Где призраки, туда и отправляется Кэссиди Блейк…
Но как быть, когда всё случается наоборот?
Кэсс считает, что ей под силу охотиться за призраками. В конце концов, она и её лучший друг-призрак, Джейкоб, выжили в двух городах, наводненных призраками, пока её родители снимали телевизионное шоу.
Но ничто не может подготовить Кэсс к Новому Орлеану, который собрал всевозможных духов.
В городе с призрачными турами по могилам, пронзительной музыки и всеми видами магии, Кэсс могла бы затеряться в красочных, ужасных местных легендах.
А самый большой сюрприз города — это враг, с которым Кэсс никак не ожидала столкнуться: посланник самой Смерти.
Кэсс принимает самый опасный вызов в последней книге серии бестселлеров по версии Нью-Йорк Таймс.
Виктория Шваб
Мост Душ
Переведено специально для группы
«*°·†Мир фэнтези†·°*»
Оригинальное название: Bridge of Souls
Автор: Виктория Шваб / Victoria Schwab
Серия: Кэссиди Блейк / Cassidy Blake № 3
Переводчики: NDobshikoVa (главы 1-25), Darlar (главы 26–27)
Часть первая
Сахар и черепа
Глава первая
Я могу придумать множество приятных способов проснуться.
Запах блинчиков летом, или легкий ветерок осенью. Ленивый уют в зимний день, когда мир укрыт пушистым одеялом. Тогда пробуждение легко и миролюбивое, медленное пробуждение ото сна и вот ты уже готов ко встрече нового дня.
А бывает и
Резкий лязг занавесей, распахнутых навстречу ослепительному солнцу и внезапно ощутимый вес кота, приземлившегося мне на грудь. Простонав, я открываю глаза и вижу, что на мне сидит Мрак, одна черная лапа зависла у меня прямо над лицом.
— Брысь, — бормочу я, поворачиваясь, пока он боком не заваливается на простыни. Он бросает на меня кислый взгляд, испускает тихий кошачий вздох и зарывается глубже в одеяло.
— Проснись и пой! — говорит мама слишком бодрым голосом, учитывая, что мы приехали лишь прошлой ночью и мое тело понятия не имеет, который сейчас час. В голове глухо стучит, и я не понимаю какова причина: резкая смена часовых поясов или призраки.
Я натягиваю на себя простыни, дрожа от искусственного холода отельного кондиционера, который жужжал всю ночь. Мама открывает окно, но вместо ветерка, в него врывается одуряющая духота. Воздух пропитан летним жаром. На улице кто-то фальшиво поет и ему вторит низкий звук тромбона. Чей-то голос воет от смеха. Кто-то что-то роняет и по звуку это пустой горшок. Даже в десять утра Новый Орлеан уже полон шума.
Я сажусь, мои волосы похожи на гнездо из спутанных кудрей, я оглядываюсь, одурманенная сном. Ха. Мы приехали сюда прошлой ночью, я лишь успела умыться и заползти в кровать. Но теперь, когда меня разбудили, я понимаю, что наша комната далека от нормальности. Не то чтобы везде, где мы останавливались, было «нормально», но отель Кардек определено странный. Моя кровать затесалась в углу на небольшой платформе. Между моим спальным местом и огромной кроватью с балдахином моих родителей в другом конце комнаты есть небольшая зона отдыха. Но не это самое странное. Нет, самое странное — вся комната украшена в насыщенных фиолетовых и темно-голубых тонах, серебряные и вельветовые драпировки повсюду, словно мы оказались в шатре у предсказателя судьбы. Ручки на шкафах и крючки имеют форму сцепленных рук, устремленных вверх.
Мы грудой составили свои чемоданы прямо на полированном полу, одежда разбросана в желании побыстрее переодеться и лечь спать. И в центре всего этого хаоса, между маминой косметичкой и моей сумкой с фотоаппаратом, восседает Джейкоб Эллис Хейл, лучший друг и призрак. Джейкоб преследует меня с прошлого лета, когда я упала в реку, а он спас мне жизнь. Вместе мы сражались с духами в Шотландии, полтергейстами в Париже на кладбищах, в катакомбах и много где еще.
Он сидит, скрестив ноги, и уперлись локтями в колени, перед ним на полу книга с комиксами.
И я вижу, как страницы переворачиваются.
Это мог быть ветерок, но мама уже закрыла окно. А страницы переворачиваются так, словно мальчишка читает книгу. Мы оба знаем, что он не должен был так делать.
Еще неделю назад он не мог, а теперь…
— Ну же, Кэсс, — говорит мама. — Живо-живо.
Мы не планировали снимать до самого вечера, поэтому я хочу возразить, когда папа добавляет:
— У нас встреча с нашим гидом в Кафе-дю-Мон.
От любопытства я оживлюсь. Везде, где мы снимали шоу родителей, у нас был новый гид. Некто кто по-настоящему знает город… и его секреты. Мне интересно, каким окажется наш гид здесь. Скептик или верующий.
В другом конце комнаты, мои родители собираются. Мама вытирает остатки крема для бритья со щеки папы. Он помогает маме застегнуть браслет. Они по-прежнему мои родители: неуклюжие, занудные и милые. Но сегодня вечером, когда камеры заработают, они станут современно иными: оккультурологами, путешественниками, исследователями паранормального, чем — то большим нежели сама жизнь.
— Твоя жизнь тоже довольно большая, — произносит Джейкоб, не поднимая головы. — Ну, или, по — крайней мере, довольно странная. Я никогда не понимал, как жизнь меняет свой размер…
Познакомьтесь, Джейкоб Эллис Хейл, друг-призрак и постоянный соглядатай.
Он вскидывает руки.
— Не моя вина, что ты думаешь так громко.
Насколько я могу судить, его способность читать мои мысли как-то связана с тем фактом, что он вытащил меня из царства мертвых, а я затянула его в мир живых, и мы приклеились друг к другу. Как волосы и жвачка.
Джейкоб хмурится.
— Это я-то жвачка?
Я закатываю глаза. Дело в том, что я тоже должна была читать его мысли.
— Быть может, мои мысли слишком тихие, — говорит он.
Быть может, у тебя в голове пусто, думаю я, показывая ему язык.
Он хмурится. Я фыркаю. Мои родители оборачиваются и смотрят на меня.
— Простите, — я пожимаю плечами. — Всего лишь Джейкоб.
Мама улыбается, а папа лишь вскидывает бровь. Мама верующая, хотя я не вполне уверена, что она верит в Джейкоба-призрака или Джейкоба-воображаемого друга-и-удобное-оправдание-тому-что-она-постоянно-влипает-в-неприятности. Папа точно не верит во всё это, и он считает, что я слишком взрослая для воображаемых друзей. Я согласна. Но Джейкоб едва ли воображаемый, всего лишь невидимый, и не моя вина, что мои родители не могут его видеть.
Пока.
Я думаю об этом слове несколько тихо, как только могу, но Джейкоб всё равно слышит. Кажется, он не уловил в нём моего ужаса, а потому он лишь встаёт и улыбается.
— Знаешь, — говорит он, подышав на окно, — быть может, я бы мог…
Он подносит указательный палец к запотевшему окну и хмурится, сосредоточившись, он выводит букву «Д». К моему удивлению… и ужасу… на стекле появляется буква.
Я спрыгиваю с кровати и стираю её до того, как увидят родители.
— Кайфолом, — бурчит он, но последнее что мне нужно, чтобы мама с папой поняли, что Джейкоб настоящий или что я умирала, или что каждую свободную секунду я охочусь за призраками. Не думаю, что они одобрят.
— Сиди тихо, — приказываю я, проскользнув в ванную, чтобы переодеться.
Я собираю волосы в неаккуратный пучок, пытаясь не думать о том факте, что мой лучший друг бесспорно становится всё сильнее. Я вытаскиваю цепочку из-под воротничка футболки и рассматриваю покачивающийся зеркальный кулон. Зеркало, способное показать правду. Зеркало, которое напоминает духам, что они мертвы. Зеркало, которое сдерживает их, чтобы я могла вынуть нить и переправить их на ту сторону.
На меня смотрит собственное отражение, неуверенное, и я пытаюсь не думать о Вуали, или причине, по которой призраки должны остаться на той стороне. Я пытаюсь не думать о том, что произойдет с душами, которые станут реальны настолько, что смогут проникнуть в наш мир. Я пытаюсь не думать о моей подруге Ларе Чаудхари, которая сказала мне, что именно я должна была переправить Джейкоба еще до того, как он станет слишком опасен, до того как… до того…
Я пытаюсь не думать о снах, где глаза Джейкоба становятся алыми, и мир вокруг него распадается на части, и он не помнит меня, не помнит кто он, и мне приходится выбирать между спасением лучшего друга и спасением всего сущего.
Я пытаюсь не думать ни о чем из этого.
Вместо этого я заканчиваю переодеваться и когда возвращаюсь из ванной, Джейкоб распластался на полу перед Мраком, и занимается тем, что отдаленно напоминает игру в гляделки. Он необычный призрак. Он мой лучший друг. Джейкоб переводит взгляд на меня, и я знаю, что он может услышать мои мысли, поэтому сосредотачиваюсь на Мраке.
Кошачий черный хвост лениво дергается из стороны в сторону, и мне интересно, уже не в первый раз, могут ли коты…даже такие булкообразные коты…, могут видеть больше, нежели доступно обычному глазу, могут ли ощущать Вуаль, и призраков за ней так, как могу это я.
Я поднимаю камеру с пола, перекидываю фиолетовый ремешок через голову, и ставлю новую пленку. Мои родители попросили меня задокументировать закулисье их шоу. Словно помимо этого мало у меня забот сдерживать злонамеренных призраков от хаоса.
Но эй, всем ведь нужно хобби.
— Я бы рекомендовал видеоигры, — говорит Джейкоб.
Я смотрю на него сквозь объектив, настраивая фокус камеры. Но даже когда комната расплывается, Джейкоб нет. Его всегда видно четко и ясно. Эта камера, как и всё в моей жизни, немного странная. Она была со мной, когда я тонула, и с тех пор она тоже видит больше, чем положено.
Как и я.
Мои родители, Джейкоб и я идем по коридору, который украшен как и наша комната: насыщенный голубой и фиолетовый тона, а настенные бра в виде рук. Большинство из них держат лампы. Но время от времени ладони встречаются пустые.
— Дай пять, — говорит Джейкоб, хлопая по одной из ладоней. Она раскачивается, угрожая упасть, и я бросаю на него уничижительный взгляд. Он же одаривает меня застенчивой улыбкой.
Чтобы спуститься вниз, нам приходится обойти зловещий лифт из кованого железа, который достаточно велик для одного и вместо него выбираем деревянную лестницу. Потолок выкрашен так, чтобы все внимание сосредоточилось на пустых стульях и столе, и эффект такой, словно я наверху и смотрю вниз — головокружительный эффект.
Я чувствую, что за мной наблюдают и оборачиваюсь, чтобы увидеть в нише мужчину, который выглядывает из-за занавески. Стоит мне подойти ближе, я понимаю, что это бюст мужчины: медная скульптура головы и груди. У него козлиная бородка и бакенбарды, и он пристально на меня смотрит. Табличка на мраморном постаменте сообщает мне, что это мистер Аллан Кардек.
Джейкоб наклоняется к ней.
— Выглядит сердитым, — говорит он, но я не согласна. Мистер Кардек хмурится, но папа так иногда делает, когда он над чем-то размышляет слишком сильно. Мама всегда говорит, что у него заводное лицо, вроде как она даже видит, как у него вращаются шестеренки.
Но во взгляде статуи есть нечто жуткое. Я понимаю, что его глаза сделаны не из меди, а из стекла: темный мрамор с вкраплением серого. Мама зовет меня, и когда я оборачиваюсь, вижу её и папу у выхода. Джейкоб и я отворачиваемся от жуткого призрачного взгляда статуи.
— Готовы? — спрашивает папа, открывая дверь. И после этого мы все выходим на солнце.
* * *
Жара обрушивается на меня, словно свинцовый шар.
В северной части штата Нью Йорк, где мы живем, летнее солнце жаркое, но в тени прохладно. Здесь же, солнце — раскаленная жидкость. даже в тени воздух похож на суп. Я обмахиваюсь рукой, ощущая, как на коже выступила влага.
Но жара не единственное, что я заметила.
Мимо нас с грохотом проезжает экипаж, запряженный лошадьми. Катафалк едет в другую сторону. И я даже не в Вуали. Это живая, дышащая версия Нового Орлеана.
Мы остановились во Французском Квартале, где улицы носят название Бурбон и Роял, где здания невысокие и приземистые, а балконы из кованого железа, словно плющ украшают каждое здание. Это столкновение цвета, стиля и звука. Булыжники и бетон, извилистые деревья и испанский мох. Я никогда не была в настолько противоречивом месте.
Эдинбург — первый город, в который мы отправились для съемок шоу, — был сырым и серым, город старых камней и секретных тропинок, его история таилась на поверхности. Париж был ярким и чистым, золотая филигрань и широкие улицы, его секреты таились под землей.
Новый Орлеан — это что-то.
Это не то место, которое можно запечатлеть на фото. Здесь шумно и многолюдно, и полно вещей, которые совсем не подходят друг другу, стук лошадиных копыт перекликается с клаксоном седана и саксофоном. Здесь множество ресторанов, тату-салонов, магазинов одежды, но между ними витрины, уставленные свечами и камнями, изображениями святых, неоновыми знаками в виде ладони и хрустального шара. Не могу сказать точно, что из этого шоу для туристов, а что реально.
И поверх всего этого… или точнее, за всем этим, — Вуаль, полная призраков, которые желают быть услышанными и увиденными. Духи иногда застревают в ней, пойманные в петлю последних мгновений жизни, и моя работа — отправить их на ту сторону.
— Спорно, — говорит Джейкоб, который притворяется, что совершенно для девочки совершенно нормально слышать постоянное ту-тук-тук от призраков и ощущать постоянное давление по ту сторону от тех, кто желает проникнуть сюда. — Я лишь хочу сказать, когда это «отправка призраков» сделала твою жизнь проще?
Я поняла мысль, но это не том, как сделать жизнь проще. Это о том, как поступить правильно. Даже если время от времени я немного жалею, что не могу приглушить громкость «той стороны».
Мимо проезжает карета, украшенная плюмажами из красных перьев и золотых кистей, и я следую за ней, пытаясь сделать хорошее фото.
— Эй, Кэсс, осторожно, — говорит Джейкоб, прямо перед тем, как я врезаюсь в кого-то.
Я отшатываюсь назад, мотая головой, чтобы прогнать темноту перед глазами. Я открываю рот, чтобы сказать «извините», когда поднимаю голову и вижу скелета в черном, как смоль, костюме.
И в этот самый момент мир резко останавливается.
Весь воздух исчезает из лёгких и Новый Орлеан тоже исчезает, а я снова стою на железнодорожной станции в Париже, в тот самый день, когда мы уезжали, и смотрю на незнакомца по другую сторону путей, удивляясь, почему до сих пор больше никто не заметил гладкий череп под широкополой шляпой.
Я стою неподвижно, не в состоянии дышать, думать или сделать что-то, кроме как смотреть в пустые глаза, в то время как незнакомец тянет руку и стягивает маску, и под ней ничего нет, кроме тьмы. И я проваливаюсь в те пустые глаза, и уже снова в Новом Орлеане, когда скелет шагает ко мне, протягивая ко мне свою костлявую руку.
И на этот раз я кричу.
Глава вторая
Скелет отступает.
— Эй, эй, — произносит он, отшатываясь. — Прости, малышка. — Он поднимает руки в знак капитуляции, и это вовсе не кости, а плоть, кончики пальцев торчат из обрезанных перчаток. — Я не хотел тебя напугать.
Его голос легкий, человеческий, и когда он стягивает маску, под ней оказывается лицо, дружелюбное и настоящее.
— Кэссиди! — кричит мама, хватая меня за локоть. — Что происходит?
Я мотаю головой. Я слышу, как бормочу, что всё в порядке, что это моя вина, и что он меня не напугал вовсе, но сердце колотится в груди так громко, что стук слышен в ушах, и мне приходится заставлять себя дышать, когда мужчина уходит. И если кто-то и подумал, что довольно странно увидеть одетого в скелета человека утром, никто ничего не говорит. Никто даже не обращает на него внимания, пока он бредет прочь по улице, насвистывая.
— Кэсс, — тихо произносит Джейкоб.
Я опускаю взгляд и вижу, что у меня дрожат руки. Я обхватываю камеру и крепко сжимаю, пока они не перестают трястись.
— Ты в порядке, ребёнок? — спрашивает папа, и оба моих родителя смотрят на меня так, словно у меня отросли усы или крылья, и я из их дочери превратилась в нечто пугливое, хрупкое и странное.
Я никогда не была брезгливой. Даже когда у девочки в школе пошла кровь носом и выглядело это так, словно ей на лицо вылили ведро красной краски. И даже когда я вонзила руку в грудь призраку и впервые вынула разложившиеся останки его жизни. И даже когда я упала в могилу и пролетела пять уровней древних костей.
Но скелет в костюме был другим. Одного воспоминания было достаточно, чтобы я вся задрожала. Тогда, в Париже, когда незнакомец в маске скелета взглянул на меня с другой стороны путей, было похоже, что он смотрел прямо сквозь меня. Словно я была теплой комнатой, пока в ней не открыли окна и всё заполонил холод. В тот самый момент я еще никогда не чувствовала себя настолько плохо, я была так напугана и одинока.
— Как дементал, — говорит Джейкоб.
Я, моргая, возвращая свое внимание к нему.
— Что? — переспрашиваю я.
— Ну, знаешь, эти жуткие монстры из Гарри Поттера, похожие на привидения, которые высасывают твою жизнь, радость и оставляют после себя лишь смерть и холод.
А. Он имеет в виду
Джейкоб никогда не читал книг, поэтому его знания основаны на отрывках из фильмов и моих постоянных упоминаниях, но на счет этого он прав.
Было очень похоже. Когда я заглянула тьме в глаза, из меня вышел весь свет. Но дементоры ненастоящие, и чем бы ни была та штука в Париже, она… просто существовала. В конце концов, я думаю, что существовала.
Но для меня он был достаточно реальным.
— Я верю тебе, — говорит он, соприкасаясь своим плечом с моим. — Но, быть может, тебе следует поговорить с Ларой.
Это последнее, что я ожидала услышать от Джейкоба.
— Знаю, знаю, — говорит он, засовывая руки в карманы.
Джейкоб и Лара на самом деле не очень ладят. Разные темпераменты, наверное: Джейкоб — воплощение Гриффиндора, а Лара — вне сомнений Когтевран, но всё гораздо сложнее. Лара — охотник за призраками, как и я, и её работа, ну и моя работа тоже, отправлять призраков на другую сторону, но Джейкоб всё еще здесь.
Он откашливается.
«Здесь он и должен находиться», — намеренно думаю я.
— Послушай, — говорит он. — Лара не знает всего, но ей известно многое, и, быть может, ей уже доводилось видеть одного из таких скелетов прежде.
Я проглатываю комок в горле. Что бы я ни увидела в Париже, это был не человек. По форме он походил на человека, более или менее, особенно в черном костюме и широкополой шляпе. Но человек из плоти и крови. У человека за маской есть лицо. У человека есть глаза.
Когда родители отходят чуть дальше вперед меня, я достаю телефон. Сейчас середина дня в Шотландии, полагаю, Лара по-прежнему со своей тётей. Я отправляю сообщение.
Я: Привет, можешь говорить?
Через несколько секунд она присылает ответ.
Лара: Что Джейкоб сделал на этот раз?
— Грубо! — бурчит Джейкоб.
Я опускаю взгляд на экран, пытаясь понять, как спросить её о том, что я видела на платформе. Я прикусываю губу, подыскивая слова.
— Попробуй «страшный, но приятно одетый, высасывающий душу скелетообразный чувак», — предлагает Джейкоб, но я шикаю на него.
Я: Существуют ведь другие паранормальные вещи, верно? Кроме призраков?
Лара: Тебе придется быть более точной.
Я начинаю несколько сообщений, каждый раз удаляя их. Не знаю, что меня останавливает. Или знаю. Я не могу вечно бегать к Ларе. Не должна. Я ведь тоже охотник за призраками. Я должна знать, что делать. А если не знаю, должна самостоятельно справляться с трудностями.
— Конечно, — отвечает Джейкоб. — Но у тебя нет мёртвого дядюшки, который всю жизнь провел, занимаясь паранормальными исследованиями, а теперь, будучи призраком, просиживает зад на кресле у тебя в гостиной.
— Нет, — медленно отвечаю я. — Но у меня есть ты.
Джейкоб улыбается, но несколько неуверенно.
— Да, очевидно. — Он шаркает ботинком. — Но я не видел той скелетообразной штуковины.
И тут я сомневаюсь еще больше. Сказать по правде, я не хочу думать о том, что видела или какие чувства у меня это вызвало. Не хочу произносить это вслух, потому что тогда оно станет настоящим.
Лара: Кэссиди?
Я оглядываюсь, пытаясь найти что-то, о чем у неё можно спросить. Нарисованный баллончиком рот улыбается мне с кирпичной стены, два клыка торчат из-под верхней губы. Стрелка указывает в переулок и написана фраза: Испытываешь жажду?
Я делаю фото и нажимаю отправить.
Я: Настоящее?
Пару мгновений спустя, Лара пишет ответ.
Лара: Нет, Кэссиди, вампиры не настоящие.
Я практически слышу её шикарный английский акцент. Я представляю, как она закатывает глаза. Лара удивительно скептична, особенно для девушки, которая может перемещаться между миром живых и царством мертвых.
Мой телефон снова жужжит.
Лара: Вы в Новом Орлеане? Я всегда хотела там побывать. Это дом старинного общества «Черная кошка».
Лара уже не в первый раз упоминает это тайное общество. Когда мы познакомились, она гостила в Эдинбурге у своей тётушки и дядюшки — призрака. При жизни её дядюшка был членом, как она сказала, Общества, таинственной группы, которая знала множество вещей о паранормальном.
Лара: Если бы я была там, я бы подала запрос в Общество с просьбой присоединиться к ним.
Лара: Если найдешь их штаб-квартиру, дай знать.
Я снова оглядываюсь, наполовину ожидая увидеть вывеску Общества прямо на Бурбон-стрит.
Я: Где они?
Лара: Не уверена. Рекламу они не развешивают.
Чуть поодаль папа изучает часы работы Музея Ядов, пока мама читает рекламу спиритических сеансов на вывеске меню с сэндвичами. Я подхожу к маме, и изучаю изображение ладони, над ней в воздухе завис хрустальный шар. Я делаю фото вывески и отправляю Ларе.
Я: Что насчет этого? Настоящее?
Я смотрю на три мигающие точки, знак того, что она набирает сообщение. И печатает. Всё еще печатает. Не знаю, почему я ожидала простого ответа, но когда приходит сообщение, оно заполняет экран целиком.
Лара: Экстрасенсы реальны, но спиритические сеансы попадают под категорию развлечений. Потому что в отличие охотников за призраками, экстрасенсы остаются по эту сторону Вуали, и лишь отодвигают завесу, чтобы поговорить с кем-то на той стороне. Но спиритические сеансы заявляют, будто могут переносить духов с той стороны в мир живых. Если экстрасенс довольно силен, чтобы перейти на ту сторону, они обычно стараются скорей убраться оттуда.
Джейкоб читает, заглядывая мне через плечо, мотая головой.
— Она могла просто сказать «нет».
Он стоит перед витриной кафе и, прищурившись, смотрит на отражение, которые видим лишь мы вдвоем. Он проводит рукой по волосам, но они не шевелятся. Они всегда стоят торчком, как и его майка с супергероем вечно помятая. В нем ничего не меняется, потому что это невозможно. Невозможно с того самого дня, как он утонул.
Я рада, что он рассказал мне правду о том, что с ним случилось в реке, правда, рада. Я просто не могу перестать думать об этом. Что я могла никогда не встретить Джейкоба. Того самого, у которого двое братьев, семья и своя жизнь. Он вздыхает и бросает на меня взгляд, и я понимаю, что думала слишком громко. Я мысленно начинаю мычать песенку, а он закатывает глаза.
Мама и папа идут дальше, а мы с Джейкобом следуем за ними. Я возвращаюсь к сообщению Лары, когда Джейкоб проходит мимо открытой двери. Магазинчик полон свечей, настоек и амулетов, а Джейкоб начинает чихать.
— Глупые…
Апчхи!
— …охранные…
Апчхи!
— …заклинания от духов…
Апчхи!
По крайней мере, мне кажется, он сказал именно это.
Та же самая реакция у него была и в Париже, когда Лара прислала амулет для защиты от полтергейста. Очевидно, призраки так реагируют на амулеты, даже лучшие друзья — призраки.
Я делаю фото магазинчика, на витрине слово ВУДУ, и отправляю его Ларе.
Я: Настоящее?
Пока я жду ответа, нечто привлекает мое внимание.
Это черный кот.
Он сидит в теньке на бордюре перед магазинчиком под названием «Нить и Кость», вылизывая лапку. На мгновение, я ловлю себя на мысли, что Мрак каким-то образом сбежал. Но, конечно же, это не Мрак, никогда не видела, чтобы он сам вылизывал свои лапы, когда же кот поднимает голову, его глаза не зеленые, а лавандовые. Я наблюдаю за тем, как кот потягивается, а затем ныряет в подворотню.
В подобном городе наверняка тонны котов, но я думаю про Общество и думаю, что, быть может, это и была зацепка. Мама говорит, что это «немного перебор», но на всякий случай я делаю фото кота до того, как тот успевает исчезнуть. Я хочу послать его Ларе, но она пишет мне ответ про магазин-вуду.
Лара: Очень настоящее.
Сообщение заканчивается X0, на мгновение я думаю, что она имеет в виду «целовашки-обнимашки», но это не в её духе. Потом она объясняет, что это череп и кости, вроде тех, что на бутылочках с ядом. НЕ ТРОГАТЬ.
Изображение черепа, напоминает мне о скелете в костюме. Быть может, мне стоило рассказать Ларе о том, что случилось. Но прежде чем я успеваю написать хоть что-то, она пишет, что ей пора на самолет, а потом она пропадает из сети.
Я выдыхаю и успокаиваю себя. Мне не нужна помощь. Лишь потому, что я видела незнакомца в маске скелета, еще не значит то, что я увижу его снова. Это случайность. Нет причин для волнений.
— Ага, — произносит Джейкоб довольно скептически. — Уверен, всё обернется к лучшему.
Глава третья
В Кафе-дю-Мон воздух на вкус как сахар.
Кафе расположено на краю площади Джексона: гигантский внутренний двор полон людей — туристов, но также и артистов. На перевернутом ведре стоит женщина, выкрашенная с ног до головы в серебристый цвет. Она одета как танцовщица, но не двигается, пока кто-нибудь не положит ей в ладонь монету. Мужчина играет на саксофоне в тени, а с другой стороны площади доносится звук трубы. Две мелодии звучат так, словно переговариваются.
Мы занимаем столик под навесом в бело-зеленую полоску. Мама с папой заказывают кофе, а я чай со льдом, который подается в высоком запотевшем пластиковом бокале. Напиток, к счастью, холодный, но сладкий настолько, что у меня сводит зубы. Над нашими головами лениво кружат дюжина вентиляторов, взбивая воздух, но совсем не охлаждая его, но, несмотря на жару, папа явно в своей стихии. Он осматривает шумную площадь.
— Новый Орлеан — это чудо, — говорит он. — Он был основан французами, передан испанцам, использовался пиратами и контрабандистами…
Мы с Джейкобом оба воспряли духом, но папа продолжает.
— …продал Соединенным Штатам, изранен рабством, сожжен дотла, разрушен наводнением и восстановлен, несмотря ни на что, и это только оболочка. Вы знали, что в городе сорок два кладбища, и в нем находится самый длинный мост в США? Дамба на озере Пончартрейн… едва ли можно увидеть противоположный берег.
Мама гладит его по руке.
— Оставь немного для шоу, милый, — дразнит она, но его уже не остановить.
— В этом городе больше истории, чем приведений, — отвечает он. — Для одних, он место основания джаза.
— А для других вуду и вампиров, — говорит мама.
— И настоящих людей тоже, — добавляет папа, — вроде Отца Антуана и Жана Лафита…
— И Новоорлеанского Дровосека, — радостно добавляет мама.
Джейкоб бросает на меня взгляд.
— Я, правда, надеюсь, что это всего лишь инструмент, а не…
— Он расхаживал по округе и кромсал людей на куски, — добавляет мама.
Джейкоб вздыхает.
— Куда без этого.
— В 1918 году он терроризировал город, — говорит папа.
— Никто не чувствовал себя в безопасности, — говорит мама.
Они вернулись в режим ТВ-шоу, даже без камер, лишь мы с Джейкобом повисли на грани этих слов.
— Он был серийным убийцей, — говорит мама, — но он любил джаз, поэтому он отправил полицейским письмо и сообщил, что он не тронет тот дом, где будет играть джаз. Потому музыка неделями наводняла городские улицы, даже больше, чем обычно. Она лилась из домов день и ночь, какофония джаза.
— Его поймали? — спрашиваю я.
И мама моргает, вскинув брови, словно ее поймали на горячем, похоже, она никогда не думала, как заканчивалась история.
— Нет, — отвечает папа. — Так и не поймали.
Я оглядываюсь, вдруг призрак дровосека всё еще бродит по этим улицам, с топором на перевес, а голова слегка наклонена вбок, прислушиваясь к звукам саксофона, трубы, в ожидании джаза.
Мама широко улыбается.
— Здравствуйте! Должно быть, Вы наш гид.
Я поворачиваюсь и вижу молодого темнокожего мужчину, одетого в накрахмаленную белую рубашку на пуговицах, рукава которой закатаны до локтей. За очками в проволочной оправе светло-карие глаза с зелеными и золотистыми крапинками.
— Профессор Дюмон, — говорит Отец, поднимаясь.
— Прошу, — говорит он добродушным голосом. — Зовите меня Лукас. — Он пожимает папину руку, а затем мамину, и даже мою, и от этого он нравится мне даже больше. — Добро пожаловать в Новый Орлеан.
Он плюхается на пластиковый стул и заказывает кофе и нечто под названием бенье.
— Вы остановились в отеле Кардек? — спрашивает он, как только официант уходит.
— Так и есть, — говорит мама.
— Он ведь назван в честь кого-то, верно? — спрашиваю я, припоминая статую в фойе с отстраненным взглядом и хмурым выражением лица. — Кем он был?
Лукас и папа начинают говорить одновременно, но затем папа кивает, давая понять, чтобы Лукас продолжал. Лукас улыбается и выпрямляется на стуле.
— Аллан Кардек, — говорит он, — был отцом спиритизма.
Я никогда не слышала о спиритизме, и Лукас начинает объяснять.
— Спиритисты верят в существование обители духов… и существ, которые населяют её.
Мы с Джейкобом обмениваемся взглядами, и мне любопытно, знал ли Кардек о Вуали. Быть может, он тоже был охотником за призраками.
