– А Мария?

– Эх, старик… – вздохнул Логинов. – Чудная она девушка. Чудная. Но она во мне еще десять лет будет видеть Картье. А я не Картье. Я, может, больше, чем все вы, швейцарец, но все равно русский. Мне почитания недостаточно, мне чувство подай. А через десять лет станет она либо активисткой «Гринпис», либо забубенной учительницей. Скорее учительницей. Скучно, господин Балашов. Мне, проигравшему солдату этой войны, скучно.

– А здесь что? Весело? Ты же обобщаешь, ты же самому себе Картье и Ютова простить не можешь, а нам и подавно… Ты прямо как земский лекарь, по порыву душевному к мужикам рванувшийся. Рванулся и обозрел вдруг всю низость своего народа. Своя́го… А в отместку за свой идеализм вот-вот примешься его быдлом звать. Это цинично и, как минимум, недемократично.

– От «вот-вот» до «быдла» – разница такая же, как от идеи до материи. Разные миры это. Что же до цинизма, то, может, полезнее быть циником, чем идеалистом. Здесь, по крайней мере.

– Думаю, нет.

– Думаю, да. Я тебе и пример приведу. Доказательный. У меня один знакомый в депутатских помощниках гарцует. Так когда барин его к народонаселению выезжать готовится, экскурс по району совершать, то собирает он своих холуев и говорит: «Так, что на этот раз быдлу будем впаривать?» Жутко? Цинично? Вот я тоже возмущался, пока одной хохмы не узнал. Об одной его предвыборной технологии – так это у нас называется. Депутат сам по себе неказистый, местного значения, но на нем новую задумку обкатывали, для «больших» готовили. Объявили людям на селе: будет депутат Иванов в местах наших, бывшей властью заброшенных, дорогу прокладывать. Ну, народу-то что, народ-то у нас скептический на вещи практические, почесали репы свои, дорогой больше, дорогой меньше, ясное дело, под строительство столько бабок увести можно! Но депутат – другое. С подходцем. За сто долларов нанял негров, фуфайки оранжевые да ушанки им надел и кайло им в руки вручил. Вот тут мужики в восторг пришли – это ж, мля, вот мы какие! Самосознание у нас – охрененное, раз негры у нас почти как на плантациях вкалывают! Нет, наш мужик Иванов, горой за него пойдем. Народ в обиду не даст. А Иванов прямо по разработке действует: мало что негров трудоустроил, так он еще им по пятьдесят баксов в руки, чтоб те вечерами по деревням попрошайничать двинулись. Ну, тут Россия вообще без ума – отгрузили неграм из последних кубышек, сердечные наши, из стратегических запасов. А что, мы вот, выходит, люди! Не им чета!

– Иванов на ура прошел, и народ, я тебя уверяю, еще веками поминать будет – вот в бытность государя Путина негры у нас, сердобольных, милостыню просили по деревням! Чай, не к американскому посольству за куском хлеба шли… Вот я тебе и говорю о пользе цинизма.

– Ты все это к чему?

– К слову пришлось. Здравствуй, баба, Новый год… Вот, Балашов, придумал. Новый год. К Новому году должно все разрешиться. Новая то бишь жизнь…

До Нового года в жизни Балашова уместились несколько важных, или, по крайней мере, забавных событий. Его как бы подводили, готовили к миллениуму, шпиговали, как рождественского гуся. Парадоксальным образом, чем меньше его устраивал его собственный труд, тем больше к нему проявляли интерес окружающие. Турищева, вернувшись из долгого отпуска, конечно, сразу же поинтересовалась судьбой сценария и, получив честную посредническую долю материи, позвонила автору с новым заманчивым предложением – она бралась «закатать» его роман как бестселлер года в один очень сильный издательский дом. Так и сказала: очень сильный. «Балашов, давайте повидаемся. Я после отдыха в боевой форме. Вы, я слышала, тоже расцвели, потенцию свою показали», – во фривольном, еще французском летнем тоне приступила она к Игорю. Он вспомнил ее всю: сухую, доступную, видимо, гладкую, обласканную Ниццей. Вспомнил – и без всякого усилия отказал. Даже странно стало от собственной легкости. Он думал, что она залютует по-женски, по-барски, но вскоре позвонил Кречинский.

– Старина, ты что, по бальз-заковским женщинам пошел? Смотри, Москва не Париж, умрешь от истощения я-яичек. Но тетка – тетка от тебя без ума.

От Бобы Игорю так просто отделаться не удалось и, несмотря на возникшую какую-то брезгливость, пришлось согласиться на встречу – тот буквально напросился в гости.

– Так, тут такая п-перспектива п-проступает! Будем по твоей книге с-снимать п-полнометражный фильм. Режиссера еще нет, все знаменитые сейчас з-заняты по з-заграницам, но п-продюсер п-прорисовывается железно.

– Боба, у тебя все глаголы пошли на «про». Так ты про-три ухи, не будет фильма.

– Да ты чего киснешь! Ты же, считай, в классики п-прыгнул. Из грязи, можно с-сказать, в князи. Ч-чего добьешься? Без тебя фильм срубят. Сейчас это п-просто, никто о правах твоих и не спросит. Глупо было.

– Да, глупо. Ты знаешь, что с Картье стало?

– Конечно. Жаль мужика. Я тебе сразу г-говорил – все куплено. Все деньги. Вот и вся чеченская война. Но ты гигант! Такое п-поднял! В том-то и весь ц-цимес, что материал р-реальный.

– Ну, а про Логинова? Не страшно?

– Да, страх. С-считай, я сам парня п-подставил. Я звонил ему, но он какой-то ч-чудной стал. Такая с-способность видеть вокруг самое гадкое в нем п-прорезалась – не дай бог.

– А я не о том, Боба. Не боишься, что тебя под фильм, как Логинова, обработают? История острая, как ты сам говоришь, реальная. А люди там конкретные.

– Ты что, с-серьезно? Да изменим там имена. Ты сам бо-боишься, ч-что ли?

– А ты? Честно только, не топчись.

– Не. Не б-будет ничего. А то тебя бы уже давно, хм, окуч-чили.

Кречинский расхохотался, заполнив брызгами балашовское жилище. Усмехнулся и Игорь от странной мысли.

– Слушай, Кречинский, а ты такой отчаянный отчего? Может быть, и ты со спецслужбами дружишь? Информационные каналы создаешь? Может быть, ты и с Машей там сошелся?

Гость поперхнулся и сник.

– Ладно, Б-балашов, я с тобой как с д-другом. А тебе от Логинова нанесло микробов. Инфекционное, видно, вроде менингита. А Маша… Ты с-свои намеки всякие это о-оставь. Из моих жен она самая… В общем… А то, что ты с ней в-водишь, так это права тебе н-не дает еще…

Кречинский поднялся и побрел к выходу. В Игоре проснулось сочувствие к нему.

– Боба, я о Маше так, к слову. Она теперь сценарием заведует. Ты бы коньяк допил, чего дуться?

– Вот ты, Б-балашов, на к-коньяк рано еще перешел. Наобщался с п-полковниками… Передумаешь еще, так поздно б-будет. Турищевой теперь сам звони. Ей свои страшилки р-рассказывай.

Боба ушел. В его «Осени педераста» к концу подходил ноябрь. А у Балашова, словно в доказательство закона сохранения масс, объявился Витя Коровин – Игоря ждали на телевидении. Круглый стол по проблемам международного терроризма и Чечни.

– РТР, все солидно стоит и, главное, совершенно бесплатно! – гудел Коровин густым шмелем. – Мы идем в гору, мой скромный брателло, ух как идем. Если проканает, на большие тиражи выплывем!

Отказать Вите Балашов не мог, тот и так для него расстарался во всю ширь его натуры, а все возражения отбивал одним-единственным аргументом:

– Когда на стол кладут с аппендицитом, не надо делать больному рентген. Резать надо, пока не поздно, резать!

– Витя, да почему я? Пригласи твоего «чеченца», Миронова. Он нормальных консультантов помоложе найдет. А я с Логиновым поговорю.

– Игорь, дорогой! А книгу ты тоже его фамилией подпишешь? Нет, нет, давай-ка резать. А экспертов – знаю я этих экспертов на телевидение. Там эта, Масюк будет, военнослужащие какие-то, вроде твоих бойцов. Ну и кавказцы. Как сейчас у нас говорят остряки-мерзавцы, ЛКН. Нет, резать и только резать. В пятницу прямой эфир. Ну, почти прямой. Так что трезвость, трезвость, и еще раз выпить. Ну, ради всего святого. Есть у тебя святое? Мерзавец, циник, я так и думал. Тогда ради меня. Пятьдесят грамм для разгона – их ведь не запрещал даже строгий доктор Боткин. Вот у тебя как раз коньяк уже разлит.

Балашов выступил. От юпитеров было жарко, под гримом кожа на лбу чесалась и стягивалась, как глина. Он старался говорить как можно меньше и просидел с задумчивым видом два часа. За него сполна наговорились другие. Те спорили до хрипоты, эксперты важно качали головами, но почему-то в конце вышло так, что все остались им очень довольны, жали руку, хвалили книгу, о которой, оказывается, были наслышаны, выражали радость, что, наконец-то, появился серьезный автор, способный осознать, разобраться, увидеть суть… Честолюбия писательского эти хвалы не потешили, но хоть Витя остался доволен. А там и Машенька появилась, приехала на такси среди ночи с «абсолютной» водкой, икрой и цветком голландской голубой розы на длиннющей ножке. Роза была выше Маши, и обе подружки благоухали нежным ароматом.

– Поздравляю с днем рождения, спутник!

Игорь хоть и не ложился спать, а работал с рукописью, но решил, что либо он спросонья чего не понял, либо подруга его сошла с ума.

– Спасибо, проходи. Но у меня в феврале…

– Это по европейскому календарю, Игорек. А сегодня – аккуратно по афганскому. Надеюсь на твою долгую и здоровую интеллектуальную и половую зрелость. Дай-ка я тебя чмокну в лобик, малыш, нагнись…

Маша у Игоря надолго не задержалась, упорхнула через пару дней работать, но оставила на его губах вкус тонкий, манящий то ли желанием, то ли невозможностью его окончательного исполнения, непресыщенностью. Вкус, напомнивший о ночи их знакомства…Игорь не удерживал ее, чувствовал, что не надо, нельзя это состояние неуловимого баланса меж ними перегружать, но отчего-то пришел к уверенности, что придет пресловутый Новый год и в его отношеиях с Машей также произойдет нечто важное…

Но тут на Балашова наехали. Наехали не круто, спокойно, даже, можно сказать, интеллигентно.

– Господин Балашов? С вами говорят из телевизионного агентства «Триплекс». Не могли бы вы назначить нам время для короткой деловой встречи? – обратились к Игорю глубоким, проникновенным женским голосом.

– Зачем это? Я же не актер, не режиссер. Никита Михалков по другому номеру.

– С Михалковым мы уже встречались. А к вам у нас предложение маленькое. Я к вам подъеду с моей коллегой юристом буквально на пять минут. Вопрос об авторских правах. Простой, но деликатный. Интеллигентным людям им нельзя пренебрегать. И некоторые ваши знакомые задействованы. Так что хотелось бы сперва с вами. Если вас юрист смущает, я могу одна ввести в курс дела.

Балашов ничего не понял, но согласился. Пусть одна приедет. Что она с ним страшного сделает? Триплекс, триплекс. Что такое триплекс? Он собрался полезть в словарь иностранных слов, да за делами позабыл.

Девушка из «Триплекса» оказалась красивой, но не столь томной, как уже выстроил по голосу ее образ Балашов. Что-то в ней было откровенное, явное, не вполне женское. Она прошла в сапогах в комнату, отказалась от кофе и чая и принялась рассматривать стены, картины, мебель, провела ноготком по пыльным корешкам книг. Потом приступила к Балашову.

– Игорь Валентинович, вы писатель реальный, вы легко въедете, то есть типа поймете. Наша фирма помогает тем нашим интеллигентам, кто сумел найти себя на Западе. (Слово «интеллигентам», так заманчиво прозвучавшее по телефону, в личном исполнении вышло не столь складно, было в нем какое-то с ней несоответствие. В типе лица, что ли?)

– В каком смысле помогаете?

– А в том смысле, что Запад платит реальные деньги, а у нас ведь знаете как… Бандиты, мафия, отморозки всякие лютые. А мы гарантируем очень спокойную творческую жизнь.

– Вы гарантируете? – Балашов подошел к девушке и посмотрел на нее сверху вниз. Та глядела на него без робости, но в ее калмыцких рысьих глазках впервые вспыхнул желтый огонек.

– Не я, конечно. Наши юристы. Они заключают выгодные для вас контракты. За умеренную плату.

– То есть вы – крыша?

– Мы – фирма. К нам стоит обращаться, чтобы не пришлось искать крыши. Да, а у вас скромно, но уютно. И книги старые. Мне нравится. Симпатично.

– И каковы ваши условия? Это так, из спортивного интереса.

– Из спортивного не надо. Надо из практического. На самом деле существуют три рабочие схемы, Игорь Валентинович. Схема одного взноса, схема контракта с процентами, ну и наконец доля в авторских правах. Сейчас многие творческие по третьей схеме проходят. Но вам я рекомендую первую. У вас немцы. И вам, и нам проще будет.

– Хорошо, Марина, а если все же из спортивного? Если у интеллигентного человека окажется своя крыша над головой?

– Вы знаете, тут все от денег и от ума зависит. Очень солидная в этом случае должна быть у интеллигентного мужчины крыша. Нигде не подтекать. А такое у творческих редко. И потом у вас конкретно и компаньонша имеется, о ней тоже заботиться надо. Понимаете?

Балашов был близок к тому, чтобы выйти из себя, но перед наглой этой девицей чувствовал себя беспомощным. Не выкинешь же ее за шкирку. Интеллигентность.

– Вы не волнуйтесь так. Цены у нас умеренные, а гарантии – стопроцентные. Честно. У нас юристы такие работают – ну весь кодекс наизусть расскажут. Хоть по-русски, хоть по-германски.

Игорь собрался:

– Так, девушка, вы мне визиточку вашу оставьте, а я со своими юристами посоветуюсь. Как посоветуюсь, так сразу перезвоню. Договорились?

– Мы вам сами перезвоним. Завтра же. А визитки у меня с собой нету. Все визитки раздала, работаю напряженно. В следующий раз обязательно.

– Набатову, наверное, оставили, на него хватило?

– Кому?

– Набатову. Это актер такой, в боевиках играет голливудских. Вы с ним контракта не заключали? Упустили?

– А-а, Набатов… По-моему, у нас с ним работают. В плане стоит. Актеры у нас в первом квартале.

– Ну, тогда все хорошо, Марина. Тогда у нас с вами все хорошо. Плановое хозяйство – это вам не Дикий Запад. Звоните.

– Позвоним. Без ваших юристов мы с вами могли бы так славно подружиться, Игорь Валентинович. Я думала, вы старше, а вы – совсем ничего себе…

Она нахально провела тем же запылившимся коготком Игорю по подбородку и исчезла.

Балашов помыл лицо с мылом. Мыло пахло свежим яблоком и напоминало о лете, об июне. В июне не было еще ни немцев, ни бандитов…

С юристами все было на самом деле не просто. Очень не хотелось звонить с такой просьбой Миронову. Нет, хватит уже спецопераций на высшем государственном уровне. С другой стороны, Логинов, к которому он обратился за первым советом, его не успокоил:

– Лучше заплатить раз. Зачем тебе головная боль? Хочешь, я приеду, вместе о цене будем договариваться?

Но девчонке этой Игорь платить не хотел. А уж Логинова снова выставлять на передовую… Нет, теперь уж он сам. Он уже большой мальчик. Балашов позвонил Рафу. С Шарифом у него сложились свои отношения, даже взаимная симпатия. В отличие от того же Кошкина, Раф не проявил интереса к его роли биографа в «их» истории, зато отнесся серьезно к участию писателя в деле Картье. Игорь успел оценить и причудливую порой точность Шарифа в воспоминаниях и оценках, когда, следуя совету Миронова, пару раз звонил ради уточнения того или другого эпизода в рукописи. А Раф, выслушивая очередной вопрос, приступал к комментарию с присказки: «Хорошо, что Пушкин, трудясь над «Капитанской дочкой», не мог советоваться с Емелей Пугачевым». Игоря эта присказка успокаивала и воодушевляла…

Но на сей раз Шарифулин Пушкина не вспоминал.

– «Триплекс», «Триплекс». Не слыхал. Пробьем по компьютеру. Так и сказала, юристы грамотные? Да, наверное, лица с уголовным прошлым и будущим. Сейчас у нас «по понятиям» образованнее нет. А хоть симпатичная? Да? Ну и что, сохранил верность боевой подруге? Проявил нордический характер? Молодец. А то потом на докторов весь остаток немецкий потратишь. И шантаж не исключен – скажут, надругался над невинной коварный разнузданный интеллигент. И еще обоснуют: творчество, оно границы морали подвергает сомнению, релятивирует. Смывает, как море песок. Потому особая склонность к растлению, вообще свойственная человекам, у творческих неожиданно наружу попереть может. Так что тут тщательность нужна, молодец. Позвонят – назначай на среду, на три часа. Я подъеду – интеллигентно и разберемся. Где? Да хоть «Парижская жизнь». Там днем густота народонаселения невысокая, Петровка опять же напротив. Если пальба пойдет, статистов умеренно покосит. Шучу. Все, твори свои сказки Шехерезады.

– Раф, вы только Андрею Андреичу пока не говорите. Он сам сейчас с Машей работает, зачем ее волновать.

– Понимаю, – согласился Шариф, – заметем. Только ты зря Миронова сторониться стал. Он тебя, можно сказать, как сына. У него же идея воспроизводства…

– Вот именно потому…

– Понятно. Я сам себя иногда боюсь… Понятно, что нормальные люди нашей любви сторонятся. Но ты же тоже не совсем «того», ты же, как и я в былые годы, по молодости, философии хочешь? Значит, по большому счету, все равно. Мысль в нас, в неприкасаемых, та же теплится, только, может быть, в отрицании.

– Какая мысль?

– Э, ну тебе все в рот положи, да еще разжуй. Давай, сам дожевывай до сути. И, главное, переживи завтра. Потому что по сути ты лох – в квартиру таких девиц только лохи пускают, стрелки на воле надо назначать. Пока.

Хоть Балашов втайне рассчитывал, что весь этот «Триплекс» – шутка, розыгрыш, его надежда не оправдалась, Марина не заставила себя ждать со звонком. По телефону ее голос снова звучал чарующе:

– В «Парижской жизни»? А что так скромно? Да? Нет, нет, место интеллигентное, знакомое. Во дворе? А если дождь? Зонтики? Ну вы интересный чудак. Хорошо, пусть будут шербурские. Вы, Игорь Валентинович, решили, по какой схеме? Чтобы нам бумаги заранее подготовить, для экономии вашего времени.

– Моего времени жизни? Нет, спасибо, Мариночка. Я не спешу. Пусть ваши юристы обсудят все в деталях с моими юристами.

Марина не скрыла удивления:

– Да? А вы и впрямь интересный мужчина… Не ожидала. Нужны вам эти хлопоты…

– Так тема обязывает, девушка. Героическое прошлое, эхо войны.

– А, да, слышала. Только с ветеранами мы легко договариваемся. Вы это учтите, они сейчас спокойные, предпенсионные.

Марининых юристов было двое. Один, сухонький, аккуратненький очкарик с огромным кейсом, вел, видимо, делопроизводство. Другой, с прореженными шрамами ежиком, смотрел на Балашова так, будто только что проглотил мышь. Девушка подвела их к Игорю и уставилась на Рафа.

– Это и есть ваш советчик? – с сомнением спросила она.

– Раф, – скромно кивнул тот.

– Ну, пошли толковать? – подал голос «ежик» и вздернул по-петушиному головой. Наверное, его мучил сушняк. Балашов отметил, что его зубы похожи на небрежно посаженные на клей зерна кукурузы.

– Пойдемте, – пригласил Раф ко входу, уступая дорогу девушке.

На «магнитной рамке» вместе с местной охраной стоял Гена Мозгин. Он пропустил Марину, Балашова, своего шефа и юриста, а бойца остановил вежливо, но решительно:

– Молодой человек, у вас металл в карманах. Давайте посмотрим.

– Это типа чего, сдаваться здесь надо? Мне не надо. Ты мне, братень, Пашу Кочина, главного твоего, на связь выведи. Скажи, Саня Рыжий прорисовался, а его тут под фраера бреют, на тормоза жмут, нелюди.

– Тебя брить не надо. Ты уже готовый, – отвечал Мозгин, – а начальство здесь сегодня я осуществляю. И вообще, молодой человек, от вас пьянством пахнет неконспиративно, вам в культурном Париже нет местонахождения.

– Да ты чего гонишь! Эй, Боря, тут непонятки, – крикнул «ежик» своему напарнику-интеллектуалу. – Тут на воротах студент, его вежливости не учили!

Интеллектуал, тот, что с кейсом, хотел вернуться, но Раф взял его под локоть:

– Пойдем, коллега. Два субъекта договора, два юриста, третий явственно лишний.

– А как?! А вы кто?!

– Я? Я сторона принимающая, иногда – сопровождающая, редко – успокаивающая. А за своего призывника не волнуйтесь, его не обидят. У нас предприятие высокой культуры обслуживания. Покурит на воздухе, и все дела.