— Видите ли, — продолжает Лукас, — Кардек верил, что духи…фантомы, призраки, если хотите, существуют там, в том другом месте, откуда их можно призвать при помощи медиумов.
— Как на спиритическом сеансе? — спрашиваю я.
— Именно, — отвечает Лукас.
И внезапно декорации в отеле обретают смысл. Бархатные занавески, вытянутые руки, покрашенный потолок в фойе, столики и стулья пустые в ожидании.
— В отеле есть комната для спиритических сеансов, — добавляет Лукас. — Уверен, они будут рады устроить вам представление.
Мы с мамой говорим «да!», в то время как Джейкоб говорит «нет», но раз только я могу его слышать, его голос не считается.
Перед нами возникает блюдо, наполненное жареным тестом и посыпанное сахарной пудрой. Даже не присыпанное, а будто его в ней обваляли, и поэтому напоминает снежные горы теста.
— Что это? — спрашиваю я.
— Бенье, — отвечает Лукас.
Я беру один, тесто в руках всё ещё горячее и откусываю. Бенье тает у меня во рту, горячее тесто и сахар, оно гораздо хрустящее, чем в пончиках и слаще вдвое. Я пытаюсь сказать насколько это вкусно, но рот набит битком, поэтому я лишь выдыхаю облако пудры. Это райское блаженство. Джейкоб мрачно разглядывает бенье, когда я засовываю остатки в рот. Он скрещивает руки на груди и бормочет нечто вроде «Не честно».
Лукас тоже берет бенье и каким-то образом ест его, не вымазавшись в пудре, что определенно суперспособность. Даже папа, невыносимый чистюля, немного запачкался пудрой на рукаве. Мама же выглядит так, словно попала в сахарный шторм. Сахар у нее на носу и подбородке, и даже немного на лбу. Я делаю фото, а она морщится. Моя собственная рубашка испачкана в белом, даже руки липкие, но это определенно того стоило.
— Ну, Профессор Дюмон, — произносит мама, вытирая ладони. — Вы верите в призраков?
Наш гид складывает ладони вместе.
— Довольно сложно жить в подобном месте и не верить во что-либо, но я предпочитаю сосредотачиваться на истории.
Очень дипломатичный ответ.
— Лучше, нежели мой супруг, — отвечает мама. — Он вообще ни во что не верит.
Лукас приподнимает бровь.
— Неужели это правда, Профессор Блейк? Даже после всех ваших путешествий?
Папа пожимает плечами.
— Как Вы сказали, предпочитаю сосредоточиться на истории. Это, по крайней мере, настоящее.
— А, — говорит Лукас. — Историю ведь пишут победители. Откуда нам знать, что из произошедшего настоящее, если нас там не было? Все мы лишь рассуждаем…
На этом папа и Лукас начинают долгое обсуждение «сквозь призму истории» (папа) и прошлом «как живом документе» (Лукас), я же теряю интерес.
План съемок лежит на столе, чуть присыпанный сахарной пудрой. Я пододвигаю его к себе, пролистывая страницы о Шотландии и Франции, прямо к третьему эпизоду, отмеченному красным маркером.
ОККУЛЬТОРОЛОГИ
ЭПИЗОД ТРЕТИЙ
МЕСТОПОЛОЖЕНИЕ: НОВЫЙ ОРЛЕАН, ЛУИЗИАНА
«ОБИТЕЛЬ ПОТЕРЯННЫХ ДУШ»
— Ну, звучит многообещающе, — говорит Джейкоб, читая через мое плечо список мест для съемок.
1) ПЛОЩАДЬ АРМ
2) РЕСТОРАН МЮРИЭЛЯ
3) СЕНТ-ЛУИС № 1, № 2, № 3
4) КЛАДБИЩЕ ЛАФАЙЕТ
5) СТАРЫЙ МОНАСТЫРЬ УРСУЛИН
6) ОСОБНЯК ЛАЛОРИ
Всё на первый взгляд звучит довольно безобидно, но я знаю, что первое впечатление бывает обманчивым.
Когда с бенье покончено и стаканы пусты, все поднимаются на ноги. Лукас отряхивает ладони, хотя на них даже не видно сахара.
— Увидимся вечером? — спрашивает папа.
— Непременно, — говорит Лукас. — Думаю, после заката вы увидите, как изменится город.
* * *
В этот вечер Лукас ждет нас в фойе отеля вместе со съемочной командой: парень и девушка, странная парочка и связывает их только то, что у обоих камеры в руках. Они представляются как Дженна и Адан. Дженна низенькая, полная и белая, а кончики ее темных волос выкрашены в ярко-синий, а вокруг шеи висит дюжина серебряных цепочек. Адан высокий парень в черной футболке, каждый дюйм его смуглой кожи покрывают татуировки. Он ловит мой взгляд и расслабляется, чтобы я смогла разглядеть христианский крест на бицепсе, египетское око на предплечье, пентакль рядом с локтем. Некоторые из символов мне неизвестны: узел из треугольников внутри петли, черная жирная метка, похожая на гусиную лапку.
— Это альгиз, — говорит он. — Это руна.
Он пускается в объяснения, что это не гусиная лапка, а лосиная. Я же разглядываю остальные символы. Я видела, что люди носят один или два, но на Адане как минимум семь.
— Для чего они? — интересуюсь я.
— Для защиты, — объясняет он. Меня охватывает легкий трепет, и я тянусь к своему зеркальному кулону на шее.
— От чего?
Он пожимает плечами.
— От всего.
Дженна наклоняется вперед и гладит его по руке.
— Адан любит, когда тылы прикрыты. — её голос падает до шепота. — Он не большой поклонник сверхъестественного.
— Продолжайте издеваться, — говорит Адан. — Вот увидите однажды призрака, и тогда поймете.
Дженна драматично вздыхает.
— Как бы мне этого хотелось! — говорит она. — Еще никогда не видела призрака. — Её взгляд находит мой зеркальный кулон. — Классная штучка.
— Спасибо, — отвечаю я, сжимая его пальцами. Джейкоб морщится, когда зеркало поворачивается в его сторону, и поэтому я сжимаю его в кулаке, чтобы он невзначай не увидел свое отражение. Однажды, еще в Шотландии, это случилось. Я до сих пор помню, каким он был в отражении: серым, с него стекала речная вода и он, вне сомнения, был мертв.
Джейкоб откашливается, а я выдавливаю из себя улыбку.
— Готовы? — спрашивает Лукас, его голос четкий и спокойный, словно ответа «нет» он просто не приемлет.
Мы выходим из отеля Кардек и Вуаль приветственно окутывает меня. Без солнца и зноя, давление призраков даже сильнее, давит мне на череп, то и дело появляясь на краю моего восприятия. Музыка доносится из баров и ото всех уголков, но я слышу под этой музыкой совсем иную мелодию. Призрачные трели джаза звучат, которые словно дуновение ветерка.
Мама сжимает моё плечо.
— Ты слышишь? — говорит она, её глаза задорно горят. — Город просыпается.
Я уверена, что слышим мы совершенно разные звуки, но опять же, она права.
Как и Лукас.
После заката Новый Орлеан превращается совершенно в иной город.
Жара уступает место теплой дрёме, но Французский Квартал и не думает спать. На улицах полно людей, группки людей толпятся у бордюров, смеются и выпивают. Смех льется рекой по улице, из открытых дверей доносятся радостные возгласы, а джазовые инструменты борются за внимание, и под всем этим скрывается Вуаль. Миры живых и мертвых сталкиваются вокруг меня.
Мы проходим мимо группы, которая по-видимому, приехала на вампирской тур, у них у всех замороженные напитки, вишнево-красное содержимое пичкает их рты, у всех пластиковые клыки, их жизнерадостная энергия вдохновенно расходится по кругу.
Я настолько отвлеклась, что едва не врезалась в Адана, который остановился у обочины, подняв камеру. Они начали съемки.
Мама и папа стоят перед красным кирпичным зданием, которое, по-видимому, отель. К усладе глаз гостей кованый балкончик и белая вывеска «ПЛОЩАДЬ АРМ». Справа арочный проход достаточно широкий, чтобы сквозь него проехала повозка, на нем кованые ворота. Ничего особенного, ничего странного. Но когда я заглядываю под арку, все сокрыто в тени, волосы на затылке встают дыбом, и Вуаль становится ощутимей.
Знаю, если буду небрежна, она затянет меня к себе.
— Здесь, в Новом Орлеане, — говорит папа, глядя в камеру, — почти всё что мы видим, возведено на других руинах. Французский Квартал дважды сжигали дотла, впервые в 1788 и снова шесть лет спустя. С тех пор вспыхивало бесчисленное количество пожаров, пожиравших комнаты, здания и строения.
— Быть может, поэтому в нем столько привидений, — говорит мама. — Одна из причин, в любом случае. Повсюду, куда бы ни ступила ваша нога; однажды был чей-то обителью.
— Взять, к примеру, хотя бы этот отель, — говорит папа, жестом показывая на здание позади нас. — Площадь Арм.
Мама прикладывает ладонь к кованным воротам.
— Задолго до того, как он превратился в гостиницу, — говорит она, — он был школой. Когда в Квартале возник пожар, многие дети оказались заперты внутри. — она смотрит прямо в камеру. — Они так и не смогли выбраться.
Я дрожу, несмотря на летний зной.
Ворота со скрипом открываются от Маминого толчка, и они с папой оборачиваются и ступают в темную аллею.
— Мы просто подождем снаружи, — говорит Джейкоб, но я уже иду следом за родителями сквозь арку.
Джейкоб вздыхает и тащится за мной. Как только я переступаю ворота, Вуаль приветствует меня. Ноздри щекочет запах дыма, и я слышу волну смешков и топот маленьких ножек.
— Прячься, — шепчет голос.
— Не здесь, — шипит другой.
Я прислоняюсь к ближайшей стене, а Вуаль тянется к моей руке, обхватывает мое запястье. Я слышу смех, высокие детские голоса во тьме. А потом, прямо из ниоткуда другой голос. Не похожий на остальных, слабый и далекий. Нет, на. этот раз уже ближе. Он низкий и глубокий, едва ли вообще голос, больше похоже на дуновение ветра, на скрип старой двери.
— Мы идем за тобой.
Я ахаю и сгибаюсь пополам, оттолкнувшись от стены я, спотыкаясь, иду к Лукасу. Он оглядывается, молчаливо спрашивая всё ли в порядке. Я киваю «да», несмотря на то, что сердце бьется как сумасшедшее. Несмотря на то, что тот голос поразил меня до глубины души, он слишком резкий и неправильный и от него веет…холодом.
«Ты это слышал?» — думаю я, глядя на Джейкоба, чьи руки сложены на груди.
— Жуткие детишки? — спрашивает он.
Я мотаю головой. Другой голос.
У него на лбу появляются морщинки. Он мотает головой. И внезапно, мне не терпится убраться подальше от площади Арм и того, что скрывается за этой стеной. Впервые у меня не возникает желания войти завесу и узнать больше.
— Они по-прежнему здесь, те дети, — говорит мама, её голос эхом разносится по аллее. — Гости слышат, как они бегают по коридорам, а кто-то просыпался и находил свои вещи в совершенно иных местах, монеты и одежда пропадает, словно это некая игра.
— И коль скоро мы увидим наше новое место, — говорит папа, — смею заверить, не все призраки в городе такие игривые.
Мы идем назад по аллее и Лукас закрывает за нами кованые ворота. Они закрываются со скрипом и неким подобие вдоха. Я должна почувствовать облегчение, но почему-то его нет.
Как только мои родители устремляются вниз по улице, я оглядываюсь на арку, прищуриваясь к темноте. Я поднимаю камеру, глядя в видоискатель, и перемещаю фокус туда-сюда, пока наконец не вижу, как за воротами стоит кто-то. Решетку обхватили тонкие пальчики. Но позади совершенно другая тень, чернильная, темнее самой ночи. Внезапно он делает шаг, а я роняю камеру. Я хватаю её прежде, чем она успевает опасть на землю. Но когда я снова смотрю в объектив, там никого нет.
Тень исчезла.
Глава четвертая
Огни на площади Джексона погасли. Старомодные желтые фонарные столбы отбрасывают длинные тени, а яркий маяк освещает большую белую церковь, делая её похожей на надгробную плиту. Площадь уже не пустует, но энергетика изменилась, дневные исполнители поредели до горстки музыкантов, и каждый наигрывает тихую мелодию.
Обычно Вуаль — это ритмичное постукивание, но здесь, сегодня вечером, это похоже на какофонию: одновременно играет слишком много инструментов, каждый из них слегка не в такт и немного фальшивит.
Я чувствую, как его рука сжимает мою ладонь и опускаю взгляд на наши руки. Мою, осязаемую и его… нечто совсем иное, уже не воздух, но еще не туман. Прямо там, где наши ладони соприкасаются, возникает слабое свечение, и, клянусь, я вижу, как его кожа впитывает цвет там, где касается моей; словно моя жизнь сливается в него.
— Кэссиди! — зовет папа.
Джейкоб выпускает мою ладонь, и мы оба оборачиваемся. Мои родители уже не на пощади. Они стоят на углу, вместе с остальной командой, перед рестораном, и на мгновение, мне приходит в голову, что время ужинать. Но потом я вижу вывеску, название ресторана выведено элегантным шрифтом.
Я узнаю название из плана съемок, и любопытство перевешивает голод. Ресторан выглядит как и половина зданий в Квартале: два этажа в высоту, кованые перила и массивные окна с белыми рамами. Но я знаю по какой причине он попал в список к оккульторологам. Что скрыто за фасадом. Мама сказала однажды, думай обо всем этом, как о краске в старом доме. Ее покрывают, слой за слоем, и ты можешь и не догадываться, что голубая стена когда-то была красной, пока ты не обдерешь все. Вот чем занимаются мои родители.
Разница в том, что у нас есть история дома. Нам сказали, где именно искать.
— И красная краска — это мертвецы, — говорит Джейкоб.
«И это», — думаю я.
Мы входим в двери, и я готовлю себя ко встрече с Вуалью, но первое, что я ощущаю, не призраки, а приятную прохладу кондиционера. Я дрожу от облегчения, влажная ночь сменяется ледяной прохладой. Я прямо чувствую, как впитываю ее в себя.
Ресторан на первом этаже просто огромный. Зеленый плющ свисает с кашпо, словно люстры, большие круглые столы задрапированы белыми скатертями. Темная деревянная лестница ведет на лестничную площадку.
— О, смотри, — произносит Джейкоб, указывая на стены. Все они выкрашены красным. Я закатываю глаза.
— Это всего лишь метафора, — говорю я, но постояв немного у стены, я вынуждена признать, что есть нечто такое в воздухе, помимо кондиционера.
Для ужина ещё рановато, но здесь уже собралась приличная толпа: болтовня гостей, звон бокалов и столовых приборов, заглушают призрачное тук-тук-тук, любой шепот из-за Вуали. Но другая сторона так и тянется ко мне, словно друг-прилипала, и когда я глотаю слюну, на языке ощущается вкус пепла.
С самого происшествия, я могла видеть и слышать другую сторону. Иногда и ощущать тоже. Но в Мюриэле, я могу даже почувствовать её на вкус. И по ощущениям это дым. Не старый дым, запах которого остается в занавесках, а свежий и горячий. Я тру глаза и чешу горло. Неужели здесь тоже был пожар? Я не понимаю, что задала вопрос вслух до тех пор, пока Лукас не отвечает.
— В 1788, — говорит он. — Великий Пятничный Пожар, поглотивший Французский Квартал, уничтоживший большую часть домов.
— Из одиннадцати сотен домов, — добавляет папа, — восемь сотен пятьдесят шесть сгорели.
Джейкоб тихо присвистывает, когда Лукас кивает.
— Этот дом, как и большинство в Квартале, был отстроен заново.
— Этот город — феникс, — говорит мама. — Всегда восстаёт из пепла.
Владелица ресторана появляется, чтобы встретить нас. Она немного запыхается и словно источает энергетику «с дороги, мне некогда болтать».
— Должно быть, вы культурологи, — говорит она, разглядывая нашу пёструю компанию.
— Оккультурологи, — поправляет мама.
— Мне сказали, что я вам понадоблюсь, да, я все понимаю, хорошо, но сегодня у нас просто не хватает рук, боюсь, не смогу быть вашим гидом..
— Не беспокойтесь, — говорит папа, жестом показывая на Лукаса. — Мы привели своего.
— Здорово, — говорит она, — хорошо, добро пожаловать к Мюриэлю…., — а после она исчезает.
— Ну, — произносит Дженна, водружая камеру на плечо. — В какой стороне призраки?
Мы с Джейкобом смотрим друг на друга. Мама и папа разглядывают ресторан. Адан переминается с ноги на ногу.
Но Лукас кивает на темную деревянную лестницу.
— Наверху.
* * *
Пока мы поднимаемся по ступеням, шум ресторана становится тише. Мама достает измеритель ЭМП — устройство, используемое для измерения спектральной энергии, и включает его. Коробочка гудит от слабых помех. Когда мы добираемся до верхних ступеней лестницы, измеритель ЭМП начинает завывать. Другие восприняли бы это как предупреждение, но для мамы это, своего рода, приглашение. Он становится громче, по мере того как она идет дальше, я же уверена, что это потому что Джейкоб идет с ней рядом. Комната наверху напоминает комнату отдыха: большой плюшевый диван и стулья усеяны подушками. К счастью здесь темно и прохладно. Мама направляется к паре запертых дверей, из-за которых виднеется алое сияние. Она останавливается, ЭМП просто вопит.
— Что тут у нас? — нараспев спрашивает она.
— А, — произносит Лукас. — Должно быть, это комната для спиритических сеансов.
Мама издает довольное «ммм». Она открывает дверь, оглядывается на нас с озорным лицом и проскальзывает внутрь. Папа хихикает и следует за ней, Лукас уже на ногах. Дженна заходит с таким видом, словно ныряет в бассейн. Адан колеблется, выдыхает, словно успокаивая себя, а затем идет за всеми.
Мы с Джейкобом по-прежнему стоим в комнате отдыха.
— Вот этот, — говорит он, показывая, — диван на вид очень удобный.
Я закатываю глаза.
— А могли бы, — жалуется он, когда я устремляюсь к двери. Мне не нужно оглядываться, чтобы понять где он — следует за мной.
Комната для сеансов залита алым. Словно ты входишь в темную комнату, цвет темно-малиновый, но достаточно яркий, чтобы все рассмотреть. Я ожидала увидеть там стол и стулья, как на фреске на потолке нашего отеля, но комната завалена всевозможными вещами, словно антикварный магазин. Подушки грудой лежат на стареньких диванчиках и богато украшенных стульях. К одной стене прислонен египетский саркофаг. Статуэтка танцующей женщины, причем торшер отбрасывает на стене её причудливую тень. Повсюду лица: три венецианских маски улыбаются и гримасничают. С пыльного портрета на нас пялится какой-то старик. Две старомодно одетые дамы взирают на нас с картины в богато украшенной раме. Из невидимых динамиков шуршит тоненький мотив какой-то старинной песни.
На полу стоит огромное зеркало, настолько старое, что посеребрено. Как только Джейкоб его видит, спешно отводит взгляд, но я останавливаюсь и рассматриваю себя, волосы завились в кудряшки от влажности, на шее висит камера. Полуистёртая поверхность делает меня похожей на выцветшее фото. Я делаю шаг ближе, вынимая зеркальный кулон, таким образом зеркала ловят отражения друг друга, отражаясь снова и снова. Бесконечный зеркальный туннель с Кэссиди. Пока я смотрю на бесконечное отражение, обычный мир затихает. Звуки того как родители говорят на камеру, музыка, шум ресторана — всё затихает, когда Вуаль подбирается ближе. Словно ты знаешь, что за тобой кто-то наблюдает. Когда ты ощущаешь вес этого взгляда. И я знаю, если буду игнорировать его слишком долго, постукивания обернутся рукой, которая схватит тебя за руку и силком затащит в мир призраков.
Я оборачиваюсь, переворачивая зеркало и убирая свой кулон за воротник. Мама и папа сидят в другой части комнаты, на красивом диванчике. Лукас перехватывает мой взгляд и прижимает палец к губам. Красный огонек на камере Дженны дает знать, что идет запись.
Папа проводит ладонью по подлокотнику дивана.
— Добро пожаловать в комнату спиритических сеансов Мюриэля.
— Теперь, — добавляет мама, — это место больше чем история.
Папа поднимается на ноги.
— Это не старое-доброе прошлое, — сдержанно произносит он, застегивая свой твидовый пиджак. — Как и в большей части Нового Орлеана, и его коснулась тень рабства. Некоторые настаивают на том, что здание изначально было возведено для того, чтобы продавать рабов на аукционе. Здание было разрушено, а на его месте был выстроен великолепный дом, который сгорел во время большого пожара в 1788 наряду со многими домами в Квартале.
Мама достает из кармана зеленую монетку — фишку для покера, и вертит её между пальцами.
— Человек по имени Пьер Журден выкупил недвижимость и построил дом своей мечты, лишь для того, чтобы потом проиграть поместье в покер, — говорит она. — Разоренный Журден покончил с собой прямо здесь. В этой самой комнате.
На мгновение, все замолкают. Я слышу, как Адан с шипением испускает воздух, сквозь сжатые зубы. Единственным звуком остается старомодная мелодия, да бормотание голосов с загробного мира.
— Считается, что Журден бродит по комнатам своего старого дома, — продолжает мама. — Двигает тарелки в ресторанчике внизу, гремит бокалами в баре, и, иногда, просто сидит, развалившись, на одном из стульев. — Мама встает на ноги. — Но, конечно же, он не единственный призрак в доме Мюриэля.
Мои родители направляются к дверям, съемочная группа следует за ними по пятам. Я немного отстаю от всех, Лукас оборачивается с немым вопросом в глазах. Я делаю вид, что рассматриваю одну из масок, и даже не заметила, как остальные ушли.
— Я вас догоню, — говорю я, отмахиваясь.
— Ага, — говорит Джейкоб, — с какой стати нам возвращаться в милый людный ресторанчик, когда можно остаться тут с креповой музыкой из фильма ужасов и стеной, полной лиц?
Лукас задерживается на мгновение, будто пытаясь решить, что же ему делать, но, в конце концов, он кивает и уходит. Это похоже на рукопожатие в Кафе-дю-Мон. Он видит во мне нечто большее, чем просто ребенка. А после мы с Джейкобом остаемся одни в комнате сеансов, с запахом дыма и шепотом в стенах, красный зловеще подсвечивает предметы.
— Кэсс, — шипит Джейкоб, потому что знает, о чем я думаю.
Призраки, оказавшиеся в ловушке и ожидающие перехода на другую сторону. Я тянусь и ощущаю невидимую завесу, которая ласково гладит мои пальцы. Граница между миром живых и царством мертвых. Всё что мне нужно сделать, стиснуть её рукой, отодвинуть серую завесу в сторону и сделать шаг. Я знаю, что нужно делать…, но опять же, я сомневаюсь, боюсь того, что может ожидать меня по ту сторону Вуали. Всегда, конечно же, есть риск.
Никогда не знаешь, что можешь найти. Злобный дух. Жестокий призрак. Который только и ждет, чтобы украсть твою жизнь. Или посеять хаос.
— Знаешь, — начинает Джейкоб, — страх — это совершенно рациональная реакция, таким образом твое тело говорит тебе не делать чего-то.
Но если я буду ждать, пока страх уйдет, я так никуда не пройду. Страх подобен Вуали. Он всегда рядом. Ждет, когда ты проскользнешь за завесу. Сердце бешено стучит о ребра, и я тянусь к воротничку, чтобы вынуть кулон, сжав зеркальную поверхность пальцами.
Ну, вот кто я такая. Этим я и занимаюсь. Именно по этой причине я здесь. Я ловлю край завесы и отодвигаю в сторону, шагая во мрак.
Глава пятая
На одну ужасную секунду, я падаю. Падение, один вдох шокирующе ледяного воздуха, выбило воздух из моих легких… А затем я снова поднимаюсь на ноги.
Завеса вокруг меня обретает форму в пестрых оттенках серого. Я же принимаю форму призрачной версии себя, несколько размытой, если не считать ярко-голубой ленту, которая сияет у меня в груди. Моя жизнь. Разорванная и сшитая обратно. Украденная и возвращенная. Я прижимаю руку к груди, приглушая свет, и оглядываю комнату для сеансов. Я вижу сдвиги и рябь. Красный свет исчез, комната освещается лишь мягким светом ламп. Маски свисают со стен. Лица взирают с картин.
— О, ты только посмотри, жуть какая, — произносит Джейкоб, появляясь рядом со мной. Здесь, за Вуалью, он настоящий, еще одно напоминание о том, что мне здесь не место.
— Правило дружбы номер четыре, — говорит он. — Держаться вместе. Теперь ты можешь просто найти призрака и переправить его, чтобы мы могли побыстрее вернуться?
Как по команде, в конце коридора хлопает дверь.
Я снимаю кулон через голову и делаю несколько шагов на звук, но стоит мне двинуться, как в глазах все двоится и расплывается. Комната множится, появляясь и исчезая из фокуса. Мебель перемещается: появляется и исчезает, меняется, горит; дых и смех, свет и тени; всё это настолько дезориентирует, что мне приходится зажмуриться.
Я пересекала Завесу бесчисленное количество раз. Дома, в Шотландии и во Франции. Я видела места, где Завеса пуста, там нет ничего кроме белой полосы, похожей на немаркированную бумагу. Но это совсем другое. Словно в одном месте наслоилось несколько Вуалей.
Я вспоминаю, что папа говорил про Мюриэля, как его разрушили и перестроили, как он принадлежал нескольким семьям и прожил несколько жизней. И внезапно вся эта запутанная сцена, которая накладывается друг на друга, обретает смысл. Потому что Вуаль не одно конкретное место. Это сборище воспоминаний, сшитых воедино, каждое из которых связано с призраком, его жизнью, смертью, воспоминаниями. Поэтому некоторые ее части пустые, к ним не привязаны призраки. Другие же наоборот — переполнены. Потому что Мюриэль принадлежит не единственному призраку. А нескольким. И у каждого своя история. И передо мной разворачиваются все сразу.
— У меня от всего этого болит голова, — сообщает Джейкоб, прикрывая один глаз, потому другой.
Он выглядит забавно, но это наводит меня на мысль. Я опускаю зеркальный медальон, и поднимаю камеру вместо него, заглядывая в видоискатель. Я перемещаю объектив туда-сюда, пока в фокусе не оказывается лишь одна версия дома. В ней я оказываюсь в шикарной комнате для сеансов, сплошь украшенной гобеленами и освещенной розовым светом. В другой я оказываюсь на грубо сколоченных деревянных досках, снизу доносится звон цепей. В третьей комнате жарко и темно, дым просачивается между половицами.
А затем хлопает дверь. Громко и близко. Я перемещаю фокус как раз вовремя, чтобы увидеть мужчину, который быстрым шагом идет по коридору и спускается вниз. Он бежит не от пожара, и на нем нет рабских цепей. Он в богато украшенном доме.
— Нет, нет, нет, — бормочет он, проводя рукой по перилам. — Всё пропало.
Я догоняю его, когда он сворачивает за угол, следую за ним в комнату с покерным столиком, фишки сложены маленькими горками перед опустевшими стульями.
— Всё пропало.
Резким движением он проводит рукой по столу, смахивая фишки. Они дождем падают вокруг него. Я подхожу ближе, и он оборачивается.
— Они всё у меня отняли, — рычит он, и я понимаю, что это мистер Журден, игрок, который потерял дом, а потом и жизнь.
В другой версии дома кто-то завывает, звук резкий и громкий. Он застает меня врасплох, и в эту секунду мистер Журден бросается вперед и хватает меня за плечи.
— Всё кончено, — стонет он.
И я забываю, что сжимаю камеру вместо зеркала, поэтому тычу ею ему в лицо, но ничего не происходит. Призрак смотрит на меня, а затем на объектив, и мимо него, на сияющую ленту в моей груди.
Еще секунду назад он был отчаявшимся человеком, потерянным в последних воспоминаниях. Но теперь он голодный призрак. Дух, жаждущий обрести утраченное. Я тянусь к зеркальному медальону, в то время как он тянется к моей жизни, и он мог бы добраться до нее первым, если бы ему не прилетело по голове ведерком с фишками. У Джейкоба отличный удар. Это дает мне время отстраниться и поднять зеркало между нами. Призрак затихает.
—
—
—
Это словно некое колдовство. Заклинание. Скажи слова и призрак станет чистым, как стеклышко. Я тянусь к его груди и хватаю хрупкую нить внутри. Когда — то она была жизнью, такой же яркой, как моя. Теперь она исчезает в моей ладони, темная и серая, превращаясь в пыль. А вслед за нею исчезает и тускнеет мистер Журден, как и его версия Мюриэля.
Зрение расплывается, и становится трудно дышать. На мгновение, мне кажется, что это всего лишь тело посылает мне сигнал о том, что нельзя слишком долго оставаться в Вуали. А потом я вспоминаю про дым.
— Ух, Кэсс, — произносит Джейкоб.
И я вижу, как дым поднимается из-под щелей в полу, просачиваясь и сквозь стены. До нас снова доносится вопль, и я понимаю, что это не человек, а сирена, доносящаяся снаружи.
Я тянусь к завесе, но она не дается моим пальцам. Я пытаюсь снова, цепляясь за серую ткань между мирами, но Завеса держится крепко.
— Нет времени, — кричит Джейкоб, таща меня к лестничной площадке.
Мы бежим по ступеням, несмотря на то, что внизу гораздо жарче, и огонь пожирает дом. Дым жжет глаза и горло, и Вуаль дрожит и ускользает от нас. Еще шаг и вот уже весь дом в огне и люди кричат. Другой — вокруг темно. И я не знаю, в какой версии Вуали я сейчас с каждым последующим шагом, но я знаю, я не хочу быть здесь, когда горящее здание обрушится.
Мы добегаем до фойе, входная дверь открыта и еле держится на петлях. Снаружи я вижу, как весь Квартал пылает.
Вокруг беспородно меняющиеся стены, задние то горит, то нет, в одно мгновение воздух заполняет сигнал тревоги, в следующее — музыка. Вопли перепутались с хаотичной энергией джаза. Я закрываю глаза, когда наш нашими головами раздается треск. Я поднимаю взгляд вверх, чтобы увидеть горящий потолок, а затем Джейкоб толкает меня вперед, через дверь, сквозь завесу Вуали, всего за несколько секунд до того, как на нас падает горящая балка.
В мир возвращается жизнь и цвет, я же сижу на горячем тротуаре перед шумным рестораном, слушая звяканье столового серебра и смех. Запах дыма исчезает с каждым вдохом.
— Могли остаться в комнате отдыха, — говорит Джейкоб, опускаясь на тротуар. — Просто бы отдохнули, как любые нормальные люди.
— Мы не нормальные, — бормочу я, стряхивая Вуаль, словно паутину.
— А вот и ты, — говорит мама, появляясь на пороге. — Проголодалась?