Тем временем «ежик», увидев, что худосочный Боря уходит с клиентом, от интеллектуальной беспомощности увял. Для порядка он обругал Мозгина матом и пригрозил опустить по полной, но тот ему шепнул что-то на ухо, чего местные охранники не расслышали, и боец немедленно отбыл из теплого Парижа в декабрьскую Москву.

Недолго шли и переговоры юристов.

– Вы, коллега, образцы бумаг мне покажите, а рассказами не утруждайтесь, не надо. Потому что фирма ваша бандитская до сих пор нас не интересовала, а так скажете что лишнее – и пойдет дело. Хотя мелочами мы не занимаемся.

– А чем занимаетесь? – поддержала притихшего спутника Марина. Она не поняла еще, что «Триплекс» сел на мель.

– Занимаемся мы террористами, шпионами, военными тайнами, преступлениями государственной важности. Вот писатель-классик Балашов нам по одной теме серьезной очень здорово помогает. Так что его немцы – это немцы стратегические. Они немцы конкретно наши, а не ваши, господа. А вы тут со своими двадцатью процентами лезете. Столько и Лужков не берет! Несерьезно, сыро, не проработано, а туда же. Удивляете вы меня, господа. Стоит трем уголовникам собраться, как уже сразу мнят себя Комитетом по культуре. Базар такой понятен, стажеры? Ну тогда вперед и с песней. А вашим солнцевским отцам, вашим Луначарским передайте – ГРУ и их компаньоны из «Вымпела» интеллигенцию сами очень ценят. Да, а если вопросы какие – звонить не надо. Потому что вопросов с этой минуты у вас к нам быть не должно. Прощайте, коллега. А с вами, девушка, до свидания.

Выйдя из «Парижской жизни», Марина сплюнула и выматерилась:

– Мать твою, Боря, где ты такого клиента нашел?! Долго выбирал, умник?

Тот покачал головой сокрушенно:

– Не нашел, а нашли. Папа сам обозначил, он ведь у нас читающий. Ну, а ты что, тукан? Что, очко сыграло? – набросился он на «ежика», виновато захлопавшего белесыми ресницами. – Погнали тебя, как соска…

Потом, уже шурша в козырном БМВ, он обернулся к девице и сказал:

– Знаешь, что досадно до боли? Что мы их за десять лет так и не додавили. Как при совке нас душили, так и сейчас приходится уступать им, гнидам. Все туфта эта свобода наша, видишь, как писателей держат!

– А, – махнула на него рукой Марина, – подождем, что папа скажет. Скажет как пить дать, что обиженные в другой хате сидят.

– Не, я тебе проясню. Пока они в силе, воздуха нет. Во как. Каковы они, такова и страна. Заразные они. Всех их извести надо было, чумовых. Пятнистому Мише с них надо было конверсию начинать, а не с ракетчиков!

– Брось, Борюня, не гони. У Луначарского таких ручных полная псарня. В прихожей сидят, дожидаются. И за ломовые бабки и этот понтарь на бок свалит…

«Ежик» удовлетворенно хмыкнул и выжал газ.

Руслану Руслановичу Ютову стало неспокойно оттого, что по телевидению заговорили о каких-то афганских боевиках, попадающих через его Кавказ в Европу, о Гаспаре Картье, о фонде «Хьюман Сенчури». Что появился на московском горизонте какой-то писатель, знающий слишком много не касающихся его деталей, что замаячили сценарии, книги какие-то правдивые. Журналы, писатели, мошкара с объективами. Ни к чему это. Ни к чему. А, главное, возник у Большого Ингуша вопрос, не стоит ли за этой литературной суетой один его знакомец, не решил ли его тихонечко подвинуть крюком старый добрый Андрей Андреевич Миронов. Вот он и обратился к близкому ему авторитетному папе, давно вставшему на Москве и курирующему «умников» и даже прозванному за то меж своими шутниками папой Луначарским, попросил узнать, чем дышит сейчас интеллигенция, что заботит молодых авторов.

– Рано, рано. Надо бы дать подрасти вашему Балашову, – посетовал Луначарский, но Ютов ждать не желал.

То, что Луначарский рассказал о писателе, его не удивило, но расстроило: за Балашовым стоял тот самый «Вымпел». А кто еще, дальше? Отсутствие ответа пугало Большого Ингуша. В лигу, в орден, в самостоятельную силу он не верил. Все это он уже проходил, и Русское национальное единство, и казаков. Все уверяли, что сами по себе…

И Ютов позвонил Миронову. Поинтересовался, помнит ли тот об их договоренности, или решил открыть боевые действия. Когда-нибудь они сойдутся сила на силу, сшибутся насмерть, но сейчас не время, Андрей Андреевич. Еще не время.

– Я к договоренностям очень серьезно отношусь, – заверил его «чеченец», не скрывший удивления от звонка. – Мы убрали вас из репортажей немецкой журналистки, а это, поверьте, было непросто. Мы ведь их в ручных не держим.

– А почему? Вот ваш писатель Балашов на консультацию из-за сущего пустяка людей ваших приводит, крышей вашей стращает. А тема у него очень тонкая. Я стараюсь следить за культурой.

На сей раз Миронов постарался не выдать своего все возрастающего изумления.

– Работа над фильмом производится при нашем участии, я и мои коллеги помогаем как эксперты. Чтобы далеко не отклонялись от правды в фантазиях. Вы можете быть совершенно спокойны, Руслан Русланович. Нам проще вести гешефт с вами, чем контролировать ваших преемников. Наша с вами вторая молодость пока не настала. А что интерес к теме огромный – тут уж мы бессильны. Потому как объективная основа опять же имеется.

После милой этой беседы с Ютовым Миронов позвонил Игорю и вкрадчиво спросил у него вместо приветствия:

– Ты, может быть, обиделся? Или заработался вконец? Я понимаю. Но подъезжай все-таки. А то мне разные генералы звонят, о твоих художественных замыслах спрашивают. Вам, писателям, ведь не дано предугадать, как слово ваше отзовется… Нам отзовется.

Игорю ничего не оставалось делать, как, греша на Рафа, ехать к Миронову. А то «чеченец» мог и впрямь бог знает что подумать. Впрочем, неожиданно для себя, он отправился в путь с облегчением. Он ощущал близость обретения некоей новой свободы. Новой, другой, объемлющей все предыдущие его воли. Скорее бы Новый год! То, что Миронов готов его заживо сварить и съесть, он даже не распознал…

Большой Ингуш остался доволен спокойной беседой с Андреем Андреевичем. Что правда, то правда, друзья из Европы подтвердили, что ставшая популярной журналистка Ута Гайст ничего сугубо личного о «Хьюман Сенчури» так и не сообщила. Тем не менее Руслан Русланович профилактически предпринял некоторые действия – паритет вещь хрупкая, неустойчивая, он сам собой не сохраняется, и лучшего способа достижения мира, чем гонка вооружений, пока, увы, не изобрели.

Перед самым днем чекиста генерал Востриков вызвал Васю Кошкина в свой кабинет, достал из ящика стола непочатую фляжку коньяка, два обычных стакана. Лимон был уже нарезан секретаршей прозрачными ломтиками. «Еще б стаканы помыли», – подумал Василий.

– Давай, Василий Брониславович, в интимном, так сказать, кругу специалистов. Операцию провели мы быстро и эффективно, понимаешь. Показали, на что… Хотя кое-кто прямо спать не может без ложки дегтя! Но о плохом не будем, давай о хорошем. Давай, сдвинем по-мужски. Наш праздник…

Он смачно выругался. Васе показалось, что генерал проводил уже не первый разговор в «интимном, так сказать, кругу». Видимо, с самого утра начал.

– Награду получишь достойную. Все, понимаешь, будет. И водка, и пляски. По-русски, по-людски. Так классик сказал.

– Он сказал: коньяк и цыгане.

– А, все одно. Коньяк имеется, ну, а цыган не обещаю, цыган ты уж как-нибудь сам. Зато звезды – звезды тебе тоже не заказаны. А что, надо мыслить в перспективе. Давай, за нее, родную, и вторую запустим.

Выпили. Пополудни Васе аж звездочки заискрились в глазах. «Может генерал, что может, то может».

– Ты офицер инициативный, образованный, и даже, я бы охарактеризовал, грамотный. Прямо хоть представление о повышении сейчас садись вот за этот стол и пиши.

У Кошкина сердце опустилось, он понял, что начальство замыслило какой-то подвох.

– Да. И напишу. Только с инициативностью аккуратное обращение требуется. Тонкость, я бы сформулировал. Тактическая или даже стратегическая, понимаешь. Ты вот террористами занимаешься – и молодец, и конь тебе в дышло. А о политику пусть другие лоб расшибают. Улавливаешь тонкость?

– Нет, не улавливаю. Я в депутаты не записывался.

– Еще не хватало. Сперва я, а потом ты. Ты чеченских бандитов лови, а с ингушами, с дагами всякими нам пока вязаться незачем. А то, поговаривают, ты там чуть ли не Аушева в пособники записал! МИД ихний обижается.

– Да? Пусть бы они лучше паспорта всяким зарубежным гражданам не оформляли, да визы наемникам за зеленые не выдавали. Сами на нашем бюджете целиком сидят, а как отчетность попросишь, так по-русски не понимают. А Аушева я не трогал, он мужчина достойный.

– По-русски, по-французски… А то уже не наше дело. Вот тут ты не дозрел пока, это пусть контрразведка потеет, разбирается. Она тоже на бюджете. Их хлеб, их медали. А на нас жалуются, что мы, так сказать, со свиным рылом да в калашный ряд. Хорошо мне такое слушать, понимаешь?

– Кто жалуется?

– Ну ты, Кошкин, не забывайся, кто здесь в кабинете кто. Ладно, ты вот пей. За родину давай, а то позабыли, понимаешь, зачем… В государстве живем, учитывать надо. Я тебе честно напрямик скажу, вот прямо через стол и скажу: мне тут оборону за тебя пришлось держать глухую. Влезли мы в чужой курятник со всеми твоими афганцами. Немцы, журналисты – «там» мне черным по белому сказали: «Хорошо потрудились, братцы, а теперь отдохните. Ни к чему пока немцам знать всякое лишнее». Понимаешь? Так что хочешь погоны новые, Василий, как тебя, Брониславович – делай вывод, проявляй оперативную смекалку, так сказать. Мы все в одной цепочке, на болоте стоим. А вообще, я их сам… Ну давай, чтобы ворогам нашим бабы век не давали!

Незадолго до этого разговора на Лубянке беседа на тот же предмет состоялась и в Бонне, в одном из тех редких особнячков бывшей столицы, чье здание окружали неприступные металлические ограды. Подобная ограда осталась разве что в российском консульстве, расположившемся на горе в Бад-Годесберге. Там ограда несла службу, отделяя бдительных российских чиновников от остальных мирян. Но, в отличие от российского консульства, у офиса разведки БНД, где ее шеф Баннинг распекал одного из своих подчиненных, доктора философских наук Ульриха Шефера, толпы не собиралось, хотя видеокамеры все равно внимательно прощупывали широкую зеленую зону, окружающую территорию учреждения.

– Господин Шефер, если мы дальше будем бежать за ушедшим поездом, нас переформируют в журналистское бюро. И правильно сделают, – не повышая голоса, но резко и отрывисто, почти по-берлински, говорил Баннинг. – Журналисты рассказывают о террористах, засылаемых к нам Назари, а мы спим? Спокойно спим. Я впервые слышу об этом не от вас, а от жены, имеющей привычку включать радиоприемник в машине! Нам сократят бюджет до нуля и будут опять же правы! Вы знаете, что принято решение создать альтернативную нам военную разведку. Так можете себе представить, какая между нами пойдет борьба за бюджет и что они нам вменят в вину в первую голову!

Но доктор философии оставался невозмутим.

– Позвольте, я уточню, господин Баннинг, – перебил старый сотрудник БНД своего нового, недавно назначенного начальника и начал разъяснять занудно, как ментор ученику, что возможности разведки определяются политикой государства.

– …По крайней мере, нашей разведки. Наша система тотальной отчетности других путей нам не оставляет.

– Я знаю. Но…

– Наше государство не рассматривает Афганистан как зону стратегических интересов. И вы это лучше меня знаете, в нашем бюджете не предусмотрено создание собственной агентурной сети в странах и структурах, связанных со Среднеазиатским узлом. Наша граница – Турция. Мы должны довольствоваться тем, что нам сообщают союзники по НАТО, американцы, англичане, французы. А вы, наверное, уже поняли, – он намеренно выбрал это слово, хотя мог бы, к примеру, употребить умеренное «убедились», – поняли, как охотно они делятся своими данными. И так будет до тех пор, пока интересы союзников не будут полностью совпадать с нашими интересами, а самостоятельность наших политиков будет простираться только на русский газ и косовских беженцев…

– Господин Шефер, оставьте кесарево кесарю.

– Да, я понимаю. Но вы говорите о плохой работе, и я, специалист, должен защищаться. Пока это так, мы не способны охватить мир ислама, Россию, Балканы в одну систему. А, значит, мы не следим за системой в целом, значит, все наши возможности – это усиление полицейских мер внутри страны, контроль за прилежащими территориями агентурными средствами и еще умелое использование того, что русские в свое время хорошо назвали «народной дипломатией». Хочу напомнить, что прежде чем уважаемая фрау Баннинг услышала репортаж независимой журналистки Гайст, та была взята под рабочий контроль сотрудниками нашего ведомства. Задолго до того, как ваша супруга обратилась к вам с законным вопросом, вы прослушали доклад о проекте создания канала информации по зоне «А» через телевизионную группу. Вы читали отчет об операции «Фильм». Мы получали, получаем и рассчитываем получать ценную информацию от источника в группе. Журналисты – на сегодня самое доступное и дешевое наше средство. Новое правительство экономит на носках, – Шефер поморщился, – а они часто работают за азарт, по психологической потребности. Я предлагал вам расширить эту модель прямой связи с русскими через неправительственные структуры. Русские сейчас охотно идут на такой контакт с нами. Общая расположенность населения, недостаток средств и другие факторы пока, несмотря на Югославию, играют на нас. У нас была фора перед англичанами и даже перед французами. Но мое предложение не получило хода…

– Да, но мы не контролируем степень достоверности сведений. Там заправляют русские, а они не хотят играть с нам в открытую. Где гарантии того, что на том конце канала не сидит ФСБ? Во время моей поездки в Москву, к которой вы меня побудили, милейший, и из-за которой я потом столько шишек получил, они мне буквально руки за спину заламывали, чтобы я обещал им за их информацию о террористах нашу лояльность по Чечне и помощь по кредитам. Они не понимают, просто не понимают, что мы в Германии, что мы зависим от правительства, а не оно от нас. А ведь сами ничего конкретного не сказали, – Баннинг снова начал раздражаться. Профессор, его аккуратная бородка, волосик к волосику, его очки в золотой оправе, слегка матовые, как тончайшие дольки лимона, злили начальника. Он не верил русским, он не мог понять их вывернутой наизнанку логики. Баннингу не были близки и вошедшие после Косово в моду выпады против союзников-американцев. Но в одном Ульрих Шефер был прав: денег ведомству выделялось по нынешним временам легкомысленно мало, и до тех пор, пока «зеленые» политики раскачаются и поймут, что Восток не так уж далеко от Запада, что, как занудствовал профессор, он уже почти там, где лежат Россия и Албания, им, БНД, нужно искать «интеллигентные», умные и дешевые способы работы.

– Вы представляете, какой поднимется скандал, если станет известно, что БНД использует таким образом прессу? Одно дело информанты, прослушивание…

– Не больший, чем когда террористы Назари или халифа Каплана взорвут редакцию «Франкфуртер Альгемайне», или, скажем, радиостанцию «Радио Германии».

– Сомневаюсь. А потом вы все видите в мрачном, очень мрачном свете. Пока же у нас нет никаких стопроцентных данных о планах Назари. Только косвенные сведения, возможно, прошедшие через руки ФСБ. Цели, мотивы? Сроки? Пути проникновения?

– Главная ошибка – это искать немецкую логику в мотивах Назари. С точки зрения этой логики его вообще не должно существовать, как и всех этих изощренных шахидов. Но они есть, и он есть. Можно спросить об этом у его бывших благодетелей из ЦРУ. Как говорят русские, Восток – дело тонкое. Взрыв посольства в Найроби готовился многие годы, легализация проводилась с тщательностью, достойной старого доброго абвера. Мы знаем от союзников, что Назари самолично посещал Косово. Благополучная Германия может стать его заложницей в следующей балканской войне. Мы-то с вами знаем, что такое это УЧК и зачем его тренируют и используют наши заокеанские менторы. Не знаю, сколько еще наши бюргеры будут верить, что наши егеря и впрямь способны навести порядок, защитить сербов и разоружить этих бандитов, но…

– Господин Шефер! Я попросил бы вас! Вы всегда можете подать в отставку и заняться политикой.

– Ах, оставьте. Вы не хуже меня понимаете, что я сейчас нужен как никогда. Больше, чем во времена холодной войны – но вы этого здесь не застали. Мы потеряли бдительность, к нам легче проникнуть, чем в любую другую страну НАТО. Мы просто лакомый кусочек для Назари. Вы правы – это политики могут думать, что фундаментальный ислам можно купить, приручить, примирить или воспитать, как шалуна в детском садике, но мы обязаны по-другому смотреть на вещи и готовиться к другому. Кесарю кесарево.

– Хорошо, – сник Баннинг. – Собственно, я и пригласил вас для того, чтобы вы срочно подготовили предложения. Нам нужны факты.

– Не стоит экономить на русских. У них есть факты, нам следует купить эти факты за их цену. Наш футболист скоро поедет встречаться с их дзюдоистом. Это самый простой с точки зрения технологии путь. Скупой платит дважды.

– Господин Шефер, я еще раз напоминаю: пока вы выполняете мои решения. Вы готовите предложения, а я уж выберу из них самое подходящее. Технически и политически. Мне нужны от вас факты, а не гипотезы. И не говорите, что у вас на это нет денег. У русских денег меньше, а вы утверждаете, что они располагают этими чертовыми фактами! У вас три дня, Шефер. Да, это еще не все. Почему убирают из Москвы эту Уту Гайст?

– Мы лишь простимулировали ее перевод, но идея исходила не от нас. Напоминаю, она – свободная журналистка свободной прессы. И для нас она – отработанный канал. Возможно, среди ее информантов есть и ФСБ, но через нее нам неудобно работать с ними, слишком много посредников. Но это уже технология, а на выходе важно, что она пошла по ложному кругу, ее сведения по «Хьюман Сенчури» стали расходиться с иным нашим источником. Но фонд – не предмет нашего интереса. Вы сами говорили, что нам не нужно слишком частое использование журналистов… – Шефер позволил себе улыбнуться. – Я и сотрудники моего отдела не забыли об этом. Я могу идти работать, господин Баннинг?

Когда профессор ушел, руководитель Федеральной службы информации не сдержался и выругался: «Arschloch! Verdammt»[10]. Баннинг просто ненавидел сейчас Шефера и всю старую гвардию, от которой так и несло отвратительным, узколобым германским местничеством. Но ничего не поделать – узколобые были специалистами, без них, как без отвертки, нечего было браться за работу. Баннинг вздохнул. Он не чувствовал себя таким же профессионалом в тонких восточных закорючках, как профессор Шефер.

Еврейская жизнь Моисея Штока и трех его спутников оказалась неожиданно насыщенной. Они, как дальние родственники какого-то московского бизнесмена, уехавшего в Израиль, поселились в его хоромах на Спортивной, где им выдали временную прописку – Ютов подготовил поездку добросовестно, как и все, что он старался делать в жизни.

Черный Саат, ставший по паспорту Ариэлем Кохаевым, сразу принялся усердно осваивать столицу. Но, хоть он уже бывал в больших восточных городах – в Каире, в Тегеране, в Дели, Москва испугала его расслабленной силой, как, бывает, волна горячего воздуха, вдруг налетающая, накатывающая на тебя в пустыне. Сильно подействовала на него подземка. Саат ехал в метро и вспоминал о дьявольской машине, грызущей землю, машине, о которой с восторгом рассказывал Карат. Но вырытые, видимо, этим адским кротом норы, ходы под землей, их ровные своды, зубчатые ступеньки, везущие людей прямиком в бездну и возвращающие их из нее, вызывали у него неприязнь. Перед глазами вставали зазубрины, оставшиеся от зданий Кабула, когда-то радостных, дышавших розами и певших птичьими голосами изо всех окон, трупы из глины и камня, воронки от снарядов, долго хранящие черную воду редких дождей. Если бы не большой план Назари и его брата Джудды, Саат взорвал бы этот каменный мешок, не утруждая себя предстоящими хлопотами, связанными с отправлением в Германию. Он бы отомстил цветущей Москве за Кабул.

Профессору, напротив, нравился город его молодости, он все тянул, как ребенок, за руку Саата то в Парк культуры и отдыха, то на ВДНХ, а то и просто в кино. Мухаммед так и не смог понять, зачем талибам понадобилось запрещать кино и телевизор. Истинная религия – это легкость, так говорил Пророк, – чересчур усердный погибнет! Но зато уж в Москве американских фильмов можно было насмотреться вдоволь. Черный Саат сердился, но противиться не стал – простодушный Карат проявил неожиданную солидарность с Профессором и даже упрямство, он тоже желал кино, каруселей и мороженого. «Что ж, наверное, в Германии тоже есть кино, карусели и мороженое. Пусть привыкает», – решил Ариэль-Саат. Времени было в достатке, после встречи с Миловидовым уже в первые дни пребывания в Москве таты сдали документы на выезд в посольство ФРГ, где с помощью человечка, присланного Михаилом Матвеевичем, легко обошли суетливую очередь, не столь пеструю, но все же почти такую, как бывает у них, на Востоке.

– Здесь хлеб дают? – спросил еще Карат, слышавший о том, что в России бедным первым делом раздают хлеб. Это был его первый выезд в город.

– Здесь гражданство дают, отец. Ты по какой? Под бундеса косишь или под Моисея? Дешево заполним, ей-бо! – включился бойкий парень с пачкой анкет, но Карат его не понял.

– Вот Моисей, – указал он на Пустынника и заработал дальше могучими руками, пробивая Саату дорогу за шустрящим в толпе миловидовским человечком, двигающимся сквозь массу людей легко, как парусник под ветром по ровной воде. Вместо паруса он держал над головой некий документ.

– Эй, погоди, – окликнул парень Пустынника, – погоди, своим дешевле выйдет!

Но, увидев строгое лицо обернувшегося к нему Моисея, осекся.

«Вот чухня всегда с этими селянами религиозными», – обобщил он свой опыт общения с евреями и «русскими немцами», прибывающими со всей страны в очередь, и отправился искать новых, более понятливых клиентов.

Моисей первые дни с трудом привыкал спать на высокой кровати и, поначалу, не смыкая глаз ночами, все ходил, скрипя лакированными паркетинами, ощупью пробирался по длинным коридорам, трогал чувствительными ладонями обои с выпуклыми тюльпанчиками. Подолгу смотрел в окно, на силуэт Новодевичьего монастыря. Ему понравился неясный, загадочный образ христианского храма, содержащий в себе и строгость, и чувствительность. Нет, не то, что Моисею захотелось вновь влажных, земных чувств. От них он легко отказался после смерти последнего его сына в боях под Хостом. Напротив, он оставался собран и сух, но ему казалось верным, что это место для вознесения молитвы сочетало оба начала земли.

Моисей Шток последним решился в одиночку выбраться в город, зато ему первому пришла в голову мысль отправиться в синагогу, поглядеть, как здесь, в Москве, устроена еврейская мечеть. Саат с удивлением смотрел на Пустынника. Оказывается, он совсем не знал этого старика, с которым прошел с восемьдесят третьего огонь и еще раз огонь. Им всем предстояло решиться на «Это», всем необходимо было опробовать внедрение в среду, в которой, если Аллах не осерчает на них, примет их жертву, им суждено годы пребывать в Германии до совершения великого подвига веры. Но он сам никак не мог собраться для такого с силами, а Моисей сам, по желанию! В пещеру еврейского бога! Саат, когда никто из товарищей не видел, потихоньку, в тревоге примерял оставшуюся от хозяина белую кипу – к его успокоению, она мало чем отличалась от обычной узбекской тюбетейки.

Моисей легко убедил Профессора, что на поиски синагоги им необходимо отправиться вдвоем.

– Ты грамотный. Ученый. Евреи – умный народ, нельзя к ним без готовности.

Мухаммед сам опасался евреев, слышал о непонятной их силе, могущей опутать и высосать человека без остатка, до самой сухой кожуры, но уверенность Моисея передалась наконец и ему. Только Карату не понравилось, что его не берут с собой: поход в синагогу казался ему чем-то вроде посещения цирка, Московского цирка, о котором ему в пути много рассказывал Профессор. Но Моисей был тверд – «селянину» следовало оставаться при Саате.

Синагога на Архипова Моисея не убедила. Не ощущалось в ее темном чреве должной возвышенности. Люди в черных кипах глядели на старика хмуро, свысока. Торговали в доме божьем, ходили в обуви, разносили грязь. Нечисто.

Не то Профессор – помещение дышало прохладой, на лотках были во множестве разложены книги, на входе стоял толстый охранник, а внутри, в окошечке, сидел привратник. Нет, придирается Моисей, все здесь в порядке, все правильно устроено. Богу хорошо там, где хорошо книгам.

– Как нам стать в общине? – спросил он у смешного лысого привратника.

– Не видите, я занят. Делом. Я книжками торгую. Я книжник, не справочное бюро, – важно, не спеша, ответил человек, просунув в окошко голову. Сквозь окно падали зебристые тени, и эта голова напоминала арбуз в тюбетейке.

– И книги в руках не майте. Руки вон какие черные! Покупать решите, тогда берите. За всеми здесь глаз нужен.

Профессору понравился и книжник – такое у него имя, наверное. Арбуз в тюбетейке напомнил ему о доме. А с книгами, верно, строгость нужна. Но Моисей потребовал покинуть этот еврейский храм.

– Пойдем, посмотрим другую. Это не настоящая синагога, – решительно и громко, не смущаясь людей, заявил Пустынник.

– Отчего? – спросил его человек в черном, возникший за спиной.

– Земля. Здесь одна земля, – повернулся к нему Пустынник и посмотрел в глаза. Мухаммед тихонько потянул его за рукав просторной шелковой рубахи. Ему стало не по себе от глубокого голоса, звучащего из самого нутра.

– Земля? А вы откуда? Не здешний? – сказал человек в черном. Его глаза оставались серьезны, но в то же время как будто улыбались, лучились. Мухаммеду показалось, что человек в черном был похож на Ахмадшаха Масуда, и ему стало совсем тревожно от этого взгляда. Так, наверное, должна была глядеть на тело собственная совесть перед смертью. С укором и любовью. «Вот оно, началось».

– Я далеко жил. Высоко.

– Как зовут вас, уважаемый?

– Имя мое Моисей. Моисей по прозванию Верблюд Пустыни.

– Вы на Поклонной были?

– Нет, не были там. Не знаем такого места.

– Поезжайте, Моисей-Пустынник, в новую синагогу на Поклонную гору. Спросите там Симху Сафарова, скажите, от Симеона. Там народ темный, а все больше неба, я понимаю вас. Там людей как раз для миньяна не хватает.

И Моисей со своим спутником Мухаммедом отправился искать Поклонную гору. Человек в черном верно понял Пустынника, и хотя сам Симха оказался молодым энтузиастом с глазами навыкате, вспыхивающими при слове «миньян» безумными угольками, то другие дехкане были черны, частью ущербны, но истинны в своей простоте. Они всегда удовлетворялись односложным «издалека пришли» на вопрос «откуда», но подробно, без спешки, со скромной полнотой прожитого и скорбного излагали пути-дороги своих жизней, сведших их в одной точке.

Пустынника удивляло, что все они пришли к своему богу Иегове от неверия.

– Ох, издалека, издалека шли, – говорил он Мухаммеду, беседуя с ним подолгу один на один.

– А мы ли не издалека?! – спрашивал тот и загибал пальцами пройденные ими города.

– Дорога верблюда короче стежков змеи. Не городам загибай пальцы, а бедам.

– У нас ли не беды? – в искреннем изумлении вопрошал Профессор. Он уважал, но не всегда понимал Керима-Пустынника.

– Беда не годами исчисляется. Столетиями. Она в глазах сквозит.

Моисей и Мухаммед часто отправлялись на Поклонную гору, дважды или трижды ездили оттуда с миньяном, с калеками да убогими, на похороны, на Востряковское. Моисей-Пустынник научился заворачивать умершего в саван, он делал это старательно и нежно, как заворачивал бы своего сына, чтобы покойнику было удобно в гробу. Научился он и читать молитву – пусть на другом языке, но просил своего Бога о душе умершего, о милости. Один раз родственники ушедшего попросили шустрого молодого человека, совершавшего обряд, уступить место набожному искреннему старику.

– Ты не потомок Коэна? – как-то спросил Моисея Симха.

– Нет. Но я верую в Бога, – ответил Пустынник, уже знавший от Профессора о семи коленах Израиля.

Моисей постигал общину в основном ушами, а Мухаммед – глазами. Он читал книги, подходил к вопросу академически и достиг немалых успехов.

– Вы у нас ученый человек, Изя, – обратился к Мухаммеду Симха. – Займитесь с нашими малограмотными. Знаний им не хватает. О мироздании. Трудно без знания проникнуть в Писание.

Мухаммед согласился. Он обложился учебниками, вспомнил, чему учился, о чем думал в старые, довоенные времена. Память на удивление была к нему благосклонна. Ему нравилось рассказывать о физике, о космологии этим людям, не помнящим уже натуральный ряд, но каким-то заложенным в генах способом они вкладывали новые и новые сферы мироздания в уже готовые ячейки души и мозга. Евреев учить оказалось куда интереснее, чем темных пуштунов, чем арабов из Туниса и Судана в лагерях Джудды по настоянию Назари.

Однажды Моисея и Профессора остановил у метро «Спортивная» милицейский патруль.

– Ну, бомжи, документы, паспорта и все такое, – обозначил один из стражей порядка. Моисей уже собрался доставать паспорт и прописку, но Профессор, не любивший этих неприятных процедур с милицией, извлек из сумки книги и протянул сержанту. Тот долго рассматривал корешки, а потом спросил:

– Ну что, отцы, есть ли жизнь на Марсе?

Подмигнул лукаво и отпустил восвояси – что же с вас взять, твари вы небесные…

У Мухаммеда даже появилась на Поклонной знакомая женщина, Рита. Она много говорила о высоком и спрашивала о Моисее.

– Удивительный человек. Где вы познакомились с этим стариком? Какие у него жгучие глаза. И это молчание! Такое необычное лицо! Кажется, что он вот-вот собирается заглянуть за небеса… И у вас, Израиль, выражение особенное, интеллигентное. Потом она спросила, есть ли у него жена. Жены у Профессора давно не было, но он, скрепя сердце, солгал. Рита была чрезмерна, но все равно ему понравилась. Об отъезде в Германию он ей не говорил. «Мы с ним скоро заглянем за небеса», – только заметил он загадочно. Она страдала и даже делилась с Моисеем:

– Я чувствую, как он одинок. Женщины это особенно чувствуют. Разве Бог запрещает счастье?

– Я не знаю этого, – честно ответил Пустынник.

Съездил все же на Поклонную гору и Черный Саат, но его там приняли сдержанно.

– Вы познали на себе силу Торы? – спросил у него при первой же встрече Симха, подозрительно всмотревшись в глаза. Моисей представил Саата как родственника, ближе стоящего к делам мирским. Но Симхе и не надо было этих слов, он читал это на лице пришедшего к нему человека.

– Нет, не познал. Еще, – отвечал Саат, пронзив тщедушного еврея кинжалом взгляда.

– Тогда вы должны больше молиться, – сказал Симха, не отворотив своего испытующего ока. После этого Саат не стремился в синагогу.

– Хватит двух делегатов к самому шайтану, – говорил он Карату, просматривая вечерние новости или гуляя по городу, меж зубов-домов, проросших рядами в этой гигантской акульей пасти.

По утрам он корпел над самоучителем немецкого языка и заставлял трудиться и Карата. У того дела шли неважно, он никак не мог уйти дальше местоимений, хоть и сумел осилить алфавит. Моисея и Мухаммеда в благодарность один из «поклонских» евреев обучал «идышь», уверяя, что это тот же немецкий, только веселее и ближе к душе.

– Верно, верно, пусть готовят душу, а я послежу за телом, – соглашался с Саатом тельник, помимо мороженого крепко «подсевший» на напиток с чудным названием «пиво».

Карат был не прост, как истинный селянин, он подвел под новое увлечение целую мировоззренческую базу – он слышал, что в Германии именно пиво заменяет и веру, и любовь. Об этом рассказывал Обгорелый Юсуф, вернувшийся из Косово и встречавший там немцев. Словам Юсуфа хотелось верить: если уж так весело струится эта золотая моча Аллаха в Москве, как же это все должно журчать в благополучном немецком краю! Карата не останавливали в его пристрастиях ни рано наступившие холода, ни промозглые диковинные дожди со снегом, он с легкостью мешал «Невское» с «Хайнекеном» и полировал сливочным мороженым безо всякого вреда для своего могучего организма. Могло создаться впечатление, что афганец собрался жить вечно. Казалось, и Карат в его детской беспечности, и Черный Саат, погруженный в изучение языка и газет, и Керим-Пустынник, истово посещающий синагогу, и Мухаммед-Профессор, вновь охваченный интересом к устройству мироздания, забыли, для какой цели они прибыли в Москву. Но, когда к Новому году в почтовом конверте пришла весть, что Моисей Шток может навсегда отбывать в Германию, они вздохнули с облегчением – первая часть большой операции, кажется, завершалась успешно. Пришло время разбрасывать камни – так говорили мудрецы. Мудрость древности едина – в этой уверенности укрепился Моисей-Пустынник, с ней и приступил к недолгим сборам. На Поклонной он больше не появлялся. Только Мухаммеду-Профессору все-таки жаль было покидать столицу неверных, этот третий безбожный океан, в котором ему чудесным образом дано было подержать в руках другой конец спирали, раскрученной войной двадцать лет назад, и обрести свой недолгий мир.

Двадцать восьмого декабря маленькое кафе-стекляшка неподалеку от Трех вокзалов было закрыто на спецобслуживание. Хозяин, веселый здоровячок из бывших погранцов, томился в нетерпении, он желал лично встретить гостей. Но те задерживались.

На кладбище, поутру, Миронов не поехал: отмечать начали с позавчерашнего вечера, с Настей, и добраться до могил не хватило сил. А если по большому счету, то мертвые – мертвым, живые – живым. Правильно, Настя?

– Верно, Андрей Андреич.

– Правильно, потому что верно. Значит, принимаем маленькую.

Настя от приемов утомилась, даже с лица спала – к Миронову в эти дни гость пошел косяком. Последним, уже двадцать восьмого, появился Балашов. Его «чеченец» намеревался взять с собой на встречу ветеранов.

– Сперва на Смотровую поедем, там все собираются, и наши, и «Альфа». А затем в ресторан. Яков говорил, мы сперва сепаратно. Ну а там уж как пойдет. Народ наш подготовленный, но увлекающийся. Сам уже понимаешь, наблюдал в деле.

Настя ревновала – отчего Миронов берет Игоря и отказывает ей? Ей что, не интересно?

– Вот так с вами. Выручаешь вас, печень подставляешь отважно под прямые удары, а как в ресторан – так сиди на печи, готовь куличи. Может быть, я тоже книгу писать замыслила!

– Всяк сверчок знай свой шесток. У тебя обстоятельства места и времени не совпали. Пока ты понимать выучишься, мы уже в архив истории перейдем. У тебя другая перспектива, так что ты мне это, не расслабляйся. Береги силы, готовься, до тебя еще дойдет дело.

– Да, у вас сбережешь. Вы там хоть сами половиньте, что ли. А вам, Игорь, я вообще сочувствую. При всей хваленой резистентности. Хоть бы в санитарки меня взяли…

– У нас своя санитария, – отрезал Миронов тоном, дальнейших возражений даже от Насти не принимающим.

– Знаю я вашу санитарию! – хмыкнула все же девица, но смирилась.

На Ленинские горы их вез мироновский сосед, рассудительный усатый дядька, с которым Андреич время от времени перекидывался отдельными фразами. Из их разговора можно было понять, что шофер во время конверсии лишился инженерского места в одном из космических ящиков и теперь мыкается без толковой работы. Судя по всему, Миронов выручал его деньгами. В «жигулях» было жарко, но от утренней «рюмки» стекла изрядно потели.

По пути остановились у магазина. Пробрались через серые высокие сугробы на «сушу» – Андреич торопился за водкой, Балашов – за ним.

– Так, Смирноф-ф – это не по нашему. Черный «Кристалл»? Нет, слишком аристократично, коллеги не поймут. Это потом, узким кругом, – привередничал он, кружа с крохотной корзиночкой наперевес между уставленных спиртными гранатами стеллажей.

– Может быть, перцовой? – предложил Игорь по старой памяти.

– Принято прозрачную. «Флагман», вот что нам надо. Первоклассная очистка, а демократично. То есть просто и народно. «Флагман» – это у нас правильное пиво.

– Я возьму, я возьму, – частил Балашов. Он не ожидал, что после длительного перерыва в общении Миронов возьмет его на эту «интимную» встречу. Хотелось ответить встречностью.

– Стой. Успеешь еще. Сегодня не последние. Э-э, ты что ж, одну? Нет, нам две минимум. Ну и закуску достойную по простоте и доходчивости. Чипсы, колбаска.

На смотровой площадке «шестерка» Миронова была единственной отечественной машиной. Как рыбацкий баркас среди боевых кораблей затерялась она меж «Роверов», «Патролей» и «Дискавери».

Миронов, стоило баркасу пришвартоваться к бордюру, немедленно выскочил наружу и исчез. Его высокую ондатровую шапку и яркий пакет Балашов видел то с левого, то с правого фланга, но никак не мог отловить его самого: тот успевал обнять кого-то из незнакомых Игорю людей, затем исчезал с ним в очередном джипе, и, появляясь вновь во все пребывающей благости и довольстве, опять пропадал со следующим ветераном. Кто-то улыбался Игорю, большинство не замечали его присутствия вовсе.

– Что такое здесь? Одни мужики, и все поджатые такие, как космонавты, – волновались «цветочницы». Ветераны не покупали ни роз, ни гвоздик, но вытеснили со Смотровой праздных гуляк, приехавших обозреть Москву свысока.

– То ли новые русские на стрелки свои съехались, то ли наоборот, кагэбэ! Нумера-то во какие козырные, – объяснял сторож парковки необычное явление природы неразумным бабам.

– Ага, щас как осерчают, как палить начнут, только животы прячь. Боже ты мой…

– Не, эти по-мирному. Ни молодых, ни бритых. День-то сегодня какой? Металлурга, что ль? Или танкиста?

– О, чума. Металлисты – они по лету. И контуженных не видать, у тех рожи погорелые. Сынок, эй, сынок, что ж это за митинг такой?

– День начала войны в Афганистане. Штурм дворца и все прочее, – ответил Балашов.

– А, ну да, знаем, знаем. Это Брежнев с Никсеном чего-то не поделили.

И, отвернувшись от Балашова, сторож шепнул бабам:

– Да, дела. Аккурат попали вы. Афганцы, они без царя в голове вообще. Дело известное. А с виду-то спокойные…

Миронов вынырнул, когда Балашов, не одевший для лихости шапку, начал покрываться инеем. Спаситель усадил писателя в очередной джип, где представил маленькому смешливому усачу. «Наш человек. Трудится в журналистике». Шофер раздал пластиковые стаканы, разлил по сто пятьдесят, выдал плавленого сыру. «Бери. Брэкфест террориста».

Ноги по-прежнему стыли, но на сердце полегчало.

– Чего ждем-то? – волновался Андреич. – Говорили, к пяти в ресторан, а уже четыре! И где Миша, где Альберт, Яков где? Василий как всегда? Ничего организовать толком не могут. Как только дворец накрыли? Диву даешься.

– Так пробки, Андрей Андреич. Да плюс погода. Если бы в Кабул тогда Лужка одолжить, может, мы до дворца и не добрались бы. Рогов звонил с дороги – едут. Уже час с кладбища едут. Пятнадцать машин. Вон, гляди, и Яков. О-о, какие люди!

С той же стремительностью, с какой Миронов запихнул Игоря в джип смешливого усача, он теперь вытолкнул его наружу, так что писатель с высоты едва не плюхнулся носом в снег. Но Андреич успел подхватить его за рукав и сильно рвануть за собой, как конюший упрямого жеребца. «Повезло тебе опять, такое только в жизни бывает. Сам Семонов. А с ним Гулябзой!» Миронов с Балашовым на поводу добежал до «шестерки», вытащил оттуда бутылку водки, свои стаканы, и, не успел Игорь сам сменить курс, что есть силы рванул его в другом направлении.

– Яков, здравствуй. Рад тебя видеть в бодрости.

Миронов решительно сшибся со скуластым крепышом. Объятие вышло столь мужским, что у него самого едва не слетела ондатра. Балашова удивил детский выпуклый багрянец на щеках Якова и его тугая шапочка, похожая на островерхую, с ушами спаниеля, шапку красноармейца.

Потом, очухавшись, оправив ондатру, Андреич перешел к стоящему рядом, словно прячущемуся за Якова Семонова таджику:

– Саит, молодец! Молодец, что приехал!

– Вот, приехал, Андрей Андреевич. А как же не приехать? Позвали – я приехал. Всех видеть рад. А как же, – улыбался таджик, не сводя тревожного взгляда с Балашова.

– Смотри, Игорь, это тот самый Саит Гуляб. Тот самый министр. А это вот писатель, правильную книгу о нас пишет.

Гуляб мягко пожал Игорю руку и снова отступил за Якова, пробуравливавшего писателя недобрыми подозрительными щупами. Чужак. Но Миронов уже разливал и приговаривал:

– А это Яков. Семонов. Тот самый, кого ты совершенно неправдоподобно вывел. А при чем там Чехословакия оказалась? Другие условия, другая логика событий… И вообще все, что там у тебя нас касается – лажа полная. Уж прости. Топоры какие-то… А речь? Упростил он нас, Яков, а тебя вообще свел до прожиточного минимума, – частил «чеченец», вскрывая тем временем упаковку нарезной колбаски. – Над речью поработать предстоит, у нас как-никак народ с двумя образованиями. Был… Но неважно. Главное, что суть явлений отражена. Верно. Опять же прогностика. Но вот теперь как на живых смотри – в первой броне шли.