* * *
Мне не страшно возвращаться обратно к Мюриэлю, да и еда выглядит очень хорошо. Дженна и Адан спрятали свое оборудование под столом, а Лукас убирает свои заметки, как только появляются тарелки. У мамы и папы есть кое-какое правило, когда мы путешествуем: я могу заказать всё, что захочу, но каждый может взять себе по кусочку. Поэтому когда я расправляюсь с жареной курицей и печеньем, передо мной оказывается мамин суп Гамбо и папины креветки в панировке. Оказывается, Гамбо — своего рода рагу с рисом. Он насыщенный и полон вкусов, которые я не узнаю на вкус, но вещь потрясающая. Папин гарнир к креветкам напоминает какую-то зернистую кашу, нечто такое, что должно было раствориться, но что-то пошло не так. Но уговор — есть уговор, поэтому я готовлюсь и пробую ту крупу, и это…вкусно. Она соленая, маслянистая и простая, сливочная, но не жирная. Напоминает бутерброды с сыром на гриле и куриные нагетсы, ту еду, что я всегда ем, когда больна, мне грустно или устала.
Я беру еще одну ложку, и папа предлагает поменяться тарелками, но я думаю, что останусь со своей жареной курицей. Оглядываюсь вокруг, пытаясь увидеть Джейкоба. Вижу, как бродит от стола к столу, подслушивая разговоры других людей. Подсаливает коктейли, сбрасывает салфетки, наблюдает за людьми, которые его не видят. Он бродит по кухне и возвращается через несколько минут, выглядя бледным.
— Тебе не захочется знать, как они готовят лобстера, — говорит он.
Я закатываю глаза.
Когда все наедаются и тарелки убраны, Адан опирается локтями на стол и говорит:
— У меня есть для вас история о призраках.
Все оживляются.
— Речь пойдет о ЛаЛори, — добавляет он, и настроение за столом меняется.
— Что это? — интересуюсь я. Я вспоминаю имя из списка мест в плане.
— Особняк ЛаЛори, — объясняет Лукас тихим и напряженным голосом, — считается самым наводненным призраками местом в Новом Орлеане.
— И не зря, — добавляет мама, и на этот раз призрачная тема не так веселит её. На лбу появляется складка, а рот похож на бледно-розовую линию.
— А что там случилось? — интересуюсь я, оглядываясь, но никто не хочет отвечать.
Адан откашливается и продолжает.
— Верно, — говори он, — у особняка ЛаЛори ужасное прошлое, но эта история не о прошлом. Она довольно новая. Это случилось всего несколько лет назад. Знаете, люди продолжают покупать этот дом, но никто не задерживается там слишком долго. Один знаменитый актер выкупает дом и просит своего друга переночевать там, чтобы присмотреть за собственностью. Одного.
Мы с Джейкобом обмениваемся взглядами, но мне не нужно читать мысли друга, чтобы понять, о чем он думает.
— Ложится она, значит спать в ту же ночь и засыпает, но вдруг у нее звонит телефон. Она не отвечает, сбрасывает звонок. Через час он звонит вновь. На этот раз она сердится, поэтому ставит телефон на беззвучный, а потом снова пытается заснуть. Час спустя ей снова звонят, и она, наконец, смотрит кто же звонит ей посреди ночи.
Адан позволяет вопросу повиснуть в воздухе над столом. А потом он улыбается, как это делает мама, когда переходит к лучшей части истории.
— Это был звонок со стационарного телефона в дома, — говорит он. — А ведь она была дома одна.
Стол разражается шумом.
Дженна говорит «БОЖЕМОЙ», а мама аплодирует, папа смеется и качает головой, а у меня по коже бегут мурашки, те, которые мне нравятся, когда не ни страха, ни опасности, лишь ощущение жути, когда услышал хорошую страшилку.
— Ну, на этой ноте, — говорит мама, когда мы поднимаемся со своих мест, — готовы к сеансу?
Глава шестая
Голос принадлежит Алистеру Блану, спиритисту отеля Кардек.
— Верный титул — Мастер Спиритизма, — сказал он, когда встретил нас в лобби этим вечером. Очевидно, Лукас узнал расписание сеансов для нас вчера днем, после нашего с мамой, полного энтузиазма, «да» в Кафе-дю-Мон.
Мастер Спиритизма маленький белый человек, с короткими седыми волосами и цепким взглядом, длинный тонкий нос венчает пара маленьких круглых очков. И он в данный момент ведет нас через дверь рядом с медным бюстом Кардека в темный коридорчик, такой темный, что мы практически наощупь идем до самого конца. Он отодвигает край бархатной занавески и придерживает ее для нас.
— Входите, входите. Не стесняйтесь, — говорит мистер Блан, провожая нас в тускло освещенное помещение. — Ваши глаза привыкнут к темноте.
Эта комната для сеансов совсем не похожа на ту, что была в Мюриэле. Нет беспорядка, или пронзительной музыки, только душная тишина. Повсюду бархат и пространство задрапировано им так, словно по ощущениям ты в палатке, поэтому невозможно понять истинных размеров комнаты. Но по ощущениям — она слишком тесная для шести людей и призрака.
Лукас заходит вместе с нами и Дженна тоже, но она оставила камеру и оборудование в лобби с Аданом, который вызвался остаться и присмотреть за вещами.
— Он не фанат подобных тесных пространств, — прошептала она, стоило нам отойти, и я не удержалась от мысли, Слава Богу, он не был с нами в катакомбах под Парижем.
В центре комнаты висит канделябр, вычурная скульптура рук, которые держат свечи в мутном плафоне. Вокруг стола, накрытого черной шелковой тканью, стоят шесть стульев с высокими спинками, напоминающими трон. В центре стола находится большой черный камень, который напоминает пресс-папье. Камень скорее декоративный, нежели обладает некими функциями, но он так и притягивает мой взгляд. И чем дольше я смотрю на него, тем больше зрение играет со мной шутки.
Если вам когда-либо доводилось смотреть на костер или лес, или снег, вы поймете. Вашему мозгу становится трудно, и он начинает дорисовывать. Показывать то, чего нет на самом деле. Я смотрю на камень до тех пор, пока не начинаю видеть образы. Размытые лица во тьме.
Стулья отодвигают, и я моргаю, возвращая внимание на комнату, меня потряхивает. Тут должно быть тепло, даже душно, из-за всего этого бархата, но воздух холодный, сквозняк скользит по моим рукам и лодыжкам, пока я сажусь.
Я поднимаю камеру, и навожу фокус, но всё, что я вижу — комната, как она есть.
Я фотографирую узкое пространство, хотя единственный способ захватить всю комнату целиком — это сфотографировать её сверху.
Это наводит меня на мысль об истории, которую однажды рассказала мне мама, о гостях отеля и фотографиях, которые они обнаружили у себя на камере, и которые никак не смогли бы запечатлеть, из-за ракурса, прямо над их кроватями.
Мистер Блан садится во главе стола. За его спиной горят свечи, а рядом с его локтем большой колокол висит на крючке. Он дал нам разрешение снимать сеанс, казалось, ему даже не терпелось оказаться перед камерой, но Лукас сказал это не обязательно. У меня ощущение, что Лукас разделяет Папино мнение, когда доходит до подобных вещей. По заверениям папы, сеансы — это своего рода паранормальный спектакль.
— Многие люди не верят в паранормальное, пока не увидят своими глазами, — объяснил папа по пути назад в отель. — И стоит им только увидеть, они сразу верят, даже если это не на самом деле.
— Кто знает, что реально? — сказала мама, взмахнув рукой. — Но всё возможно.
— Прошу, возьмитесь за руки, — говорит нам мистер Блан, как только мы усаживаемся.
Ну, все мы, кроме Джейкоба, который кружит по комнате, проходя по узкой дорожке между спинками стульев и стенами, завешанными бархатом. Он заглядывает за одну из занавесей и кивает, что за ними есть вентиляционные решетки, ставшие причиной сквозняка, который мягко колышет бархат.
— Как проходит спиритический сеанс? — с энтузиазмом спрашивает мама, который она обычно приберегает для всего крайне странного и жуткого.
Мистер Блан приглаживает козлиную бородку.
— Это зависит от обстоятельств. Нужно обратиться к кому-то конкретному, к тому, кого вы потеряли, мне нужна какая-нибудь вещь, принадлежащая ему, чтобы воззвать к нему. Или, если пожелаете, я смогу связаться с миром духов и посмотреть, кто ответит. — он смотрит на нас. — Я лишь скромный проводник, но я верю, что некоторым, таким как вы, есть что сказать.
— Конечно есть, — отвечает Джейкоб, поглаживая подбородок и безупречно имитируя мистера Блана.
«Ничего не вытворяй», — думаю я.
Джейкоб вздыхает.
— С тобой не интересно. — он обводит жестом комнату. — Это место похоже на игровую площадку для призраков! — говорит он прямо перед тем, как провести рукой по свече. Пламя вздрагивает и гаснет.
Мистер Блан вскидывает бровь.
— Похоже, духам не терпится начать.
Я бросаю хмурый взгляд на Джейкоба, который ухмыляется в ответ. Извини, произносит он одними губами.
— Желаете вызвать некоего определенного духа, — спрашивает мистер Блан, — или мне открыть врата и посмотрим, что проникнет внутрь?
Я немного напрягаюсь, но напоминаю себе о том, что говорила Лара. Спиритические сеансы ненастоящие. Если только мистер Блан и вправду не является посредником, в чем я серьезно сомневаюсь, то нет никакого риска, что он сможет кого-то впустить.
— Ох, — отвечает мама. — Пусть духи решают сами.
— Очень хорошо. — свет вокруг нас тускнеет, и папа, вечный скептик, приподнимает бровь. Мама легонько пинает его под столом. Дженна взволнованно ёрзает на стуле. Лукас смотрит прямо перед собой, его лицо старательно ничего не выражает.
Мистер Блан откашливается, и я понимаю, что я единственная не взялась за руки.
— Не тревожьтесь, — говорит мистер Блан. — Духи не смогут причинить вам вреда.
Что ж, думаю, это откровенная ложь, вспоминаю всех призраков, которых я встречала в Вуали, пытались меня убить. Но это всего лишь игра. Розыгрыш, как сказала бы Лара. Поэтому я соединяю руки с другими, завершая круг.
Я всё ещё ощущаю Вуаль, но здесь она не сильнее, чем на улице. Во всяком случае, мягче, прикосновение призраков сводится к легкому касанию. Я смотрю на свое отражение в черном камне.
— Закройте глаза, — говорит мистер Блан. — И очистите разум. Мы должны создать чистый канал.
Если бы Лара была здесь, она бы посмеялась и сказала, что это работает совсем иначе. Что мы на одной стороне, а они на другой, и если только кто-то не умер прямо в этой комнате, то, вероятно, говорить будет не с кем. Но Лары здесь нет, поэтому все, включая спиритиста, закрывают глаза.
Вот почему я вижу завязки, швы, уловки, благодаря которым во все это так легко поверить. Я вижу бледный дымок, струящийся меж бархатными занавесками. Я вижу, как мистер Блан перекатывает что-то во рту между зубами. Я виду, как его ботинок скользит под столом, как раз перед тем, как раздается стук. Все открывают глаза, удивленно моргая при виде тумана, едва заметных изменений в комнате.
— Есть ли здесь кто-нибудь? — спрашивает мистер Блан.
Джейкоб задерживает дыхание, и я не знаю, то ли это потому, что он изо всех сил противиться желанию устроить сцену, то ли искренне думает, что они смогут вызвать его и заставить отвечать на вопросы. Но когда Блан начинает говорить снова, его голос звучит выше, незнакомее, немного приглушенно, словно у него что-то во рту, и я знаю, что дело в этом.
— Меня зовут Мариэтта, — произносит он. — Мариэтта Грин.
Это всё равно, что наблюдать за чревовещателем, за исключением того, что мистер Блан одновременно и мастер, и кукла. Его губы постоянно шевелятся.
— Я не понимаю где я, — продолжает он своим странным писклявым голосом. — Здесь так темно, наверное, заколочены окна и двери…
Звучит, как заготовленная речь; слова появляются слишком легко. Я ощущаю сквозняк и легкую дрожь, исходящую от стола, я знаю — это трюки, часть представления. Но я не ощущаю ничего призрачного.
Воздух в комнате меняется. Сквозняк исчезает, а туман остается неподвижным, а колокольчик рядом с мистером Бланом начинает звонить, хотя он к нему даже не прикасался. Мистер Блан смотрит на колокольчик и на мгновение выглядит совершенно удивленным. Но затем его голова наклоняется вперед, как у марионетки без ниточек. Его руки отпускают ладони мамы и Дженны, падая на стол с глухим шлепком мертвого тела.
На мгновение он неподвижен, точно статуя, или труп, и Джейкоб прячется за мой стул, словно используя меня в качестве щита. По-моему, довольно мило, до тех пор, пока рот мистера Блана не раскрывается и не раздается голос. Голос, который на самом деле даже и не голос, а ветер в старых окнах, сквозняк под дверью. Хриплый шепот, грохот в темноте. Тот же голос, что я слышала на площади Арм.
Часть вторая
Голос во тьме
Глава седьмая
Слова вырываются меж стиснутых зубов Мистера Блана, словно шипение из чайника.
Слова пробегают по мне ледяными мурашками, следом меня охватывает страх и странная пустота. Тот же леденящий страх я ощущала на перроне в Париже.
Слова продолжают слетать с губ мистера Блана, но они ему не принадлежат. Сейчас нет ни проекции, ни драмы, ни изюминки. Во всяком случае, его голос пугающе ровный, в нём нет эмоций.
Пока спиритист говорит, нечто начинает двигаться внутри черного камня. Я наблюдаю, как оно поднимается на поверхность. Сперва, это лишь бледно-белая полоска. Но вскоре я вижу отвисшую челюсть и пустые черные глазницы, и я понимаю — это череп. И я не в силах отвести взгляд.
Я не могу пошевелиться.
Я снова на железнодорожной платформе, когда скелет тянет руку, чтобы убрать с лица маску. В комнате для спиритических сеансов голова мистера Блана приподнимается, его глаза открыты и пусты. Словно внутрь забралось что-то еще, и оно выглядывает наружу.
Спиритист наклоняется вперед, ничего не видя, и моя рука тянется к зеркальному медальону. Мой якорь в шторм.
Пальцы мистера Блана впиваются в шелковую скатерть, а голос, который едва можно назвать таковым, становится громче.
Я делаю судорожный вдох. Череп из черного камня и спиритист за столом внезапно поворачиваются ко мне, и эти пустые глазницы сужаются, и я на мгновение совершенно уверена, что существо внутри мистера Блана видит меня, и я отпрянула, когда…
Джейкоб обеими руками давит на колокол сбоку от мистера Блана. Он раскачивается, и его звон разносится по комнате, выводя спиритиста из транса. Он садится, резко выпрямившись, и выглядит не менее потрясенным. Он моргает и откашливается. Туман рассеялся. Черный камень опустел. Присутствие исчезло. И долгое мгновение никто не решается произнести хоть слово.
А потом Дженна хлопает в ладоши.
— Это было круто! — пищит она.
Но я не могу дышать. Страх, который сковывал меня, исчез, тяжесть спала, и я вскакиваю на ноги, стукнув стулом о стену.
— Кэссиди? — спрашивает мама, но я уже бегу к бархатной занавеске.
Не могу выбраться отсюда достаточно быстро. Я дергаю бархатную штору, или пытаюсь сделать это, но выбираю не ту и передо мной стена. Меня охватывает паника, и я слышу, как Джейкоб говорит мне успокоиться; слышу, как папа спрашивает, всё ли со мной в порядке. Но мое сердце — это стена шума в меня в ушах, и я просто обязана выбраться отсюда. Наконец я нахожу нужную штору и отодвигаю её в сторону, спотыкаясь, возвращаюсь по коридору в вестибюль.
Я вынимаю свой кулон, крепко сжимая зеркальце.
Я пробегаю через вестибюль мимо Адана, который развалившись, задрал ноги на наше оборудование, и выхожу через двери в ночь. Воздух тёплый и на улице полно народу. Не просто потоки туристов, но и незнакомцев в ярких масках, парад людей, играющих музыку и раскрашенных в черепа скелетов. Они повсюду. Мне не уйти. Поэтому я мчусь обратно в отель. Туфли скрипят по мраморному полу вестибюля, когда появляются папа и мама, Джейкоб и за ними съемочная группа.
— Немного чересчур, — говорит папа.
Но мама обнимает меня. Я пытаюсь отшутиться, извиняюсь за то, что меня это настолько ошеломило, словно сеанс был очень страшным. Словно я обычная девчонка, которая испугалась призраков.
Лукас протирает очки и говорит:
— Думаю, на сегодня достаточно.
Он не смотрит на меня, когда говорит это, но всё равно, мне кажется, будто слова обращены ко мне. Я хочу сказать «нет»; сказать, что я в порядке, но в голове слишком много вопросов и страхов. Я испытываю облегчение, когда мама зевает, а папа соглашается, говоря, что завтра лучше начать с новыми силами. Мы прощаемся и поднимаемся наверх.
Внезапно коридор к нашей комнате кажется зловещим, а свет начинает мигать. Бронзовые руки из стен как будто тянутся ко мне. Уже в комнате мама с папой обсуждают прошедший день, а я расправляю кровать и вожусь с камерой. Джейкоб сидит рядом.
— Что это… — спрашивает он, замолкая.
Я коротко выдыхаю и киваю.
— Что это за штуковина, Кэсс?
— Я не знаю! — шиплю я. Я мотаю головой и снова думаю об этом, но уже тише. Я не знаю. Не знаю. Я не…
— Ладно, — говорит Джейкоб. — Но мы оба знаем того, кто знает.
Я тянусь к телефону до того, как вспоминаю о времени. В Шотландии сейчас середина ночи. Лара спит.
— Я совершенно уверен, что сейчас экстренная ситуация, по типу «разбей стекло», — говорит Джейкоб. — Позвони ей. Разбуди её.
Я мотаю головой и вместо этого, отправляю ей сообщение. Я не пишу «Кажется, меня преследует какой-то мрачный жнец». Я не пишу «Очевидно, я что-то украла у него и теперь он идет за мной.» Я не пишу «Мне страшно». Несмотря на то, что всё это правда. Но мне кажется, такие вещи нельзя сообщать посредством смс-ки. Я просто пишу:
Я: SOS
Я запихиваю телефон в карман и слезаю с кровати, я на полпути к ванной, когда раздается сигнал видеозвонка. Я поднимаю трубку и вижу имя Лары на экране. Нажимаю «ответить» и передо мной появляется Лара Чаудхари, её черные волосы заплетены в косу и уложены короной на голове.
— Ты знала, — произносит она чопорно, — что некоторые люди полагают, будто SOS означает «Спасите наши души» или же «Спасите наш корабль», но на самом деле это бэкроним. Сперва, возникла аббревиатура, а уже после появилась фраза. В любом случае, что стряслось?
Но меня отвлекает тот факт, что она бодрствует.
— Разве ты не должна быть в постели?
— Всего лишь девять сорок пять.
Я бросаю взгляд на часы на прикроватном столике.
— Но тут тоже девять сорок пять.
— Да, — сухо произносит она. — Так работают временные пояса.
— Это Лара? — кричит мама, чистя зубы. — Привет, Лара!
— Лара передает привет, — кричу я в ответ, выходя вместе с телефоном в коридор и осторожно прикрывая за собой дверь… последнее, что мне нужно, чтобы Мрак потерялся.
— Где ты? — тихо спрашиваю я, вглядываясь в экран.
— Я в Чикаго, — отвечает Лара, показывая белый мраморные ступени у себя за спиной. словно это некий индикатор. — Я говорила тебе, что сажусь на самолет. мама с папой сегодня читают лекцию в музее, и меня пригласили. — она издает тихий, едва различимый вдох. Родители Лары археологи, но я никогда их не видела. Похоже, что и сама Лара их нечасто видит. — Мы должны были задержаться здесь на пару дней, чтобы вместе посмотреть достопримечательности, но, боюсь, им выпала возможность, которую они ни за что не упустят. И это не включает в себя присутствие их дочери. Завтра они улетают в Перу. А я, полагаю, вернусь в Шотландию.
— Сама?
Лара морщится.
— Я более чем способна сесть на самолет, Кэссиди.
Она глотает ком в горле и на мгновение отводит взгляд. Лара из тех девчонок, что держит все свои эмоции при себе, словно книжку, которой не хочется делиться. Но я слышу грусть в её голосе.
— Мне жаль, — говорю я, и, боюсь, что не стоило этого делать, поскольку у неё перехватывает дыхание.
— Не важно, — она откашливается. — Всего лишь еще один штамп в паспорте, да? — добавляет она, похоже, что она старается убедить саму себя, нежели меня. — Теперь. Как там Новый Орлеан? Нашла какие-нибудь подсказки по поводу Общества?
Я уже было собираюсь рассказать ей о черном коте, которого видела, но Джейкоб вмешивается.
— Нечто преследует Кэссиди.
Я бросаю на него убийственный взгляд. Я сама хотела сказать ей. Лара моргает.
— Приведение? Вроде Женщины-Ворона? — спрашивает она, напоминая о голодной душе, которая пыталась украсть мою жизнь в Шотландии.
Я мотаю головой.
— Нет…не совсем.
Она одаривает меня взглядом, который говорит «а_ну_ка_объясни», что я и делаю, как умею. Джейкоб прислоняется к стене, пока я рассказываю Ларе о том, что видела в Париже: человек, который не был человеком; маска-череп, которая оказалась не лицом, а безглазой тьмой. Я рассказала ей, как потеряла сознание, как чувствовала себя опустошенной. Я рассказываю ей о голосе, который слышала в под аркой, и о другом — на сеансе: что он сказал мне, о краже, о побеге, о том, что меня найдут и вернут во мрак. Я рассказываю ей всё, и Лара слушает, сперва её лицо расслабляется, затем напрягается, но она ничего не говорит. Выражение её лица не строгое и не упрекающее. Лара Чаудхари выглядит испуганной. Прежде я никогда не видела её испуганной.
— Когда это случилось, в Париже? — тихо спрашивает она. — Когда ты его видела в первый раз?
Смена часовых поясов всё усложняет, поэтому подсчеты отнимают у меня пару секунд.
— Два дня назад.
— Почему мне не сказала? — восклицает она. Джейкоб бросает в меня «я_же_тебе_говорил» взгляд, и я не могу поверить, что они с Ларой, наконец, хоть в чем-то согласны.
— Я не думала, что это важно, — говорю я, что не вполне правда, но и не совсем ложь. — Я не хотела, чтобы это было важно. Я хотела, чтобы всё обернулось плохим сном. От которого можно проснуться и забыть. И, в случае чего, я думала, что смогу справиться сама.
Лара смотрит на меня, излучая гнев даже сквозь экран.
— Кэссиди Блэк, — медленно произносит она, — это самая глупая вещь, которую мне только доводилось слышать. Быть посредником — еще не значит, что тебе придется справляться со всем в одиночку. Это значит, что тебе нужно лишь попросить помощи у правильных людей. Людей вроде меня.
Я проглатываю ком в горле и киваю. Я боюсь спросить, но мне нужно знать.
— Лара, — говорю я. — Что это? То существо в черном костюме?
Она делает вдох и задерживает дыхание. Когда она, наконец, выдыхает, ее дыхание прерывистое.
— Это создание, — отвечает она, — Эмиссар. Посланник.
— Посланник чего? — спрашиваю я.
— Смерти.
Глава восьмая
Слова повисают в воздухе, занимая собой всё пространство.
— Погоди, — произносит Джейкоб, отталкиваясь от стены, — смерть с маленькой буквы или с большой?
— Это имеет значение? — шиплю я.
— И то, и другое, — отвечает Лара. — Эмиссары приходят из места за Вуалью. Их посылают в мир охотиться за людьми, кто пересек линию и вернулся обратно.
— Людьми вроде нас, — говорю я.
Для меня это была река. Я не знаю, что случилось с Ларой, но знаю, что это наверняка было что-то плохое, она была одной ногой в могиле. Так становятся промежуточниками.
Она кивает.
— Мой дядя однажды рассказывал мне о них. Он сказал, они как рыбаки, раскидывают сети. Следят за каждым движением в воде. Ждут, кто попадётся на крючок.
— За тобой хоть когда-нибудь охотился Эмиссар? — спрашиваю я, присаживаясь на одну из кушеток в коридоре.
Лара поджимает губы и мотает головой.
— Нет. Я всегда была осторожна. Я иду за Вуаль, отсылаю духа, ухожу. Так сказать, не ухожу в открытое плавание. Не делаю всплесков.
Ларе не нужно говорить, что я делаю именно так. Я всегда позволяла любопытству одержать верх: не могу не исследовать. Именно это привлекло ко мне внимание Ворона в Красном в Шотландии. Именно поэтому в Париже меня нашёл полтергейст. А теперь…
— Некоторые люди просто создают эти волны, — продолжает Лара. — Не имеет значения, почему или как. Важно лишь то, что ты зацепила леску. Но ещё не попалась на крючок.
— Это та часть, где ты велишь нам не волноваться? — интересуется Джейкоб.
Лара мотает головой.
— Нет, это та часть, где я велю вам прятаться.
Я вздрагиваю, когда снова вспоминаю слова Эмиссара.
— И как мне это сделать? — спрашиваю я.
— Оставаться с родителями и съемочной командой. Не броди одна. А если отобьешься от всех, не ходи за Вуаль.
Я думаю об ощущениях в Мюриэле. О том, как сложно было противиться тяге по ту строну.
— Потому что оно сможет найти меня?
— Оно сможет найти тебя где угодно. Оно беспрепятственно может передвигаться по Миру Живых и Царству Мертвых. Но в Вуали у тебя нет шансов.
— И если оно мне поймает…
Но я уже знаю.
— Не имеет значения, что произойдет, — говорит Лара, — оставайтесь вместе с остальными. — Она сужает глаза, глядя на Джейкоба. — Я тебя имею в виду, призрак. Не позволяй ей остаться одной.
Лара снова переводит внимание на меня.
— Кэссиди, — говорит она, никогда не слышала, чтобы она произносила моё имя подобным образом: взволнованно, дружелюбно и со страхом.
Я глотаю ком в горле.
— Как мне одолеть его?
Лара долго молчит. А потом говорит:
— Я не знаю.
Её голос тих, и я понимаю, что ей страшно не меньше, чем мне. Потом она мотает головой, откашливается и говорит:
— Но я выясню.
И просто так, Лара, которую я знала, возвращается. И я благодарна, что она у меня есть.
— Будь осторожна, — говорит она в конце разговора.
Я смотрю на потемневший экран, затем откидываюсь назад, легонько стукнувшись головой о стену. Поднимаю взгляд и вижу над собой бронзовую руку. Я склоняюсь, пряча лицо в ладонях, Джейкоб садится рядом.
— Знаешь, — медленно говорит он. — Когда Ворон в Красном украл твою жизнь и запер тебя в Вуали, я был напуган. Знаю, ты не могла сказать, потому что я слишком хорош, чтобы вести себя храбро…
Я фыркаю.
— Но мне было страшно. Я не знал, как нам выбраться. Но всё же, нам это удалось. Тебе удалось.
Я прижимаю ладони к глазам.
— И потом, когда тот жуткий ребёнок-полтергейст устраивал разные пакости в Париже, и нам пришлось спуститься в Катакомбы, мне тоже было страшно. Ты всё видела сама.
— К чему ты ведёшь? — тихо спрашиваю я.
— Это нормально, если на этот раз тебе страшно, Кэсс. Потому что мне — нет. Мне не страшно, потому что я знаю, что вместе нам всё по плечу.
Я прислоняюсь плечом к его плечу, и впервые за всё время, я благодарна, что он нечто большее, нежели призрак, благодарна за то ощущение, когда его ладонь слегка касается моей.
— Спасибо, Джейкоб.
Дверь в нашу комнату открывается и появляется папина голова.
— Вот ты где. — Мрак тоже высовывает голову и одну лапу, когда его подхватывает папа. — Нет, тебе туда нельзя, — говорит он, поднимая кота на руки. — Пора спать, Кэсс.
Я встаю и иду внутрь. Взбираюсь на кровать, одной рукой сжимая свой зеркальный кулон, пока Джейкоб устраивается на полу рядом с Мраком. Джейкоб обычно бродит всю ночь, я даже не знаю где, но призракам на самом деле не нужно спать… но сегодня он остается рядом. Призрачный страж. Мне безопаснее, когда он рядом.
— Правило номер девяносто шесть, — говорит он. — Друзья защищают друзей от жутких скелетов.
Я мычу, натягивая одеяла на голову. На улице люди по-прежнему поют и смеются. Новый Орлеан из тех мест, что никогда не засыпает.
* * *
В какой-то момент я, наконец, засыпаю, и мне снится сон. Мне снится комната сеансов в отеле Кардек. Я сижу на одном из стульев, и больше никого нет, и я не могу обернуться, но прямо спиной ощущаю, как за спиной шевелится занавес, и ко мне что-то тянется.
— Мы нашли тебя, — шепчет оно, костлявые пальцы обвиваются вокруг спинки стула.
Я поднимаюсь на ноги и внезапно оказываюсь на перроне парижского метро. Поезд трогается, и я вижу незнакомца в темном костюме, приподнимающего шляпу. Маска-череп под ней, кажется, гримасничает, улыбается, и снова гримасничает, а затем он поднимает руку в перчатке к маске и сдёргивает её, под ней ничего нет, кроме темноты и мрака.
Я снова падаю. Развернувшись, я вижу мост, мой велосипед у перил, прежде чем я падаю в реку и ударяюсь о поверхность воды. Ледяной шок и я погружаюсь. Я тону. Захлёбываюсь.
Весь мир черный и… голубой. Голубой слишком яркий, чтобы быть естественным. Я опускаю взгляд и вижу в своей груди сияющую ленту, бледно-голубую нить моей жизни, видимую только сквозь Вуаль. Она сияет ярко, словно маяк во мраке, но больше смотреть не на что. Я совсем одна в этой реке.
Ладонь хватает меня за запястье, и я ахаю, разворачиваясь. Но это Джейкоб, его светлые волосы развеваются вокруг лица.
— Всё в порядке, — говорит он, и его голос слышен очень чётко, несмотря на то, что мы находимся под водой. — Всё хорошо, — снова говорит он, обнимая меня. — Я рядом.
Но вместо того, чтобы вытащить меня на поверхность, он тянет меня вниз, всё ниже и ниже, прочь от света, воздуха и мира над головой. Я пытаюсь позвать его по имени, сказать «подожди», но у меня получаются лишь пузыри. Здесь нет воздуха. Я не могу дышать. Я пытаюсь вырваться, но у него железная хватка, я бы сказала — каменная, но когда я оборачиваюсь, чтобы разглядеть его, у него нет лица. Маска-череп, пустые, черные глаза. Улыбка скелета, вырезанная из кости. И когда он начинает говорить, голос у него низкий и глубокий, не похожий на тот, что я слышала раньше. Я ощущаю его всем своим существом.