Несмотря на «Флагман», Балашов внял, принялся всматриваться в поджатое, как кулак перед ударом, лицо Семонова, командира штурмовой группы «Зенита» по объекту «Дуб» при операции «Шторм». «А, пишите, что хотите. Вот такие мы, как есть», – читал на этом лице обращенные к нему буквы Игорь. А Гуляб удивил его искренне – на вид ему можно было дать от силы сорок пять. Он стоял на сильном ветру, без шапки, его черные короткие волосы лишь изредка пробивались седыми ворсинками. Господи, какие же они, оказывается, молодые были, эти афганские саурские революционеры!

– А ты как себе представлял? Как кремлевских старцев? Нет, перевороты в ментальности молодых. Оттого и не было тогда в Кремле понимания… Ты потом к нему подойди, порасспроси. Суета сойдет…

Прибывали машины с кладбища, водка иссякала, а в кармане Балашова росла стопка визиток. К нему привыкли, но все равно он чувствовал себя лишним. Миронов не соврал Насте: Игорь был единственным «чужим». Он ждал приезда Рафа, но Андрей Андреевич вдруг разочаровал его – Раф сюда не ходит. «Народ у нас с характером, двадцать лет перестройки кой-кому нервы раздергали, отношения непростые всегда, то есть не всегда простые. Чего тебе Раф, он из «молодых» был, а ты со стариками знакомься. Используй уникальность момента».

К радости Игоря, подъехал хотя бы Вася Кошкин. Он был в блестящей форме, выбритый, пушистый, дородный, как обласканный хозяйкой кот. Вместе с ним из достойного «Ауди» вышла милая женщина. Она еще чмокнула Кошкина в щеку и тут же попала в объятия Миронова, а за ним и других его боевых друзей. В ее тонких руках рос на глазах букет роз, яркими бутонами прорезавший серые сумерки. «Юленька, радость ты наша. Это же безобразие, так хорошеть! Совесть бы имела, мы-то не молодеем», – слышал Балашов возбужденные возгласы.

– Да ты еще, Альберт, хоть куда! А тебе, Юра, вообще грех жаловаться. Слышала, жена у тебя красотка! – отвечала она бойко. Но за радостью Игорь расслышал глубоко скрытую печаль.

– О, Балашов! Ну, счастлив тебя видеть на нашем празднике смерти. Вот Андрей Андреич жук, провел-таки на секретный объект! – Кошкин, казалось, и впрямь был доволен, обнаружив на Смотровой, среди «своих», писателя. Он сжал его в могучем объятии, трижды накрест, и громогласно заявил Юле, отстраняя от нее ветеранов:

– Вот ему сегодня окажи всю первую помощь! Писатель Балашов, человек для тебя еще незрелый, а, значит, для нас неопасный. Потому дорогой и ценный. Смотри, Юлия, чтоб закусывать не забывал. А иначе кирдык ему!

– Да, прослежу. За всеми прослежу. А ты что пишешь? – с любопытством спросила милая эта Юля.

– А это не важно, – вклинился Миронов. – Важно, что процессы в перспективе. Так, Яков, ждем еще кого? Ведь не поспеем, в самом деле. «Альфа» вон уже отъезжает.

Стали отъезжать. Балашова удивило, что счастливые встречей ветераны разъезжались по разным кабакам.

– Нет, наши с «Альфой» отдельно. Но рядышком. Как и должно быть. Навестим друг друга, если сильно соскучимся. Нет, мы – это мы, мы вообще отдельно. Это твои диссиденты любят кричать огульно, КГБ, КГБ! Мы сперва на Комсомольской отметимся, узким кругом, так сказать, специалистов. Помянем…

До кафешки, по неведомой историкам причине именуемой в народе «Огоньком», доехали на перекладных. Сперва в «шестерке», куда, помимо шофера, набились впятером – у Игоря на коленях оказался согнутым в три погибели махонький усатый смехач. У Балашова зверски свело ногу, но признаться в этом было невозможно – героическому разведчику приходилось куда хуже, а он терпел. Потому что выдержка. Балашов тоже не желал посрамить… К счастью, пробки заставили высадиться у Белорусской – ветераны извлекли сперва своего одеревеневшего товарища, а из-под него – молодого страдальца-писателя. Пока у обоих к ногам не прилила кровь, их вели под руки, как с поля боя. Потом осторожно, даже, можно сказать, бережно отпустили. Старики и в спешке были просты и внимательны друг к другу. Но на выходе из «Комсомольской» Миронов ушел в отрыв. Балашов и квадратный старичок Альберт едва поспевали за ним.

– Андрей, погоди, ух. Что ж ты скачешь, как горная коза! Вот он всегда так, свою моложавость доказывает, доказывает, а у меня дыхалка… Легкие потому что. Ему хорошо, пьет мало, половинит всегда. Из наших редко кому удается, – обернулся мироновский сослуживец к поотставшему Балашову. – Сейчас из вида потеряем, так вообще на улице останемся. Никто и не вспомнит. Эй, Андрей, Андрей, марш-броски-то не устраивай!

– Не брюзжи, Альберт, – на ходу бросил Андреич, – напряги сердечную мускулу в кои-то веки. Есть хочется. А с вами точно сытым не быть.

Группа Миронова вышла к означенной цели первой. Хозяин крепко пожал руку каждому.

В «Огоньке» было тепло и, главное, сухо. На ледяную полсоточку мягко легла бархатная маслинка. Вот оно и хорошо. Вот оно и счастье. Вот он и миллениум… Вода, собранная в кристалл льда. Неужели ожидание Нового года было предчувствием именно этой встречи? Орден. Вода, собранная в кристалл льда. Закон кристаллического подобия. Самый простой и самый устойчивый закон. Простой и устойчивый. И Игорь, подумав это, испытал радость от осознания того, что он тут – чужой. Он хотел бы быть подвластным иному закону подобия!

Всего «узкого круга» посвященных собралось двенадцать человек. Тринадцатым был писатель. Сидели что двенадцать апостолов в круг стола. Лица у всех стали сосредоточенными, тяжелыми, гранитными. Веселья, приподнятости, общего подъема не ощущалось и в помине. Рюмки стояли полные и потные, как адъютанты. Разносолов и яств не трогали, ждали первого тоста.

– Ну, Яков, давай. Ты теперь за главного, ты у нас всегда начинаешь.

Поднялся Семонов. Стекло в его руке горело прямой церковной свечей.

– За погибших товарищей. За командира нашего Григория Ивановича Барсова. За него и за других! Помолчим и выпьем.

Яков отдавал слова неспешно, придавая паузами значимость и окрашивая гласные северным выговором.

– Да, за командира. Хотя… – подал обиженный голос Альберт, но его перебил Миронов:

– Ты это, погоди, а то опять ляпнешь что-нибудь, как всегда… Все, пьем.

Потом зазвенели вилками, разрушая искусное убранство стола.

Юля с Васей сидели напротив Балашова. Женщина накладывала ему в тарелку салатиков, грибков, форшмака. Вася усердно заботился о рюмке. Он быстро захмелел сам и кричал на весь стол:

– Мне нравится этот парень! Я знаю, ты никакой не писатель. Знаю, кто ты. Чеченский боевик. Но я тебя полюбил, ты – настоящий. А приятель твой – он какой-то не такой. Крученый он, хоть и в Афгане был. А что с того, что был? Разные там были. Пришли одни, ушли – другие. А ты – настоящий. Бухну́ть по-мужски можешь, молодец. Какой ты писатель… Хм. Только ты моим ребятам там не попадайся. Не попадайся, брат, они тебя на шашлык замаринуют.

Кошкин ел обильно и шумел за двоих, распространяя волны бодрости на все общество. Из «своих» он был здесь самым молодым. Старики больше молчали. Были у них свои, Игорю неведомые, крючочки да тонкости в отношениях.

– А я их всех люблю. Всех их штопала, всех их, как облупленных знаю. А предпочти одного – и все, конец дружбе. Головы-то они холодные, умненькие они у меня все, да кровь-то и у них красная. Столько мужиков, и я одна, девушка-припевушка. Вот до сих пор. Одна. – Делилась с Игорем медсестра Юля. Она рассказывала о своей жизни со смехом, но ее хохоток уже не мог обмануть Балашова.

– Так, теперь за женщин. За прекрасных дам. Которых у нас всех краше и милее… – поднялся Василий.

– Э-э, все стоя. Рад, что и тебя, Василий, теперь тоже мысли верные порой посещают, – поддержал Миронов. Все поднялись. Кроме Семонова, всем шли строгие костюмы. Редко на ком блестели ордена. Балашов отметил, что все, кроме Брониславовича, были невелики ростом и словно подобраны по одному типажу, как лисички или маслята.

– Да, северный генотип, – объяснил Миронов. – Мы лыжники. Чухонь. Советский Союз был большой, а наша группа такая маленькая. Люди подбирались с особой тщательностью. Другие бы не выжили.

– Соль земли… – добавил кто-то.

Слова «Советский Союз» были услышаны в общем шуме.

– Правильно. Выпьем за тех, кто честно отслужил государству.

– За то, что в наших рядах не водилось предателей. Ни одного.

– За то, чтобы все не зря, – раздались громкие тосты.

– Нет, давайте извинимся перед другом нашим, перед нашим афганским боевым товарищем, перед его соратниками-афганцами извинимся! За Россию извинимся, за ту хевру, что предала. И их, и нас, – Миронов обратился к Гулябу.

– И себя! Правильно, Андрей, – поддержал Семонов.

– Пусть Саит скажет!

– Я скажу, – согласился министр. – У меня ведь сегодня день рождения. И я приехал к вам. Вы – друзья. Вы пришли помогать моему народу. Много сейчас всякой неправды, я телевизор у вас смотреть не могу, газеты не могу читать. Бедный народ наш, помогли тогда, страна ваша, мы верили. А вы ушли – и вот у нас одна беда осталась. Мы знаем, вы для нас все сделали. Не надо извиняться… Выпьем.

После этого старики повеселели. Пошли рассказы, прибаутки, общие тосты закончились. Ждали горячего, чтобы, справившись с ним, с чистой совестью отправляться к «Альфе», на Арбат. О голоде не было и речи…

Уже собирались на Арбат, когда в «Огонек» зашел крупный мужик с чахлым букетиком красных гвоздик.

– Дорогие мои старики! – нараспев зарыдал он. – Я тоже там был! От души, от души поздравляю я вас. С этой датой. Доброго вам, дорогие мои. Дорогие мои старики.

– Да уж спасибо, внук полка, – отозвался Миронов. – Только цветы не нам, цветы даме. Мужчинам гвоздики при жизни не полагаются.

– Верно, верно. Сейчас, сейчас, – засуетился гость. Он поднес букет Юле, обойдя по большой дуге Кошкина, и заторопился к выходу. Но, перед тем как уйти, сказал:

– От генерала Ютова вам поздравления от сердца. Не забывает он вашего героического подвига.

– Спасибо. Помню Ютова. Хороший военный, грамотный, – крикнул кто-то из ветеранов. Его поддержали.

– Кошкин, ходят слухи, что ты у нас вскорости наверх всплываешь. Заложников взводами освобождаешь. Тебя у нас теперь любят?

– Говорили, Ютов тебе помогал?

– Да нет, ходят слухи, что военной разведке ты дорогу перебежал…

Старики были информированными. Кошкин, казавшийся Балашову уже совсем «теплым», подмигнул из-под нависших бровей:

– Вот, не забывает. Не зря мне сапоги до ушей натянули на день чекиста.

– А ты что думал, ордена запросто так на груди звякают? – справился Миронов.

– Да ведь перекроет нам кислород этот орденоносец ингушский! Что мне тогда мои планки? Он здесь как в своей Назрани себя чувствует. И сверху, и снизу подползает! Тут из наших-то не все в курсе, где мы поминаем. А этот сюда притащился. Ведь не к «Альфе» прикатил этот цветонос, а прямиком сюда.

– А ты не кричи. Здесь хоть из своих свои, а всем тоже знать необязательно. Саита напугаешь, во как смотрит внимательно. Яков сказал, он только от Масуда вернулся, а после Нового года снова к нему. Там пошло дело, так что притихни. А сквитаться мы с ними сквитаемся. Нос в нос сойдемся еще. Такова объективная сторона, Василий. Это только пока ни они не готовы, ни мы. Когда он тебя задвинуть соберется, гвоздик заранее слать не будет.

Как Игорь оказался дома, он не помнил. Но помнил, что сперва умудрился добраться до жилища «чеченца» на метро. Там он рассказывал что-то Насте и, кажется, даже приглашал ее на белый танец, а потом вызвался провожать домой. Зато следующие до Нового года дни Игорь общался со знакомыми преимущественно по телефону и недолго – сил никак не удавалось подкопить – где-то явственно образовалась прореха. Как определила ситуацию навестившая его сердобольная Маша: «Ну как, отметился в гнезде чекистов? Вот теперь страдай совестью». Недобрые слова, которыми его на прощание угостил хмельной Василий Кошкин, всплыли в памяти гораздо позже.

Широкогрудый спецназовец хлопнул Игоря по плечу и сказал:

– Ты хороший парень, писатель, и пить навострился, и Андреич тебя пригрел. Он творчество ценит. У него в маневре широта. Только шутил я, ты не боевик. Логинов – боевик. Их понимаю, а тебя понять не могу. В чем твой мотив? Твоя-то движущая сила? Вера твоя во что? Без самодвижной силы ты былинка. Подует куда, туда лети. Опасно тебе с нами. Обиды не держи, я ведь о тебе и пекусь.

Вспомнившись, эта оценка-предостережение уже не оставляла Балашова в покое.

Виктор Лонгин не стал падать на землю, когда кручёный, как кишка, свист прорезал горячий полуденный воздух. Пол тряхануло знатно, но он удержался на ногах. В нос ударил острый вкус пыли. Майор Мальзун, стряхивая белую пыль сперва с усов, а уж потом с колена, витиевато выругался по адресу чурок. Лонгин сморщился в брезгливой гримасе. Его раздражал грубый артиллерист. Раздражал и презрительным отношением к врагам-моджахедам, и оскорблениями, сыпавшимися из его уст в адрес союзников, и гордостью за его исконно русское происхождение, часто смешанное с упоминаниями о какой-то мальтийской рыцарской крови. «Оттуда и фамилию взял», – надувал щёки майор.

Лонгин всячески избегал встреч с Мальзуном, но судьба, словно издеваясь над ним, то и дело сводила его с майором на большой вилле, которую занимали советские военные специалисты в Кабуле. И по утрам, и вечерами, а то и к полднику, во время миномётных упражнений душманов. Упражнения стали в последние недели едва ли не ежедневными. Духи приладились обстреливать виллу примерно в одно время. Они выпускали две-три мины и растворялись в звенящем серном воздухе. Царандой и солдаты Народной армии, охранявшие резиденцию, только разводили руками, КАМ сбился с ног, проводя облавы в поисках наглецов. А мины продолжали шлёпаться на большом дворе. В само здание духи попали лишь однажды, контузив капитана-танкиста, который на следующий день должен был выезжать в провинцию Балх, инструктировать бойцов расположенной там афганской танковой дивизии.

Глядя на усы Мальзуна, Лонгин подумал, что лучше бы контузило не едва прибывшего в Кабул капитана, а майора. На войне, а Лонгин знал это по книгам и рассказам отца и дяди, такие мысли были делом обычным, стесняться их не следовало. Особенно на такой странной войне. Но ему стало неловко. Он одобрительно похлопал майора по плечу крепкой ладонью.

– А-а, гниды. Чурки, – по-своему переложил этот ободряющий жест тот, – даже попасть не могут толком. Если с ними мягко, так всё изгадят. И пить не могут. Если б не наши «деды», так от сортиров до полигона всё заблюют.

Майор хотел ещё что-то сказать, но удержался. Впрочем, Лонгин догадался, что у того на уме. Иосифа Виссарионовича Сталина на душманов этих не хватает. И на всю хевру, что их кормит. Все это Лонгин уже не раз слышал и тут, и в Термезе, откуда отправлялся сюда, и даже в Москве, вперемешку с красивыми словами об интернациональной помощи трудящимся братского Афганистана. Помочь поначалу хотелось, только чем дольше он находился тут, на месте, тем в большей мере овладевало им раздражение и укреплялось сомнение, а нужен ли он тут?

Третья мина прервала его мысли. Он схватился рукой за стену, ободрал ноготь и сам чертыхнулся с досады. Такие мелкие неприятности: занозы, заусеница, сорванные ногти, здесь досаждали немало. Кабул – не Москва.

– Расщедрились сегодня, – обрадовался чему-то своему майор, – империалисты им, видишь, новые «полдники» завезли. Духи наглеют, а союзники наши чурецкие воздух лапают. И будут лапать, пока нас на воздух всякая тля пытается пустить. А ты, академик, говоришь – тоже люди.

Лонгин слыл среди обитателей виллы белой вороной. Не только потому, что, хоть и носил военную форму, но без погон. И в форме он остался штатским. Не партийным «говоруном», конечно, не червём канцелярским, но штатским специалистом-востоковедом среди военных. Офицеры и инструкторы называли его академиком. Было в этом по-советски уважительное и одновременно насмешливое, отчуждающее.

– Люди – это люди, – продолжил майор. После третьей мины он приободрился. Ещё не было случая, чтобы духи присылали больше трёх подарков враз. Такие подарки здесь прозвали «полдниками».

– Люди – это мы с тобой. Писаем стоя…

Он бы говорил и дальше, но Лонгин оборвал его, увидев Куркова, быстрым коротким шагом направлявшегося к нему. Курков не жил в резиденции, а наведывался сюда временами. Он был то ли майором, то ли подполковником, но знаков отличия не носил и, как говорили, был офицером не армейским, но и не особистом. Его сторонились. С Лонгиным они пересекались редко, но Виктор отчего-то испытывал интерес к немолодому уже крепышу, округлому в формах и короткому во фразах. Хотя бы потому, что заметил: тот, в отличие от большинства офицеров, всегда говорил не «Афган», а выговаривал до конца «Афганистан» и не ленился деталей: пуштуны, белуджи, хазарейцы. В его устах эти слова звучали живо, пёстро. И без пренебрежения.

– Сапёра контузило. Что земля не даёт, то с неба приходит.

– Кого из сапёров – Монина или Борового? – майор оживился.

– А? Не знаю я их, – отмахнулся Курков. По выражению его лица Лонгин понял, что присутствие Мальзуна его тяготит или отвлекает.

Мальзун подошёл к окну и выглянул во двор.

– Наверное, Борового, – предположил он, – пуля любит свеженьких, а он тут только неделю трётся.

– Вы отойдите от окна, а то ненароком усы обожжёт, – посоветовал Курков майору.

– Не обожжёт, – Мальзун не уловил насмешки, но, напротив, посчитал сказанное комплиментом собственным усам, – больше трёх не бьют, чу…

Короткий свист и разрыв четвёртой мины потопили его слова. Лонгина бросило на стену, и когда он пришёл в себя, то увидел Куркова, склонившегося над майором. Тот лежал на спине и молча прикрывал ладонями лицо. Курков с трудом развёл ему руки. То ли дробь, то ли мелкие камушки испещрили лицо воронками и ссадинами. Один такой снарядик пробил веко и застрял в нём. Передний зуб был сколот, усы успели отяжелеть, набухнув кровью.

Когда майора, тихого, в сознании, но не стонущего, унесли к санитарам, Курков спросил, не хочет ли Лонгин коньяка. Лонгин хотел коньяк.

– Откуда? – спросил он.

– Письмо с родины, – усмехнулся крепыш.

– Четыре мины. Действительно в первый раз. Мистика. Дикая случайность.

– Выпейте моего полковничьего чаю. Способствует. Знайте, мистика противоположна случайному. Мистика – учение о всеобщей непременной связи. Наш майор стал жертвой неслучайной связи явлений. Он и вы.

– Почему я?

– Слышите? Моторы, крики. Облава Царандоя. Расчешут всё, как ребёнок комариный укус. Не найдут ничего.

– Почему?

– Потому что свои. А своих искать кому охота? Тех, кто здесь ищет днём, потом находят ночью. Такая вот мистика. Две недели бьют. Теперь из Пакистана подходит караван. Вот и вся случайность. Осталось четыре – пустили четыре. Либо схрон освободить, либо для отчётности. За отстрел ведь поштучно отстёгивают капиталисты.

– А при чём тут я?

– Вы повстречались на моём пути, а я – я должен найти этих невидимок. На этой войне вы недолго пробудете. Вижу наблюдательность памяти на вашем лице. Это – наблюдательность не военного. Вы хронист, а это важнее.

Лонгин понимал, к чему могут вести такие разговоры с малознакомыми личностями в погонах и без погон. К чему и куда. Но в одном человек бил в точку, хотя и содержался в его словах зловещий намёк. С этой войны ему сливок не снять, а пеной – пеной уже по губам. Солёной. Он видел уже и груз-200 и груз-300, но не это смущало его выбритую лезвием солнца душу. Солью язвили память слова афганца-хазарейца, сержанта пехотного батальона, который посетил военспец Лонгин во время командировки в Мазари-Шариф.

«Освободители скорее превращаются в поработителей, чем свободные в рабов».

Тогда инструктор по тактической подготовке, грубый, похожий на Мальзуна, русак, дал подзатыльник афганскому солдату-неумехе, не разобравшемуся в команде. Слова, сказанные им вдогонку чисто по-русски, были понятны афганцу не хуже жестов – инструктор замахнулся для второго тычка. Лонгин крикнул, шагнул и схватил инструктора за запястье с такой силой, что тот просел в коленках. Позеленев, инструктор сделал шаг назад.

– Так не оставлю, – прошипел он. Через неделю Лонгина перевели в дальний гарнизон…

Лонгину не хотелось быть ни поработителем, ни освободителем. Он приехал сюда, мысля себя специалистом, молодым, но талантливым аналитиком, совмещающим знания военной науки и специфики Азии. Он считал, что знает, как воевать и как делить здесь мир, но никто его не слушал. Его терпели, но… это чужая свадьба…

– Я далёк от сыска. Больше всего я далёк от сыска.

– Тут логическая ошибка. Уверен, вы гораздо ближе к сыску, чем майор. Кроме того, вам все равно, не попадёт ли пятая к нам в окно? Сегодня или завтра? Не забываем: за стенами – враг!

Лонгин присел на корточки и поднял с пола карандаш. Зачем Мальзуну карандаш? Может, он в тайне стихи писал? О любви, о нежности? О верности, как водится? Нет, Лонгин не хотел пятого «полдника» в окно.

Лонгин пошёл с Курковым в здание, ничем не отличавшееся от соседних зданий. Там располагался КАМ, афганская служба безопасности. На входе стоял солдат. Он проверял пропуска. К ноге был приставлен карабин со штык-ножом. Виктор вспомнил про Ленина в восемнадцатом году. Солдату не хватало папахи. Вспомнилось также, что королевство Афганистан первым признало революционную Россию. Может быть, кто-то из афганцев с брезгливым сочувствием тогда входил в здание ЧК в Москве или в Питере? Взглянув на документы Куркова, солдат кивнул головой. На его бронзовом лице возникло особое выражение причастности. Лонгина он наотрез отказался пропускать, и Куркову пришлось подняться за пропуском и вернуться за Виктором. Часовой не спеша изучил бумагу Логина: мол, проходи, раз так, но место своё знай.

Полковник Гуляб Шарифзад, крохотный чёрный человечек с ясными голубыми глазами и сквозными отверстиями пулевых чёрных очков, выглядел бойцом, убеждённым в своём деле. К куратору операции Куркову, присланному советскими «братьями», он отнёсся с ревнивым почтением. Ему сообщили, что на помощь прибудет специалист. Но страх, что русский будет его учить, пропал при первом их знакомстве. В Лонгине же он сразу учуял чуждое их нынешней сложной обстановке, оппортунистическое.

– Кто это? – спросил Гуляб Шарифзад Куркова.

– Мой переводчик. Дари, фарси. Аналитический ум. Мне с людьми много говорить. Шайтан прячется в деталях.

Шарифзад понимал по-русски, но решил, что Курков говорит о деталях автомобилей. Может быть, у русского есть сведения, которых нет у них? Последнее время шурави всё реже передавали разведданные в КАМ. Их можно было понять: моджахеды раз за разом узнавали о спецоперациях задолго до их начала.

– Опять ушли, – развел руками чёрный человек. Он не оправдывался. Он переживал.

– Советского майора ранили, – сказал Курков. Лонгин про себя отметил, что тот не сказал «нашего майора».

– Да, отстреляли. Сегодня четыре. Либо в глубокий колодец теперь, либо ждут новый караван.

– Либо осмелели. Не берут их облавы, меж пальцев уходят как вода.

– Схрон ищем. От схрона стреляют.

– Да, от схрона. Иначе не в одно место били бы.

– Почему? – спросил Лонгин.

Афганец презрительно усмехнулся:

– Вы, Виктор, облавы их камовские видели?

– Камовские или милицейские видел, конечно. Здесь и не захочешь – увидишь.

– Наши афганские специалисты работают последовательно и грамотно. Вычислен радиус, определены возможные сектора обстрела. Моджахеды, конечно, хитры на технические выдумки. Тут в Пагмане Кулибиных не меньше, чем в Рязани (Лонгину показалось, что эта похвала изобретательности афганцев не вызвала радости у Шарифзада). Четыре мины из рогатки не выпустишь, а миномёт в сапоге не пронесёшь. Зачем им рисковать и всё с одной точки класть, если не схрон рядом?

– Может быть, подземный ход? – предложил Лонгин, слышавший, что духи ловко пользуются пещерами и ходами.

Курков и афганец не ответили. Лонгин опять почувствовал себя чужим. Зачем только он увязался за странным гэбэшником? Лонгин подумал, что в этот момент даже духи ему ближе этих.

Когда оба покинули КАМ, часовой кинул им вслед острый короткий нож взгляда.

– Тот еще моджахед. Всадит штык-нож такому освободителю, как ты, Виктор, и не поморщится. Наверняка братья где-нибудь в горах партизанят! – усмехнулся Курков, спиной, не оглядываясь, поймав глаз афганца.

– Вы о ком? – насторожился Лонгин.

– О часовом. Пуштун первейшей пробы.

– А что же вы к нему спиной, проявляете халатность? Вам ведь по силам проверить, прочистить.

– А потому, что я понял заповедь этой войны. Запомни первую заповедь Куркова, если хочешь тут выжить. Я не освободитель, я только советник. Спросят меня совета афганские товарищи – я готов, всем опытом участника нескольких неизвестных войн и иными подручными средствами. А не спросят – будем с тобой полковничий чай кушать. С таким же энтузиазмом. Ты здесь жив, пока ты нужен и пока не лезешь дальше водораздела. И мертв, если решил, что умнее их и знаешь, что лучше для них. Вот как твой майор с мучным усом.

– Как различить водораздел? – спросил Лонгин, одновременно оглядываясь на часового. Но тот словно растаял в воздухе, терпком от дневного зноя, как чифирь.

Но Курков не ответил. Он убыстрил шаг, снова обогнав длинноногого Лонгина.

. .

Умед Исмаил до Саурской революции считался человеком умеренно зажиточным. В братьях и дядях у него были муллы, торговцы коврами и маслом. Один из дядьёв, учёный человек, поучившийся в самой Франции, давно уехал в Иран и там занимался наукой. Умет Исмаил уже плохо помнил, как выглядел этот дядя, но порой думал о том, как бы послать старшего из детей по дядиному пути. Усердно копил деньги, заработанные торговлей.

Умед слыл умным человеком, соседи не зря звали его устатом Умедом. Когда запахло красными, он убедил многочисленных родственников отправиться в Пешавар, снабдил их добром, а сам, с женой и младшими сыновьями, остался. Война, рассудил Умед, принесёт ему довольно денег на учёбу сыну.

Кабул жил. В 83 году уже неподалёку, в Джелалабаде, вовсю гремела канонада, у входа в Панджшер воины Ахмадшаха взводами клали шурави в камни, а авиация генерала Рогова утрамбовывала Хост тяжёлыми бомбами… Но Кабул жил так, как жил и три года назад. Город жив, пока жив базар.

Умед Исмаил торговал на базаре всем. Он подкармливал местных мальчишек, и они доставали ему всё, что нужно было советским солдатикам, офицерам, инженерам и другим оккупантам. Это давало жить, и Умед жил и ждал своего часа. И час пришёл, когда из Пешавара вернулся один из его племянников. Устат Умед был готов к его приходу. За каждую мину, выпущенную по шурави, в Саудовской Аравии прибавлялись две сотни на долларовом счету устата. Право пользования счётом имели лишь он сам и два его старших сына.

Во дворе у Исмаила существовал тайник. Под большим камнем, похожим на голову гневающегося дракона. Во время облав молодые солдаты-афганцы, особенно если из узбеков, боялись к нему подойти. Камень отодвигался с помощью маленького английского домкрата. В тайнике умещались до двадцати мин.

Умед Исмаил хоть и любил подсчитывать дивиденды, но не спешил прибавлять нули. Мудрая змея не спешит ужалить тигра… В брошенных дуванах, у трёх пустырей, где и днём-то можно было встретить лишь одних дервишей, он нашёл удобное, скрытое место. По дороге от дома до главного базара стоило отклониться тайной тропой, миновать овраг, и ты там.

Любой другой на месте устата Умеда организовал бы тайник в месте, удобном для ведения огня, подтащил бы туда мин на один-два захода и раза два за месяц навещал бы его с известной целью. А потом перебрался бы на иную точку. Или надо было заранее подготовить несколько таких площадок и кочевать с одной на другую, ломая любые схемы. Но иначе посчитал Исмаил. Любой другой, решил он, усмехаясь в короткую клочковатую бороду, наверное, не глупее его. И мера ума отличается у них только на одного ишака. На его ишака.

Умед был обладателем необычного ишака, наделенного топографическим талантом. Умед не раз пенял медлительной жене, что ишак дорогу с базара до дома находит быстрее, чем она. Потому что упрямством они равны, но ног у неё две, а у него четыре, и все по назначению.

До прихода каравана оставалось три дня. И четыре мины. Эмиссары поставили условие: не больше трёх в день. Рассчитали: лучше меньше, да чаще, чтобы знали шурави, кто здесь хозяин гор. Но в этот раз Исмаил решил впервые нарушить условие. Назавтра был день, когда и Пророк отдыхал, и Умеду не грех отдохнуть. Нулей накопилось в достатке.

Устат Умед, как обычно, отправился на базар поутру, и, как обычно, дети и жена проводили его у порога дома. Ишак, гружённый скарбом, печально оглядывался, словно его, а не его хозяина отправила в путь добрая женщина с тёплыми, как уши, ладонями.

На базаре афганец торговал с хитрецой и с азартом. Саудовские нули, предстоящий выходной и раннее солнце возбуждали его.

– Ну что, доволен? – то и дело обращался он к животному. После того как ему удалось удачно продать советским военным из патруля целый мешок пуговиц британской морской пехоты, он прошептал что-то тайное ишаку в самое ухо и с силой шлёпнул под зад. Четвероногий отправился в путь домой. Налегке он по короткой дороге быстро добрался до цели. Ещё издали завидев путника, жена Умеда вскрыла тайник и по одной вытащила мины, завёрнутые в белые тряпки, такие же, как те, в которые заворачивала хлеб. Миномёт она закатала в ковёр, навьючила на ишака, амуницию прикрыла сверху товаром и дважды хлопнула по боку. Ишак двинулся в путь окружной дорогой. У трёх пустырей он преодолел овраг, пожевал колючек и двинулся к брошенному дувану. Солнце высветило серую тень на сияющей белой глине.

Умед Исмаил всегда появлялся позже своего слуги. Как обычно, он отошёл с большой дороги к оврагу, справил нужду, осмотрелся и быстро направился к дувану. Там он ловко распаковал и установил 82-миллимитровый миномёт, проверил упор, выверил угол и выпустил один за другим четыре смертоносных блина. Раньше он завидовал военным. Военные ездили учиться во Францию, в СССР, в Индию. Они смотрели свысока на торговцев, их уважали политики, они могли приблизиться к королю. Но теперь моджахеды, такие, как он, бородатые весельчаки, выпускающие мины и растворяющиеся в акварели пустоты – они и сами стали не хуже военных…

Отстрелявшись, Умед Исмаил запаковал раскалённый ствол, погрузил на ишака и тремя шлепками отправил того в обратный путь. Всё дело заняло не больше четверти часа. Он сам, уже не возвращаясь на рынок, поспешил в чайхану, а ишак, минуя посты Царандоя, лишь ему посильной «козьей» тропой шёл в свою обитель, где его ждали ласковые женские руки.

Курков вышел от полковника КАМа с важным документом в руках. Бумага, написанная на дари, позволяла ему опрашивать и даже допрашивать любых армейских и полицейских чинов, вплоть до агентов КАМа не старше капитана, на предмет поиска миномётчиков. В придачу к бумаге ему был выдан шофёр. Шофёр немного говорил по-русски, и они, колеся по Кабулу, обменивались с Лонгиным мало что значащими впечатлениями. Курков изучал большой жёлтый лист, на котором после каждого следующего вопроса появлялись новые закорючки. У Лонгина, после нескольких часов работы, уже пестрило в глазах. Он не понимал, чего добивается Курков, и даже не старался распознать принцип, согласно которому на магическом листе возникают всё новые символы. Но почему-то у него родилась уверенность, что такой принцип есть и что Курков скоро придёт к разгадке. Как ребёнок, пропуская отцовские выкладки, бывает изначально уверен в том, что родитель найдёт выход из возникшего затруднения.

– Виктор, ты не отвлекайся, я тебя не на экскурсию взял. Мне нужен трезвый аналитический ум, о котором… Учись читать азбуку знаков… – Они подходили к казармам Царандоя. Курков намеревался расспросить солдат, участвовавших в облавах в течение последней недели. Шофёр остался у машины, и они шли вдвоём. Лонгин, чьи ноги уже едва ходили, поразился, как его коротконогий спутник умудряется обогнать его на метр на каждых десяти шагах.

– Алексей Алексеевич, вы после войны чем будете заниматься, войной?

– Я, Виктор, занимался миром. Я настоящий миротворец. Занимался и занимаюсь. На будущее не загадываю.

– А кто вам сказал, что у меня аналитический ум? Вы в моё личное дело вникали?

– Э-э, если бы я личное дело не в глазах, а в бумагах вычитывал, я бы либо в штабе сидел, либо на кладбище отдыхал. У тебя на лице брезгливость написана заглавной буквой. С этим здесь долго не проходишь. Аристократ – субъективный сторонник мира. Потому тебя и вожу.

– А интеллигент?

Курков мелко, крупчато рассмеялся. Затем упруго присел на землю и жестом пригласил Лонгина последовать его примеру.

– Аристократ – тот, кто имеет свободу, интеллигент – тот, кто хочет свободы, диссидент – тот, кто борется за свободу. Но свобода – не вода. Колодца не выкопаешь. Либо есть вся, либо нет совсем. Так что интеллигенция не нужна. Это миф. И диссиденты – миф. Мы и есть самые диссиденты. Потому что не от незнания, а в здравом уме и полном ведении.

Лонгин не сдержал улыбки. Он не произнёс, но дал прочитать на своём лице: «Это вы-то?»

– Хорошо, смотри сюда. Вот здесь, на жёлтом поле, скрывается диссидент. Он воюет за свободу. Его понимание несвободы огромно, как мой карман. Ты, Виктор, ты – это его свобода. Ты, а не я.

– Почему?

– Потому что. Ты – носитель. А я коньяк пью.

Удивительным было то, что Лонгин понял. В кажущемся свободным полёте он воспарил над жёлтым, смятым в горы, ущельем, над долиной. Под ним жили символы, выведенные ловкой живой рукой. Он читал значения слов и отдельных знаков. Не букв, а знаков, самостоятельно устроившихся в мягкой ткани бытия, как плоские косточки в пористой розе арбуза. Одни были символами власти, другие – весёлой ненависти, равной их войне, третьи – злой свободы от бедности. Там были знаки хитрости и расчёта, там были знаки чужеродности и родства – таких, последних, было совсем мало, но – но там не было символов одиночества. Единственным символом одиночества была тень от его птичьего силуэта. Солнце светило ему в самую спину. Лопатки жарило прямыми лучами. Лонгин увидел, сколь рознятся символы свободы. Свобода – холодное озеро одиночества? Свобода – росчерк общего в одной страничке-судьбе? Свобода – отрицание чужого следа? Свобода – это любовь? К Богу? Только последнего он не знал. И только последнее ему захотелось узнать.

Завершив опрос царандоевцев, опрос, опустошающий, до тошноты, до малейших деталей, Курков пригласил Лонгина в далёкую чайхану, облюбованную им аж в Пагмане. Виктор отметил, что его спутник относится к тому разряду людей, для которых «намоленные» места, предметы и слова имеют особое значение, наполняющее жизнь соком. Он бы не удивился, если бы тот извлёк из планшета или из кармашка серебряный портсигар столетней давности или ручку, которой писал ещё в школе.

Место, где затерялась в горах одинокая чайхана, оказалось и впрямь исключительным. Горное озеро поглощало идущий от солнца жар и перекатывалось у горячих камней ленивым паром.

Водитель испросил разрешения искупаться. Его бронзовое тело игрушечной булавкой то и дело прошивало прозрачную кожу воды.

На сердце у Лонгина не было покоя, он то и дело озирался, прощупывал чутким глазом горы.

– Что, снайпера ищешь? Это правильно, – подбодрил его Курков.

Лонгин не ответил. Место казалось ему совсем не надежным. Хорошо ещё, что не подорвались по дороге.

– Ты не осматривайся. Чайханщик – фигура, известная нам. Полезный человек.

– Это тем более обнадёживает.

– Польза, Виктор, не бывает односторонней. Только у ограниченных людей, коими, увы, часто бывают руководители, бытует такое заблуждение. Вот кое-кто клевещет, что мы с народом ведём войну, а народ – он здесь ночью один, днём – другой, с тобой третий, со мной – четвёртый. С моей заповедью жизни ты уже ознакомлен. Ты интересовался водоразделом… Я тебе скажу. Я привозил в Чар-Дару, в мой подшефный отряд мины и патроны к АК и на следующий день снова оказался у них, уже ближе к ночи. Смотрю, там с ними бородатые личности сидят, каких лучше и днем не встречать. А мои с ними чаи пьют со сладостями. На меня глядят недобро, потому что не ждали. Я спрашиваю у своего контактного офицера, кто такие, а сам поближе к джипу, там пулемет и бронещит приварен. Мой говорит, родственники приехали, на день рождения. Слышу, шепчет им, что я тот, который мины подвез. Лица у них вмиг подобрели. И я понял: они с моджахедами мои мины делят. С теми, против кого днем воюют. Какой вывод? Лучше, чем они сами, нам за них не договориться. Так что хочешь выучиться – поезжай один в нейтральный кишлак на местную свадьбу, там быстро определишь водораздел. А пока ешь, здесь вкусно. Ешь и смотри в карту. Два глаза хорошо, четыре бывает лучше.

Он склонился над своей странной картой, и Лонгин, усилием воли оторвавшись от гор, тоже обратил взгляд на неё. Лукавый чайханщик возник за его спиной. Его одежда источала чудесный запах жареного чеснока и дымный дух баранины. Курков подал знак, после чего хозяин, изогнувшись в поясе, удалился за кушаньем.

– Наша главная сегодняшняя стратегема – это вычислить здесь, за столом, диссидента, не пожертвовав радостью обеда. Потому что работа не должна убивать в нас мужские особенности.

С этими словами Курков извлёк из тайного кармана бутыль с «кишмишевкой» и поставил на карту, закрыв дном заштрихованный квадрат, обозначающий виллу, где обитал Лонгин.

– Как найти? Союзники уже какой день ищут. Серьёзный полковник ищет, злой до диссидентов, как вы употребляете…

– Я не употребляю. Это мы сейчас употребим.

– Да всё равно. Они ведь все ходы знают, а мы что?

– Знают. Знают. Сила – не в знании. Сила – в точке зрения. Вот её-то выбором мы сейчас и займёмся.

– Когда-нибудь, Алексей Алексеевич, к этой чайхане прибьют табличку «Бейкер-стрит».

– Что ж, Чикен-стрит уже есть, – Курков серьёзно, даже тяжело взглянул на Виктора. Он не стал проговаривать, что, возможно, Лонгин угадал самый сокровенный движущий мотив: чтобы не одна капля сока истории, его истории не оказалась утерянной, должен найтись хронист. Как у пресловутого сыщика, сноба из Лондона. Спросить бы у зеркала озера, помнит ли его амальгама караваны Александра Великого и тьмы Чингисхана?

– Наши друзья валом ищут. Много видят, а систематизировать не могут. Ты знаки уже читать умеешь. Теперь ищи не обычное, то, что удивит тебя. Вот тебе задача, а то у меня глаза выжарились. И не бойся странным показаться.

– Вот чего не боюсь…

– Потому-то и со мной. Здесь. Меня тоже белой вороной. В школе. Массы всегда по-своему правы. Но ты вглядывайся. Ты найдешь диссидента.

Умед Исмаил порастерял было свое хорошее настроение, когда дольше обычного ждал следующего каравана. Хорошее настроение служило основой принятия верных решений, но его источником, в свою очередь, тоже было ощущение правильности и ловкости совершаемого им. И вот эта мелочь, эта чертова четвертая мина… Те, что приходят из Пешавара, не знают слова «мелочь». Умед Исмаил вбил себе в голову, что четвертая мина – причина отсутствия каравана. Но он ошибся. Караван удачно миновал границу, но в районе Джелалабада едва не попал в засаду и вынужден был петлять по горам. И с опозданием на две ночи новые мины попали к торговцу, а следующим утром он пошел на базар в сопровождении груженного товаром ученого ишака, которого незадолго до полудня отправил шлепком под зад партизанить. Аллах вновь стал милостив к нему и за его добродетели простил ошибку. Умеду вернулась жизнерадостность…

Он не успел отстреляться и после первого же залпа был скручен сотрудниками КАМа, дожидавшимися его в засаде.

Его сразу отвезли на допрос, но там не мучили, не били и вообще отнеслись с уважительной задумчивостью. Впрочем, и Курков с Лонгиным поспели. Сразу после того, как «полдник» грохнул во дворе резиденции, они бросились в уже знакомое Виктору неприметное здание. Лонгин ругал себя, хлестал гибкими прутьями свою совесть за то, что все это время, прошедшее с поездки к горному озеру, он с нетерпеливым любопытством ожидал обстрела.