— Твоё место здесь, — говорит он, крепко обнимая меня, пока легкие не начинают гореть, а свет в груди меркнет, тускнеет и гаснет. И мы погружаемся в бездонный мрак.
* * *
Я вскакиваю с криком. Утренний свет проникает в окно и сквозь Джейкоба, который сидит на подоконнике и теребит нитку на своей рубашке. Вокруг суетятся мама с папой, одеваясь.
Я падаю обратно на простыни, накрываясь одеялом с головой. У меня болит голова и что-то не так, я всё ещё ощущаю вкус реки во рту, слышу тот голос и ощущаю вибрацию в груди.
Мрак развалился на кровати, уткнувшись лапами в подушку.
— Вставайте, сони, — говорит мама. — Куча мест, которые нам предстоит повесить, и куча призраков, которых нужно увидеть.
— Знаешь, — говорит Джейкоб. — Интересно, так бы она любила призраков, если бы и в самом деле смогла их видеть?
Я мычу и скатываюсь с кровати. Мама ещё веселее, чем обычно, и я не понимаю почему, пока мы не завтракаем в ресторане отеля.
— День Кладбища! — объявляет она, как любой другой, кто мог бы сказать «Мы едем в Диснейленд!»
Я перевожу взгляд с мамы на папу, не донеся печенье до рта, ожидая от него каких-либо объяснений. Папа откашливается:
— Как я уже упоминал, в Новом Орлеане насчитывается сорок два кладбища.
— Это кажется через чур, — говорит Джейкоб.
— Прошу, скажите, что мы не пойдем на все сорок два, — говорю я.
— Боже правый, нет, — отвечает папа, — это было бы непрактично.
— Это было бы весело, — говорит мама и её лицо немного грустнеет, — но, нет, у нас попросту нет времени.
— Мы отправимся лишь на шесть из них, — говорит папа, словно шесть совершенно нормальное количество кладбищ. Он загибает пальцы. — Сент-Луис № 1, Сент-Луис № 2, Сент-Луис № 3..
— Кто-то действительно выбирал названия, бросая кубик, — бормочет Джейкоб.
— Лафайет и Метери… — продолжает папа.
— И Сент-Рош! — добавляет мама, несколько легкомысленно.
— А что такого особенного в Сент-Рош? — спрашиваю я, но она лишь стискивает мою ладонь и говорит:
— О, сама увидишь.
Мы с Джейкобом обмениваемся взглядами. Волнение мамы — явный признак беды. И, по правде говоря, я не в настроении для сюрпризов. Но Лара предупредила нас, чтобы мы держались со всеми остальными, а кладбища обычно довольно безопасны, как и сами духи.
Глава девятая
Мы встречаемся с Лукасом и съемочной командой на Джексон-Сквер. Воздух сегодня липкий, но солнце скрыто облаками, низкими и тёмными, словно надвигается буря.
— Тут всегда так жарко? — спрашиваю я у Дженны и Адана, пока мама с папой оговаривают сегодняшнее расписание с Лукасом.
— Только в июне, — отвечает Дженна. — И в июле. И в августе.
— И в мае, — добавляет Адан.
Дженна кивает.
— И в сентябре, — говорит она. — И иногда в апреле и октябре. Но в марте довольно неплохо!
Я пытаюсь засмеяться, но чувствую, как будто таю. Я оглядываюсь по сторонам. Площадь начинает казаться почти знакомой, с громкой музыкой, музыкантами и туристами. Несмотря на ненастную погоду, люди толпятся повсюду, продают украшения, кулоны и талисманы для защиты от зла и на удачу.
— Эй, ты.
Голос доносится от молодой белой женщины в шезлонге под сине-розовым зонтом. Сперва я думаю, что она обращается к кому-то другому, но она смотрит прямо на меня и манит меня пальцем.
— Подойди сюда, — говорит она.
Я наслушалась изрядной доли сказок; знаю, нельзя подходить к незнакомцам, особенно когда тебя преследуют сверхъестественные силы. Но она сидит здесь в открытую. И насколько я могу судить, она обычный человек, я оглядываюсь в поисках родителей, но они горячо обсуждают что-то со съёмочной группой, и тогда я направляюсь к ней, Джейкоб идёт следом. Волосы женщины являют собой фиолетовое каре, а кожа покрыта веснушками. У её колен стоит раскладной столик, на котором лежит колода карт рубашкой вверх.
— Зовут Сандра, — говорит она. — Хочешь, предскажу твою судьбу?
Я раздумываю над вопросом и человеком, который его задаёт. Сандра не похожа на предсказательницу. В моём представлении гадалки — старушки в шелках, кружевах и бархате, с глубокими морщинами и глубоко посаженными глазами. У них нет фиолетовых волос и накрашенных ногтей. Они не сидят в шезлонгах на газоне под сине-розовыми зонтиками. Они не носят шлёпанцы. Но этим летом я поняла одно, вещи не всегда такие, какими кажутся.
— Первый расклад бесплатно, — говорит она, раскладывая карты на столике. Они красивые, на рубашке украшены завитками, солнцами, звёздами и месяцами. Судя по сиянию, они серебряные, они ещё не успели стереться.
Сандра начинает переворачивать карты, и я понимаю, что здесь нет червей, пик, бубей или крестей. Вместо них мечи, кубки, волшебные палочки или кольца. И среди них разбросаны странные картинки башен, шутов и королев.
Я вижу сердце, пронзенное ножами. Три палочки, скрещенные в виде звезды. Единственное светящееся кольцо. Я вздрагиваю при виде скелета верхом на белом коне. Сандра не притворяется. Она не меняет голос, не придает ему таинственности или театральности. Она просто снова переворачивает колоду рубашкой вверх, раскладывает карты веером между пальцами и говорит:
— Выбирай.
Я бросаю взгляд на столик и спрашиваю:
— Как?
Обратная сторона всех карт одинакова. Ничего, кроме солнц, звезд и лун. Невозможно определить, что я выберу.
— Карты подскажут тебе, — говорит она, и я на самом деле не понимаю, пока это не происходит. Моя рука скользит над картами, края бумаги становятся мягкими, как шелк, под моими пальцами. И тут моя рука останавливается. Прямо под моей ладонью ощущается притяжение, устойчивое притяжение, как будто Вуаль поднимается навстречу моим пальцам. Я вытаскиваю карту со стола, задержав дыхание.
Когда я вижу эту картинку, я выдыхаю. Здесь нет ни мрачного жнеца, ни петли палача, ничего особенно зловещего. Карта перевернута, но когда я переворачиваю ее, то вижу девушку с завязанными глазами, держащую пару мечей, их лезвия скрещены перед ней. Мне кажется, она выглядит сильной, но когда я поднимаю взгляд, гадалка хмурится.
— Двойка Мечей, — бормочет она.
— Что это значит? — спрашиваю я.
Сандра заправляет прядь фиолетовых волос за ухо и превращает свое лицо в маску спокойствия, но не раньше, чем я замечаю беспокойство, промелькнувшее на ее лице. Она берёт карту, и поджимает губы, разглядывая изображение.
— Таро можно прочесть двумя способами, — говорит она, — прямо и вверх ногами. Значение меняется в зависимости от того, как эта карту вытянули. Но Двойка Мечей довольно сложна, неважно как ты её вытянешь.
Она проводит своим розовым ногтем со сколами вдоль одного меча, останавливаясь там, где он касается другого.
— В вертикальном положении эта карта означает перекресток. Тебе придется выбрать одну дорогу, но когда ты это сделаешь, другая будет потеряна. Нет победы без поражения, поэтому тебе вообще не захочется выбирать, но придётся. И не имеет значения, что ты выберешь, ты всё равно потеряешь что-то. Или кого-то.
Джейкоб напрягается рядом со мной, и я изо всех сил стараюсь не думать о нем, о его растущей силе, о Ларе, снова и снова предупреждающей меня, чтобы я отправляла его на тот свет. Но, может быть, дело вовсе не в Джейкобе. Может быть, это из-за Эмиссара, из-за меня.
— Но карта перевёрнута, — шепчет Джейкоб, — это ведь значит, что значение противоположное, так?
Я задаю вопрос, но гадалка лишь мотает головой.
— Не совсем, — говорит она. — У этой карты нет противоположности. Это как сами скрещенные мечи. Независимо от того, как на них смотреть, они все равно образуют крест.
Перевернутая двойка мечей по-прежнему означает тот же вызов, тот же выбор. Это означает, что независимо от того, что ты выберешь, ты не сможешь выиграть, не проиграв при этом. Правильных ответов не существует.
— Ну, это глупо, — бормочет Джейкоб. — Нельзя просто изменить правила, основываясь картой. Она сказала, есть два варианта прочтения…
Я мотаю головой, пытаясь думать.
— Можно вытянуть ещё раз? — спрашиваю я.
— Нет смысла делать это, — отвечает Сандра, пожимая плечами. — Это твоя карта. Ты выбрала её не просто так.
— Но я ведь не знала, что выбирала! — восклицаю я, меня охватывает паника.
— И всё же, ты её выбрала.
— Но что же мне делать? Как я узнаю, какой путь выбрать, если ни один из них мне не подходит?
Гадалка пристально смотрит на меня.
— Ты сделаешь тот выбор, который тебе нужно будет сделать, а не тот, который захочется. — её губы кривятся в улыбке. — Что касается твоего будущего, я расскажу тебе всё, что смогу, — говорит она, добавляя, — за двадцать баксов.
Я роюсь руками по карманам и нахожу пару монет, но одна из них — Шотландский фунт, а другая — евро из Парижа. Только я собираюсь окликнуть родителей, чтобы они одолжили мне немного наличных, когда папа тенью появляется у меня за плечом.
— Что это тут у нас? — он опускает взгляд на карты. — А, таро, — произносит он с совершенно непроницаемым лицом. — Идем, Кэсс, — говорит он, мягко оттаскивая меня от Сандры и двойки мечей.
— Мне нужно знать, — говорю я, и он, должно быть, понимает, насколько я потрясена, потому что останавливается и поворачивается ко мне, глядя не на гадалку, а на меня. Папа присаживается на колени, заглядывая мне в лицо.
— Кэссиди, — говорит он ровным голосом учёного, и я ожидаю от него лекцию о том, что гадание не серьезно, что это просто трюк, игра. Но он не говорит ничего подобного. — Таро — это тебе не хрустальный шар, — говорит он. — Это зеркало.
Я не понимаю.
— Карты Таро не сообщают о том, что тебе уже известно. Они заставляют думать о том, что же делать.
Он постукивает по тому месту, где у меня под рубашкой зеркальный кулон.
Слова, которые я говорила лишь призракам. Но, думаю, они применимы и к живым людям тоже.
— Эти карты заставляют тебя думать о том, чего ты желаешь и чего боишься. Они заставляют тебя посмотреть правде в глаза. Но ничто не может предсказать твоё будущее, Кэссиди, потому что будущее непредсказуемо. Они полны тайн и случайностей, и единственный человек, который решает, что случится, — это ты. — он целует меня в лоб, когда подходит остальная часть группы.
— О, карты таро! — восклицает мама, завидев гадалку.
— Первая карта бесплатно, — говорит Сандра, обмахиваясь веером из карт, но папа перехватывает мамину ладонь.
— Идём, дорогая, — говорит он. — Кладбища сами себя не навестят.
Мы с Джейкобом подстраиваемся под их шаг. Эта карта не выходит у меня из головы. Девушка с повязкой на глазах. На груди два скрещенных меча.
И я знаю, чего боюсь. Что я не знаю, чем всё это закончится.
Глава десятая
Я не имею ничего против кладбищ. Обычно они довольно мирные, по крайней мере, для меня. Видите ли, призраки в Вуали привязаны к месту, где они умерли, а большинство людей умирают вовсе не на кладбище. Они просто оказываются там. Время от времени ощущается странствующий дух, но в общем, это довольно тихие места.
— Как и библиотеки, — добавляет Джейкоб, шаркая ботинками по тротуару.
Я закатываю глаза, когда мы проезжаем через ворота Сент-Луиса № 1. К моему удивлению, здесь нет травы — лишь гравий и камень, перемежающийся с сорняками. Пространство заполняют белые склепы, некоторые отполированные, другие почерневшие от времени. На некоторых даже есть кованые ворота.
— Новый Орлеан известен многими вещами, — говорит мама, и судя по голосу, камеры работают. — Но особенно он знаменит своими кладбищами.
— И людьми, похороненными на них, — говорит папа, останавливаясь перед совершенно белым склепом. Маленькие каменные вазоны, наполненные шелковыми цветами и листками бумаги, стоят по обе стороны от запечатанной двери. На каменных стенах гробницы нацарапаны крестики. На земле перед ним, люди оставили кучу странных подношений: тюбик губной помады, флакон лака для ногтей, флакон духов, шелковую ленту и цепочку пластиковых бусин. — Здесь покоится Мари Лаво, — говорит папа, — которую многие считают Королевой Вуду Нового Орлеана.
— Рождённая свободной женщиной, — продолжает папа, — Лаво открыла салон красоты для элиты Нового Орлеана и приобрела последователей в качестве опытной практикантки вуду.
Я смотрю на Лукаса, мы оба держимся в стороне от съемочной группы.
— Что такое вуду? — тихо спрашиваю я.
— С ним шутки плохи, — отвечает он. Но я продолжаю смотреть на него, пока он не понимает, что мне нужен настоящий ответ. Он снимает очки и начинает протирать их, в третий раз за полчаса. Я начинаю понимать, что это привычка занимать руки во время размышлений, как вроде той, когда мама грызёт ручки, а папа раскачивается на каблуках.
— Вуду — это множество вещей, — медленно произносит Лукас, взвешивая каждое слово. — Это перечень верований, некая форма поклонения, своего рода магия.
— Магия? — говорю я, думая о волшебниках и заклинаниях.
— Возможно, «сила» — более подходящее слово, — говорит он, возвращая очки снова на переносицу. — Та часть силы, которая связывает людей и место. Новоорлеанское вуду пропитано историей, болью, как и весь город.
— Считается, что сила Лаво обитает здесь, — говорит мама. — Спустя долгое время после её смерти, люди приходили сюда просить помощи, отмечая свою просьбу крестиком. — она показывает на крестики, нарисованные мелом. — Если Лаво выполняет желание, люди возвращаются, чтобы обвести крестик кружочком.
Убедившись, что вокруг нескольких крестиков есть кружочки, у меня возникает мысль, что если попросить Мари Лаво защитить меня от Эмиссара. Я оглядываю траву в поисках кусочка мела, чтобы нарисовать крестик, но Лукас останавливает меня.
— Не ошибись, Кэссиди, — говорит он. — Это не то же самое, как загадать желание. Ты ведь видела магазины в квартале, которые продают талисманы на удачу, любовь и благополучие, да?
Я киваю.
— Большинство для туристов. Вуду — это не просто зажечь свечку или купить амулет. Это сделка. Смысл в том, чтобы отдать что-то, чтобы получить желаемое. Нельзя получить что-то, не пожертвовав чем-то.
Я вспоминаю карты таро.
Съёмочная группа двинулась к следующей могиле. Лукас идет за ними, а я следую за ним, прежде чем понимаю, что Джейкоба нет рядом. Я оглядываюсь на могилу Мари Лаво и вижу его, присевшего на корточки и рассматривающего подношения, и мне становится любопытно, от чего же мне придётся отказаться, чтобы выиграть.
* * *
На полпути к Сент-Луис № 2 начинается дождь. Ленивая морось, больше напоминающая туман. Я прижимаюсь к каменному ангелу, его крылья достаточно широки, чтобы я не промокла, но Джейкобу не нужно беспокоиться о том, что он промокнет. Он стоит на крыше соседнего склепа, запрокинув голову назад, словно наслаждаясь бурей. Дождь проходит сквозь него, но, клянусь, он слегка изгибается по краям, очерчивая линии его распущенных светлых волос, узких плеч, вытянутых рук.
Я поднимаю фотоаппарат и делаю снимок, гадая, удастся ли мне уловить очертания мальчика, раскинувшего руки под дождем. Джейкоб замечает камеру и улыбается, а потом поскальзывается, почти теряя равновесие. Он восстанавливает равновесие, но под его ботинком отваливается черепица. Она скатывается с крыши и падает на землю, прерывая одну из маминых историй. Все оборачиваются на звук.
Джейкоб морщится.
— Извините! — кричит он людям, которые его не слышат, а я лишь качаю головой.
Я не думаю о том факте, что призраки не должны быть способны мокнуть под дождём или сбивать черепицу с крыш. Я не думаю о том, что произойдет, если он продолжит становиться сильнее. Я не думаю о том, что это значит для Джейкоба, для нас. Я не думаю ни о чем, кроме как не думать об этом. И это «не думать» звучит достаточно громко, чтобы Джейкоб посмотрел на меня и поморщился. Я благодарна, когда приходит время двигаться дальше.
Мы берем такси до Сент-Луиса № 3 (я хотела воспользоваться каретой, запряженной лошадьми, но, очевидно, они не выезжают за пределы Французского квартала), а оттуда на кладбище Метери, довольно обширное, которое раньше было ипподромом. Если я прислушаюсь, то смогу услышать стук копыт, порыв ветра за спиной. Мне требуются все мои силы, чтобы не пересечь Вуаль, просто чтобы увидеть призрачных гонщиков по ту сторону. Но сопротивляться стало легче после того, как папа сказал, что трасса использовалась в качестве лагеря конфедератов во время Гражданской войны. Не удивительно, что здесь не так тихо.
Но когда мы идем по широким аллеям кладбища, уставленным склепами из светлого камня, что-то притягивает меня. Я поворачиваюсь, ища источник, но все, что я вижу, — это могилы. И все же, теперь, когда я заметила, я не могу избавиться от этого. Это как стрелка компаса, притягивающая мое внимание к северу. На север, за стены кладбища. На север, к чему-то, чего я не вижу. Но я чувствую это, опираясь на свои чувства, не притяжение, а толчок, предупреждение глубоко внутри меня. И я не единственная, кто чувствует это.
Джейкоб смотрит в том же направлении, и на его лице появляется редкая морщинка.
— Что это? — спрашивает он, слегка подрагивая.
Я догоняю Лукаса.
— Привет, — говорю я, понизив голос, поскольку мама и папа ведут съёмку. — Что это там? — спрашиваю я, указывая в направлении буксира.
Лукас открывает карту на своем телефоне. Я прищуриваюсь, вглядываясь в сетку улиц в поисках другого кладбища или памятника, чего-нибудь, что могло бы объяснить этот жуткий розыгрыш, но там ничего нет. Просто жилые окрестности. Квартал за кварталом обычные дома тянутся до самого озера Пончартрейн. Бескрайнее водное пространство пересекал только длинный тонкий мост. Я помню, что папа рассказывал про этот мост. Он сказал, что там не водятся привидения, но тогда, должно быть, существует множество историй о привидениях, которых мои родители не знают, о которых они не слышали. Но мы слишком далеко от озера и моста, чтобы это могло быть призрачное тук-тук-тук.
Лукас убирает свой телефон, но мое внимание продолжает возвращаться к странному притяжению. Я подношу камеру к глазу, перемещая фокус туда-сюда, как будто это покажет мне источник притяжения, но все, что я вижу, — это размытые надгробия. Я все еще смотрю в видоискатель, когда мама кричит:
— Вот и все! — и пора уходить.
* * *
Мы все вместе перекусываем в Садовом Квартале, где все дома покрыты испанским мхом и выглядят как уменьшенная копия Белого Дома, гордые и с колоннами. А затем идём к Лафайету, который очевидно лишь Лафайет № 1 (тут и в самом деле не заморачиваются с названиями кладбищ, но я полагаю, когда их сорок два, исчерпать варианты довольно легко). Дождь прекратился, но тучи всё ещё висят довольно низко, словно он может начаться снова в любую секунду. Мир серый и полон теней.
— Для такого яркого города, — говорит мама, — людям нравится проводить время с мёртвыми.
И судя по её голосу, вот-вот начнётся история. Камеры следуют за ней вдоль ряда гробниц, а мы идём следом.
— Несколько лет назад, здесь, в отеле, в Садовом Квартале, остановилась пара, затем они решили прогуляться после обеда, чтобы осмотреть это кладбище.
— Так же как и вы, — добавляет Джейкоб.
Мама улыбается, словно слыша его.
— Кому-то такой способ провести день может показаться странным, но люди приезжают отовсюду только для того, чтобы пройтись по этим кладбищам. К ним относятся как к художественным галереям, музеям, историческим экспонатам. Некоторые приходят сюда учиться или же просто отдать дань уважения мёртвым, но другим просто нравится бродить среди склепов.
Её шаги замедляются, по мере того, как она говорит.
— По пути пара встретила молодую женщину, которая путешествовала одна, и она спросила, не знают ли они как добраться до кладбища Лафайет.
— Ты можешь пойти с нами, сказали они. Мы сами идём туда.
— И все трое отправились в путь вместе: пара и молодая женщина, которая назвалась Аннабель. Они гуляли, болтали и наконец добрались до ворот Лафайета, и направились гулять туда, любуясь старинными могилами.
В маминых историях легко потеряться. Я выросла на них, и конечно, на сказках, которые она рассказывала мне перед сном, которые были ещё страшнее, чем эта история. Но мне нравится слушать как она рассказывает. Теперь она подходит и останавливается перед одним из склепов.
— В какой-то момент пара поняла, что женщина отстала от них и скорбно смотрит на одну из могил. И поэтому они подошли к ней и спросили: «Ты кого-то узнала? Это могила твоего знакомого?»
— И женщина улыбнулась и указала на могилу.
Мама рассеянно тянется к двери склепа.
— И она сказала: «Эта могила моя».
Мурашки пробегают у меня по коже, а Джейкоб складывает руки на груди и пытается выглядеть так, будто он не совсем напуган, когда мама рассказывает дальше.
— Пара проследила за ее взглядом и увидела, что имя на камне было Аннабель. И к тому времени, как они оглянулись на молодую женщину, она пропала.
Мамина рука все еще висит в воздухе, словно тянется к могиле. Я делаю снимок до того, как ее пальцы разжимаются, и я знаю, еще до того, как закончу снимать, что этот снимок будет моим любимым.
Папа становится рядом с мамой.
— Некоторые истории о призраках похожи на сплетни, — говорит он, принимая на себя роль скептика. — Передаваемые от человека к человеку. Кто знает, правдивы ли они? Но вот следующее кладбище место обитания чего-то более…осязаемого.
— Вот радости-то, — произносит Джейкоб, когда камеры выключаются и мама говорит, что пора отправляться на Сент-Рош.
К тому времени как мы туда добираемся, она едва ли не прыгает на месте, это место она очень ждала. Снаружи Сент-Рош выглядит как довольно обычное кладбище, чего я обычно не говорю. Вообще-то я видела не так уж много кладбищ, прежде чем моим родителям не пришло в голову стать Исследователями. Но за короткий период наших путешествий и паранормальных исследований, я прошла сквозь милю костей и кладбища были настолько большие, что им требовались указатели, как на улице, меня выгоняли со склепов, я падала на изломанные тела и кости, и даже выбиралась из свежевскопанной могилы.
— А мы даже не побывали и в пяти намеченных местах сегодня, — говорит Джейкоб.
Мама хватает меня за руку и тянет через ворота, и я ощущаю обычную тишину без привидений. Ну, или, по крайней мере, здесь их гораздо меньше. Я оглядываюсь на ряды каменных памятников и склепов, думая в чём же здесь соль. А потом мы входим в часовню.
— Ой, святый Боже, нет, — произносит Джейкоб рядом со мной.
— На что я смотрю? — интересуюсь я, хотя я не вполне уверена, что хочу знать.
Похоже, что в комнате полно частей тела. Руки и ноги. Глаза и зубы. К стенам приделаны ноги, на полу куча костей. Над столом висит рука и похоже, машет мне. Мне требуется секунда, чтобы понять, что все эти части тела ненастоящие, они сделаны из пластика, штукатурки и потрескавшейся краски. У меня сжимается желудок.
— Святой Рош, — объявляет мама. — Покровитель здоровья. Неофициальный покровитель использованных протезов.
По часовне проносится ветерок и искусственное колено поскрипывает.
— Некоторые довольно символичны, — объясняет мама. — Рука для тех, у кого проблемы с запястьями. Колено для тех, у кого болят суставы. А прочие отдают в знак благодарности. Люди приносят их, когда они им больше не нужны.
Я оглядываю святилище. На меня в ответ пялится стеклянный глаз, широкая голубая радужка затуманилась от времени. В этом месте нет призраков. Оно просто жуткое.
Я выхожу из часовни, чтобы освободить место для съемочной группы, поскольку места мало и потому что мне не хочется быть окруженной частями тела, даже если они ненастоящие. Мы с Джейкобом бредём по тропинке, оглядывая могилы с именами вроде Бартоломью Джонс, Ричард Чернел III и Элиза Харрингтон Кларк. Имена, которые звучат необычно, словно они из учебника по истории или какой-то пьесы. Голоса моих родителей доносятся из часовни, то громче, то тише, долетая до нас, словно лёгкий ветерок. Джейкоб взбирается на склеп и перепрыгивает с крыши на крышу, словно играя в классики.
Гремит гром и собираются тучи с прогнозом на скорый дождь, и Вуаль едва ощутима за влажным воздухом. И на мгновение я чувствую, как расслабляюсь. А потом я оглядываюсь и понимаю, что в отличие от Сент-Луиса № 1 или Лафайета, здесь совсем нет туристов, нет групп, которые бы толпились у склепов. Кладбище вокруг пустынно. И я вспоминаю о предупреждении Лары.
— Джейкоб, — тихо произношу я.
Но когда я поднимаю голову и оглядываю крыши склепов, я не вижу его. Пульс учащается, рука скользит к зеркальному кулону на шее.
— Джейкоб! — зову я громче.
Я вижу краем глаза, как что-то движется и поднимаю зеркало, когда вижу майку с супергероем и светлые лохматые волосы.
— Что? — спрашивает он, пятясь от моего кулона. — Можешь его убрать?
Я вздыхаю с облегчением.
— Ага, — говорю я, дрожащим голосом. — Конечно.
Мы возвращаемся к мрачной часовне и её жутким подношениям в виде рук, глаз и зубов. На полпути воздух меняется. И поначалу я думаю, что это из-за непогоды. Быть может, из-за внезапного холода, но ветер стихает и наступает жуткая тишина — вроде бы всё хорошо. Но я знаю, что это не так.
Я уже ощущала это прежде. На станции в Париже. В комнате сеансов в отеле. Единственное слово, которым я это могу описать — скверно.
Я оглядываюсь, но не вижу ничего странного. Я поднимаю камеру и снова оглядываю кладбище в видоискатель. Я вижу лишь могилы.
В видоискателе это… пустота. Пустота. Сплошной мрак. Пятно, чёрное, словно неэкспонированная плёнка, в точности как я видела на площади Арм. Когда я опускаю камеру, тьма обретает форму. Руки и ноги в чёрном костюме, широкополая шляпа надвинута на лицо, которое вовсе не лицо, а бледная, как кость, маска, тёмные провалы на месте глаз. Рот, сложенный в кривой усмешке. Эмиссар Смерти протягивает мне руку, пальцы в перчатке разжимаются.
— Кэссиди Блейк, — произносит он голосом, похожим на хрип, шепот и шелест. — Мы нашли тебя.
Глава одиннадцатая
— Беги, Кэссиди! — кричит Джейкоб.
Когда я пытаюсь это сделать, ощущение такое, словно я протаскиваю руки и ноги по ледяной реке. А когда пытаюсь дышать, в горле ощущается вкус реки. Ноги приросли к земле, взгляд прикован к Эмиссару, и я не знаю, из-за страха это или же всему виной какое-то заклинание, не могу пошевелиться. Всё на что я способна, сжать в руках камеру.
Пальцы немеют, но я всё же поднимаю её и навожу на приближающуюся фигуру. Я нажимаю на вспышку. Если бы Эмиссар был призраком, он бы остановился, ошеломленный внезапной вспышкой света. Но Эмиссар не остановился. Он даже не дрогнул. Он просто продолжает приближается ко мне, длинные ноги делают слишком большие шаги. Джейкоб что-то кричит, но я его не слышу. Мир затих. Единственный звук — мой пульс и слишком тяжелые шаги Эмиссара, который направляется ко мне.
Он тянется к своей маске, и я чувствую, как меня затягивает во тьму. Эмиссар цепляет палец под маску, начиная стягивать её с лица, когда появляется Джейкоб и бьет его по рукам.
— Руки прочь от моей подруги! — кричит Джейкоб, бросаясь на Эмиссара. Но Джейкоб проходит сквозь него и падает наземь. Он весь дрожит, словно его окатили ледяной водой. Волосы висят мокрыми прядями вокруг лица, он сплёвывает речную воду прямо на траву.
«Джейкоб», — шепчу я его имя.
Эмиссар кажется даже не замечает. Бездонные глаза смотрят прямо на меня. Одним движением я вынимаю цепочку из-за ворота, слегка поцарапав кожу. Я держу зеркальный кулон, словно маленький щит между собой и скелетообразной тварью, шагающей ко мне. Я вдыхаю воздух и говорю.
Но мы не за Завесой. А Эмиссар, чем бы он ни был, не призрак. Он смотрит прямо на меня мимо зеркала, затем обхватывает мой кулон рукой в перчатке и дергает его. Шнурок лопается, и Эмиссар отбрасывает зеркало в сторону. Он ударяется о надгробный камень, и я слышу звон стекла, прежде чем мир снова исчезает из-за голоса Эмиссара.
Он тянется ко мне, и я знаю, что стоит ему меня коснуться и я пропала. Я всё это знаю, но ноги похожи на ледяные глыбы. Я делаю несколько неуклюжих шагов, пытаясь отшатнуться, прежде чем земля под ногами сменяется на гравий, а спина прижимается к стене. Это склеп, старый и разрушающийся.
Джейкоб поднимается на ноги, он всё еще мокрый и оглушенный, он совсем серый, даже если бы он был достаточно сильным, чтобы сражаться, ему не добраться до меня вовремя. Эмиссар приближается, а я борюсь с желанием закрыть глаза.
Я поднимаю взгляд, на это лицо черепа, эти пустые глаза, когда он протягивает руку, пальцы в перчатке скользят по воздуху напротив моей груди, неся прикосновение дельного холода, воздуха и мрака, другая же рука тянется к маске.
Что-то прилетает Эмиссару по шляпе.
Я смотрю на Джейкоба, но он все еще не может справиться со своими ногами. А потом из склепа над моей головой раздается голос. Причем с английским акцентом.
— Прочь, жнец. Она никуда с тобой не пойдет.
Эмиссар смотрит наверх, и я тоже, а на крыше склепа стоит Лара Чаудхари, одетая в шорты, серую рубашку с ярко-красным рюкзачком. Я всё ещё пытаюсь понять откуда она там взялась, когда она исчезает, прыгая со склепа и исчезая из поля зрения. Быть может, она думала, что Эмиссар пойдет за ей, но он не стал.
— Лара? — кричу я, когда Эмиссар оборачивается, чтобы сосредоточиться на мне.
— Кэссиди, — кричит она с противоположной стороны склепа. — Тебе лучше уйти с дороги.
Древняя гробница издает стон прямо мне в спину, и я понимаю, что она хочет сделать. Я бросаюсь прочь с дороги, прямо перед тем, как старый склеп трескаясь, разваливается на части. Это вряд ли поможет победить Эмиссара. Не думаю, что его можно раздавить. Но из-за обрушения появляется много пыли, грязи и мусора. Я задерживаю дыхание, стараясь не вдыхать. Вокруг моего запястья появляется рука, и я вздрагиваю, подавляя крик, но это всего лишь Лара. Невозможная, удивительная Лара. Она на самом деле здесь.
— Как ты здесь оказалась? — спрашиваю я, задыхаясь из-за пыли. — Откуда ты..?
— Вопросы потом, — запыхавшись говорит она. — Прямо сейчас — бежим!
Я спотыкаюсь, наклоняясь, чтобы вынуть кулон из сорняков на могиле, поморщившись, увидев, что зеркало разбито — не просто расколото, выбито напрочь. Я сую его в карман, когда Лара снова толкает меня к воротам. Джейкоб, пошатываясь, идет за нами, при этом он всё еще выглядит потрясенным и мокрым.
— Ты в порядке? — спрашиваю я у него.
— Ноль из десяти, — дрожа, отвечает он. — Не рекомендую позволять этой шутке касаться вас.
— Меньше разговоров, больше бега, — огрызается Лара.
В моих ушах все еще звенит от странной тишины, которая окружала Эмиссара, но стоит нам подойти к воротам кладбища, клянусь, я слышу музыку. Не жуткую мелодию Вуали, а вой трубы, сопровождаемый звуками рожка и саксофона. А потом мы подбегаем к выходу из Сент-Рош, я поднимаю глаза и вижу парад. Очень медленно движущийся парад. Впереди ползут машины, а люди пешком идут позади, кто-то в черном, остальные в белом, кто-то держит цветы, другие зонты. Марширующий оркестр разделился по группе, словно бусы на цепочке: блестящие инструменты сверкают, джаз звучит по всей улице. И в самой середине пара мужчин несет что-то.
А потом, я понимаю, что это не парад.
Лара тянет меня прямиком к ним. Мы пригибаемся и бредем через медленно движущийся поток, проскальзываем в зазоре между барабаном и трубой, женщиной в воскресной шляпе с перьями и лошадью, пытаясь пробраться на другую сторону улицы. Процессия растягивается далеко.
— Здесь полно жизни и смерти, — говорит Лара, потянув меня за собой к машине, — хорошее прикрытие. Это запутает Эмиссара, по крайней мере, на время.
Все втроем мы приседаем, Лара смотрит на меня и первое, что она говорит мне:
— Я же говорила тебе не шататься одной. — а потом она смотрит на Джейкоба. — Честно, неужели настолько трудно держать её подальше от неприятностей?
— Хотел бы я посмотреть, как бы ты попыталась!
Джейкоб наконец-то снова выглядит самим собой, его светлые волосы сухие и цвета вернулись (насколько это вообще возможно). Лара цокает языком и поднимает свой зеркальный медальон, чтобы через плечо посмотреть на процессию и ворота кладбища. Я тянусь к своему зеркалу прежде чем вспоминаю, что оно разбито. Рука падает, не зная, что же теперь делать, моментально опускаясь на камеру.
— Ты его видишь? — спрашиваю я, подвинувшись, чтобы тоже заглянуть.
Воздух в груди заканчивается, когда я вижу Эмиссара на выходе из кладбища. Он останавливается под кованой аркой Сент-Рош, поворачивая голову из стороны в сторону, разыскивая нас. Меня. А потом он исчезает, словно дым.
— Он ушел, — шепчу я.
— Пока что, — говорит Лара, озвучивая ту часть, о которой не хочется думать. Эмиссар пришел из ниоткуда. Растворился в никуда. Что означает, он может быть где-угодно.
Мы отходим от машины, дожидаясь, когда процессия пройдет.
— Лара, — говорю я. — Как ты попала сюда?
— Села на самолет, — отвечает она, словно это не требует объяснения. — Я была в аэропорту, самолет моих родителей улетел. Как ты знаешь, я должна была улететь домой, но я тут подумала, ты попала в неприятности, а я всегда хотела увидеть Новый Орлеан… Общество «Черная кошка» и всё такое… поэтому я поменяла билет.
— Ты просто…поменяла билет?
— Вообще-то забронировала пересадку. Это не так уж и сложно. Все при помощи телефона. Я знаю данные кредитной карты родителей. И это короткий рейс из Чикаго в Новый Орлеан.
Даже Джейкоб выглядит впечатленным.
— Пройдет какое-то время, прежде чем родители хватятся меня, — говорит она, — я не ожидала, что ты попытаешься вступить в схватку с Эмиссаром в одиночку, так что…
Я обнимаю её. Лара слегка напрягается, она явно не привыкла к нежностям. Но она не отстраняется.
— Спасибо тебе, — говорю я, крепко сжимая её.
Она гладит меня по руке и бросает взгляд через плечо.
— Нам нужно уходить.
Она права. Музыка затихает, процессия движется вперед, а с ней и наше прикрытие.
— Как ты вообще меня нашла? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги.
— Промежуточники чувствуют друг друга, — говорит Лара, тыкая меня в грудь. И я понимаю, о чем она говорит. Существует некая нить… не физическая, но она такая же настоящая, и она соединяет нас. Как компас, который всегда указывает на север. Что на мгновение напоминает о странном чувстве, которое я испытала на кладбище Метери, о притяжения, которое ощущала, и я хочу спросить об этом Лару, знакомо ли ей нечто подобное, когда нас окликает голос.
— Кэссиди Блейк! — окрикивает мама.
Похоронная процессия ушла. Улица снова опустела и по ней мчится моя мама.
— Сколько раз я говорила тебе на счет твоих прогулок по…Бог мой, Лара? Это ты?
— Здравствуйте, миссис Блейк.
— Извини! — говорю я. — Мы хотели посмотреть на парад. Или похороны, или что это вообще было. И я наткнулась на Лару!
Лара бросает на меня взгляд.
— Это значит, что мы договорились встретиться и она рассказала мне где вы.
Мама моргает.
— Да, но что во имя всего святого ты тут делаешь?
Улыбка Лары становится шире.
— Представляете, я оказалась тут неподалеку? Моя тетушка живет в Квартале.
— Миссис Уэзершир? — спрашивает мама, вспоминая нашу домовладелицу из Шотландии.
— О, нет, ммм, другая тётя, — запинается Лара, и теперь уже моя очередь бросать на неё взгляд. — Она месяцами приглашала меня приехать в гости, и когда Кэссиди сказала мне, что вы тоже здесь, я решила, что это будет просто идеально.
— Да, — медленно произносит мама, — каковы шансы?
— Она никогда в это не поверит, — говорит Джейкоб, но у Лары Чаудхари есть власть над взрослыми. Не знаю, может из-за английского акцента или идеальной осанки, того факта, что её волосы всегда идеально заплетены, а одежда чистая и опрятная, в то время как я всегда выгляжу так, словно попала под шторм… но все относятся к ней, как к взрослой.
— В любом случае, — говорит Лара, — я знаю, что вы заняты на съемках, но не могла бы мы с Кэссиди немного пообщаться?
Мама моргает.
— Ну, да, конечно, но… — она оглядывает улицу. — Твоя тётя здесь, с тобой?
— О, она сейчас на работе, но мы будем осторожны.
Мама колеблется, явно разрываясь между тем фактом, что я постоянно попадаю в неприятности, и осознанием того, что у меня, наконец, появился друг.
Джейкоб откашливается.
Поправочка,
Мама оглядывается на Сент-Рок.
— Ну, мы сегодня уже закончили.
— Отлично, — говорю я, пока Лара тащит меня за руку по тротуару. — Встретимся в отеле!
— Ну… ну ладно, — говорит мама, её голос немного нервный. — Но я хочу, чтобы вы вернулись до темноты.
— Конечно, миссис Блейк, — отвечает Лара с идеальной улыбкой, потянув меня за угол.
Как только мы скрываемся из виду, Лара достает телефон. На экране карта Нового Орлеана.
— Фокус со взрослыми, — говорит она, направляясь в конец квартала, — в том, чтобы не давать им времени подумать.
Она всегда быстро ходила, поэтому мне приходится перейти на легкий бег, чтобы подстроится под её шаг.
— Куда мы идём? — спрашиваю я.
— Разве это не очевидно? — отвечает она. — Мы отправляемся на поиски Общества.
Часть третья
Общество «Черная кошка»
Глава двенадцатая
Лара движется, словно спецагент на задании. То есть, мы итак на задании, но она всегда так ходит. Словно она знает, куда конкретно она направляется. Даже если на самом деле не знает.
— Я думала, что ты не знаешь где находится Общество, — окрикиваю я её, пытаясь догнать.
— Я не знаю, — отвечает она, поправляя красный рюкзачок. — Но это секретное общество, посвященное паранормальному, а значит должен быть некий знак.
Я смотрю на плакаты на витринах магазинов, рекламирующие заклинания и карты таро, вуду и вампиров. В этом городе множество знаков, но, насколько я могу судить, ни один из них не относится к Обществу.
Лара, наконец, останавливается.
— Если бы я управляла паранормальным обществом, так и поступлю однажды, я бы оставила знак там, где его бы смогли увидеть лишь люди с паранормальными способностями. — она поворачивается, многозначительно глядя на меня.
— Вроде Вуали, — говорю я, понимая.
— Именно.
Лара разворачивается на пятках и тянется к завесе. Мы с Джейкобом следуем за ней. Воздух раскалывается, и я ощущаю теперь уже знакомый прилив холода, мгновенное чувство падения, прежде чем мир возвращается, став немного более блеклым и странным, чем раньше. И снова это раздвоенное зрение, ощущение, что я стою в нескольких местах одновременно — или нескольких версиях одного и того же места. В одном глаза заполоняет дым, принося с собой жгучий запах огня. В другом я вижу солнечный день и люди гуляют рука об руку. По улицам льется джаз напополам со смехом и криками, а также воем сирены.
— Это несколько сбивает с толку, — говорит Лара, закрывая один глаз, а затем и другой, пытаясь сосредоточиться. Она прижимает ладонь к одному глазу, словно пластырь и идет.
Мы проходим мимо длинных машин, лошадей, группы мужчин в странных костюмах. Огонь поглощает один балкон, на другом танцует пара. Я прижимаю руку к груди, пытаясь спрятать сине-белое сияние ленты.
— Я думала, ты говорила, что нужно держаться подальше от Вуали.
— Так и есть, — отвечает Лара, поворачивая свой рюкзак так, чтобы он оказался спереди, пряча за нам свое сияние. — Но вещи приняли скверный оборот. Так что нужно ускориться. Зашли и вышли. Было бы проще, если бы мы знали с чего начать, — продолжает она, говоря наполовину сама с собой. — Смотрите. Общество существует уже много лет, так что, скорее всего, оно будет располагаться в самой старой части Квартала.
Мы направляемся к Джексон-сквер, лучше начать с этого места. Исчезли исполнители, мужчины и женщины, которые продавали всякие безделушки на столиках. Но площадь переполнена людьми, некоторые из них призраки, другие — часть фона, как вешалка с одеждой в чужой пьесе. Легко заметить разницу. Призраки выглядят солидно. Словно люди. Вполне реально. Остальные же выглядят и двигаются, как фантомы. Это словно разница между камнями и папирусной бумагой. Я отпрыгиваю с дороги, когда несколько пожарных пробегают мимо, неся ведра с водой. В одну секунду они там, в другую — ушли, на их месте появляется пара, которая играет на саксофонах в тени. Неподалеку к столбу прислонился призрак, он склонил голову и его сапог стучит в такт музыке, вот только не это бросается в глаза.
Джейкоб тоже его видит.
— Нет, — говорит он, уводя меня.
Голоса раздаются из центра площади, и у меня сводит живот, когда я вижу эшафот. Я благодарна, когда Лара ворчит:
— Только этого тут не хватало, — и сворачивает в переулок. Мы с Джейкобом следуем за ней, но тут Лара начинает пошатываться. Она прижимается к дверному косяку, словно у нее кружится голова.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
— В полном, — отвечает она, хотя судя по голосу, она вот-вот хлопнется в обморок.
— На сколько ты сможешь задержать дыхание?
Она хмурится.
— Что?
— Здесь, в Вуали, когда я остаюсь здесь слишком долго, у меня возникает ощущение, словно мне не хватает воздуха.
— А, ты об этом. Честно говоря, я никогда не задерживаюсь здесь надолго.
— Нам нужно идти, — говорю я ей.
— Нет, пока не найдем его. — она трет глаза. — Оно должно быть где-то здесь.
Я оглядываюсь, в поисках знака. Но потом вспоминаю, что уже нашла один. Я вынимаю телефон.
— Кэссиди, — говорит Лара. — Я вполне уверена, что здесь нет сотовой связи.
Но я не пытаюсь позвонить. Я ищу фото черного кота. Он сидел перед магазином под названием «Нить и Кость». Над дверью был медный номер 13. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы сориентироваться.
Лара спотыкается позади меня.
— Ты куда это?
— Следую за подсказкой, — я поворачиваю за угол и чуть не сталкиваюсь с двумя дамами в огромных старомодных платьях.
— Боже, — говорит одна.
— Как грубо, — ворчит другая.
Я быстро извиняюсь и иду дальше. Магазинчик должен был быть где-то здесь. Я помню это. Все дороги в Квартале выглядят одинаково и в то же время немного иначе. Я думала, что тот магазинчик был на Бурбон — стрит или это была Роял? Лара догоняет меня и смотрит на фото на моем экране.
— Кот? — недоверчиво произносит она. — Это же Новый Орлеан. Ты хоть представляешь сколько чёрных кошек в этом городе?
Я знаю. А ещё я знаю, что это наша единственная зацепка, а может быть, просто, может быть…Я поворачиваю на улицу под названием Дофин. И вот он.
В магазинчике, который я видела вчера, вместо двери была занавеска из бисера, и вывеска была поновее. Тот, что в Вуали, кажется более старой его версией. К сожалению, он кажется совершенно нормальным. В любом случае, нормальным для Вуали, что означает что он такой же выцветший и блеклый, как и прочие строения. Ни сияющих вывесок, ни прожекторов, ни плакатов по типу: «Вы на месте!» или «Поздравляем! Вы нашли Общество «Черная кошка»!»
Лара и Джейкоб догоняют меня, и, стоя рядом, смотрят на магазин.
— Пустая трата времени, — говорит Лара.
Сердце сжимается и мне так хочется, чтобы на этот раз все оказалось просто. Я покачиваюсь на пятках, когда Джейкоб проходит мимо нас и направляется в магазин.
— Что ты делаешь… — начинаю я, когда он тянется к дверной ручке, появляется громкий треск и на мгновение мир становится белым от яркой вспышки.
Воздух наполняет статичный громкий шум, и Джейкоба отшвыривает на несколько футов назад, после чего он падает посреди улицы. Призрачная карета тормозит, лошадь встает на дыбы, Джейкоб стонет.
— Ой.
— Джейкоб! — кричу я, подбегая к нему.
— Я в порядке, — бормочет он, от его одежды валит дым, когда он встает на ноги.
— Что это было? — спрашиваю я.
— Это, — отвечает Лара, уперев руки в боки, — предупреждение.
Она приближается к двери.
— Будь осторожна, — шиплю я, когда её ладонь обхватывает металлическую ручку. Она проводит по ней пальцем и тянет на себя.
Затем она разворачивается на каблуках и улыбается.
— Она под охраной! — говорит она.
Джейкоб складывает руки на груди:
— Вроде трав и прочих амулетов от злых духов?
— Да и нет, — отвечает она. — Эта защита намного сложнее. По моему мнению, она создана, чтобы не пускать сюда без приглашения. — она поворачивается ко мне. — Что означает — ты была права.
И прежде чем мне удается насладиться этими словами, Лара уже тянется к завесе. Она исчезает из Вуали, а я беру Джейкоба за руку и следую за ней, сквозь холод и прямо в облако жара, как только ноги касаются земли, реальный мир принимает нас в объятия. Мы стоим перед магазином «Нить и Кость». Только теперь двери нет, а вместо неё красная занавеска, и знак, который я уже видела, прямо тут, на тротуаре — черный кот. Не просто какой-то черный кот, а тот самый, что я видела вчера, с аметистовыми глазами. Кот смотрит на нас. Если он и удивлен тем, что две девочки и призрак вышли из Вуали в мир живых, то никак этого не показывает. Он зевает и потягивается, виляя хвостом из стороны в сторону.
Я бросаю на Лару «Вот видишь» взгляд. Она закатывает глаза и говорит:
— Да всё нормально, — черный кот ныряет за занавеску из черных бусин в магазин. Он останавливается по другую сторону, оглядываясь назад, словно говоря: «Следуйте за мной».
Глава тринадцатая
«Нить и Кость» — магазинчик вуду. Или, по крайней мере, он обставлен так, чтобы выглядеть таковым. Каждый дюйм пространства уставлен свечами, кристаллами и амулетами. Шелковые шарфы и баночки с маслом. Это похоже на что-то из Косого переулка, и мне приходится напоминать себе, что Гарри Поттер — это фантазия, а это реальность. Джейкоб следует за мной, затаив дыхание, но когда он, наконец, делает небольшой, испытующий вдох, то вздыхает с облегчением.
Просто полка со свечами, перевязанными разноцветными лентами. Куклы, сделанные из палочек и чистой ткани. Связки незажженных благовоний. Ваза с бело-голубыми бусинами. Я замедляю шаг, чтобы посмотреть на картину, изображающую худощавого мужчину, стоящего на перекрестке. Это напоминает мне о «Двойке мечей», и я как раз собираюсь подойти ближе, когда слышу, как Лара говорит
— Это оно!
Мы находим ее в задней части магазина, стоящей перед дверным проемом, занавешенным черными шторами. На темной ткани вышит символ — витиеватая буква «С», расположенная над изображением звезды. Лара достает из кармана визитную карточку и показывает ее. Спереди выдавлен тот же символ. Я тоже узнаю его по открытке, которая пришла вместе с моими пакетиками шалфея и соли еще в Париже.
Мой пульс учащается, а у Лары, похоже, почти кружится голова, но она улучает момент, чтобы поправить рубашку и провести рукой по косе. И тогда она тянется к черной занавеске, готовая отдернуть ее в сторону, как если бы это была вуаль.
— Вам сюда нельзя.
Мы все подпрыгиваем, оборачиваясь на голос. За стойкой магазина сидит молодая женщина. Клянусь, раньше ее там не было. Или, может быть, она просто сидела так неподвижно, что мы ее не заметили. Но, кажется, ее трудно не заметить. Ей, может быть, двадцать, белая, с волосами такими светлыми, что они практически серебристые. Они выбриты с одной стороны и ниспадают волной с другой.
— Могу я вам чем-нибудь помочь? — интересуется она.
Лара делает шаг вперед, беря контроль в свои руки.
— Мы здесь, чтобы повидаться с Обществом.
— Обществом? — переспрашивает девушка, выгибая бровь. Мы с Джейкобом переглядываемся, что если мы ошиблись местом. Но Лара не дрогнула.
— Черного Кота, — добавляет Лара.
Девушка непонимающе смотрит на нас. Кот с улицы запрыгивает на стеклянный прилавок и мурчит, глядя на нас фиалковыми глазами.
— Черного кота? — переспрашивает девушка, гладя его по шерстке.
Лара фыркает.
— Нет. Послушайте….
— Где ваши родители?
Это выводит Лару из себя.
— Мои родители на пути в Южную Америку, а родители Кэссиди в настоящее время находятся на одном из сорока двух кладбищ вашего города, снимая шоу о паранормальных явлениях…
— Ну, звучит весело!
— И мы здесь, потому что нам нужна помощь Общества, и не говорите мне, что его здесь нет, потому что оно было защищено Завесой, и Кэссиди последовала за котом, и я увидела символ на занавеске, и он такой же, как на моей визитке.
У Лары перехватывает дыхание, когда она кладет визитку на прилавок. Девушка осторожно поднимает ее, и легкое замешательство сменяется озорной улыбкой.
— Откуда у тебя это?
— Мой дядя был членом.
— Но ты-то — нет.
— Технически, — сквозь стиснутые зубы произносит Лара. — Некоторые формулировки в уставе устарели, но я над этим работаю. Видите ли, мы с Кэссиди — промежуточники.
— Разгуливающие по ту сторону Вуали! Очаровательно, — говорит девушка, опираясь на локти. — Сейчас у нас нет ни одного. Раньше был один, но он…, — она замолкает.
— Умер? — нервно спрашиваю я.
— Слава Богу, нет, — весело отвечает она. — Он переехал в Портленд. В Портленде нет призраков. Странная причуда ландшафта или что-то в этом…
— Так значит это и есть Общество? — перебивает Лара.
— О, да, — отвечает девушка, махнув рукой. — Но знаете, мы должны быть осторожны. Не стоит ходить рассказывать об этом всем кому ни попадя.
Джейкоб приблизился к прилавку и коту.
— Кстати, это Аметист, — говорит девушка. — Талисман и защитник.
— Защитник от чего? — спрашиваю я.
Она пожимает плечами.
— Людей. Кошек привлекает сверхъестественное. Они частенько служат предзнаменованиями опасности, а еще они амулеты от нее. Из кошек получаются отличные защитники. Они очень смелые, — добавляет она, почесывая Аметиста за ушками.
Я представляю Мрака, сидящего, как буханка хлеба, в луже солнца. Однажды рядом с ним приземлился жук, и вместо того, чтобы наброситься на него, он встал и ушел.
— И чувствительные, — говорит она, почесывая коту голову. — Они могут ощущать неприятности.
Джейкоб машет пальцами у кота перед мордочкой. Девушка за прилавком бросает на него взгляд.
— Прошу, не дразни моего кота.
Её внимание переключается на нас, но Джейкоб смотрит на нее, выпучив глаза, которые теперь напоминают мраморные шарики.
— Кэссиди, — шипит он. — Кажется, она может…
— Видеть тебя, — заканчивает девушка. — Да. Каким бы я была после этого медиумом, если бы не могла видеть призраков.
Джейкоб с шумом втягивает в себя воздух. Он сужает глаза.
— Сколько пальцев я показываю? — спрашивает он.
— Два.
Он ахает.
— Еще никто прежде не был способен меня видеть.
— Я всегда тебя видела, — говорю я, уязвленная.
— Я тоже, — добавляет Лара скорее раздраженно, нежели уязвленно.
— Я имел в виду нормальных людей, — отвечает он.
— О, да тут нет нормальных людей, — со смехом отвечает девушка. — Промежуточники, — умиляется она, глядя на нас с Ларой. — Так вы дружите с приведением? Не думала, что промежуточники такие фанаты призраков.
— Мы и не фанаты, — говорит Лара.
— Он другой, — объясняю я.
Джейкоб слегка выпячивает грудь. Медиум рассматривает его.
— Да, — отвечает она. — Думаю, так и есть.
Она обращается прямиком к Джейкобу.
— Ты выглядишь довольно…плотным для привидения.
— Вау, спасибо, — говорит Джейкоб.
— Это был не комплимент, — говори тона, переключая свое внимание на нас с Ларой. — Я Филиппа, кстати. А теперь, зачем вам понадобилось найти Общество?
Лара смотрит на меня. Я откашливаюсь.
— Меня преследует посланник Смерти.
— Эмиссар, — поправляет Лара.
— Бог мой, — говорит Филиппа. — Звучит серьезно. Погодите-ка.
Она звонит в колокольчик, и через несколько мгновений из-за занавески в задней части магазина выходят два человека. Темнокожая женщина средних лет в розовых очках и белый мужчина помоложе с копной черных волос. Из-за вдовьего пика он выглядит так, словно ему самое место в истории о вампирах.
— У нас гости, — радостно сообщает им Филиппа. — Разгуливающие за Вуалью! Или, как вы их зовете, промежуточники? В любом случае, это Кэссиди и Лара.
Мы с Ларой переглядываемся. Мы не называли свои имена. Джейкоб откашливается, и Филиппа добавляет:
— О да, извини, и Джейкоб, их бестелесный друг. Это, — говорит она, кивая на женщину, — нынешний президент Общества — Рене. А это Майкл, наш специалист по защитам и чарам. Боюсь, наш историк отбыл по делам.
— Лара Чаудхари, — говорит Рене, глядя на нее сверху вниз. — Я получала твои письма.
— И до сих пор вы не предложили мне членство..
— Мы здесь не за этим, — нетерпеливо говорю я.
Рене обращает свое внимание на меня.
— Да, что привело вас в Общество?
— Нам нужна помощь, — говорю я. — За мной охотится Эмиссар.
Рене хмурится.
— Верно, — мрачно говорит она. — Что ж, тогда идем за мной.
Она делает знак Майклу, и тот отодвигает занавеску. Мы с Ларой проходим из магазина в узкую комнатку. Джейкоб пытается последовать за нами, но, дойдя до занавески, начинает шмыгать носом и чихать. И когда он всё равно пытается пройти, он…отскакивает. Как будто там стеклянная пластина вместо открытой двери. Он потирает лоб.
— Ах да, — говорит Филиппа, — боюсь, комната под охраной.
Джейкоб переводит взгляд с меня на Лару, на пол и засовывает руки в карманы.
— Тогда, наверное, я просто подожду здесь, — говорит он, и, клянусь, температура немного понижается в зависимости от его настроения.
— Я скоро вернусь, — говорю я Джейкобу.
Филиппа похлопывает по стулу рядом с собой.
— Подойди и присядь со мной, — говорит она. — Покажу тебе пару забавных трюков.
Джейкоб слегка хмурится, и я понимаю, что никогда не было такого места, куда бы я не пошла, куда он не смог бы последовать. Но он отворачивается, и последнее, что я вижу, — это его спину, прежде чем между нами опускается занавес.
Глава четырнадцатая
Комната Общества набита книгами. Вдоль стен тянутся полки, прерываемые лишь диванами и креслами, в центре комнаты небольшой столик. Место немного походит на библиотеку, и немного на офис, а еще на комнату для спиритических сеансов как у Мюриэль, такую же загроможденную, но менее зловещую. Здесь так тихо и мне требуется секунда, чтобы понять, что это из-за Вуали. Или, скорее, её отсутствия. С тех пор, как я оказалась в Новом Орлеане, другая сторона стала для меня просто невыносимой. Но здесь, в задней комнате «Нити и Кости», Завеса отступает, унося с собой шепот и музыку.
— Я думала, Общество будет… — Лара поворачивается по кругу. — Больше.
— Вид может быть обманчив, — отвечает Рене, пожав плечом. — Присаживайтесь.
Я сажусь, скрестив ноги, на пуфик, в то время как Лара выбирает стул с высокой спинкой. Ее ноги даже не достают до пола, и всё же каким-то образом она выглядит достойно. Майкл прислоняется к книжным полкам, в то время как Рене стоит, скрестив руки на груди, изучая нас сквозь розовые очки.
— Промежуточники, — бормочет она. — Вы обе такие юные.
— Возраст — всего лишь цифра, — быстро ответила Лара, — как я уже говорила в письмах.
— Да, как вы и говорили. И, как я уже говорила, мисс Чаудхари, возрастные ограничения Общества существуют не просто так
— Как по мне, причина глупая.
— Извините, — говорю я. — можем мы, пожалуйста, сосредоточиться на этой штуке в маске-черепе, которая продолжает пытаться убить меня.
— Он не пытается убить тебя, — говорит Рене.
— Не в самом строгом смысле, — добавляет Майкл, доставая книгу с полки. — Это лишь попытка отменить тот факт, что ты выжила.
— Ладно, — говорю я, — но, как мне его остановить?
Майкл пролистывает книгу, затем качает головой.
— Мы мало что знаем об эмиссарах, — говорит он. — На самом деле они охотятся только за ходящими за вуалью, или промежуточниками, как вы говорите. И с тех пор у нас не было ни одного из них…
— С тех пор как он уехал в Портленд, — сказала Лара, — мы, мы уже наслышаны.
— И он не делал никаких записей, — говорит Майкл, возвращая книгу обратно на полку.
— Ладно, — говорю я, противясь желанию обхватить голову руками. — У вас есть идеи, что мне делать?
— Я этого не говорил, — отвечает Майкл.
— Мы многого не знаем, — говорит Рене. — Но могут знать остальные члены Общества.
Я оглядываю крошеную комнатку.
— А тут есть еще?
Рене улыбается и разводит руками.
— Это старейшая ветвь Общества, — говорит она. — А бывшие участники, как правило, остаются.
Я вспоминаю о дяде Лары, который остался в их гостиной, хотя он не был там заперт, и мог спокойно уйти. А остался лишь потому, что хотел помочь.
— В группе есть несколько промежуточников, — говорит Майкл. — Может, кто-то из них знает.
Мы с Ларой переглядываемся. Нам нужно будет вернуться за Вуаль. Она протягивает руку. Но я колеблюсь.
— Что если Эмиссар ждет меня там? — говорю я.
— Это Общество, мисс Блейк, — говорит Рене. — Оно защищено дюжиной различных способов. Думайте о нашей Вуали как о хранилище. В очень безопасном месте.
Если я и научилась чему-то за последние несколько недель, так это тому, что взрослые слишком часто упоминают это слово. Но я видела, как магазинчик оттолкнул Джейкоба. Да и особого выбора у меня нет.
Я беру Лару за руку, и мы вместе тянемся к Вуали, и хотя она не так громка здесь или настойчива, но вот она, прямо под моими пальцами. Я отодвигаю Завесу и, затаив дыхание, ожидаю момента темноты, прилива холода и ощущения падения.
А потом мы возвращаемся.
Лара выглядит немного раскрасневшейся и мне любопытно, что же ощущает она при переходе границы. Но я знаю, что сейчас не самое подходящее для вопросов время. Я оглядываюсь в поисках Джейкоба, прежде чем вспоминаю, что его здесь нет.
Что касается комнаты Общества, то она выглядит так же. Возможно, немного выцветшая и еще более захламленная. Никаких признаков Рене или Майкла, конечно, но мы не одни. Девочка моего возраста, только бледная, с копной темных волос и в желтом сарафане, прислоняется к стене и крутит кубик Рубика. Мужчина средних лет в галстуке-бабочке дремлет на диване, а рядом с ним сидит пожилая женщина с растрепанными седыми кудрями, сложив пальцы на трости и уставившись в стену, как будто это окно. Пожилой чернокожий мужчина с усами поднимает взгляд от своей книги. Молодая белая женщина со стрижкой «пикси» бродит по комнате, сжимая в руках кружку с кофе, на которой написано «ЗАГАДАЙ ЧИСЛО».
— О, привет! — говорит она, как будто появление двух новых промежуточников совершенно нормально. Она тычет пальцем в сине-белый огонек у меня на груди, и я инстинктивно отстраняюсь.
Она хихикает.