Лонгин, у которого голова начала кружиться от петляния по временам и событиям, вшитым в узор листа кропотливой рукой Куркова, подчеркнул трижды встретившийся значок. Среди роя самых разных символов, скрывающих от неопытного глаза предметы и людей – «тойоты», «Волги», тележки, скот, всадников, пешеходов, всех и вся, приезжающих и проходящих через сито постов Царандоя по сектору, из которого велся огонь, выделил крохотную галочку. Он по-прежнему не верил в успех, но Курков, чье лицо в сгущающихся сумерках и колышущемся свете фитильной лампады еще более округлилось и походило на загадочную луну, сразу ухватился за эту зацепочку – за одинокого ишака, прошедшего через пост у каменного моста по касательной к сектору. В этом была новинка Куркова: в отличие от афганцев, искавших тех, кто до обстрела входил в сектор и после выходил оттуда, он занялся учетом передвижений всех одушевленных и неодушевленных предметов, способных переносить и перевозить груз в четыре мины. На все возражения Лонгина, что «диссидент» бьет от схрона, а приходит и уходит налегке, тот упрямо качал головой, не утруждаясь ответом.

Лонгин поначалу не поверил в своего ишака. Но когда на следующий день резиденция осталась без «полдников», он сам принялся искать Куркова.

– Волнуешься? Вот такова интеллигенция. Стоит ей лично участвовать, оставить творческий след, и уже трепещет за дело. Интеллигента легче легкого привлечь к общаку. Это не аристократ… Но ты не тревожься. Скоро объявится стрелок. Или насовсем канет. Заработал на империалистах, и в Пакистан. Но ничего, останешься с гипотезой. Потом напишешь, на Западе издадут, станешь из интеллигента диссидентом. А там, глядишь, стрелок наш прочтет и ответит. Вот тогда узнаешь, как по правде было.

Лонгин отскочил от Куркова, как перекачанный мяч от стенки. Он был зол на себя за ребячество – а чего, собственно, он ждал от гэбэшника, от темной силы? – и на то, что ввязался в чужое, чуждое, и на то, что не может-таки освободиться от крючочка «личного участия», о котором только что сказал черт Курков. И на то, что через два дня ему отправляться в район.

Избегая Куркова и вслушиваясь в тугой воздух – не вспорет ли его плотную ткань тупым ножом грубый бог войны, – он провел и следующие сутки. Еще он старался не думать о Мальзуне, все-таки лишившемся глаза. Но когда взрыв заставил Лонгина присесть от неожиданности на пол, сердце, этот отдельный от него деревянный чурбанчик, радостно подскочило вверх. И он бросился к Куркову.

Тот открылся ему чужим, отрешенным лицом. Лишь после паузы, словно признав все-таки в Викторе знакомое и употребимое в деле, жестом пригласил за собой.

Полковник Шарифзад, усталый, желтый, встретил советских офицеров хмуро. У него болела печень, а железа ревности выделяла с особым рвением желчь. Он ожидал увидеть торжество в прозрачных глазах русского инструктора и потому представлял себе, как встретит этого умельца сыска холодным взглядом, как… Но русский с полномочиями серьезного специалиста не излучал радости и превосходства.

Он выслушал рассказ о том, как взяли пособника, о том, как терпеливо шли за одиноким ишаком-моджахедом. Несмотря на приступ печени, полковник Шарифзад был не лишен остроумия, но Курков остался равнодушен и к рассказу о том, как упал на колени при виде агентов КАМа, как запричитал младенцем коварный враг революции, и о том, как бросился удирать ишак, почуяв недоброе… Так бы и сбежал вещдок, если бы не товарищ Калашников…

– Запомни все, – бросил Лонгину Курков и повелел, чтобы привели пленника.

– Зачем мне? – испугался Виктор. Его идея, догадка подтвердилась, прозорливость его получила блестящее подтверждение, и теперь ему страшно стало от откровения, что это он поймал живой предмет, «диссидента». И сейчас увидит его перед собой. Когда того привел охранник, тот самый, с недобрым взглядом часовой, Лонгин отвернулся и, лишь заметив боковым зрением ухмылку полковника Шарифзада, заставил себя взглянуть на моджахеда. Он не мог молчать и смотреть, из него «перло» больное, и он задал вопрос, глупее которого трудно было что-либо придумать:

– Зачем стрелял?

Умед Исмаил не боялся русских. Он боялся своих соотечественников из КАМа, их пристрастия к пыткам. Он готов был долго, до сотого захода солнца, объяснить русскому «зачем». Его черные глаза, огромные на осунувшемся лице, смотрели на Лонгина со спокойной, поразившей его лаской и сочувствием. Лонгин не смог вместить в себя эти глаза.

– Что, познал меру свободы? – успел спросить Курков Лонгина, когда оба вышли на улицу из здания, где размещалась служба госбезопасности. В кабинете полковника Шарифзада все-таки работал вентилятор, а над морщинистой кожей Кабула царила духота.

Лонгин ненавидел Куркова. И не страх за карьеру, не трибунал, а брезгливость и беспомощность собственной этики удержали его от того, чтобы ударить гэбиста в лицо.

– Ты скоро уедешь в мир, Виктор! – словно не обращая внимания на состояние Лонгина, продолжил Курков.

– Ты уедешь в мир, и правильно. Только запомни последнее: отвечай за свои грехи и не бери на себя чужих. Самое сложное в жизни мужика – разделить свое и чужое. Это моя вторая заповедь. Заповедь свободы, Виктор.

Лонгин развернулся и пошел прочь. Он хотел сплюнуть, но слюны не было. И лучше так. Достойней. И никуда он отсюда не уедет, черта с два!

Больше до отъезда в Мазари-Шариф с Курковым он не виделся. Не виделся и после. В северной афганской столице он заболел странной хворью, его лихорадило, обмороки временами сокрушали его крепкий, тренированный организм. Врачи положили его в госпиталь, а затем, вместо того чтобы вернуть в строй, отправили в Москву.

Лонгин и не жалел. Напротив, уже по пути в Термез он понял, что, стоит ему открыть глаза в месте, где не будет людей в погонах, чурбанных лиц и запаха оружейной смазки, как хворь рукой снимет.

На гражданке, не встречаясь еще с друзьями, он в одиночку двинулся с рюкзаком на Истру, и там, в ночи звездной и влажной, женской как подмосковная Россия, он увидел черные круги глаз и пустое озеро глазниц, и покаялся незнакомому Богу… и Бог скрипучим голосом ненавистного Куркова освободил его. И посвятил его в аристократы…

В те дни, когда Москва, частью в тревожных ожиданиях, частью – с легкомысленной, как иней на волосах, радостью готовилась к повторной встрече миллениума, Панджшерский Лев подсчитывал балансы своих декабрьских политических боев на полях Европы. Зимние каникулы в боевых действиях с талибами позволяли подумать о жизни без спешки, не в дробях, а в целых числах. Военный сезон, проведенный Масудом, так сказать, «черными» фигурами, в утомительной глубокой обороне и грозивший обернуться фатальными неприятностями, кажется, был отложен в положении ничейном. Миссия Курого, успехи русских в Чечне, некоторое отрезвление немцев и французов в Косово и неудача «нефтяного плана» Туркменбаши в Азии позволили Ахмадшаху не только перейти в военное контрнаступление, отбить у талибов ряд завоеванных ими летом и ранней осенью транспортных артерий, вздохнуть свободнее и поднять дух поникшего войска, приободрить тех дехкан, что засомневались, было, в силах Северного альянса, но и нанести мулле Омару серьезное поражение на фронте дипломатическом. ООН еще на год сохранила за правительством Раббани мандат, так и не признав талибов, несмотря на все усилия Пакистана – самим пакам пришлось поджаться под нажимом США и Европы после того, как Масуд предоставил списки регулярных воинских частей пакистанской армии, бьющихся на стороне «Талибана». Ахмадшах даже впервые покинул родную страну, съездил в Париж, где душевно пообщался с милыми его сердцу французами, А после вояжа Курого интерес к ужасному положению в его стране проявили и немцы. Особое внимание на переговорах, (на первый взгляд странно названных «консультациями по делам Среднеазиатского региона и Кавказа»), прошедших с участием «серых экспертов» из нескольких стран Западной Европы и из России, вызвал вопрос о подготовке террористов в лагерях Назари. Был на этих консультациях и полковник Курой, по иронии судьбы сидевший по соседству с Голубым. Полковник Голубнов прибыл в составе российской группы, что немало удивило, но и порадовало Карима. Правда, с Голубым, оказалось, было связано и определенное неудобство.

Представители Германии окружили афганцев заботой чрезвычайной, и все старались у Курого узнать поподробнее о его агентурных источниках в окружении Назари, терпеливо до последнего занудства объясняли перспективы прямых экспертных связей. «Sachlich»[11], – говорили они ласково, предлагали общаться часто и по делу. Естественно, обещали помощь. Молодцы они, немцы. Только тут Голубой прямо как кость поперек горла встал Курому, просто не оставлял его наедине с бээндэшниками. Действовал ненавязчиво, но эффективно. Без слов объяснил: не надо торговать «террористами Назари» через голову России. Сейчас вам – не надо.

Да оно и понятно. «Террористы Назари» были для России той важной картой, которой они крыли западных человеколюбивых политиков на чеченском сукне. Тем же козырем, которым Масуд накрывал талибов. Но жертвовать русскими ради немцев, французов и далеких изменчивых американцев не следовало, русские оставались важнейшим костылем в дипломатии Северных…

«Террористы Назари»… Масуд раздумывал и не мог понять, зачем Назари нужны шумные взрывы американских посольств, зачем ему понадобилось посылать диверсантов в Европу, зачем дразнить тихих, в общем-то, европейцев некоей операцией «Футбол»? Зачем воину джихада Зие Хану Назари доводить дело до того, что даже американцы, его бывшие патроны и долговременные помощники, принялись давить на талибов через паков, настаивая на его выдаче?

Ахмадшах, как политик, не мог ответить на этот вопрос, потому что он помнил свои встречи с тогдашним командиром отряда моджахеддинов: тот меньше всего походил на религиозного безумца. Образованный, быстро мыслящий человек. Значит, в его замыслах надо искать логику, только искать в другой, более объемной, философской сфере. Он, Масуд, представлял себе мир кораблем, который надлежало провести сквозь бурю, через рифы в спокойную гавань, очистив душу борьбой с ветром, борьбой «по совести», пережить беду и грозу современного, временного. Он был готов воевать для мира. Потому его тяготила власть, данная ему над людьми войной. В том-то и дело. Назари много сделал для мирян. Он создавал больницы в Афганистане, он строил дороги в Судане, он давал работу тысячам бедняков, он учил их грамоте и маркетингу, он приживлял им компьютеры и сотовую связь, но истинную его власть рождала и поддерживала война. Назари вырос на войне, он стал героем, победителем, и его харизма вождя переросла, превзошла размер его человеческого сердца. Он познал поцелуй небес, но не запомнил вкуса материнской груди земли.

Геополитика – удел несчастных героев, насильственно лишенных скромности, как капризная принцесса Аду – девственности. Назари будет взрывать в Америке и в Германии, его бойцы небольшими отрядами наводнят Европу, они проникнут всюду, где встанет вопрос о том, каким путем мусульмане будут решать с христианами вопрос о месте меж землей и небом, они будут напоминать о философской максиме дегабандов в простом практическом изложении. Назари зазовет западного колосса прийти с войной в чужие чуждые края, как когда-то западный колосс сюда же зазвал другого, красного великана.

Он, Масуд, видел миссию верующего в другом. Да, в другом. Но он думал и о том, кто же ему ближе: русские, те, кто воевал с ним раньше, а теперь помогает, боясь бешеного мавританского потока, что хлынет на них, уступи он и такие, как он, границы талибам? Или Назари, его бывший сподвижник, пользующийся теперь поддержкой его врагов и грозящий его друзьям?

Назари не угрожал самому Масуду, он не рисковал или не желал выступать против неподкупного солдата, богатого славой в разнородном исламском мире. Напротив, Назари помогал, невольно помогал Ахмадшаху – если бы не взрывы его умельцев, как бы вела себя Америка? Чем бы он торговал с Европой?

Масуд пригласил к себе полковника Карима:

– Как ты думаешь, Карим, сколь быстро выйдут немцы на московскую группу Назари? Сколько времени на это потребуется русским?

– Это зависит от того, как быстро русские захотят найти их. Если взрывники уже отправились из Москвы, немцам у себя искать их будет непросто. Люди Назари спешить не будут, а времени у них довольно.

Масуд задумался:

– Можем ли мы влиять на это? Что могут твои люди в Москве?

– Смотря по тому, чего мы хотим от них. Одно дело ускорять, а другое – замедлять «исторический прогресс». Так любит говорить один мой близкий советский друг.

– А что твой советский друг? Он может влиять на «исторический процесс»? Не тот ли это разведчик, которого ты тащишь за собой еще с восемьдесят девятого?

– С семьдесят девятого, – поправил Масуда Карим.

– Да, да, эта история с перстнем… Мистическая сила… Напомни мне, Карим, я уже забыл это четверостишие из поэзии войны.

– В семьдесят девятом я подарил ему перстень. Я угадал судьбу в его глазах. А он дал мне имя. Дающий имя участвует в судьбе.

– «Имя, данное звезде, дополняет мирозданье, избавляя нас от тайны безымянности лучей».

– Да, верно. Луч шел десять лет. Люди Нияза решили убить посланника русских. Люди Нияза не желали мира с Советами. Это было не просто, люди Нияза уже стали охотниками, жадными до крови. Они видели зверя. Они хотели вспороть ему живот, но увидели тот перстень. И они остановились. До сих пор удивляюсь, как разглядели тиснение! А потом мы договарились с их генералами. С Ютовым.

– Да. С генералом Ютовым. От скольких зеркал отразится еще этот луч, Карим? Ты говоришь, твой русский помог нам теперь? И опять генерал Ютов? Поистине, мир полон благодарности и смысла, только научись различать их в пустом свете безымянных звезд… Сила лишь рождает силу, но никогда не успокаивается ею. Что ж, я не страшусь смерти.

Масуд улыбнулся. Поистине, полковник – бесценный помощник. Жаль, если он устанет от войны раньше, чем утомится от долгого долга он сам.

– Отправляйся снова в Москву, полковник. Поговори с твоими приятелями. Нам нужно держать в руках оба конца бикфордова шнура…

– Понимаю. Геополитика, – улыбнулся и Карим. Он не прочь был вновь навестить хлебосольного Миронова, старомодного заботливого Ларионова, но порядка ради напомнил:

– У них Новый год, им сейчас не до дел. У них ведь так: весь год ждут Нового года, а в Новый год гадают на весь год вперед. В приметы верят, а этот праздник, решили, будет особый. Ждут то ли беды большой, то ли радости. А, значит, пить будут православные вдвойне крепко. Очень крепко будут пить.

– Да, странная страна. Как луна. Когда темень, ночь, она светит, помогая не заплутать путнику. Когда же день и солнце – ее вроде как и нет… Луна и солнце.

– А кто тогда солнце? Мы? Назари? Америка? Кто тогда?

– Солнце – это солнце, Карим. Его не спутаешь. Впрочем, мы все луны, живем его отраженным светом. Кто в ночи, а кто незаметно, днем. Собирайся в дорогу, Карим. День недолгий у нас, время скоро к ночи. Надо готовиться к пути.

Карим не понял, как связаны его путь и ночь, но не удивился – с поэтом-полководцем такое бывало.

Масуд, оставшись один, достал блокнотик и записал в нем возникшую строку о единой природе добра и зла, о сером мраморе чела, попеременно освещаемом то красным солнцем, то скоплением синих лун. Записал и подумал о том, что Назари – это его, Масуда, ночное «Я», и это «Я» ему хоть и опаснее, но ближе, чем странная русская планета.

Одноглазый Джудда, изучая внимательно колонки объявлений в нескольких московских газетах, наконец получил обнадеживающий сигнал от младшего брата – одна из четырех команд «студентов джихада» готова была к выходу на второй тайм операции «Большой футбол». Перед тем как сообщить об этом Назари, он обратился к небу. Он не читал сур, его молитва была безмолвна и необычна. Он раскурил кальян и смотрел через небо на землю. С этой позиции обозрима была почти вся поверхность планеты, за исключением небольшого тупичка в Океании, попадающего в мертвый угол отраженного взгляда. Отдельных животных, людей и их строений нельзя было различить, разве что пирамиды в близлежащих египетских песках пробивались острыми скелетами ребер. Но зато отчетливо были заметны потоки горячей, как лава, массы, перетекающей меж складок гор – то были энергии пассионарности, магма войны. Джудда изучал оттенки цветов на знакомых ему ландшафтах, распластавшихся под зеркалом неба, как развернувшийся комок бумаги на раскрывшейся ладони. Алело у священного города Иерусалима, багровым светились Балканские вершины, розовел предрассветной пеленой Кавказ, кровоточила спелой вишней земля Средней Азии, брызгая щедрым соком на Пакистан и Индию. Привыкший к такой молитве взгляд не ведал страха, но одинокому выпуклому глазу больно было смотреть на грозные мерцания ночной земли. Она тлела, углилась, горела везде, где соприкасались кожей истинные сыны Аллаха с неверными. Но людей не было, и от этой бесчеловечной, положенной свыше, над добром и злом игры стихии становилось жутко и высоко, и пустело дупло умершей души, уступавшей место для духа.

– Аллах великий, Аллах мелочный, – пробормотал Одноглазый Джудда. Общаясь с небом один на один, он не боялся упрекать Его за неправильный выбор, за то, что он дал неверным все, кроме нефти, а правоверных оставил в низости и бедности среди пустынь и скупых камней. Справедливая вечная война за веру, очищающая дух, становилась от того войной за деньги, за хлеб. За земную свободу, наконец. Ту, за которую взял оружие великий из заблудших, Ахмадшах Масуд. Терялась, мельчала, упрощалась истинная суть ее, забывалось, что свобода – это путь к Богу! ОН не поверил в них, и они, лучшие из них, поняли превратно, наоборот. «Путь к Богу – это свобода»! – так решили они. Пускай. То, может быть, и не их вина, то беда их. Но их используют другие, те, кто хочет земной власти. И нефти, нефти, нефти… И их поглотит беспощадная лава, изрыгаемая из вскрытого кратера-прыща, прорвавшегося на больном теле земли, здесь, на Бадахшанской складке. Поразит в самом их безопасном убежище – эту месть видел в структуре потоков и цветов Джудда, – поразит руками его брата. Его братьев. Весь мир Кербела, круглый год ашура!

Зия Хан Назари не скрыл радости от известия, принесенного Джуддой. «Большой футбол» занимал мысли саудита тем больше, чем точнее он осознавал контуры своей идеи глобальной партизанской войны, современной войны джихада. Тактика горных боев моджахедов, точечные удары из скрытых убежищ, тщательно, загодя подготовленные теракты в соединении с политической, информационной и идеологической поддержкой, как это обкатывалось в Чечне, прорывы границ мелкими группами, отлично отработанными на Кавказе и в Косово, создание на короткое время локальных очагов конфликта, сковывающего большие силы врага, как было опробовано в Каргиле, теракты воинов-смертников, проверенные в Ливане и Палестине – эти элементы, взятые в комбинации, вырастали до масштаба настоящей психологической войны, где у слабого духом противника не было шансов на победу. Такую войну можно и должно вести с Западом, настоящим его врагом! «Они» считали, что он – «их» пешка! «Они» никогда не ставили его в один ряд с Ахмадшахом и Хакматьяром. «Они» не познали иной свободы, большей, чем их «западная» свободишка. А он познал. И он показал им, на что способен. Они слепцы. Но он заставит их прозреть, он заставит их увидеть настоящую, глобальную войну на их земле. И тогда они падут в ужасе и отчаянье перед ним на колени. Его шахиды поразят их привыкшие к миру народы страхом, они увидят, как взлетят на воздух их многотысячные стадионы, полные бюргеров, как спелый подсолнух – семечек. Они не встрепенутся духом в опутавшей их компьютерной паутине, умело наполняемой неверием в их собственных полицейских и политиков.

Вот она, их свобода материи! Она им выйдет боком! Сперва Европа сдастся, а там и сама статуя их лживой свободы наденет от испуга паранджу. Они хотят купить его у Мухаммада Омара! Они убеждают Мушарафа отказать ему, великому воину джихада, в помощи. Они прозвали его террористом номер один, они не могут признать в нем гения политики нового мира! Стратега новой войны, полководца новой армии, против которой их космические лазеры, их ракеты и спутники будут бессильны, как вода против горящей нефти. А он – он останется неуязвим, потому что его выбрал своим оружием сам Аллах. Которого не посмеет выдать, предать ни темный эмир Омар, ни прагматичный Мушараф.