— Ходящие за Вуалью? — она переводит взгляд с меня на Лару. — Их двое! Что за среда! Сегодня среда? Так легко сбиться со счета.
— Это имеет значение? — спрашивает девушка с кубиком Рубика, ее акцент чисто луизианский, сладкий, как патока.
— Время всегда имеет значение, — говорит старик с книгой.
— Пока только не произойдет обратное, — говорит пожилая женщина.
— Взгляните на нас, только болтаем, — говорит женщина с кофейной кружкой. — Где мои манеры? Я Агата.
Мы с Ларой представляемся.
— Садитесь, садитесь, — говорит Агата. — Устраивайтесь поудобнее.
Здесь не так уж много места, но мы втискиваемся на краешек пыльного кресла.
— Это Теодор, — говорит Агата, указывая на старика с книгой. — Хейзел, — говорит она, кивая на девушку в сарафане и с кубиком Рубика.
— Чарльз…, проснись, Чарльз! — кричит она задремавшему мужчине в галстуке-бабочке.
— И Магнолия, — заканчивает она, кивая на древнюю женщину, склонившуюся над тростью.
— Вы… были промежуточниками? — спрашиваю я.
— Боже мой, нет. И мы используем здесь настоящее время, дитя. Так мы чувствуем себя немного в курсе событий. Мы с Хейзел медиумы. — Взгляд девочки отрывается от кубика Рубика.
— Чарльз… кто-нибудь, разбудите его?… историк. Магнолия занимается вуду, а Теодор здесь, он… или, извините, Тео, вынуждена признаться,
Я смотрю на грудь Тео, где должен быть свет. Конечно же, его там нет.
— И все вы просто остались здесь? — спрашивает Лара.
— Мы работаем посменно. Некоторые из нас немного более подвижны, чем другие. Но давайте посмотрим, Гарри и Рената патрулируют, Лекс должна была укреплять защиту магазина после того, как кто— то попытался проникнуть внутрь, — она многозначительно приподнимает бровь, произнося это, — и, зная Сэм, она, вероятно, пьет джин и слушает джаз на площади. — Она делает глоток из кружки. — А как насчет вас двоих? Вы слишком молоды, чтобы быть членами Общества.
Хейзел откашливается. Она выглядит не старше нас.
— Ну, да, но у вас был трагический конец, — говорит ей Агата, а затем снова осматривает меня и Лару. — Но вы не умерли. Просто пришли в гости. Итак, что мы можем для вас сделать?
Лара выпрямляется во весь свой рост, который всё еще на добрый дюйм ниже моего.
— Мы здесь, чтобы обратиться к вам за советом.
— Нет нужды притворяться нормальными, — говорит Агата. — Просто расскажите о своей беде.
Лара бросает на меня взгляд. Я сглатываю ком в горле и говорю:
— Меня преследует Эмиссар.
На секунду все замолкают. Хейзел смотрит на меня широко раскрытыми печальными глазами, а пожилая женщина, Магнолия, задумчиво постукивает тростью по полу. Агата кивает и говорит:
— Верно. Лучше всего рассказать нам всё.
Что я и делаю. Я рассказываю им о незнакомце на железнодорожной платформе в Париже. Я рассказываю им о площади Арм и спиритическом сеансе, черепе в камне и голосе в темноте, и о том, что он сказал. Я рассказываю им о том, что было на волосок от гибели в Сент-Рош, и когда я заканчиваю, слова на мгновение повисают в воздухе, как дым. А потом дремлющий мужчина, Чарльз, вздыхает и садится.
— Это нехорошо, — говорит он, что кажется некоторым преуменьшением.
— Историк проснулся! — ругает Агата. — Честное слово, Чарльз. У нас тут Общество, а не солярий. Итак, Теодор, — говорит она, поворачиваясь к мужчине с книгой. Промежуточнику. — Ты когда-нибудь видел Эмиссара?
Старик с усами закрывает свою книгу.
— Только один раз. Меня пробрала дрожь. Повезло, что он меня не заметил. Но мы потеряли еще одного Ходящего за Вуалью, не так ли? Несколько лет назад.
Историк Чарльз кивает на книжную полку.
— Джоанна Бент, — говорит он. — Она ушла своей дорогой, но оставила записи.
Хейзел откладывает кубик Рубика в сторону и изучает книги, проводя пальцами по корешкам, прежде чем достать тонкий журнал и пролистнуть страницы.
— Опасные существа, эти Эмиссары, — говорит Теодор. — Как прожекторы, обшаривающие тьму.
Хейзел откашливается.
— Эмиссары Смерти, — читает она своим южным акцентом, — их притягивают предметы, которые находятся не на своем месте. К жизни в присутствии смерти и смерти в присутствии жизни. К людям, которые воплощают и то, и другое.
— Вот почему они так хорошо умеют находить промежуточников, — говорит Лара. — Мы — жизнь и смерть в одном флаконе.
Я качаю головой.
— Но я не понимаю, почему они хотят найти нас. У промежуточников есть цель. Мы очищаем Завесу. Мы помогаем духам отправиться дальше. Разве Смерть не должна быть благодарна?
Агата поджимает губы.
— Я не думаю, что Смерти есть дело до мертвых. Подумай о том, что сказал тебе Эмиссар. Ты украла у нас. Речь шла о твоей жизни. У призраков в Вуали нет жизней. Взгляни на нити у нас в груди. — Она показывает на себя. — Света не осталось. А у тебя…
Я бросаю взгляд на светло-голубую ленту у себя под ребрами.
— Вот что ты украла, когда выжила. Вот что Смерть хочет обратно.
Ничто из этого не заставляет меня чувствовать себя лучше. Я бы хотела, чтобы Джейкоб был здесь. Я думаю обо всём так громко, как только могу, и надеюсь, что он может услышать меня сквозь защиту и Завесу. Я сглатываю и поворачиваюсь к Агате.
— Майкл сказал, что Эмиссар хочет отменить тот факт, что я выжила. Так что, если он поймает меня, это будет…что? — нервный смешок вырывается изо рта. — Утопит меня?
Члены Общества обмениваются долгим взглядом, ведут молчаливый разговор, прежде чем Магнолия произносит скрипучим голосом:
— Он вернет тебя обратно.
— Обратно куда? — спрашиваю я. — В Вуаль?
— Нет, — отвечает Чарльз, теперь уже проснувшись. — В место за Вуалью. По другую сторону.
В груди всё сжимается. У меня кружится голова.
— Что же нам делать? — настаивает Лара, и я слышу, как нервозность просачивается сквозь ее обычное спокойствие.
— Прятаться, — отвечает Хейзел.
— Что хорошего в том, чтобы прятаться? — отчаянно бросаю я.
— Кэссиди права, — говорит Агата. — Нет смысла прятаться от самой Смерти.
Я оглядываюсь, внезапно занервничав.
— Не беспокойся, — добавляет она. — Ничто не может проникнуть в Общество, лишь по приглашениям.
— Так и знала, — шепчет Лара.
— Как у вампиров, — говорю я, потому что так бы сказал Джейкоб, будь он здесь.
Прямо в этот момент я понимаю, что в комнате есть нечто странное. Обычно время в Завесе — это тикающие часы. Если я провожу там слишком долго, у меня начинает кружиться голова, я чувствую головокружение и потерянность. Напоминание о том, что даже если я могу перемещаться среди мертвых, я всё равно принадлежу миру живых. И пока что здесь я не ощущаю головокружения. Не ощущаю некой неправильности, или что мне здесь не место. Я ощущаю… безопасность.
— На твоем месте я бы избегала кладбищ, — говорит Хейзел, беря в руки свой кубик Рубика. — Везде, где все живы или все мертвы. Лучше всего держаться непонятных мест, — добавляет она, — где энергия такая же беспорядочная, как у тебя.
— Хорошие новости, — говорит Агата, — Новый Орлеан — отличное место, чтобы затеряться.
Я думаю о похоронной вечеринке, обо всей этой жизни, окружающей смерть. О том, как Эмиссар распался на части и исчез. Возможно, это было ошеломляюще. Может быть. Но я не могу прятаться вечно. Я устала бояться, видеть это лицо-череп, куда бы я ни посмотрела, и каждый раз, когда закрываю глаза.
— Эмиссар будет продолжать приходить, верно? Пока я не уничтожу его. — я оглядываю присутствующих. — Так как убить Посланника Смерти?
— Вы не сможете, — говорит Чарльз.
Сердце сжимается.
— Сможете лишь изгнать, — говорит Хейзел.
— Зеркала не работают, — говорю я, теряя надежду. — Я уже пыталась.
— Нет, они и не сработали бы, — говорит Теодор. — Эмиссар знает, что он такое. И он поймал тебя, словно рыбку на крючок. И тебе не сбежать, пока он тебя не схватит.
— Здорово, — бормочу я, с сарказмом Джейкоба.
— Но, — говорит Магнолия, поднимая иссохший палец. — С правильными инструментами вы могли бы перерезать леску.
Мы с Ларой переглядываемся.
— Как? — спрашивает Лара.
Между участниками вспыхивает короткая дискуссия, сначала о том, возможно ли это, а затем, когда они соглашаются, что это так, о том, что нам нужно для этого сделать. Я не умею делать заметки, находясь в Вуали, но у Лары поразительно хорошая память.
— А вы уверены, что это сработает? — спрашиваю я, стоит членам Общества покончить с объяснениями.
— Это будет опасно, — говорит Агата, — но вы к этому уже привычны, не так ли?
Мы благодарим их за время, что уделили нам и помощь.
— Чепуха, — говорит она, поднимая кружку, — мы насладились компанией.
— Удачи, — добавляет Хейзел, когда мы тянемся к завесе.
И я знаю, она нам еще понадобится.
Глава пятнадцатая
Мы с Ларой выходим из Вуали. Дрожь и вздох, а затем комната становится теплой и более осязаемой. Майкл и Рене сидят за столом, обсуждая что-то с кем-то еще, но замолкают, когда видят нас.
— Никогда не мог привыкнуть к этой части, — говорит Майкл, указывая на наше внезапное появление, но я смотрю мимо него на новоприбывшего.
— Ах, да, — говорит Рене, жестом показывая на мужчину в кресле. — Это наш историк.
Я стою, открыв рот. Потому что мужчина в кресле Лукас Дюмон, наш гид. На моем лице отражается удивление, но всего на пару секунд.
— Вообще-то, — говорит он, поднимаясь на ноги, — мы уже знакомы. По общему признанию, это произошло при других обстоятельствах. Кэссиди… — Он замолкает, словно ожидая, что я всё объясню. Лара тоже смотрит на меня, и я понимаю, что они не знакомы.
— Это гид моих родителей, Лукас, — объясняю я.
— А, паранормальное шоу, — говорит Рене. — Мир тесен, не так ли?
— Весьма, — отвечает Лукас, протирая очки. Он кивает на Лару. — А ты?
— Лара Чаудхари, — отвечает она, выпрямляя спину. — Будущий член Общества. И друг Кэссиди.
— Понимаю, — отвечает он в своей размеренной манере. — А что именно вы здесь делаете, мисс Блейк?
Я не знаю, чего он ждет, что я расскажу ему всю историю, начиная с того, как чуть не утонула, до того, как стала промежуточником в нынешнем затруднительном положении, поэтому я просто говорю:
— На меня вроде как…охотятся.
— Эмиссар, — произносит Рене. — Скверное дело.
— Пожилые дамы смогли помочь? — интересуется Майкл.
Я пытаюсь отвлечь внимание от того факта, что очень скептичный историк моих родителей является членом тайного общества паранормальных явлений. Нам определенно придется поговорить об этом позже.
— Да, — отвечает Лара. — Думаю, у нас есть план.
— Превосходно, — говорит Рене. — С кем познакомились? Агата? Тео?
Она ведет меня и Лару обратно сквозь темную занавеску в ярко освещенный магазин. Джейкоб сидит на табурете у стойки, играет в гляделки с котом и болтает с Филиппой. Но он поднимает взгляд, как только я подхожу.
— Лукас Дюмон в Обществе! — объявляет он.
— Да, я в курсе, — говорю я, кивая на занавес, когда Майкл и Лукас следуют за нами к выходу. — Я догадалась об этом, когда увидела его там.
Плечи Джейкоба опускаются.
— Ну, тебя тут не было, чтобы мы смогли удивиться вместе, — дуется он, — поэтому я говорю сейчас. — он спрыгивает с табурета. — Ну? Что вы узнали?
— Ты не слышишь, о чем я думаю?
Джейкоб мотает головой.
— Нет. Там просто… тишина. Как белый шум.
— Это из-за защитных чар, — отвечает Филиппа и мне на мгновение становится любопытно, есть ли способ постоянно защищать свои мысли.
Джейкоб морщится, читая мои мысли, а я говорю мысленно слишком громко: «Конфиденциальность важна!» И хотя Рене, Майкл и Лукас не могут видеть Джейкоба, и это, должно быть, выглядит так, будто я веду очень напряженную дискуссию с пустым местом, они не кажутся сбитыми с толку. Я думаю, это, вероятно, не самая странная вещь, с которой они сталкивались.
— Мы узнали, — объясняет Лара, — что Эмиссаров притягивает те, кто отмечены жизнью и смертью. Так он отыскал… следы Кэсс.
Обычно это та самая часть, где Джейкоб шутит, но он молчалив, и когда я смотрю на него, он выглядит…бледным, все краски исчезают с его лица.
— Что если это из-за меня? — шепчет он.
— Что? Не говори глупостей? — говорю я. — Это я здесь промежуточник.
— Эмиссар, должно быть, учуял твой запах в Париже, — говорит Лара. — И последовал за тобой сюда.
— Что если это я? — бормочет Джейкоб.
— Не важно, как он находит меня, — говорю я. — Важно лишь то, что он здесь, в Новом Орлеане. И он будет преследовать меня, пока мы не избавимся от него. Или что там делают с Эмиссарами, когда…
— Выслушай меня!
Джейкоб хлопает ладонью по витрине, и я слышу треск, звон разбитого стекла. Мы все замолкаем и смотрим в шоке, в ужасе, в удивлении. До этого Джейкоб переворачивал страницы и заставлял окна запотевать. Но это впервые, когда он сломал что-то. Он смотрит сквозь ладонь на трескающуюся звездочку на стекле, трещину, по форме напоминающую его кулак. На его лице нет ни триумфа, ни радости, лишь страх.
— Что если это я? — снова шепчет он, с трудом выговаривая слова. — Что если оно именно по этой причине нашло тебя? — он переводит взгляд с меня на Лару и обратно. — Вы сказали, что Эмиссаров привлекают люди, отмеченные жизнью и смертью. Я буквально привязан к Кэссиди. Поэтому ему проще найти ее, словно делает ее ярче и громче среди всех прочих или…
— Джейкоб, — строго говорит Лара. — Выслушай меня внимательно. Эмиссаров притягивают промежуточники. На нас есть некая метка. Но ты, ты словно восклицательный знак. Тебя здесь быть не должно, не рядом с ней.
— Не думаю, что ему от этого легче, — говорю я, когда Джейкоб опускает голову, но Лара продолжает.
— Ты сбиваешь с толку, ты неправильный. Ты нарушаешь баланс. И ты, вероятно, единственная причина, по которой Кэссиди всё еще жива.
Джейкоб поднимает удивленный взгляд. Я смотрю на Лару, не менее ошеломленная.
— Что ты имеешь в виду? — бормочет он.
Лара издает раздраженный вздох.
— Ты НЕ нормальный, Джейкоб! Ты призрак, привязанный к живой девочке, вытягиваешь из нее силы до тех пор, пока не станешь достаточно сильным, чтобы ощущать предметы, вроде того стекла, что ты разбил. С каждой секундой баланс Вуали нарушается. Но ты, скорее всего, сбиваешь Эмиссара со следа, выигрывая нам время.
Джейкоб сглатывает, потирая костяшки пальцев.
— Ты уверена?
— Нет, — огрызается Лара. — Я не эксперт по последствиям продолжительных межличностных отношений людей и призраков. Но я верю, что с тобой ей куда безопаснее, нежели без тебя. Итак, — произносит она, оборачиваясь к остальным членам Общества. — Нам понадобятся кое-какие предметы из вашего магазина.
* * *
Мы раскладываем припасы на прилавке. Горсть камней, чтобы замкнуть круг. Клубок белой нити, чтобы привязать меня к живым. Флакон ароматического масла для очистительного огня. И коробок длинных деревянных спичек, чтобы разжечь пламя. Элементы созидания и разрушения. Жизни и смерти. Как сказал Лукас, если берешь, нужно отдавать, пока мы искали предметы по всему магазину.
— Не уверена, что чувствую по этому поводу, — говорит Рене, наблюдая за нами.
Но нам объяснили заклинание… это же заклинание, да? Не знаю, как еще назвать его, мне ужасно любопытно сделать его, даже если единственная причина, по который мы делаем его — за мной гонится сама Смерть.
— Больше похоже на ритуал, — говорит Джейкоб. — Или призыв? Нет, что является противоположностью призыву? Изгнание?
Насколько я могу судить, это своего рода изгоняющее заклинание. Способ разорвать связь между Эмиссаром и мной. Проблема в том, что для того, чтобы это сработало, мы должны оказаться в одном месте. А это значит, что мы должны либо отправиться на поиски Смерти, либо ждать, пока она сама придет к нам.
— О, а это что? — Джейкоб показывает на ряд ярких мешочков. — Нам такой нужен?
Я беру симпатичный красный мешочек. Он маленький, но твердый на моей ладони, и когда я подношу его к носу, он пахнет…землей. Сыростью. Как лес после грозы.
— Это, — говорит Филиппа, — мешочек гри-гри.
Я поднимаю взгляд.
— Что он делает?
— Много чего. Это талисманы. Вроде защиты, для других на удачу, богатство. А этот, я лично верю, для баланса.
— Что в нем?
— О, чуточку того, капельку этого, — отвечает Филиппа. — Давайте посмотрим, в этом кристалл, и травы, обрезки ногтей, волосы и немного кладбищенской земли.
Я с криком роняю сумку, но Филиппа ловит ее до того, как та успевает упасть.
— Осторожней, — говорит она, гладя мешочек. — Нужно обращаться с ним хорошо. Корми и поливай.
— Что он ест? — шепчет Джейкоб, пока Филиппа убирает мешочек обратно на полку.
— Кстати, о кладбищенской земле, — говорит Майкл, доставая черный мешочек размером с мяч для софтбола. — Этого должно хватить.
Я не хочу тянуться к свертку, но я тянусь, ожидая, что почувствую какое-то ужасное предзнаменование, когда он попадет мне в руки. Но на ощупь это просто мешок с землей. Я понимаю, что не могу заплатить ни за что из этого — если только они не захотят взять горсть международных монет, — но Рене отмахивается от меня.
— Общество своих не бросает.
Мы загружаем припасы в красный рюкзак Лары, Лукас протирает очки и говорит, что нам действительно пора идти. Я бы хотела остаться здесь, в безопасности магазина, но он прав. Становится поздно, и мои родители будут ждать меня в отеле.
Джейкоб поворачивается к Филиппе, которая, похоже, ведет одностороннюю беседу с котом Аметистом.
— Извини, — говорит он, — за тот случай.
Она моргает и поднимает взгляд.
— Вещи ломаются, — отвечает она, пожав плечами, словно только что не ей выпало на долю потерять прекрасную дубовую витрину по вине капризного духа.
— Погодите, — говорит Майкл, — я кое-что вспомнил.
Он достает два брелока из шкафчика за прилавком. Гладкие стеклянные кружочки, нанизанные на шнурки. Он протягивает один Ларе, другой вкладывает мне в ладонь. Когда я смотрю на амулет, то вижу ряд синих и белых колец вокруг черной точки. Он похож на глаз.
— Сглаз, — подтверждает Майкл. — Это не сильно поможет остановить Эмиссара, но может выиграть вам немного времени. Заклинание предназначено для разрушения, когда кто-то желает вам зла. Оно должно разрушаться, когда опасность близка.
— Спасибо, — говорю я Майклу, убирая талисман в кармашек. А после смотрю на Рене и Филиппу. — Спасибо вам за всё.
— Удачи, — говорит Майкл.
— Будьте осторожны, — говорит Рене.
— Возвращайтесь в любое время, — радостно говорит Филиппа, когда Лукас выводит нас на улицу.
Глава шестнадцатая
Обратная дорога к отелю выходит странная. Не в том смысле, что за мной охотится эмиссар. Скорее в том смысле, что у меня так много вопросов, что я не знаю с чего начать.
Джейкоб кружит вокруг Лары, требуя рассказать каждую деталь комнаты за занавеской, в то время как мы с Лукасом идем бок о бок, и я жду, что он что-нибудь скажет, но он молчат.
— Так, мы будем об этом говорить? — наконец спрашиваю я.
Лукас бросает на меня взгляд поверх очков.
— О чем, об этом?
— Вы ведь член Общества «Черная кошка»!
— Я — историк.
— Вы их историк. Но вы ведь сами говорили, что даже не верите в приведений!
Лукас снимает очки и принимается вновь протирать их.
— Кажется, я упоминал, что предпочитаю историю.
— У него есть какие-нибудь сверхъестественные способности? — окликает меня Джейкоб. Я задаю вопрос, а Лукас морщит нос.
— Помимо крайней преданности исследованиям? Нет. Я не экстрасенс, не медиум, и не промежуточник, как вы говорите.
— Вы знали, кем я была?
Он задумывается на мгновение.
— Нет. Но когда ты проводишь столько времени, сколько я, среди…ну, людей с паранормальными наклонностями, ты замечаешь определенные признаки.
Я оглядываю себя.
— Какие это, например?
— Например, то, как ты идешь, как будто ты всегда прислушиваешься к чему-то, чего не слышат другие. Ты явно чувствительна к местам с привидениями, ты проводишь довольно много времени, разговаривая с кем-то, кого можешь видеть лишь ты сама, и у тебя есть манера довольно внезапно исчезать.
Я киваю, обдумывая услышанное.
— Справедливое замечание. Кстати, его зовут Джейкоб. Тот, с кем я разговариваю.
Джейкоб машет рукой.
— Привет, я Джейкоб Эллис Хейл, — говорит он Лукасу, протягивая руку, — лучший друг и соучастник преступлений, а еще у меня отличный вкус на комиксы.
Лукас его, конечно же, не слышит, но я передаю послание.
— Я удивлен, что ты позволила призраку преследовать тебя, — говорит Лукас, когда мы сворачиваем на Бурбон-стрит.
— Это нетрадиционно, — говорит Лара, — но время от времени он бывает полезен.
Джейкоб смотрит на Лару так, словно у нее только что выросла вторая голова. Должна признаться, я тоже изрядно удивлена. До сегодняшнего дня Лара была ближе всего к тому, чтобы сделать Джейкобу комплимент, когда называла его Джейкобом, а не Призраком. Теперь, в течение тридцати минут, она была с ним мила — дважды.
— Я определенно этого не одобряю, — уточняет она. — Но я думаю, что сейчас у нас проблемы посерьезнее… — она замолкает, когда мы подходим к отелю
— Кардек, — произносит она, читая вывеску. — В честь основателя Спиритизма?
— Именно, — говорит Лукас, впечатленный, судя по всему.
— Вау, — произносит Лара, разглядывая лобби, — они действительно заморочились с этой темой.
— Погодите, пока не увидите нашу комнату.
— Твои родители закончили съемки на сегодня, — говорит мне Лукас, — так что до встречи утром. Берегите себя, Кэссиди, Лара.
— Никто никогда не прощается со мной, — бормочет Джейкоб, когда Лукас поворачивается, чтобы уйти.
— Погодите! — кричу я. У меня еще дюжина вопросов, но я решаю остановится на самом важном. — Вы ведь ничего не скажете моим родителям, да? О… — я указываю на нас.
Лукас приподнимает бровь и одаривает меня полуулыбкой.
— Я? Я всего лишь гид.
Мы смотрим как он уходит, и я вспоминаю первое впечатление о Лукасе Дюмоне, ученом-скептике, таким же, как папа. Наверное, никогда нельзя знать наверняка.
— Как думаешь, может и твой отец тайком стал членом секретного паранормального общества? — спрашивает Джейкоб, и я фыркаю.
— Сомнительно, — отвечаю я, пока мы идем по лобби.
На полпути к лестнице я замечаю табличку, висящую на двери в комнату для спиритических сеансов.
НАШ МАСТЕР НАС ПОКИНУЛ. КОМНАТА ДЛЯ СПИРИТИЧЕСКИХ СЕАНСОВ БУДЕТ ЗАКРЫТА ДО ДАЛЬНЕЙШИХ УВЕДОМЛЕНИЙ. ПРИНОСИМ ИЗВИНЕНИЯ ЗА НЕУДОБСТВО.
Интересно, почему он ушел.
— Вот любопытно, — говорит Джейкоб, — вероятно, это как-то связано с нашим спиритическим сеансом.
А. Точно. Всё это вселение_настоящего_Эмиссаром_Смерти, в то время как ты просто хотел устроить обычное шоу. Я понимаю, как это, должно быть, неприятно. Наверху мама и папа сменили свои костюмы исследователей на свободную летнюю одежду. Папа даже шорты надел.
— Повеселились, девочки? — спросила мама.
Мы издаем несколько мычащих звуков, тем самым давая понять, что «да».
— Чем занимались? — интересуется папа.
— Ничем особенным, — небрежно говорю я. — Просто шатались по кварталу.
Я бросаю камеру на кровать, а Лара прислоняет рюкзак к стулу. Ее сумка не полностью застегнута, потому Мрак подходит и начинает в ней рыться. Ему почти удается открыть мешок с могильной землей, когда я понимаю, что происходит. Я бросаюсь к нему и поднимаю его. Последнее что нам нужно, чтобы кот относился к нашим магическим атрибутам, как кошачьему лотку. Мрак протестующе вздыхает, а затем обмякает в моих руках, как тот самый вышеупомянутый мешочек с могильной землей. Если бы только у могильной земли была шерсть, и она могла недовольно мурчать.
Я поднимаю его, и смотрю в зеленые сонные глаза.
— Ты мой храбрый защитник? — интересуюсь я.
Мрак мгновение смотрит на меня, а потом широко разевает рот, и на секунду мне кажется, что он обнажает ряды крошечных острых зубов. Но я понимаю, что это всего лишь зевок. Который заканчивается отрыжкой. Папа смеется, а я со вздохом сажаю кота на подстилку, где от тут же растекается лужицей.
— Хорошо, что у тебя есть я, — говорит Джейкоб. — Я почти уверен, что твой кот бесполезен.
Мрак дергает одним ухом, уже засыпая.
— Ну, не знаю, как вы, — говорит мама, вынимая ручки из своего неряшливого пучка на голове, — но сегодня я проголодалась! Пойдем, поищем ужин?
* * *
Есть такой ресторан, который папа называет «дыра в стене». Думаю, это должно означать маленькое уютное заведение, о существовании которого узнаешь лишь потому что тебе сказал о нем некто, кто бывал там ранее сам. Вроде Общества, но ради еды. Сегодня вечером мы ужинаем в Мариньи, это район к северу от Квартала. Чтобы попасть в ресторанчик, не нужно искать дыру в стене, но вход довольно похож на эту самую дыру. Мы проходим сквозь ворота, и спускаемся по заросшему внутреннему дворику, пересекаем порог, который похож на стену, в которой кто-то пробил вход. Но еда… еда потрясающая.
Миски с гумбо, креветочным этуффе, джамбалайей и другими блюдами с запоминающимися музыкальными названиями, полными остроты. Я забываю про правило одного кусочка, и набрасываюсь на еду, пробуя всё подряд. Лара берет вилку и изящно откусывает от каждого блюда по кусочку, несмотря на беспорядочный характер блюд, она не проливает и не роняет ни зернышка. Бьюсь об заклад, она бы съела бенье, одетая во всё черное и на ней не оказалось бы ни пятнышка сахарной пудры.
Весь ужин держу в ладони амулет от сглаза, готовясь к неприятностям, вздрагивая при малейшем скрипе стула или странном ракурсе освещения. Но Лара улыбается и болтает, как ни в чем не бывало. Она так хорошо притворяется, что всё в порядке. Я наблюдаю за ней, желая, чтобы у меня получалось это куда лучше. Но мне грустно от того, что у нее так много опыта в этом. И хотя мы знаем друг друга всего пару недель, мне кажется правильным, что она здесь. Даже Джейкоб смягчился по отношению к ней, и я не раз ловлю, как они с Ларой обмениваются взглядами, не убийственными, а такими, что свойственны друзьям. От этого я чувствую себя счастливой и наполненной.
— Я повстречала свое первое приведение в Лондоне, — говорит мама Ларе. — Когда я была примерно твоего возраста. Не в Тауэре, или на одном из кладбищ. Я ехала на двухэтажном автобусе.
Я подаюсь вперед, понимая, что никогда не слышала этой истории.
— Он просто сидел там, — продолжает мама, — смотрел в окно, ожидая своей остановки. Он попросил меня нажать на кнопку остановки, и я нажала, а он встал и просто ушел, а я крикнула ему на прощание «хорошего дня». А мой отец лишь посмотрел на меня и спросил, «С кем это ты разговариваешь?»
Мама расплывается в улыбке.
— Мальчика там, конечно, не было. Больше я его так и не видела. И с тех пор мне никогда не попадался такой призрак, но это было так волнующе. Словно уголок занавеса, что скрывает совершенно новое для этого мира место, слегка отодвинулся.
Я прикусываю губу, мечтая о том, чтобы когда-нибудь показать ей то, другое место, взять ее с собой через Завесу.
— Вы поэтому пишете книги? — интересуется Лара.
Мама потягивает свой напиток, и немного напевает себе под нос о чем-то задумавшись.
— Знаешь, может быть, так оно и есть. Истории заставляют мир казаться чуточку больше.
Лара кивает и смотрит в тарелку.
— Свое первое приведение я увидела в церкви Святой Марии.
Папа слегка хмурится.
— Это ведь больница, не так ли?
— Да, — оживленно отвечает она, — однажды я очень сильно заболела. Скарлатиной.
Мама прикрывает рукой рот.
— Твои родители, должно быть, очень беспокоились.
Лара поднимает голову, быстро моргая.
— О, да, конечно. — она снова опускает взгляд. — Мне, очевидно, стало лучше, но меня продержали там некоторое время, и однажды ночью я не могла уснуть. Кто-то пел. Довольно громко и в коридоре. Но, как оказалось, никто кроме меня этого не слышал. — она смотрит в пространство с отсутствующим выражением глаз. — Поэтому я поднялась и отправилась на поиски.
— Чтобы отчитать их, — поддразнивает Джейкоб.
Взгляд Лары устремляется на него, но она не прекращает говорить.
— Перед дверью была занавеска, и когда я отодвинула ее, голос зазвучал отчетливее. Поэтому я пошла на него. И я нашла ее за углом, в конце коридора, она смотрела в окно и напевала. В ее руках был ребенок, и сквозь них струился лунный свет, словно большой прожектор, и я могла видеть их насквозь.
Я слегка дрожу. Но Лара лишь выпрямляется и улыбается, и довольно оживленно добавляет.
— Конечно же, я потом поняла, что, должно быть, у меня была лихорадка, и всё это был лишь сон. В конце концов, я была очень больна. Но я так и не смогла забыть ту женщину, и ее пение, и даже ребенка у нее на руках.
За столом воцаряется тишина. В конце концов, Джейкоб нарушает тишину.
— Знаете, я всегда думал, что самая жуткая вещь на свете — это детское пение, но я беру свои слова обратно. Вот
Мы с Ларой смеемся, а мама с папой смотрят на нас так, словно мы сошли с ума.
После ужина мы возвращаемся через лабиринт садов и ворот, и попадаем обратно в Квартал. Улицы наводнены людьми, и я оглядываю их, затаив дыхание, в поисках широкополой шляпы или маски в виде черепа. Джейкоб обходит всех, заглядывая им за спины. Лара тоже оглядывается по сторонам, продолжая слушать истории мамы с папой об окрестностях Нового Орлеана.
Я всё еще думаю об истории Лары. Знала ли она, что делать? Даже тогда знала ли она, что перешла Завесу, что та женщина была призраком, пойманным духом, ожидающим, что ей помогут найти свет? Тогда она не могла знать, верно? И всё же, было сложно представить версию Лары Чаудхари, которая чего-то не знает. Сложно представить, чтобы она когда-либо была напугана или же сбита с толку.
— Послушай, — говорит мама, обнимая меня за плечи. — Ты это слышишь?
И вдруг я снова на взводе, пальцы так и тянутся к талисману в кармане, пока я слушаю. Я постоянно слышу бормотание Вуали, неясную мелодию из шепота и песен, но чем ближе мы подходим, тем явственнее мотив. Ритм ровный, словно стук сердца или барабана. Лара, папа и Джейкоб тоже его слышат, их головы поворачиваются на звук.
— Что это? — спрашиваю я.
Но мама лишь ослепительно улыбается и говорит:
— Давай выясним.
Она хватает меня за руку, и мы выходим.
Когда я была маленькой, мы с мамой ходили гулять по полям и ласам за нашим домом. Там не было тропинок, или некоего специального курса. Если уж на то пошло, она так часто меняла направление, что было невозможно уследить за ее передвижениями. Мы никогда не уходили далеко от дома, но в то время мир казался таким диким и большим, и я боялась уходить слишком далеко, боясь не найти дорогу назад. А вот маме это нравилось. Она верила, что всё это было частью приключения. Она говорила, что лучший способ найти себя — это позволить себе потеряться.
Сложно заблудиться в сети улиц, но легко потерять друг друга. Я ловлю руку Лары, Джейкоб тоже, а папа следует за нами по пятам, и мы вместе следуем за барабаном и трубой, за дерзким криком рожка и металлическом звоном свистков. Громкость нарастает, словно прилив. Музыка хаотичная, яркая и живая. Она усиливается, когда мы заворачиваем за угол, и внезапно оказываемся лицом к лицу с парадом. Не джазовые похороны, как раньше, нет белых костюмов, нет мрачности церемонии, ни грома, я вижу лишь сверкающие духовые инструменты, блестящие костюмы и скелеты.
Я напрягаюсь, мгновенно насторожившись. Но скелеты лишь вздымаются, словно воздушные змеи на ярко-алых нитях, танцуя в воздухе, челюсти открыты, словно они смеются. Ладонь Лары крепче сжимает мою, но, несмотря ни на что, мне не страшно. В воздухе нет угрозы, или ощущения опасности. Нет пробирающего до костей холода или опустошающего страха. Просто ошеломляющий напор энергии и жизни.
Мы стоим там мгновение, двое родителей, две девочки и призрак, наблюдая за парадом. С каждым шагом, он кажется увеличивается в размерах. Люди присоединяются к нему, кричат и танцуют, процессия превращается в уличную вечеринку.
— Что они празднуют? — я пытаюсь перекричать рев толпы.
— Жизнь! — отвечает мама. — Смерть! — добавляет она. — И всё, что между ними.
— Мы можем присоединиться? — спрашиваю я, и мама сияет, словно думала, что я никогда не спрошу об этом.
Мы присоединяемся к шествию. Парад кружится вокруг нас, увлекает за собой, и мы позволяем ему это. Хочется закрыть глаза и растворится в звуках, но мне не хочется, чтобы меня затоптали
— Жизнь — это праздник, дорогая дочь, — говорит мама, надевая цепь из золотистых бус мне на шею. — Празднуй каждый ее день.
Папа хватает корону из перьев и водружает ее на голову Лары, мгновение она кажется удивленной, и это так необычно, что Джейкоб начинает хихикать, а я всё жду, что она снимет ее, чтобы пригладить волосы. Но она этого не делает. Она лишь улыбается. И, конечно, немного поправляет корону, когда та съезжает набок, и удерживает на голову, потому что не хочет потерять ее во время танца.
И здесь, в самом центре парада, она не Лара Чаудхари, одинокая девочка, которая повзрослела слишком быстро. Она просто Лара, умная, сообразительная и самоотверженная. А Джейкоб Эллис Хейл не просто мальчишка-призрак, который три года назад утонул в реке, пытаясь спасти игрушку младшего брата. Он мой лучший друг, который танцует невпопад. А меня не преследует Эмиссар Смерти. Я обычная девчонка, которая танцует на улице с семьей и друзьями.
Глава семнадцатая
Мы вваливаемся обратно в свой гостиничный номер, уставшие, но довольные. Мой ботинок натыкается на нечто маленькое и твердое, и оно катится по полу. Камень. Я опускаю глаза и вижу открытый коробок спичек, из которого на пол высыпались маленькие тонкие палочки. В комнате с самого начала было не прибрано, но теперь здесь настоящий кавардак.
— О Боже, — произносит мама.
И мне на мгновение приходит мысль, что мы, быть может, привлекли внимание полтергейста. И тут я понимаю, что это была работа совсем не духа.
Мрак не просто залез в рюкзак Лары, он вытащил всё, до чего смог добраться. Кот маленьким черным торнадо прошелся по комнате, разбросав наши припасы. Бутылочки с маслом нигде не видно. Клубок белой бечевки распутался и обмотан вокруг ножек стола. Только мешочек с могильной землей был милосердно позабыт, впрочем, преступник сидит прямо на нем, и черный хвост нервно дергается из стороны в сторону.
Когда я пытаюсь оттолкнуть Мрака, он прижимает уши, и впивается когтями в мешочек, словно говорит «мое». Или, быть может, «это плохо». Я снова тянусь к мешочку, а он предупреждающе бьет меня лапой по руке. Возможно, он всё-таки пытается меня защитить, советуя держаться подальше от символа смерти.
Или, быть может, он просто вредный кот.
Папа поднимает Мрака и сажает его на диван, а Лара протягивает коту свою корону из перьев, чтобы хоть как-то отвлечь его, пока я стою на коленях и осторожно собираю серую грязь, просочившуюся сквозь крошечные дырочки от когтей Мрака. На то, чтобы найти и собрать все камни и спички уходит минут десять
— Что всё это значит? — спрашивает мама, доставая бутылек с маслом из-под кровати.
— Ой, — быстро отвечает Лара. — Просто сувениры, которые я купила для родителей.
— Кстати говоря, — говорит папа, аккуратно складывая маленькие черные камушки в кучку, — твоя тётя, должно быть, интересуется где ты.
Мы с Ларой переглядываемся.
— Вообще-то, — отвечает она, изображая лучший взрослый голос, — Кэсс пригласила меня переночевать, и тетя согласилась. Если только Вы не против.
Я слегка выдыхаю, пытаясь скрыть облегчение.
— Это действительно очень мило со стороны ее тети, — говорю я.
— Знаю, — улыбается Лара. — Она очень милая.
Мама колеблется.
— Нас это устраивает, — произносит она, — но я, правда, чувствовала себя лучше, если бы мы позвонили ей и услышали это от нее самой.
Я задерживаю дыхание, ожидая, когда ложь Лары развалится на части, но она просто кивает и говорит:
— Конечно, — прежде чем вытащить свой телефон. Она набирает номер, и мне интересно, это настоящий номер, в это самое время голос на другом конце отвечает.
— Привет! Привет! «Нить и Ко…»
— Тетя Филли! — выпаливает Лара громким голосом. — Это я, Лара!
Я едва слышу ворчливый голос Филиппы на другом конце провода.
— Ну, привет, еще раз.
— Родители Кэссиди хотят убедиться, что я цела и невредима, и что ты не против, если я останусь у нее на ночь. Ты поговоришь с ними?
Лара передает маме телефон, бросая на меня озорной взгляд. Я не могу не задуматься, есть ли в Ларе нечто такое от Слизерина, с примесью Когтеврана.
* * *
Той ночью, пока мама и папа спят, свет погашен, а рюкзак Лары надежно спрятан в ванной за закрытой дверью, чтобы защитить его от кота, она, Джейкоб и я делаем палатку из одеяла на мой кровати и разговариваем. Мы сидим, сдвинув колени, и склонив головы друг к другу, наши лица освещает фонарик на телефоне Лары. В неярком свете, всё нечеткое и несложно позабыть, что Джейкоб всего лишь призрак. Я едва вижу сквозь него, и клянусь, что если бы сейчас мама и папа посмотрели на нас, они бы увидели три фигуры в палатке, а не две. К счастью, они крепко спят.
— Ты дышишь на меня, — бормочет Лара, отстраняясь от Джейкоба. — Здесь… холодно. Мне это не нравится.
— Что я должен сделать? — бормочет Джейкоб. — Задержать дыхание?
— А тебе вообще нужен воздух? — огрызается она в ответ.
— Сосредоточься, — шиплю я.
Мы обсуждали этапы ритуала изгнания.
— Так что мы будем делать завтра? — спрашивает Джейкоб. — Будем просто ждать пока покажется Эмиссар?
— Либо так, — говорю я, — либо мы поищем его сами.
Джейкоб смотрит на меня так, словно я выжила из ума. Я понимаю. Когда я думаю о том, чтобы отправиться на поиски Эмиссара, ноги становятся ватными. Но мысль о том, что меня могут застать врасплох — еще хуже. В конце концов мы проводим голосование. Джейкоб твердо стоит на том, чтобы «не искать смерти», к моему удивлению, Лара тоже.
— Я думаю, что мы должны быть готовы, — говорит она. — Но если мы отправимся за ним сами, Эмиссар может почуять ловушку.
Я делаю глубокий вдох.
— Значит, позволим ему найти меня.
Джейкоб — единственный, кто может читать мои мысли, но Лара — единственная, кто сжимает мою ладонь.
— Мы вместе. И никуда ты от нас не денешься.
Она отнимает ладонь, чтобы скрыть зевок, и это заразительно, передается от нее ко мне и даже к Джейкобу.
— Нам нужно поспать, — говорю я, хотя не уверена, что смогу.
Мы решаем спать посменно, потом понимаем, что это бессмысленно, поскольку Джейкоб единственный, кому не нужен сон вообще. Лара бормочет что-то о том, что не стоит доверять призраку и ленивому коту, которые будут охранять нас целую ночь, но она слишком устала, чтобы выразить нечто иное кроме протестов. Мы сворачиваем нашу импровизированную палатку, и Джейкоб подходит к изножью кровати, садится спиной к нам, глядя на темноту.
— Спокойной ночи, Кэсс, — шепчет он.
— Спокойной ночи, Джейкоб, — шепчу я, положив голову на подушку.
— Мнгмнгхст, — шепчет Лара, уже наполовину засыпая рядом со мной.
Но прямо сейчас, когда меня окружают мои друзья и семья, я почти что ощущаю себя в безопасности. Я лежу без сна, прислушиваясь к шелесту Вуали и вполне реальному шуму людей на улицах, отдаленным звукам вечеринки всё ещё проходящей где-то, звуки слабые и далекие, словно ветер. Я достаю из кармана пижамы амулет от сглаза и снова думаю над заклинанием изгнания, крутя стеклянный кулон между пальцами, пока узор из синего, черного и белого не становится абстрактным, просто прожилки цветного стекла, а глаза не начинают слипаться. Не помню, как заснула, но в одно мгновение я была в постели, а в следующее — я уже на кладбище. Я отступаю назад, когда появляется Эмиссар, медленно и уверенно пробираясь ко мне между склепами. Я зову Джейкоба, Лару, но у меня нет голоса.
Я разворачиваюсь и бегу, пока не оказываюсь в тупике склепа, который простирается так далеко и широко, что не видно конца и края. Я врываюсь через дверь в гробницу. Здесь нет захоронений, лишь статуя девушки с завязанными глазами с карты двойка мечей, клинки скрещены перед ней. Девушка сделана из камня, но мечи металлические, настоящие и тяжелые. Дверь за моей спиной дребезжит и содрогается, когда я вынимаю мечи из рук статуи. Я поворачиваюсь лицом к Эмиссару, когда он открывает дверь, но просыпаюсь прямо перед тем, как он хватает меня.
Сердце бешено колотится, в комнате темно, рука болит, до сих пор сжимая сглаз. Но когда я с усилием разжимаю ладонь, амулет всё еще внутри целый, Лара спит, а Джейкоб рядом с кроватью. Он оглядывается через плечо и корчит глупую гримасу. Сердцебиение замедляется, а я улыбаюсь и снова заворачиваюсь в одеяло. Остаток ночи проходит беспокойно, без сновидений, и я испытываю облегчение, когда солнечный свет начинает проникать сквозь оконные занавески. Я встаю, принимаю душ и расчесываю растрепавшиеся волосы, тянусь к зеркальной подвеске, прежде чем вспоминаю, что она разбилась. Я роюсь в маминой косметичке и нахожу пудреницу с палеткой румян с одной стороны, и запачканным зеркальцем с другой. Пока что сойдет.
Одной из самых важных вещей, что научила меня Лара, посредники никогда не должны оставаться без зеркала.
Слова, заготовленные для призрака. Но они подходят и для живых. Я встречаюсь взглядом с отражением в зеркальце.
— Меня зовут Кэссиди Блейк, — тихо произношу я. — Мне двенадцать лет. В прошлом году я обокрала саму Смерть. Я выжила, тогда как должна была умереть. Я осталась, хотя должна была уйти. Я выжила однажды, и выживу снова. Меня зовут Кэссиди Блейк, — повторяю я. — И я не позволю утащить себя во тьму.
Часть четвертая
Эмиссар Смерти
Глава восемнадцатая
Существует два способа найти Смерть. Либо ты отправляешься на её поиски; либо ждешь, пока она сама найдет тебя. Мы выбрали последнее, но с наступлением утра я начинаю сожалеть о своем выборе. Лара, Джейкоб и я следуем за моими родителями и их съемочной группой по отелям с привидениями.
По-видимому, в Новом Орлеане сложно найти отель без призрака. Со слов Лукаса, когда-то половина отелей была школами или детскими домами, пока они не сгорели дотла, как и весь Квартал.
«Где же ты?» — думаю я, пока мы стоим в одной из комнат «Бурбон Орлеан», а мамин измеритель ЭМП трещит и подвывает, а однажды, я клянусь вам, даже хихикает. Я вздрагиваю и отступаю, прислоняясь к стене только для того, чтобы почувствовать, как Вуаль откидывается, озорно нашептывая мне.
Но я противлюсь притяжению. Охота на призраков официально приостановлена. Мы посещаем и другие отели: «Монтелеоне», «Эндрю Джексон», «Дофин». В каждом из них камеры вспыхивают, и папа рассказывает историю отеля, а мама — истории о его призраках. О тенях, которые сидели на краю детских кроватей, и о детях, которые до сих пор играют в коридорах. О вещах, которые пропадают, и о вещах, которые находят. Сложно сосредоточится на съемках. Нервы напряжены, чувства обострены. Я прислушиваюсь к эфиру, ожидая любого изменения. Когда все звуки исчезают из комнаты, или появляется холодный ветерок, или голос, доносящийся из темноты.
«Приходи и попробуй», — думаю я.
Судя по всему Джейкоб и Лара такие же нервные, хотя они пытаются это скрыть, впрочем получается у них плохо, она пытается улыбаться и притворяться, что слушает шоу моих родителей. И что дрожит она от маминых историй. Лара держит руку на рюкзаке, готовая применить изгоняющее заклинание, как только Эмиссар сделает свой ход. Но вот уже несколько локаций спустя, мы так и не нашли никаких признаков его присутствия.
Солнце стоит высоко и припекает, когда мы проезжаем мимо Старого Монастыря Урсулинок, массивного здания, которое возвышается за высокими стенами и скульптурными изгородями. По словам папы, этот монастырь старше Соединенных Штатов. Со слов мамы, здесь появились американские вампиры. Или, по крайней мере, легенды об этих самых вампирах. Очевидно, девочек — подростков прислали сюда из Франции, и они прибыли в Новый Орлеан бледные и изможденные, сжимая в руках ларцы — шкатулки. В этих самых шкатулках находились их пожитки. Но мифы разрастались до тех пор, пока люди не поверили, будто это были не ларцы, а самые настоящие гробы, а следовательно сами девушки — нежить. Пока мама и папа рассказывают, я держу одну руку в кармане, крепко сжимая стеклянный глаз и жду, жду, жду и жду. Но я не ощущаю ничего странного, за исключением зова Вуали. Может, я должна ощущать облегчение. Но я ничего не чувствую. Вместо этого, я ощущаю себя человеком, у которого перехватило дыхание и не хватает воздуха.
* * *
Я знала, что рано или поздно мы окажемся здесь. В самом наводненном привидениями месте в Новом Орлеане. Мы стоим перед особняком ЛаЛори, глядя на приземистое каменное здание во всю ширину квартала.
— Знаете, — произносит Джейкоб, — а я только начал думать, что с точки зрения привидений, этот город не так уж и плох.
Я смотрю на дом. В нем три этажа, вместо обычных двух, как принято в Квартале, и он как будто нависает над более низкими зданиями, подобно тени, несмотря на бледно-серый цвет камня. И я вздрагиваю, несмотря на жару.
Я бывала в Мэри Кинг-Клоудз, где людей замуровывали прямо в стены, пока они еще были живы. Я бывала в парижских катакомбах, где просто миллион костей. Местах, где прошлое просачивалось сквозь Завесу, и из-за нее доносились голоса и звуки. И даже будучи на улице, я понимаю, что это одно из таких мест. И внезапно, я понимаю, что предпочла бы встретиться лицом к лицу со смертью, нежели войти внутрь.
Парадная дверь находится в стороне от тротуара, это белый склеп под каменной аркой, вход закрыт черными железными воротами. Кончики перекладин острые, словно стрелы, и туда вовсе не тянет войти.
Прочь, будто бы доносится из здания.
Я оглядываюсь по сторонам, почти надеясь на визит Эмиссара, но по-прежнему, никаких признаков его присутствия, в это самое время Лукас вынимает ключ из кармана и отпирает дверь, наружу просачивается затхлый воздух. Я вспоминаю историю Адана в самый первый день, о звонке, раздавшемся в доме, хотя там никого не было. И я знаю, что это была история о приведениях, которую рассказывают вместо реального ужаса, из тех, что рассказывают о месте после того, как на них видели привидения, вместо тех, что объясняют, как именно те приведения там появились.
— В прошлом Нового Орлеана множество теней, — говорит папа, — но эта одна из самых мрачных. Его голос низкий и строгий каждый раз, когда он говорит на камеру.
Мы переступаем порог, и Завеса хлопает пологом передо мной. Волна ненависти, боли и страха настолько острая, что у меня выходит весь воздух из легких. Лара втягивает воздух, и, судя по всему, она тоже чувствует всё это. Давление от разрухи. Гнев мертвых. Дым выжигает мне глаза, хотя в прихожей холодно и пусто, а в ушах слышен тяжелый ритм, словно чьи-то костяшки стучат по дереву.
— Мадам ЛаЛори была светской львицей, — говорит мама без своей обычной жизнерадостности, — а еще серийной убийцей. В то время по всей стране свирепствовали ужасы рабства, ЛаЛори выделялась огромным размахом в своей жестокости.
Лукас смотрит в мраморный пол, его руки сжаты в кулаки.
— Всё всплыло наружу во время одной из вечеринок, — говорит папа. — Начался пожар, который быстро распространился по всему дому. Все вовремя выбрались, по крайней мере, они так думали. И всё же из горящего дома доносились голоса, — он тяжело сглатывает. — Даже после того, как пожар был потушен, они слышали мольбы и глухой стук кулаков. Когда пепелище остыло, они поняли почему.
Он опускает взгляд.
— ЛаЛори держала рабов запертыми на чердаке.
Желчь подступает к горлу.
— Когда начался пожар, у них не было возможности спастись.
Джейкоб вздрагивает. Рука Лары взметнулась ко рту. Завеса колышется, готовая затянуть меня внутрь, а я сопротивляюсь изо всех сил, потому что не смогу посмотреть в лицо тому, что окажется по ту сторону, и на этот раз к Эмиссару это не имеет никакого отношения.
— Некоторые события настолько ужасны, — говорит мама, — что пропитывают саму суть места. Они окрашивают его прошлое, настоящее и будущее. — она обводит рукой вокруг себя. — Это дом гнева. Так и должно быть. Мадам ЛаЛори так и не наказали за чудовищное преступление. Она и её муж бежали во Францию, оставив после себя боль и несправедливость. — Мама делает глубокий вдох, словно ныряльщик, и ступает по темному коридору. Но я не готова следовать за ними.
Я испытываю облегчение, когда Лукас возникает передо мной.
— Вам следует уйти, — тихо говорит он. — Здесь не место для…
— …детей.
Обычно я протестую, настаиваю на том, что я достаточно взрослая для того, что ждет меня внутри, но на этот раз я даже не хочу близко подходить. Мне невыносима сама мысль о тех комнатах. Лучше бы я не знала о том, что произошло, хотя мама обычно говорит, что знание — своего рода уважение. Способ почтить мёртвых.
— Вы идёте? — спрашивает папа меня и Лару.
— Не думаю, что им стоит, — говорит Лукас. Мои родители и наш гид обмениваются взглядами, нечто вроде безмолвного разговора, который иногда происходит между взрослыми.
А потом папа кивает и говорит:
— Ты прав.
Он дает мне немного наличных и говорит нам пойти перекусить, а через час мы встретимся возле особняка. С этими словами оккультурологи и их команда направляются вглубь мрачного дома, а Джейкоб, Лара и я возвращаемся на улицу. Завеса спадает, когда мы проходим железные ворота. Я прислоняюсь к фонарному столбу и дрожу от удара силы.
— Всякий раз, когда я говорю, что нам не следует идти в до с привидениями, ты никогда не слушаешь… — бормочет Джейкоб.
Мы идем по Королевской улице, стремясь увеличить расстояние между нами и особняком ЛаЛори, насколько это возможно. Пока мы идем, не могу не задаться вопросом, где же Эмиссар? До особняка ЛаЛори мои нервы были натянуты, но теперь они официально подали в отставку.
— Не выходит, — говорю я. — Мы ждали. И он не пришел.
— Быть может, он сдался, — говорит Джейкоб. — Может быть, это похоже на игру в прятки, и мы так долго прятались, что теперь игра окончена.
— Ты действительно в это веришь? — спрашивает Лара.
Джейкоб хмурится.
— Это могло бы быть правдой.
Но мы все знаем, что это не так. И мы все знаем, что нужно делать. Мы должны привлечь внимание Смерти. Джейкоб, конечно, считает, что это плохая идея.
— Нет, говорит он, — я думаю, что это, действительно, плохая идея. Типа, монументально плохая идея. Во-первых, это опасно. Во-вторых, многое может пойти не по плану. И в-третьих, мне это не нравится. — он вздыхает. — Но если нам действительно нужно это сделать, тогда давайте сделаем это. Хм… так как нам это сделать?
Мы останавливаемся на углу, и я оглядываю улицы. Они запружены машинами, экипажами и людьми. Воздух наполнен джазом, смехом и звуками рожков. Сегодня в Квартале оживленно.
— Он где-то здесь, — говорю я. — Должен быть. Так почему же он не появляется?
— Здесь слишком людно, — отвечает Лара, показывая на улицу. — Помнишь девушку с кубиком Рубика вчера, Хейзел? Она сказала, что Новый Орлеан — хорошее место, чтобы затеряться, потому что здесь слишком уж оживленно. И мы целый день провели в людных местах. Так что если мы не хотим больше прятаться, нужно найти тихое место.
Я киваю.
— Чтобы мы выделялись. Как тогда на кладбище.
Мы обсуждаем поездку в Сент-Луис или Лафайет, но сегодня воскресенье, и погода прохладнее, а это значит, на кладбище будет полно туристов.
— А как на счет спиритического сеанса? — спрашивает Джейкоб.
Лара закатывает глаза.
— Я же говорила, что они ненастоящие, — говорит она, и она права. Но и Джейкоб по-своему тоже. В конце концов, Эмиссар появился на спиритическом сеансе впервые. Конечно, это был лишь его голос, но он нашел меня там. Я не думаю, что нам нужны будут атрибуты спиритического сеанса. Может быть, нам всего лишь нужно воспользоваться номером в отеле Кардек.
Настроение улучшается, пока Джейкоб не напоминает, что ему не войти. Таким как он проход туда запрещен. Простонав, я провожу руками по волосам, когда мы снова пускаемся в путь.
Завеса колышется вокруг меня, в ней дым, джаз и шепот, который я уже слышала на Джексон — сквер. Я резко останавливаюсь. Поворачиваю налево. И вот он, прямо на краю площади.
Мюриэль с увитым плющом ресторанчиком, огромной лестницей и странными комнатами наверху. Комнатами для спиритических сеансов. Я бросаю взгляд на Лару и Джейкоба.
— За мной.
Глава девятнадцатая
Ресторан на первом этаже переполнен обедающими. Мы направляемся прямо к лестнице, но нас останавливает официант.
— Дети, вы заблудились? — спрашивает он.
Лара заметно раздражается, когда ее называют ребенком, но я просто качаю головой.
— У нас свидание со Смертью, — отвечает Джейкоб, но, к счастью, официант его не слышит.
— Школьный проект, — отвечаю я, поднимая фотоаппарат.
Официант подозрительно на нас смотрит, но потом кто-то где-то роняет поднос, и он машет нам рукой.
— Только ничего не трогайте.
— Конечно, нет, — отвечает Лара своим лучшим густым британском акцентом.
Когда мы поднимаемся по лестнице, нам навстречу спускается пара, держась за руки, выпивая и болтая о том, как жутко наверху и какая там чудесная атмосфера. Мы проходим мимо, и Лара оглядывается через плечо.
— Эта часть открыта для публики? — спрашивает она меня.
Я киваю, и она оглядывается, затем хватает табличку «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» на цепочке и вешает ее на верхней площадке лестницы позади нас.
— Сюда, — говорю я, ведя их мимо мягкой гостиной в залитую красным светом комнату для спиритических сеансов с жутковатой подсветкой фотолаборатории.
— Что ж, очаровательно, — отвечает Лара, разглядывая старинные картины и ухмыляющиеся маски, странное сочетание статуй, рисунков животных и причудливой мебели.
— Десять из десяти за атмосферу, — соглашается Джейкоб.
Беглый обзор, и я удовлетворена тем, что здесь, с нами, больше никого нет. По крайней мере, сейчас комната для сеансов в нашем распоряжении.
— Готова? — спрашивает Лара, и вопрос кажется намного серьезнее, чем есть на самом деле, но я киваю.
— Давайте сделаем это.
Мы вываливаем припасы из красного рюкзака Лары, спички, масло и могильную землю, и высыпаем все на тахту. На полу лежит богато украшенный шелковый коврик, и я сдвигаю его в сторону, обнажая голый деревянный пол, потрескавшийся от времени. Последнее, что нам нужно, так это разводить огонь.
— Я думал, именно это нам и нужно, — говорит Джейкоб.
— Ты знаешь, что я имею в виду, — говорю я. — Огонь побольше. Тот, что выходит из-под контроля.
Лара открывает мешочек с могильной землей и высыпает немного на ладонь. Она больше похожа на песок, чем на землю, сухой и серый, но есть еще и слабый запах, не совсем гниющий, скорее словно нечто исчезнувшее. Безжизненный запах старых, заброшенных мест. Она очерчивает круг маленькими черными камешками размером примерно со стол для спиритических сеансов, затем начинает высыпать могильную землю на пол, но не кучкой, а тонкой линией, как велела нам Магнолия, когда мы были в Вуали.
— Должна признаться, — говорит Лара, отряхивая ладони, — раньше я никогда ничего подобного не делала.
Она протягивает мне бутылочку с маслом, и я вытаскиваю пробку.
— Что именно? — спрашиваю я, когда комната наполняется ароматом шалфея. — Выбор комнаты для спиритического сеанса, подготовка ритуальной церемонии или изгнание агента Смерти?
— Всё это. Это довольно волнующе, — говорит она, а затем, увидев мое лицо, быстро добавляет: — Если ты не будешь слишком усердно думать о том, зачем мы это делаем.
Лара рисует канавку в могильной грязи, узкий канал, который проходит по всему кругу, и я наливаю масло, стараясь сохранить достаточно, чтобы оно дошло, от начала до конца. Когда его зажгут, масло прогорит сквозь могильную грязь, создавая линию огня и пепла, жизни и смерти, и когда это произойдет, это должно перерезать грань между Эмиссаром и мной.
Теперь всё, что нам нужно сделать, это заманить его сюда и заставить пройти внутри круга, и зажечь масло, и выжечь пространство между нами начисто.
— Сработает, — твердо говорит Джейкоб. — Должно.
Он направляется в гостиную, чтобы быть нашим наблюдателем, как за людьми, так и за Эмиссарами, и после этого нам остается ничего кроме как ждать.
Лара бродит по комнате, восхищаясь странным и мрачным убранством. Я присаживаюсь на край бархатного дивана, встаю, пересаживаюсь на стул, снова встаю, не в силах усидеть на месте. Тишина окутывает нас, как простыня, и мои уши привыкают не только к Вуали, но и к звукам в живом мире. Дребезжащая старомодная музыка, которая плывет по комнате. Гости снаружи, перешептываясь, добираются до таблички «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ», говоря, что, по их мнению, заведение открыто, прежде чем спуститься обратно вниз. Слабый скрип половиц, когда Джейкоб раскачивается взад-вперед на каблуках за дверью.
— Раз к Смерти я не шла — она, — говорит Лара себе под нос, — ко мне явилась в дом — в ее коляску сели мы с Бессмертием втроем.
Я долго смотрю на нее.
— Эмили Дикинсон, — говорит она, словно это всё объясняет. После этого она замолкает, и мы ждем, кажется, целый час, но, судя по настенным часам, всего около десяти минут.
Джейкоб возвращается в комнату.
— Ничего, — говорит он, выглядя взволнованным. — Что теперь?
У меня замирает сердце. Всё это впустую. Мы не можем налить масло обратно в бутылку. Мы не можем засунуть могильную грязь обратно в пакет. Мы должны пройти через это. Мы должны заставить Эмиссара появиться здесь. Сейчас же.
Я поднимаюсь на ноги.