Пять лет. Пять лет он готов ждать. За пять лет он приведет в порядок их исламский мир, он заставит их шейхов и шахов сделать выбор – с кем они? С ним, с народом джихада, или с золотым, как они сами говорят, тельцом. Пять лет – это еще не стратегия, но уже не тактика. Через пять лет лопнут чаши их стадионов во время их любимого праздника-танца вокруг святыни-мяча. Через пять лет, когда главным местом столкновения миров по-настоящему, всерьез, станет Европа. Когда они сами в гордости своей и слепом презрении навлекут на себя беду, все глубже и глубже увязая в болоте на Балканах, будто сами просясь в поставленный Аллахом силок – тогда узнают они, чего стоит война и нефть. Тогда они признают в нем равного им, изощренного, умного врага. Тогда они попросят мира, тогда они скажут, что готовы делиться и отдадут ему часть планеты под его единое государство ислама. И он оставит их на время в покое, как и не станет отбирать земную власть у эмиров, шахов и королей. Он не совершит этой ошибки, он будет, как мечтал в детстве, строить во благо дороги и мосты, дома и дворцы, он призовет себе в помощники достойного Ахмадшаха, его учителя, его соперника, его не ведающего о том друга, и тем самым закончит историю войны, начатой двадцать лет назад. То была война Масуда – это будет его война. Возможно, на пути его поджидает смерть. Но он не боится ее, он подготовился к ее приходу. Смерть – она лишь умножит его земную славу и пополнит его воинство «мучеников веры»! И на его место встанет другой великий воин джихада. Одноглазый Джудда или Непримиримый Фатх. Нет, он уже победил смерть, он бессмертен! Более того, он ловил себя на том, что временами у него возникала своего рода тяга к героической смерти.

Одноглазый пристально смотрел на Назари, стремился угадать его мысли. Он был старше великого воина джихада, он хотел понять, видит ли сауди в ночной сфере неба то же отражение земли, что и он сам? Может быть, он, молодой, видит резче, может быть, он способен различить силуэт брата его, Черного Саата, ставшего разящей рукой Аллаха? Наконец он прервал молчание и спросил об этом Назари.

– Мои старшие братья тоже смотрят на меня. Вот так, как ты, Джудда, на Саата. Я чувствую их взгляды, полные веры и Веры. Они щупают меня и днем и ночью. Я знаю, Саату сопутствует ветер. Он был скромнее Омана, не зря Аллах для великого подвига выбрал его.

Одноглазый наклонил в знак согласия морщинистую голову. Скромность – великое достоинство воина. Назари понял это согласие по-своему. Не зря он столь ценил тихую, глубинную мудрость этого человека, бывшего при нем уже двадцать лет, прошедших, как одна долгая ночь. Ночь подходит к концу.

Назари не стал говорить о том, что беспокоило его ночами куда больше мыслей о смерти. Про всплывающее все чаще во снах лицо. Лицо Карима, тельника ненавистного покойника Пира аль-Хуссейни. Это лицо выныривало из памяти упрямым поплавком и тревожило его дух. Оно молча взирало на него, презирало его и опровергало созданное им величие. «Я рассчитаюсь с тобой, Пир аль-Хуссейни. Я рассчитаюсь с тобой в вечности, я докажу свою правоту. Дай срок».

Он подошел к стене и указал пальцем на точку на карте:

– Готовь новые группы, Джудда. Мы ткнем им кинжалом туда, в самое их горло. Настала пора. Европа должна услышать послание Черного Саата, ты должен подготовить ее.

Джудда проследовал взглядом за пальцем Назари. «Что ж, значит, и он видит в ночи ту же красную землю, что и я», – порадовался он и вторично склонил голову – он был предусмотрителен, он умел предугадывать планы Назари, его люди уже собирались в новый, дальний переход, а кое-кто из них уже побывал в невысоких горах Юго-Восточной Европы.

Игорь проснулся рано и, долго не двигаясь, лежал на боку. Ему представлялось, что рядом спит Маша и её не надо будить, ему надо беречь её сон. Он как будто видел её перед собой такую, какой она ему открылась в первую их ночь. И сильную, и субтильную, и жаркую раскрытой близостью, и далекую как Венера. Или это его фантазия об их первой встрече, коллективное творчество воображения и памяти? Память ведь есть что иное, как не кружевная вышивка по прошлому?

Желая убедиться в истинности своего чувства, закрепить его в настоящем, Игорь положил руку на ее грудь.

– Увези меня на луну, Балашов, – шёпотом, не открывая глаз, отозвалась девушка.

– Когда? – глупо спросил Игорь от неожиданности.

– Сегодня. Сделай мне новогодний подарок.

– Давай поженимся? Будем с тобой каждую ночь на луну летать, – вдруг решился Балашов. За одну секунду он представил себе будущую жизнь. Она будет с Машей, будет сложной, даже трудной, обязательно трудовой, но наполненной заботой и смыслом. Может быть, она будет состоять из переводов, из труда, зато она будет избавлена от сомнений в собственной приобщенности к некоей силе, называемой Талантом. Маша снимет с него обязанность такой связи. Или тебе только так кажется, Игорек? А как встанешь под венец, так служи ему, Таланту, Балашов-писатель?

Маша раскрыла глаза, моргнула и снова погрузилась в дрёму. Из острого уголка века сбежала слезинка.

– Маша, погоди спать. Я серьёзно. Я люблю.

– Кого?

Игорь задумался. Вопрос был воткнут точно, как игла китайским лекарем. Он ощутил ясное осязание любви, но была ли это любовь к Маше, к себе или «вообще»? К миру? Но если любовь – это как раз не «или», а «и»? Есть ли любовь, которая к себе, как к миру, и к миру, как к себе? Эдаким вкладыванием матрешки в матрешку?

– Кого?

– Тебя.

– Тогда увези меня на луну. Сегодня. Я не хочу каждую ночь. Я хочу сегодня. Ута Логинова Германией спасает, а меня Германией не спасёшь. Мне подвиг нужен. Сделай такой подвиг ради любви. Ко мне.

– Я серьёзно. Зачем тебе на луну? Там холодно очень. И на каблуках не походишь. Ты выходи за меня, и нам будет хорошо. Ты огонь – я глина.

Девушка заглянула Игорю в глаза:

– Всю жизнь месить глину, Балашов? Хороший подарок судьбы к Новому году. Кстати, а что твоя книга?

– А какая связь?

Маша откинула одеяло и села на кровати. Она смотрела то на распластанного пред ней Балашова, то на стены его жилища. Может статься, это и будет её клетка. Но, может быть, Балашов – тот единственный, кто отнесёт её на луну? Может ведь так быть?

– Игорь, обожди. Дай пожить.

Она погладила его по щекам ладонями.

– Долго?

– Долго. До нового тысячелетия. Да не дуйся, не дуйся ты сразу. Под венец зовёшь, а сам – как ребёнок… Классик… Как куранты пробьют, так сразу и скажу.

Новый год справляли вместе, на квартире у Логинова. Володя хоть и разжился немного деньгами, но решил сэкономить и срубил ёлку в Лефортовском парке. Сперва, среди ломкого серого снега, на крохотной самодельной спиртовке он разогрел в фарфоровой химической склянке водку, попросил у деревца прощения, затем решительно лишил его жизни. Спеленал прямо так и притащил домой, весьма довольный собой. Может быть, в парке, под стук топора, к нему впервые за последние недели вернулось ощущение, что он живёт, вернулось его «швейцарское» одинокое озорство. Он снова почувствовал себя в силах радоваться водке, снегу, в силах спорить с милицией, с ветром, с мокрым новогодним дождиком – с тремя московскими декабрьскими стихиями.

Ёлку он поместил в древнюю, ещё отцовскую треногу, увесистую, как миномёт, извлёк с антресолей коробку с игрушками и приступил к возрождению дерева в новом качестве бытия. Занятие носило для Логинова отчасти антропософский характер, в искусственном дыхании ели он видел и очертания своей судьбы.

Ута готовилась к празднику на квартире у Маши и ожидалась к семи. Времени было в достатке, и Володя в одиночестве доставал из коробки медвежат, турок в чалмах, Дюймовочек, шарики и хлопушки. Доставал по одной, аккуратно отделял от ваты и бумаги, не спеша выбирал наилучшее место на сырых размашистых ветках, а, приладив их на длинных нитях на предусмотренные места, ещё разглядывал творение с разных сторон. Игрушки были все старые, частью относились ещё к его детским годам, и встреча с ними вызвала в Логинове давно позабытые чувства. Ель стояла посередине комнаты натурщицей и естественно соединяла в себе языческое с христианским. Пахло окуджавой. Есть же трава пастернак…

Не сговариваясь, Ута и Балашов с Машей приехали на час раньше, к шести. Ута подготовилась по-московски, притащила торт, молочные сосиски, шампанское, икру, домашние салаты в трёхлитровых стеклянных банках и ещё бог знает что.

– Ты здесь в мешочницу превратилась, – не оценила стараний подруги Маша. Она сами пришла налегке, Балашов нёс стеклотару: водку, воду «Нарзан». Пиво. В кармане куртки, в пакетике и в свёртке из газет притаилась вобла. То был его личный сюрприз к столу.

Логинов поцеловал Уту в щёку, Машу погладил осторожно по плечу. Игорю пожал руку и принюхался.

– Балашов, ты экзот. Кто же в Новый год воблу к столу подаёт? Я вижу, никаких у тебя принципов и традиций. Может быть, ты из люмпенов?

– А это не к столу, – нашёлся классик, – это подарок. В Германии, поди, дефицит…

Ута настороженно посмотрела на Логинова.

– В Германии… Вобла… Ну и что, что дефицит? Но в подарок – это хорошо. Хорошо это. Нравственно, – Логинов прошёлся кругом возле Балашова.

– А я вам тоже подарки приготовил, – неожиданно решился он.

– Володечка, какие? – хлопнула в ладошки Маша.

– Два как минимум. Минимум миниморум, – серьезно ответил Логинов, – в первую голову, я ёлку нарядил. Не купленную, а рубленную. Свежую.

Маша всплеснула руками.

– Логинов, ты прелесть. Учись, Балашов, у настоящего мужчины. Это не вобла. У мужчины должны быть ясны мотивы действия!

– Воблу можно повесить на ёлку, кстати, – расстроился Игорь.

– Очень кстати. В свете истории с гуманитарной помощью Африке. Не помню, то ли Сомали, то ли Никарагуа, – кинул свой камень в балашовский огород и Логинов.

Он рассказал, как сердобольные норвежцы послали туда вот такую сухую рыбку.

– Там же голод, как же? Людям фосфор необходим для мозгов. В ящиках, прессованную, компактно, по-европейски. На жуткую кучу долларов. Потому что гуманисты. А правил пользования не вложили.

– Африканцы её на разведение костров пустили, да? Решили, что торф? – угадала Маша.

– Почти. Они рыбкой вместо черепицы крыши хижин выкладывали. И норвежцам, кстати, очень были благодарны. Целый год были благодарны, пока рыбка под солнцем всё же не стухла, как срок хранения вышел. А как запахло, так стали бедняги Европу клясть на чём свет стоит. Отравители, потому что. Колонизаторы. А вот китайцы – те молодцы. Они вместо дорогущей рыбы копеечные кеды контейнерами бухнули туда – помнишь эту китайскую резину? И всех голых и босых одели в кеды. Так что добрая память о китайских друзьях долго будет жить среди народов Африки!

– Я понял, Логинов. Европа глупа, Китай хитёр, а ты нарядил ёлку. И вобла тебе не ко двору. Ладно, ты скажи про второй подарок.

– Знаешь, Балашов, в чем отличие интеллигента от аристократа? Нет? Интеллигент принесет розы и мнется, так что все кривятся в неловкости, а аристократ так с ромашками подступит, что его благодарят, словно бог их одарил. Учись, пока я тут. Пошли к столу. Там узнаете про второй подарок от Володи Логинова.

– Что-нибудь вкусненькое? Да? Ой, Логинов, меня Балашов под венец зовёт, а я, пожалуй, за тебя пойду. Балашов, берегись, твои ставки падают. Ты, кроме сосисок да пельменей, и не знаешь ничего, – нервно засмеялась Маша.

Игорь и Ута вспыхнули одновременно, только он побелел, а она густо покраснела. Но Логинов не обратил на это внимания.

– Научится. Выходи за него. Подобное надо лечить подобным. А то он точно на какой-нибудь кагэбэшнице женится. На Насте. Русские интеллигенты – они стали склонны к вырождению. И к забалтыванию. А потому я даю команду: хватит болтать. Игорь, водку давай, выпьем её сразу. У меня сегодня люст[12] на неё, окаянную. Ко мне возвращается жизненная сила аристократа.

– Алкоголик в тебя возвращается. Ну и пусть. Только стол-то еще пустой, Логинов! Поспешила я за тебя замуж.

– Я тебя и не возьму, – Логинов подошёл близко-близко к Маше и смотрел ей сверху вниз на макушку, словно желал её просверлить взглядом, – я с Утой. Уезжаю я.

У Балашова сжалось сердце. Голову обдало холодом.

– Это твой подарок? – Маша подняла голову. Ей стало до пустоты жаль и этого Логинова неприкаянного, и подругу.

– Ну, до всего – по пятьдесят. Ух, напьюсь сегодня в последний раз, – поторопил Володя. Широкий, короткий шрам над губой угрожающе побагровел. Хозяин по-прежнему не глядел на Уту.

Как будто стыдился за проявленную слабость. Что генерал, сдавший противнику город.

Ута подумала о том, что вот и можно себя поздравить – вот теперь впервые она стала женщиной. Не русской, а немецкой, настоящей. В полной мере. Зрелый муж поедет за ней. И связь с ним, со зрелым мужчиной, закрепится прочно, навсегда. Она точно знает это. Тут не любовь, тут большее. Тут судьба общая. Да, ее, Уту Гайст, ждёт работа. Большая работа. Её больше не назовёт глупышкой, глупенькой, зависимой девчушкой её насмешливый отец. Ута подумала, что достигла многого и можно возрадоваться. Только почему «они» стоят вокруг с такими печальными лицами? Голыми и чёрными, как обгоревшие деревья? Так и спросила: «Вы что, не рады? А ты, Володя?»

Логинов хотел ответить, но Маша перебила, испугавшись, что он сейчас на этот глупый вопрос глупой девочки Гайст скажет ещё большую глупость в приступе злого печеночного аристократизма, что-нибудь прямое и честное, логиновское:

– Нам грустно, фройляйн. Грустно расставаться, фрау Гайст. Ты ведь больше сюда не вернёшься. И твой немец тоже…

– Вы будете приезжать к нам. Часто. Я обещаю, – голубые глаза подёрнулись влагой, – я приеду.

Логинов с Балашовым стояли на балконе и оба курили. Вечернее небо над двориком-колодцем было черно, хотя оно уже то и дело раскрашивалось яркими цветами и хвостами комет – с наступлением темноты нетерпеливые москвичи, не дожидаясь полуночи, принялись пускать в дело свой боезапас петард и шутих.

Балашов не курил лет двадцать и с непривычки держал сигарету большим и указательным пальцами. Даже не сигарету, а сигариллу – Логинов принялся курить недавно, после выздоровления, и сразу начал с дорогих ароматных закруток.

– Не подстрелят нас здесь, на балконе? Я читал, в Европе год назад на Новый год…

– А, брось. Ты читал. В такое дело влезли, а тут случайной пули бояться… И с чего это ты читать стал? Ты ж, как говорится, не читатель?

– Вот стал. Надо теперь быть в курсе.

– Что читаешь, чтобы быть в курсе?

– «Независимую», «Известия», «АиФ». Не читаю, просматриваю.

– Хорошо, что только просматриваешь. Потому что читать там нечего.

– Да, да, ты-то теперь будешь пролистывать «Шпигель». Что вам, германцам, «Независимая».

– «Шпигель» дорог. И потом сейчас Интернет есть. Для умного сеть – в 100 раз лучше любой газеты. Там за тебя отбирают, а тут ты сам. В меру своей испорченности. И видения перспективы. Факты – это мышцы, они наживляются на скелет видения перспективы. Нет, это игрушки на елку. На единицу личности.

– Верно как ты… Неуловимая единица личности. А знаешь, почему неуловимая? Потому что нет единицы. Есть вместо нее структура. Закон подобия. Бесконечная вложенность матрешек. От тебя до самой луны. До ее обратной стороны, которой с земли никогда не видно… Фрактал. Он жестче и неистребимей единицы. И он во всем – по самому своему определению. Потому я и настаивал, что история – дело субъективное. А твоя Ута не понимает.

– Она не моя. Она своя, – неожиданно резко ответил Логинов, раздосадованный то ли фракталами, то ли чем-то иным в словах Балашова. Он добавил уже спокойнее и тише, оглянувшись на балконную дверь:

– Мария была бы моя. Потому и решил с Утой.

Балашову захотелось ударить приятеля в нос. Но стало от такого желания стыдно. Вспомнился анекдот Логинова об интеллигенте. Даже ударить толком, без страха оказаться дураком, не выйдет. Вдвойне стыдно. Хотя, с другой стороны, за что бить?

– Не страшно тебе? Мне было бы страшно.

– Вот потому не ты едешь, а я. Нет, если одиночество, то полное. Много было мрачного, но будет ещё мрачнее.

– Ты о России?

Логинов промолчал.

– А там?

– О-о! Там ещё хуже!

– Так зачем?

– А затем. Там – не моё. Там – я им ничто, там я не виноват.

– В чём? Здесь ты чем виноват?

– В том, что прав твой Миронов и сам собой подтверждает свою правоту. Говорит, мир не изменится, пока он не изменится в головах. И сам же опять делит его на «своих» и чужих. И от этого здесь совсем тошно. Ты тоже прав, все несет в себе подобие Миронову. Потому я знаю, что будет здесь дальше. И отчуждаю себя от этого решительным скальпелем мозга! Здесь мне воевать не за что. Ни Тильзита моего, ни Сталинграда… И не за кого, если уж такие как ты, попали «под чару Миронова»…

– Что? Что будет здесь?

– А то, что пророчит и напророчит твой рефлектирующий субъект истории. Бу-ме-ранг. Они не дали немцам взрывников Назари. И не дадут. Ни немцам, ни австралийцам, ни американцам. Потому что у них – «свой интерес». Чечня, нефть и всякая прочая надуманная мура. И те грохнут. У тех свой интерес. Они грохнут, и, таки да, Запад сам побежит в ловушку. В Москву. И сам даст денег нашим националистам, нашим чёрно-красным, сам заново развратит нас, надеясь получить в ответ помощь от русского кулака. И сам наткнется на него своим животом. А твои Мироновы тут сгодятся. Как их призовет труба, все во фрунт, по-сталински! Фашизм с человеческим лицом. И с газом да нефтью. Нет, я не верю «русской идее». Она окончательно развратила. Вас.

– А Западу веришь?

– Ха! И здесь бумеранг! И они мыслят «интересами». Беда в том, что и они в этом – такие же. Живут «своим интересом»… Они сперва создают Назари против красных, потом будут создавать красных против Назари. Потом снова и снова.

– Если ты так считаешь, если познал их с этой стороны, так беги с Брунгильдой в пустыню, и от них, и от нас. В Назарет, в Эстонию, на Белое море или на Красное. Что тебе Германия?

– Был такой учёный, Чак Оксман. Тебе он неизвестен, а я его выше прочих почитаю. Он так писал: «Западный мир осознал, что коммунизм в традиционно мусульманских странах можно выжигать только исламом, и начал овладевать этим искусством. В своей самовлюблённости хитреца не понимая, что и идея глобальной демократии и надгосударственного свободного рынка, и идея внегосударственного коммунизма, и идея монолита исламского – суть тонкие вторичные проявления более фундаментальных свойств, типов мышления человеческого. И до тех пор, пока эти типы не научатся умещаться друг в друге или сливаться вместе в результате катаклизмов, деятельности гениев или переселения народов, любые формы, ими порождённые, будут находиться в состоянии вражды. Вражды, временами тлеющей, временами вспыхивающей с силой ненависти, не вызванной, вроде бы, никакими мотивами разума и логики, но на самом деле, подчиняющейся почти человеческой психологии подсознания – эта сила, вызванная обидами, ущемлениями, обманами, потерей смыслов, снятием покровов, лишением интимности, неудовлетворёнными желаниями, но, главное, подспудным стремлением к гармонии и цельности!» Я тебе почти дословно зачитал, меня поразило это в своё время! Ведь это, старик, в 83 году написано. Когда Запад поставил на Хакматьяра и Назари. И знаешь, что меня пуще прочего подковырнуло? Обычно у людей так: придумал червь кабинетный интегральное исчисление, и сразу кто-то другой вслед. Мысль гения переносится безо всякой книжной материи другим, из круга продвинутых и посвященных, и на тебе, уже с его мыслью другие носятся, как со своей. Эдакая связь мыслей, наведение слабых токов. Все Канты – Гегели, все Ньютоны – Лейбницы, все Эйнштейны – Пуанкаре. Не все – но сонм. А Оксман… С 83 года в каком одиночестве!

– И что с ним теперь, с этим мудрым Оксманом?

– Консультировал Белый дом. Вот ведь были у них консультанты! А потом заявил, что иудаизм, ислам и европейское христианство – это вторичные плоды не разных, а одного архимышления, только вызревшие в разное время. А потому находящиеся в психологических отношениях конфликтующих родственников – отца, сына, младшего брата. И никакого Святого Духа. И что проблемы надо решать методами психотерапии, разрешения семейного конфликта, поиска смысла и так далее и так далее. Много их там, этих методов. Предлагал изменить мировой порядок, заменить ООН на совет мудрейших.

– И что? Мне было бы близко такое возвышение личности над историей!

– При чем тут возвышение?

– Как же, ты «западник», а не видишь. Один человек сильнее мира, – писатель вдруг употребил чужое уверенно, как свое.

– При чем тут опять же «западник»… Утопия. Его, как ты понимаешь, послали подальше. Он уже старый был, бросил университет и вообще всё бросил. В пустыню перебрался. В пустыню мысли. Ушёл в каббалу. Его объявили выжившим из ума. Больше не печатали. Я еще на него досадовал за пустыню.

– В каббалу?

– Спрашиваешь, зачем я с Утой, если их познал? Я Оксмана корил, а теперь сам понял. Я сам в свою каббалу уйду. Лучшей пустыни мне не найти. Я Европой бредил, когда Ута под стол пешком ходила, так что я такую судьбу заслужил, теперь надо чашу сию до дна испить. В жизни всего две воды – живая да мертвая. Остальное – водка. Для русского духа, по крайней мере. Вот такой Назарет. Кстати, знаешь, в чём насмешка твоей субъективной истории? На место Оксмана в университет пришёл бывший американский резидент в Кабуле Брэд Пит! Вот это окончательный бумеранг.

Балашов от неожиданности выпустил сигариллу, и она красным светлячком порхнула вниз.

– Ай, мать вашу! Осторожней там. Раскидались… Прямо на причёску новую! – донеслось снизу, из-под балкона. Кричал грубый женский голос.

– Каббалисты, мать так!.. И в Новый год от жидов покоя нет! – добавил и мужской.

– Вот сейчас, да отгружу тебе за жидов по мозгам! Тебе одному за все три тысячелетия гонений! – ответил Логинов, перегнувшись через балкон и стараясь разглядеть внизу неожиданных собеседников.

– Ага! Грузило не отросло… – задиристо крикнула женщина, но её спутник промолчал. Он не был настроен пострадать от руки Логинова за века изгнания древнего народа. Инцидент был исчерпан.

– Ну вот, видишь? Это сейчас так. А когда вспыхнет ваша дуга, когда исламский мир взорвётся и «немцы» побегут укреплять Россию-матушку – что тогда здесь настанет, представляешь? Вот таких казачков будут укреплять. Знаешь, сколько их сразу выползет! Бу-ме-ранг. А вместе с ним – сумерки человечества. Никто и ничему не учится. Новый век, новая жизнь… Пусть будет Германия.

Балашов сник, более не находя аргументов в этом споре. Он знал, что сейчас не в силах объяснить Логинову свое чувство, нет, свою веру, нет, пожалуй, свою интуицию, обещающую надежду, что как раз в новом, вернее, именно сейчас по-новому формирующемся мире, в который мостиком служит Миронов, может найтись предназначение для той аптечной России, от подобия с которой он пока не может избавиться. Подобия, которым она еще держится в отсутствии побед, после исхода Логиновых!

Владимир, напротив, готов был обосновать свои решения и шаги.

– Да, я размышлял об этом. С Картье, мир его памяти, не один час в спорах провели. У них система. Хитрая у них система, тонкая, с защитой от казачков. Власть отделена от народа. Вроде демократия, а пойди доберись до неё, до родимой! Тяжёлая, инертная, с налёту не сдвинешь. Жди себе пару лет до следующих выборов. А потом еще и ещё. Да они боятся своих бритоголовых пуще турок и курдов. И они знают, как их в узде держать. Да, будут правые править. Да, тоска. Но не погромы. А что до бытовухи, до соседей, до взглядов исподлобья – так мне плевать. Мы вот с Утой в доме будем зимовать, она у меня богатая станет. А на остальное плевать. Не моё, чужое. И хорошо. Одиночество – оно сродни голоданию. При грамотном применении очистит отравленную душу. Всё.

Логинов помолчал и добавил, не слыша от Балашова отклика.

– И ты мне завидуешь, Игорь. Скажи честно. Честно скажи. Может быть, мы в последний раз говорим по душам.

– А ты её все-таки… любишь? – прошептал одними губами Игорь.

– Я говорил тебе, я жену свою… Любовь – это когда кажется, что жить без человека ни за что не сможешь. А ведь можешь! Ведь живёшь. Как она от меня уплыла, я понял, что иное чувство важнее.

– Какое?

– А полноты. Скупой полноты. Другие называют это верой, но мне это слово чуждо. Человек может без всего прожить, только не без самого себя. Человек должен свою границу чувствовать и наполнять её до конца. Здесь не вера, здесь знание себя и умение. Меня сейчас хватит на Уту. И только на неё. Понимаешь?

– Понимаю. Но не завидую. Честно. Я еще не исчерпал здесь смысла. Я не воин, но, знаешь, мне еще есть за что воевать, – сбивчиво зачастил Балашов. – Ты знаешь, я решил пока не издавать книгу. Пока не разберусь, отчего мне кажется, будто вчера и завтра через меня связаны. Ведь можно себя по-разному до границ наполнять. Я Маше предложение сделал. Сегодня решится. Сегодня всё решится.

Логинов покачал головой и вдруг подошёл к Балашову и обнял его за плечи:

– Держись. Она сейчас откажет тебе, но ты выдержи. Именно на выдержку она и захочет тебя выверить. Мужчина для серьезной женщины ведь двусторонний прибор – для связи с молодостью и с вечностью. Надо выверить сперва. Каждому свое, так что. Своя полнота.

– Мальчики, у вас что тут, мужской интим? – высунулась на балкон Маша. – Конец перекуру, стол накрыт. И вообще, Логинов, ты мне моего потенциального супруга не скуривай. Мне он здоровый желателен.

Игорь еще ждал от Логинова объяснения, что за полноту разглядел тот в балашовском далеке, но Владимир по-военному провернулся на каблуках и вышагнул с балкона.

В полночь сомкнули бокалы не без труда. Логинов с Балашовым оказались просто пьяны, да и девушки наклюкались будь здоров. Ута то похохатывала без видимой причины, то клевала носом. Может быть, «клюкать» от слова «глюк»?

– Дай нам Бог своё каждому. Хи-хи. Балашов, милый, поймай тер… террористов с твоим «чеченцем». Чтобы они нас с Володей не взорвали. А тебе, Логинов, хи-хи, никаких террористов. Будешь у Юнге работать, на радио. Хорошо? – Ута с надеждой поглядела на Володю.

– Бога нет! – сказал он и запил шампанское водкой. – И чтобы не было войны. Прозит!

– А, с ним всё ясно. Будет жить. Ты мне пожелай самое доброе, подруга, а я тебе, – предложила Маша, – что ты мне можешь в новом тысячелетии пожелать?

Ута задумалась, подперев обеими ладонями голову. Ей ничего не приходило на ум, она поняла, что не знает, что же нужно Маше. Дурацкая это манера русская, говорить тосты. Пили бы себе молча…

– Да, подруга. Я и сама без понятия, что мне пожелать можно. Ре-а-лис-тично. А тебе? Ты знаешь, я бы увидеть хотела тебя лет через пять. Счастливой. С Логиновым. А, может быть, уже будет беби? А?

Ута укоризненно взглянула на Логинова, на Машу, но та у неё начала двоиться. Беби. Пожелала, тоже мне. Да ведь она ещё жить не начала. Работать.

– Спасибо. И тебе тогда того же. Много маленьких Балашовых. Чтобы каждый Новый год классики удваивались. Был один, хи-хи, стало два… А там уже четыре. И чтобы все ловили. Террористов. И еще: езжайте домой. Там классиков наделаете. Будет хоть толк от кого-то здесь. Хи-хи.

Тут Игорь счел возможным напомнить Маше о ее обещании.

Но Маша наотрез отказалась сообщать решение.

– Что ж, поднялись! – сказала она, но ушла не сразу, а до того обошла ещё раз логиновское логово, ощупала игрушки на ёлке.

– А хорошо ведь было, – будто пожаловалась на прощание.

– Хорошо. Если бы не Картье, – вдруг протрезвел Володя. – Ты возьми на прощание Дюймовочку. Или турка. Тебе кто больше по душе?

– Спасибо тебе, Логинов. Я сама Дюймовочка. А турок мне ни к чему. На что мне турок?

– Ну, не хочешь турка – езжай.

В такси Маша посмотрела на Балашова и вдруг рассмеялась:

– Балашов, а как ты догадался, что я тебе откажу?

– Логинов так сказал, – признался Игорь.

– Дурачок ты. Не верь ему. Просто рано еще. Может быть, я долго зрею. А так – я верю в тебя, Балашов. Правду говорю! У меня выхода иного нет, потому как детей я хочу только в счастье, которое без пошлости! Понял теперь, наконец?

– А меня?

– А тебя пока хочу и так…

У Игоря сердце подпрыгнуло так, что, ему показалось, больше уже не вернуться ему на место.

– Когда? – глупо переспросил он, так что таксист не сдержался, хмыкнул.

– Немедленно. И только не говори мне о ЗАГСах, о свадьбах. О любви. Не говори, ладно?

Он молча кивнул.

Ута улетала 6 января, вперёд Логинова. В Германии к концу подходило время рождественских каникул и отпусков, и она торопилась взяться за дело у Роберта Беара, пообщаться с Юнге на предмет трудоустройства Логинова и, главное, срочно выслать тому приглашение. В том, что Володя не передумает вдруг, без неё, она не сомневалась – не такой человек.

В Шереметьево она отправлялась с Машиной квартиры, на машине вместе с Логиновым и с Машей.

Балашов едва не пропустил условленный час – уже давно надо было мчаться в аэропорт, а он все не мог решить, что подарить Уте на память – томик Мандельштама на немецком или бабушкино зеркальце в золоченой оправе. Остановив выбор на зеркальце, он выскочил из дома, поймал частника.

– До Шереметьево. Две сотни. Три? Ну, только очень быстро…

– А торопитесь куда? – поинтересовался водила. – Встречаете?

– Провожаю.

– Навсегда?

– А вы как узнали?

– Лицо у вас… опущенное.

Балашов пригляделся к шофёру. Он показался знакомым.

– Навсегда. Немку провожаю. В Германию.

– Что, не показалось здесь?

Игорь только вздохнул. Водила не стал любопытствовать, но уже в Шереметьево-2 спросил:

– А как ваш герой? В Австралии?

– Какой герой?

– Ну, тот, который нашего времени. Или нового нашли?

Игорь вспомнил. Но отвечать не хотелось, как будто обращались к кому-то другому, чужому. К прежнему, уже пройденному Балашову. Парень усмехнулся:

– Видно, нашли. Иначе бы тоже. Насовсем. Да вы не удивляйтесь, у меня парные часто.

– Да, да, конечно. А проигравшего солдата я нашёл. Может стать героем.

– Нет, не может. Я сам понял. Только стоять на парах здесь долго нельзя. Уж простите, в другой раз договорим. Меры безопасности, так-то.

И уже когда Игорь вылез из машины, шофёр снова приоткрыл дверь и крикнул вдогонку:

– А книга-то как называется? Позабыл.

– Кабул – Берлин! Кабул – Берлин… Только не будет её… – закричал Игорь, но последнего тот уже не услышал и дал газ. Времени думать о совпадении и о законах судьбы не было, самолёт отлетал ровно через два часа.

В аэропорту Балашов среди провожающих Уту неожиданно обнаружил Миронова. Тот приехал сказать немке последнее прости, привёз коллекционную «Массандру» и редкую водку «Каратека», розданную на юбилей ветеранам «Зенита» по экземпляру в руки. Игоря он потянул за рукав и шепнул на ухо: «Немка нам нужная. Очень нужная. Ненадолго прощаемся. С вашим кино скоро и вы туда к ней, по делам. И не сомневайся. Я Настю на немецкий отправляю. Будем ей порядочного бюргера искать».

Миронов, к удивлению Балашова, уже знал об отъезде Логинова, но, судя по всему, отнёсся к этому не с патриотической, а с обычной своей практической простотой.

Ута волновалась, в Шереметьево царил хаос, очередь угрожающих размеров не двигалась.

«А вы что хотите? Русское Рождество», – лениво объяснил сотрудник авиакомпании и удалился от единственной работающей стойки регистрации.

– Зря торопился, – сказала Балашову Ута и поцеловала ласково в щёку, – блокада у вас ещё не закончилась.

– Блокада не у нас, блокада в Питере. А у нас всё ещё похороны Сталина, – поправил Логинов и отстранил от нее Игоря, – так на самолёт опоздаешь.

– А как же все они? – немка обвела взглядом очередь.

– И они опоздают, – радостно подсказал Миронов. Ему нравилось, когда уезжали, приезжали, передвигались. Такой и должна быть жизнь: динамичной и насыщенной. А еще не окончательно предсказуемой.

Логинов с высоты своего роста оглядел зал. Взгляд остановился на старике, то ли азиате, то ли еврее, одиноко проросшем в стороне от толпы и растерянно взирающем на неё. Владимир взял на плечо один из Утиных баулов и направился к этому человеку.

– Не в Дюссельдорф летите, уважаемый? – обратился он к Моисею-Пустыннику. Тот отказался от провожатых, пока не получивших виз, и теперь сожалел, что с ним нет Мухаммеда-Профессора, более умело ориентирующегося в неожиданных русских очередях.

– Если летим, уважаемый.

– Давайте пробьемся вместе? Вон с той девушкой, – предложил Логинов.

– Почему я? – поинтересовался Моисей, не двинувшись с места.

– В вас достоинство. Люди чувствуют достоинство. Вам помогу и ей.

Володя поднял маленький саквояж старика и раздвинул толпу – мол, пропустите пожилого больного беженца с сопровождающей из Красного Креста. Моисей двинулся за ним. Народ вспенился, но утих. Беженец выглядел человеком достойным и не наглел, да и вид Логинова отбивал охоту устраивать скандал.

Вскоре Ута уже махала рукой и слала воздушные поцелуи в следующей очереди у паспортного контроля, а там и вовсе исчезла.

– Ну что, Логинов, по домам? – спросила Маша. Ей грустно стало от прощания.

Логинов не услышал вопроса. Он был погружен в свои мысли.

– Так, молодёжь, не унывать! Приглашаю. Узким кругом специалистов. Раф к четырём подъедет. Обещал знатный коньяк. Есть о чём. Личная жизнь закончилась, но история продолжается! В этом наша творческая свобода, граждане интеллигенты! – подхватил Миронов, и Балашова обожгло, как вмиг огонь охватывает пропитанную бензином тряпку, уже знакомое, тревожное и радостное, чувство приобщенности. Конечно! Вот почему он не отдаст Коровину книгу – просто всё ещё впереди. Просто книга не готова, поскольку в ней есть прошлое, но оно маловато, в нем отсутствует будущее. Угадывание будущего. Точнее, того единого, что пока еще связывает судьбу его страны, его аптечной, сопливой, пораженной недугом родины, а значит, и его писательскую судьбу, с чем-то большим, значительным, не пошлым, имеющим постоянный смысл! И никуда, никуда ему пока не деться от Миронова. Ни ему, ни Логинову, ни «всему прогрессивному человечеству».

А только ехать к Миронову Логинов категорически отказался. Прощаясь с Балашовым, он отозвал товарища в сторону и испортил настроение вопросом, знает ли классик о втором отличии интеллигента от аристократа. Тот ожидал шутки, а Логинов, жестко и, как показалось Балашову, даже зло сжав пальцами его плечо, сказал на ухо: интеллигентность теряют зараз и навсегда, как девственность. А там – сам смотри.

Балашова вновь охватило желание ударить Логинова в лицо, но вдруг он увидел на его месте Галю, уже не любимую, кажется, но тем более проницательную в заботе о нем, о том, что она считает в нем самым лучшим. «Что ж, Логинов, мир тебе, беги в пустыню германскую. У меня иной путь. Да, через Миронова, но хоть не в твою пустыню».

Как только Логинов удалился, Миронов крепко взял Машу под локоть, отвел в сторону и сказал на ухо:

– Этот еще станет «нашим». У него убеждения, и он умен. А убеждения умного время склонно менять на противоположное. Дай ему только на Западе поселиться. Твой крепче, поверь старому людоведу. Твой не убеждением движим. Как и мы с тобой. Так что ты мудрая женщина, правильный выбор сделала!

Он хотел добавить еще что-то приятное, но Маша резко дернула руку.

– Я знаю, мой крепче. Но не как мы с вами. Логинов мужчина, как вы, только с убеждениями. А моим не мотивы движут.

– Что, по-твоему? – спросил Миронов, сделав вид, что не расслышал обидного в Машиных словах.

– Призвание, я надеюсь. Или предназначение. Соединить народное с не пошлым. Интеллигентное с вашим, огнеупорным. Лично значимое со значимым исторически. Себя с миром. Так что это Вы правильный выбор сделали.

После этих слов Андреич выпустил ее локоток и, не прощаясь, исчез в толпе.

В самолёте Ута сидела рядом со стариком, но тот всю дорогу дремал, даже не притронувшись к обеденной пайке. Он проснулся лишь перед посадкой, во сне ощутив снижение высоты.

– Вы навсегда? – успела спросить его Ута.

– Кто это знает? – странно ответил Пустынник. – Иудей Моисей думал, сорока лет хватит, чтобы стать его народу свободным. А не хватит и сорока веков.

– Вы верующий? Еврей? – решилась на новый вопрос Ута. От старика веяло холодной, мраморной, не русской печалью.

– Я не верю. Я знаю. Верующий может извериться – знающий не боится нового знания. Ни смерти, ни жизни.

Немке стало жутковато от слов соседа.

– А почему в Германию?

Пустынник задумался.

– Говорили, здесь свободы много. Хочу поглядеть на их свободу.

После посадки Ута предложила старику помощь, снабдила своим телефоном и просила звонить, если что. Она приедет, поможет, переведёт. Моисей взял карточку, но немке показалось, что она видит и слышит его в последний раз. И её охватила грусть, куда большая, чем от прощания с Москвой, с друзьями. Или это накопилось только, а теперь прорвалось?

Журналистка Ута Гайст отправилась из аэропорта в Кёльн, а Моисей-Пустынник, первым из диверсионной группы Чёрного Саата ступивший на немецкую землю, поехал в город Уна, искать лагерь для переселенцев, где ему предстояло провести пару недель до оформления нужных документов. Моисей-Пустынник ехал в поезде, рассматривал в окно новую страну, яркую, зелёную, чистую после занесённой мокрым снегом Москвы. «Вот здесь, значит, рождаются машины, которые грызут землю», – шептал он и радовался, как подтверждается его давняя мысль о том, что война зарождается в самом мягком лоне вот такого мира, и что этот мягкий мир ещё не привит от войны. Что ж, он привьёт его от войны. Надолго. Нет. Надолго – мало. Надо – навсегда.

Кельн, 1999–2001 год

Игорь Балашов, писатель

Галя, его подруга

его друг детства Фима Крымов, и приятели, издатель Витя Коровин и писатель Боба Кречинский

Владимир Логинов, журналист

Маша Войтович, ТВ-журналистка

Ута Гайст, журналистка из Кельна

Отто Юнге, старый немецкий журналист из Кельна, его коллега, господин Беар, тоже из Кельна

Сотрудники международной гуманитарной организации «Хьюман Сенчури» Гаспар Картье, Мария Феретти, Цвен Кунц, Пьер Хартман, Денис Боу

Андрей Андреевич Миронов, ветеран спецназа КГБ СССР, его секретарша Настя, его более молодые коллеги Василий Кошкин и Раф Шарифулин

Отставной майор ГРУ Гена Мозгин

Депутат из Ингушетии Руслан Ютов (Большой Ингуш)

Его приближенные Юрий Соколяк и Рустам

Генерал ФСБ Востриков

Полковник МО Таджикистана Курдюмов

Эмисссар российской разведки в Душанбе Сергей Голубнов (Голубой)

Афганцы из Северного альянса

Ахмадшах Масуд, военачальник альянса

Его начальник разведки Шах Нияз

Полковник Курой (Карим) и его человек Абдулла-Горец

Бавший министр в ДРА Гулябзой (Гуляб)

Командиры и вожди джихаддистов

Зая Хан Назари

Одноглазый Джудда

Отряд террористов-афганцев со специальным заданием

Черный Саат

Керим (Моисей) – Пустынник, Карат, Мухаммед-Профессор

Алексей Курков, офицер спецназа КГБ СССР, его жена Ирина,

его товарищи, бойцы отряда спецназа КГБ СССР «Зенит»

Григорий Барсов (командир отряда), Борис Суворов, Василий Кошкин, Лев Медведев, Стас Тарасов, Раф Шарифулин

Резидент советской разведки (ПГУ КГБ) Ларионов

Послы СССР в Афганистане Голубев и Шакиров

Начальник ПГУ Скворцов

Генерал МО СССР Мамедов

Командир группы спецназа КГБ СССР «Гром» Рогов

Афганские политики

Руководители государства Тараки, Амин, Кармаль, министры Ватанжар, Сарвари, Гуляб, советник Амина Пехлеви. Начальник штаба МО Афганистана Якуб

Пит Брэд – сотрудник посольства США в Кабуле,

Коуэлл – британский разведчик в Кабуле

Грег Юзовицки – сотрудник ЦРУ в Лэнгли

Профессора Чак Оксман и Ник Карпентер – американские эксперты по вопросам Ирана и Афганистана

Виктор Лонгин – молодой советский востоковед

Зия Хан Назари – араб, бизнесмен

Пир аль-Хуссейни – влиятельный полевой командир моджахедов

Карим – племянник Пира аль-Хуссейни