— Куда ты идешь? — спрашивает Лара.
— За Завесу. — Джейкоб и Лара выглядят напуганными, поэтому я добавляю: — Нужно привлечь внимание Эмиссара, верно? Ну, Рене сказала, что свет в моей груди был маяком. Что если я войду за Завесу и буду выделяться, тогда Эмиссару будет легче найти меня.
— Верно, — говорит Лара.
— Итак… если хочешь поймать рыбу…
Лара кивает.
— Нужна приманка.
— Мне это не нравится, — говорит Джейкоб.
— Есть идея получше?
— Конечно, нет! — говорит он, а затем стонет. — Ладно, давайте сделаем это.
— Будь осторожна, — говорит Лара.
— Будьте готовы, — отвечаю я.
Я откидываю Завесу и готовлюсь к падению, мгновенному холоду, и вот я снова в комнате для сеансов, той же самой, но не совсем. Я опускаю взгляд и вижу тень круга, что мы нарисовали на полу, он словно выжжен в этом мире. И я думаю, что это и вправду может сработать. Я делаю глубокий вдох и кричу изо всех сил.
— Я ТЕБЯ НЕ БОЮСЬ!
Завеса поглощает мои слова, заглушая их, но мне всё равно.
— ПРИДИ И ЗАБЕРИ МЕНЯ! — кричу я, выплескивая свой гнев и страх. Я кричу до тех пор, пока легкие не начинают болеть, а голова кружится, Джейкоб хватает меня за руку.
— Думаю, ты высказала свою точку зрения, — говорит он, вытаскивая меня обратно сквозь Завесу.
Дрожь, вздох, и в фокусе появляется освещенная алым светом комната для сеансов. Я успокаиваюсь, когда Лара поднимает взгляд и мотает головой.
Мы затаили дыхание и ждем, но секунды идут, и никто не приходит. Лара протягивает мне амулет от сглаза.
— Не думаю, что это сработает.
— Это бессмысленно! — огрызаюсь я за секунду до того, как слышу звук.
Тот же самый, что издало зеркало на кладбище, когда Эмиссар разбил его о могилу. Тихий треск стекла. Мы с Ларой смотрим вниз. Амулет лежит, расколовшись прямо на ладони. И мы обе понимаем, что это означает.
Он приближается.
— Ты уверена? — спрашивает Джейкоб. — Нет никаких признаков… — он умолкает. Или же его голос затихает вместе с остальными звуками в комнате. Музыка смолкает. Мир погружается в тишину.
Температура падает.
Я обвязываю белую бечевку вокруг запястья, а Лара берется за другой конец, это трос между нами, якорь. Я стискиваю камеру, только чтобы за что-нибудь ухватится, чтобы руки не дрожали, а нервы не сдавали, когда возникает Эмиссар.
Он появляется не через дверь. Вместо этого он собирается вместе, словно буря. Скользит, точно дым, между картинами на стене, сквозь трещины и щели в комнате. Превращается в тень, форму: конечности скелета в черном, как смоль, костюме. Широкополая шляпа, длинные пальцы в перчатках и бездонные глазницы скелета под маской-черепом.
«Нет, — думаю, — это я нашла тебя».
Но Эмиссар всё ещё не в круге. Мне нужно сделать шаг вперед. Нужно сделать шаг вперед. Но ноги подкашиваются. Это всё из-за черепа-маски или, скорее того, что под ней. Тьма тянется ко мне. Эмиссар протягивает мне руку, как будто я просто возьму ее. Как будто, после такой упорной борьбы за выживание, я так легко сдамся. И всё же я ощущаю, как подергиваются пальцы. Моя рука взмывает вверх. Мне не убежать. Я не могу отвести взгляд.
— Кэссиди!
Сквозь наваждение пробивается голос Джейкоба.
Я поднимаю камеру и смотрю в видоискатель, используя объектив вместо собственных глаз, и в голове мгновенно проясняется. Ноги отрываются от пола.
— Приди и забери меня, — рявкаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, когда я отступаю за пределы досягаемости. И Эмиссар делает шаг, пересекая линию круга. — Лара! Сейчас!
Она чиркает спичкой. Но она не загорается. Она пробует снова. Та вспыхивает, а затем гаснет.
— Лара! Лара! — кричу я, в моем голосе слышна паника, когда Эмиссар делает еще один шаг. Сейчас он уже в середине круга, но скоро выйдет за его пределы…
Чиркает третья спичка. И загорается. Лара подносит ее к маске, и круг вспыхивает. Эмиссар останавливается. Смотрит вниз, его маска съезжает набок, он явно озадачен. Я думала, что пламя вспыхнет быстро, от чирканья спички, от внезапной вспышки пламени. Что круг займется и вспыхнет в мгновении ока. Но пламя движется медленно. Оно узкой лентой обвивается вокруг ног Эмиссара. Но он всё же срабатывает. Эмиссар дергается, пойманный в ловушку, и пламя скользит по кругу, замыкая петлю…
— Кэссиди, — произносит Джейкоб дрожащим голосом. Я поворачиваюсь к нему. Я знаю Джейкоба…, начиная от светлых кудрей, до футболки с супергероем, его яркие глаза и игривую улыбку. Но прямо сейчас он выглядит иначе. Он насквозь промокший, одежда прилипла к узкому телу. Он выглядит худым и серым, а волосы обрамляют лицо так, словно он под водой. Он снова произносит мое имя, оно пронизано грустью и страхом.
— Кэсс?
И я пока не понимаю.
Круг предназначен для того, чтобы разорвать связь между Эмиссаром и мной. Но мы не единственные, кто связан. Он также отсекает от меня и Джейкоба. Я — единственное, что удерживает его здесь.
Масло продолжает гореть. Огонь прокладывает тонкий яркий путь по кругу, и Джейкоб падает на четвереньки, жизнь покидает его.
— Нет! — кричу я, бросаясь к нему.
— Еще немного! — окликает меня Лара, пока круг горит, а Эмиссар безуспешно пытается выбраться из него. Его края начинают расплываться, ободок шляпы превращается в дым. Но и Джейкоб тоже исчезает.
— Кэссиди, не нужно! — кричит Лара предупреждающе. Но я падаю рядом, умоляя его держаться, остаться со мной. Он вздрагивает и переворачивается, сплевывая речную воду на голый деревянный пол. Но он перестал истончатся, перестал увядать.
— Я в порядке, — говорит он, задыхаясь. — Я в порядке.
Но так быть не должно. Заклинание всё еще действует. Я опускаю глаза и вижу, что мой ботинок пересек линию круга, разрушив пламя.
— Кэссиди, берегись! — кричит Лара.
Я поднимаю взгляд и вижу Эмиссара, освободившегося из круга и тянущегося ко мне. Его пальцы в перчатках касаются моей кожи, точно ледяной бриз. И тут появляется Лара, бросаясь между мной и Эмиссаром. И последнее, что я вижу, это руку в перчатке, сжимающую ее ладонь, прежде чем огненное кольцо гаснет, могильный земляной круг разлетается на части, и Эмиссар исчезает.
Глава двадцатая
Я сижу, пошатываясь, на деревянном полу. Передо мной всё еще дымятся остатки смазанного круга. Всё произошло так быстро. Белая веревочка всё еще обмотана вокруг моего запястья, но другой конец свободно болтается. Красный рюкзак Лары лежит на диване — единственный признак того, что она была здесь.
Но правда камнем ложится мне на сердце. Эмиссаров привлекают промежуточники. Все те, кто обманул смерть. Это значит, что несмотря на то, что он пришел за мной, Лара тоже всё это время была в опасности.
— Кэсс, — произносит Джейкоб, стряхивая с себя чары.
Но я уже на ногах. Я должна найти Лару. Она не могла уйти далеко. Я вскакиваю, хватаю ее рюкзак и тянусь к Вуали. Я забрасываю рюкзак на плечо, хватаюсь за Завесу и отбрасываю ее в сторону, меняя одну комнату для сеансов на другую. Тлеющие руины нашего круга изгнания покрывают пол, но в остальном ни Лары, ни Эмиссара не видно.
Я сбегаю вниз по лестнице, пробегаю через то горящий — то не горящий — дом и выхожу на переполненную площадь. Мое зрение снова двоится из-за перекрывающих друг друга завес, и куда бы я ни посмотрела, я вижу призраков и фантомов, экипажи, огни и парады. Но никаких признаков Лары нет.
Я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать, потянуть за её нить, то, что есть у всех промежуточников, но Завеса такая беспорядочная, такая хаотичная, я не могу думать из-за шума, не чувствую ничего, кроме паники, поэтому я выкрикиваю ее имя. Я кричу, пока это не привлекает внимание духов. Пока горстка призраков не начинает приближаться ко мне.
— Кэсс, — кричит Джейкоб, стоящий рядом со мной. — Её здесь нет.
Слезы застилают мне глаза, затуманивая зрение, пока площадь не превращается в сплошные расплывчатые очертания и оттенки серого, мир перестаёт быть четким.
Моя камера. Каждый раз, когда я смотрела на Эмиссара через объектив, он казался чернильной массой, черной, как смоль лужей на фоне окружающего мира. Теперь я поднимаю камеру и смотрю сквозь нее, наводя фокус на объектив, когда осматриваю переполненную площадь, выискивая темноту, тень на кадре, что-то, что находится не на своем месте.
Он черный, как ночь; черный, как пустота, и он пробивается прямо сквозь толпу, устремляясь прочь с площади.
Но я должна узнать, куда он направляется. Я бросаюсь вслед за экипажем, сталкиваясь с призраком. Он хмурится и толкает меня.
— Осторожней, девочка.
Я опускаю камеру, и площадь снова попадает в резкую фокусировку: бурлящая масса движения и духов, слишком многие устремляются ко мне. Джейкоб уводит меня от призраков, а я поднимаю камеру и меняю фокус, продолжая искать, искать. Но я уже потеряла карету из виду Мы возвращаемся в мир живых, переход такой резкий, что мне приходится на мгновение прислониться к стене, пока в глазах не прояснится. Сердце бешено колотится в груди, не только паники, но и от надежды.
Я срываюсь с места и бегу, квартал за кварталом, пока не останавливаюсь перед «Нитью и Костью». Я распахиваю дверь. Вернее, пытаюсь, но она крепко держится. Я толкаю еще раз, прежде чем замечаю, что на стекле табличка «ЗАКРЫТО».
Я дергаю ручку. Я стучу в дверь. Но свет выключен, и никто не отвечает, и я не могу попасть в комнату для собраний и ко всем старым членам, пока меня не впустит кто-нибудь из членов Общества. Джейкоб всматривается сквозь стекло, затем отстраняется, качая головой.
— Здесь никого нет, — говорит он. — Кроме кота.
— Кэссиди, — говорит он. — Мы ведь знаем, где один из них.
К тому времени, как мы возвращаемся в особняк ЛаЛори, я задыхаюсь, и меня подташнивает, жара выжигает легкие. Я втайне надеюсь, что мои родители и вся съемочная группа будут ждать нас на обочине, но еще и часа не прошло, а их на улице нет, а у меня нет времени. У Лары нет времени.
Я толкаю калитку, и ступаю под сводчатую нишу, и Вуаль предупреждающе приподнимается. Я вхожу в дверь, в затемненное фойе, а с другой стороны стонут и толкают меня, но ни моих родителей, ни съемочной группы, ни Лукаса нигде не видно. Я прислушиваюсь, пытаясь разобрать их голоса сквозь грохот в моей голове, и слышу шаги над головой. Я спешу по коридору, но в тот момент, когда моя нога ступает на лестницу, Завеса вздымается вокруг меня, неся с собой звон бокалов с шампанским и волну мучительного крика, высокого и протяжного, как свист чайника на плите. Волны гнева и горя захлестывают меня, когда Вуаль заставляет меня опуститься на четвереньки на ступеньках. Нет, нет, нет, думаю я, когда она проникает сквозь пол, тонкая серая Завеса туго обвивается вокруг моих запястий и тянет меня вниз. Джейкоб тянет меня обратно. Лёгкое давление его рук на мои плечи — единственное, что удерживает меня здесь, в мире живых.
— Не отпускай, — умоляю я, направляя всю свою энергию на другую сторону.
Он слегка дрожит от напряжения.
— Я держу тебя, — говорит он, прижимаясь так крепко, как только может призрак, когда я поднимаю глаза и вижу, как мама и папа спускаются по лестнице.
— Кэссиди? — спрашивает мама.
Не знаю, что они почувствовали или увидели здесь, но измеритель ЭМП в маминой руке выключен, а рот папы сжат в мрачную линию. Лукас плетется за ними вместе с Дженной и Аданом, камеры висят по бокам, лица вытянутые. Лукас смотрит на меня, хмуря брови, когда видит, что я одна, но вопрос задает именно папа:
— Где Лара?
Я проглатываю ком в горле, пытаясь сформулировать ложь.
— Она… со своей тётей.
Слова звучат слабо, голос срывается.
— Ты в порядке? — спрашивает мама и от этого вопроса у меня жжет глаза.
Я не могу заставить себя сказать «да», поэтому качаю головой и просто отвечаю:
— Плохо себя чувствую. Можно мне вернуться в отель?
Папа прижимает тыльную сторону ладони к моему лбу, а мама выглядит обеспокоенной. Прошло всего несколько дней с тех пор, как я упала в обморок в Париже.
— Конечно, — говорит папа.
Кажется, только Лукас чувствует, что что-то пошло не так, впрочем, не знаю отчего: из-за моей лжи или боли в моих глазах, когда я смотрю на него.
— Я провожу Кэсс обратно до отеля, — вызывается Лукас.
— Ты уверен? — спрашивает мама. — Нам нужно отснять второй ролик, но…
— Нет проблем, — отвечает он, и я с благодарностью следую за ним к двери, Джейкоб следует за нами по пятам.
— Что случилось? — спрашивает Лукас, как только мы выходим на улицу, и всё произошедшее выплескивается из меня: наша идея заманить Эмиссара, обстановка в комнате для спиритических сеансов, как всё шло правильно, как всё пошло не так, как Эмиссар забрал Лару вместо меня, безлошадный экипаж, который я видела на площади, закрытая штаб-квартира Общества.
— У меня есть ключ, — говорит Лукас, вынимая его из кармана, пока мы спешим к магазину.
— Я не знаю, куда он забрал её, — бормочу я. — Она не была в опасности, пока я…
— Она всегда была в опасности, Кэссиди, — перебивает Лукас. — Она понимала это, даже если ты сама того не понимала.
Слезы текут по моему лицу, и я смахиваю их. Она не умерла. Лара Чаудхари — самая умная и упрямая девушка, которую я только знаю. Она не умерла. Мне просто нужно отыскать её.
Я не могу читать мысли Джейкоба так же, как он читает мои, но я могу сказать, что он тоже чувствует себя виноватым. Мы не могли знать, что заклинание причинит ему вред. Гадание на картах Таро, возникает мысль в моей голове.
— Ты должна была отпустить меня, — шепчет Джейкоб, и если бы он был из плоти и крови, я бы ударила его.
Вместо этого я огрызаюсь:
— Ну, а я не отпустила. Не могла. И не смогу. Сегодня я не потеряю никого из своих друзей.
Лукас смотрит на меня, но, похоже, его не смущает, что я кричу на кого-то, кого он не видит. Интересно, волновался ли он когда-нибудь. В этом отношении он напоминает мне Лару. Если бы Лара была здесь вместо меня, она бы знала, что делать. Я пытаюсь вызвать ее голос в своей голове. Притормози, сказала бы она. Сохраняй спокойствие, просто подумай. Я делаю глубокий вдох.
— Один из бывших членов Общества сказал, что если Эмиссар поймает меня, то вернет обратно, за Завесу.
Лукас кивает, поправляя очки на носу.
— В этом есть смысл. Согласно большинству рассказов, которые я читал, мир разделен на три части. Царство живых, Завеса между ними и место за ее пределами.
— Я знаю, как попасть из мира живых в Вуаль, — говорю я. — Там есть что-то вроде занавесы. Но как попасть из-за Завесы в то место, что за ней?
— Я не промежуточник, — говорит Лукас, качая головой, пока мы переходим оживленную улицу. — Но я читал достаточно, чтобы знать, что то место называется Мост Душ. Он располагается на самом конце Вуали. Хорошая новость в том, что это не занавес и не дверь. Это место, которое нужно пересечь. Иногда это дорога, иногда это башня с лестницами, иногда…
— А это может быть настоящий мост? — спрашивает Джейкоб.
— Что? Я оборачиваюсь и понимаю, что Джейкоб остановился. Он стоит перед туристическим магазином, разглядывая большую карту города в витрине. И он на что-то указывает. Я возвращаюсь и встаю рядом с ним, изучая карту. Вот Французский квартал и Гарден-дистрикт, кладбища, разбросанные, как могилы, по всему городу. Я слежу за рукой Джейкоба, ползущей вверх, к левому краю кадра, где полумесяц города сменяется берегом огромного озера.
И через него ведет мост.
Мост настолько длинный, что исчезает с карты.
— Дамба, — говорит Лукас, подходя ко мне.
Таким образом кусочки пазла складываются в моей голове воедино. Папин голос, когда мы только сюда приехали. Это ведь самый большой мост в США. Дамба у озера Пончартрейн — одну сторону не видно с другой. Мы с Джейкобом почувствовали странный толчок с той стороны озера. Но что если это было не озеро?
— Ты уверена? — спрашивает Джейкоб.
Честно, нет. И я знаю, что если я ошибусь, я могу опоздать; я могу потерять Лару. Но если бы Лара была здесь, она бы сказала мне что я — промежуточник, и мне стоит доверять своим инстинктам. И если я закрою глаза и мне удастся заглушить звуки Квартала, хаотичный ритм Вуали, я могу ощутить кое-что еще. Противоположность той силе, которая притягивает меня к Ларе. Которая толкает, а не притягивает, как магниты, направленные не в ту сторону.
Я указываю в направлении ощущения и открываю глаза.
— Мост в той стороне? — спрашиваю я.
Лукас кивает.
— Духовный компас, — говорит Джейкоб. — Это как совершенно новая сверхспособность.
Это здорово, но мы находимся в центре Французского квартала, и, судя по карте, мост находится в нескольких милях отсюда.
— Как нам туда добраться? — спрашиваю я, но Лукас уже достает телефон.
— Я знаю, кто нам сможет помочь, — говорит он, делая звонок.
Я слышу, как на другом конце отвечает жизнерадостный голос:
— Алло, алло!
— Привет, Филиппа, — говорит он. — У нас экстренный случай. Код семь. Можешь подогнать машину? Да, к «Кости и Нити».
— Код семь? — переспрашиваю я, когда он вешает трубку. — Что это значит?
— Не задавай вопросов, — отвечает Лукас.
Я вздрагиваю.
— Извини, я просто хотела спросить…
— Нет, — говорит Лукас, — код семь означает «не задавай вопросов». Нам пришлось добавить его, потому что Филиппа довольно болтлива, а иногда время имеет значение.
Мы стоим на обочине и ждем, и с каждым мгновением у меня всё сильнее сжимается грудь, когда я закидываю красный рюкзак Лары на плечо и кладу сломанный сглаз в карман, как будто это поможет мне выиграть время.
«Держись, Лара, — думаю я. — Держись».
— Она действительно умна, — говорит Джейкоб. Я смотрю на него. Я уверена, что когда речь идет о Ларе, это первая приятная вещь, которую он о ней сказал. — Она в самом деле умна, — повторяет он, — и упряма, и у нее в запасе множество трюков, поэтому я уверен, что когда мы туда доберемся, с ней всё будет в порядке.
Я прикусываю губу, надеясь, что он — прав.
— Вам следует знать, — говорит Лукас, — что у Филиппы немного необычная машина.
Я почти ожидаю увидеть, как она подъедет на экипаже, запряженном лошадьми. Вот только всё оказывается много хуже.
— О нет, — говорит Джейкоб, когда машина подъезжает к тротуару, похожая на длинный универсал.
Это, конечно, не универсал.
Филиппа высовывается из водительского окна, белокурые волосы торчат на головой, словно перья, похоронная лилия торчит из-за уха.
— Еще раз здравствуйте, — говорит она. — Кого-нибудь подвезти?
Глава двадцать первая
Филиппа, может, и водит катафалк, но обращается с ним как с гоночной машиной, мчась на все желтые огни светофора и половину красных.
— Лучше, чем скорая помощь, — жизнерадостно говорит она. — Люди всегда убираются с дороги.
— Осторожно, — говорит Лукас, когда она лавирует между машинами, разгоняясь настолько быстро, что гроб на заднем сиденье грохочет и скользит.
— Живые так щепетильны, когда дело доходит до мертвых, — говорит Филиппа.
— Иногда мертвые тоже бывают брезгливы, — говорит Джейкоб, который сидит рядом со мной на заднем сиденье. — Я, например, не в восторге от того, что в этой машине находится труп.
Что ж, позади нас стоит гроб, усыпанный цветами. Никто из нас на самом деле не заглядывал внутрь гроба, чтобы выяснить, есть ли…
— О, это Фред, — говорит Филиппа, махнув рукой.
Дрожь пробегает по моей спине, и мы с Джейкобом оба подаёмся вперед, чтобы отодвинуться подальше от полированного дерева.
— Значит, — говорю я, стараясь не думать о Фреде. — Ты водишь катафалк?
— Обычно нет. Я имею в виду, это машина моего парня, но он позволяет мне брать ее, когда она свободна.
Я оглядываюсь через плечо, удивляясь ее определению свободы.
— А сзади всегда стоит гроб?
— Я же говорила, — говорит она, снова махнув рукой. — Это просто Фред.
— Она говорит про гроб, — объясняет Лукас.
— Верно, гроб. Мы зовем его Фредом, — говорит Филиппа. — Он пустой, — добавляет она, почти как запоздалую мысль.
Я вздыхаю с облегчением, но затем резко вдыхаю, когда Филиппа сворачивает между двумя грузовиками и жмет на газ. Лукас закрывает глаза. И вот, я думаю, как я умру. Снова. Не в реке и не в руках Эмиссара, а в катафалке, мчащемся сквозь дневной поток машин к озеру Пончартрейн. Я сжимаю сломанный амулет от сглаза в кармане, сжимаю до боли в пальцах. Я не была уверена, что мы были правы насчет моста, но когда катафалк мчится на север, я чувствую это, как тень на периферии зрения, холодное пятно в теплый день, и я знаю, что мы едем в правильном направлении.
— Музыку? — спрашивает Филиппа, уже включая радио. Я не знаю, чего я ожидала — рока или попсы, даже классики, — но то, что выливается, — это серия низких гонгов, медитативный трек, настолько не соответствующий мчащемуся катафалку и моей нарастающей панике, что я едва не смеюсь. Пока мы едем дальше, я держу красный рюкзак на коленях, проводя большим пальцем по вышитой букве L, которую я никогда не замечала спереди.
— Думаете, мы доедем туда вовремя? — спрашиваю я.
Наверное, я просто хочу, чтобы взрослый солгал и сказал мне, что всё будет хорошо, но Лукас ничего не говорит, а Филиппа смотрит на меня в зеркало заднего вида и говорит:
— Я не знаю, Кэссиди.
И прежде чем я успеваю расстроиться, она жмет на тормоза, и если бы Джейкоб был материальным, я почти уверена, что он вылетел бы через ветровое стекло. Вместо этого он опирается на спинку сиденья. Я вспоминаю о витрине, которая разлетается вдребезги под его кулаком, о том, каким сильным он становится, о том, что до вчерашнего дня я больше всего боялась, что он станет неконтролируемым духом, которого мне придется отправить в небытие. Всё меняется так быстро.
— Ты смотришь на меня, — говорит он, и я моргаю, слишком быстро, как иногда папа, когда показывает что-то сентиментальное, и он пытается на расчувствоваться.
— Потому что ты забавный, — отвечаю я.
И лишь он высовывает язык.
Я тоже показываю свой в ответ.
Нет победы без поражения, сказала гадалка, но папа сказал, что нельзя предсказать будущее, потому что мы еще не прожили его. Он сказал, что карты лишь зеркала, отражающие наши мысли, надежды и страхи. Итак, я знаю, чего я боюсь, но я также знаю, что это не высечено на камне. Я знаю, что могу спасти одного из своих друзей, не потеряв другого. И я знаю, что на карту поставлена третья жизнь: моя собственная.
— Мы на месте, — говорит Лукас, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть озеро, расстилающееся на горизонте, огромное серое пятно, насколько я могу видеть. И пересекающий его мост.
Филиппа поворачивает катафалк на обочину, недалеко от устья озера. Мимо проезжают машины, замедляя ход при виде остановившегося катафалка с задрапированным цветами гробом на заднем сиденье, но она машет им рукой, когда мы все выходим. Я обращаю свое внимание на мост. Он тянется, как ириска, волнистая линия, уходящая прямо к горизонту.
— Готов? — спрашиваю я у Джейкоба.
— Неа, — отвечает он, но мы оба делаем шаг вперед. Так близко, я ощущаю Завесу, и место за ней. Мост Душ. Словно карман тишины, тяжелый и спокойный.
Даже в такую душную жару меня пробирает дрожь. Вблизи странное притяжение ощущается сильнее. Здесь это похоже на отталкивание. Что-то глубоко внутри меня предупреждает, что это плохое место, побуждает меня бежать отсюда.
Я уже готова дотронутся до Вуали, когда Филиппа произносит.
— Погоди.
Она роется в кармане и достает конфету, смятый чек, печенье с предсказанием судьбы и моток красной нити. Она вытаскивает красную нитку из кучи всякой всячины, остальное сует в карман
— Вытяни руку, Кэсс.
Я слушаюсь, ожидая, что она вложит нить мне в ладонь, но вместо этого она несколько раз обматывает её вокруг моего запястья.
— В пространстве между мирами очень легко потеряться, — говорит она. — Это как сон. Иногда забываешь, что реально, а что нет. — она завязывает концы в узел. — Это поможет тебе вспомнить.
Я вспоминаю о Невилле Долгопупсе и его Напоминалке, о том, как она заполнялась красным туманом каждый раз, когда он что-то забывал. Проблема, конечно, была в том, что он никак не мог вспомнить, что именно он забыл. Но всё что я говорю.
— Спасибо.
Филиппа машет рукой, а Лукас кивает мне.
— Будь осторожна, — говорит он.
Я делаю глубокий вдох и тянусь к Вуали. Серая завеса устремляется вверх, навстречу моей руке. Она скользит между пальцами, и я, схватившись за нее, отбрасываю её в сторону. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, унося с собой свет, краски и звуки машин. Наступает момент падения, холода, а затем я снова поднимаюсь на ноги, и мир становится темнее, тише. Но здесь, по крайней мере, нет головокружительных наслоений, не двоится в глазах. Просто унылая полоса серого.
Джейкоб стоит рядом со мной, его силуэт четко выделяются на фоне бледного пейзажа Он смотрит вперед. Я следую за его взглядом и вижу мост. В Царстве живых он серый, бетонный, обычный. Но здесь, он нечто иное. Больше, необычнее, полоса полированного черного камня тянется так далеко, что глаза не могут уследить, а его конец исчезает в тумане. Здесь нет ни воды, ни перил, только длинный обрыв во мрак.
— Выглядит не так уж и зловеще, — говорит Джейкоб, пытаясь изобразить свой обычный сарказм, но терпит неудачу. Я слышу осторожность в его голосе, нотки страха.
Это не то место, где кто-либо из нас хотел бы оказаться. Не тот мост, который мы хотели бы пересечь. Что-то движется позади нас, с дрожью и вздохом, и я оборачиваюсь. Безлошадный экипаж там, но он пустой. И я знаю, что Лара где-то там, на мосту.
Джейкоб берет меня за руку. Я сжимаю, и он сжимает в ответ, и на этот раз никому из нас не нужно ничего говорить. Потому что мы знаем. Мы не одни
Вместе — но тут налетает порыв ветра, такой сильный, что мне приходится зажмуриться и пригнуть голову от хлещущего воздуха Ветер треплет мою одежду, царапает кожу, камера бьется о грудь.
Моя ладонь пуста, и я одна на мосту. Я оборачиваюсь, ищу его, набираю в грудь воздуха, чтобы позвать его по имени, но мне так и не выпадает на это шанса.
Часть пятая
Мост Душ
Глава двадцать вторая
Камера грузом раскачивается у меня на шее на фиолетовом ремешке (не ярко-лиловом, а просто фиолетовом — мой любимый цвет). Я уже заправила плёнку. Мне просто нужно вовремя добраться до места, чтобы сделать снимок.
Я кручу педали быстрее, дыхание вырывается паром. В этом и есть фишка рождения на стыке зимы и весны. Солнце может быть тёплым, но воздух всё ещё холодный, всё застряло между инеем и таянием. Шины скользят по асфальту, но я хороший наездник и лавирую между скользкими участками чёрного льда, которые остаются в тени.
Солнце скользит по небу. Я знаю, что если остановлюсь посреди моста, то смогу поймать заходящее солнце, прямо там, между холмами. Идеальный кадр. Шины велосипеда врезаются в мост, с лязгом соскальзывая с тротуара на сталь, и плохое предчувствие обдаёт меня холодным ветерком.
Я сворачиваю с дороги, вплотную к перилам, там есть место, так что я в безопасности, просто нужно вести велосипед прямо и…
В одну секунду я еду вперед, а в следующую — переворачиваюсь. Скрежет металла о металл, скрежет велосипеда о поручень, изменение силы тяжести, кувырок, а затем ужасающее падение, ничего, кроме пустого воздуха, когда река устремляется ко мне. Я вскидываю руки вверх и со всей грацией бейсбольного мяча ударяюсь об оконное стекло. Разбиваюсь вдребезги.
Но потом холод окутывает меня, и я не могу думать, не могу дышать. Я так напугана, что действительно пытаюсь, и ледяная вода заливает мне горло, удушая холодом. Он обволакивает мои руки и ноги, тянет меня вниз.
Поверхность над головой рябит, поблескивая, и я цепляюсь за нее, глаза застилают ледяные слезы. Но, кажется, я не могу подняться. Независимо от того, как сильно я бью ногой, поверхность не становится ближе.
Я была на мосту. Не там, где разбился мой велосипед. На том, что за Завесой. Мост Душ. А значит, всё это происходит не на самом деле. Это уже случилось. Я разбилась на велосипеде в свой прошлый день рождения. Я едва не утонула. Но этого не случилось. Потому что Джейкоб спас мне жизнь.
Мы вместе стояли на Мосту Душ. А потом он исчез, а я стала падать и… Нет, сосредоточься. Джейкоб. Джейкоб Эллис Хейл, лучший друг и привидение, который умер, спасая любимую игрушку младшего братика, который нырнул в реку, но уже не вынырнул из неё.
Я поворачиваюсь в темной воде, смотрю вниз, а не вверх, и вижу его. Джейкоба. Его щеки надуваются, когда он ныряет вниз, обшаривает дно реки, сжимая статуэтку пальцами.
Словно по сигналу, течение усиливается, вода тянет меня, взбивая ил и гальку. Джейкоб пытается оттолкнуться от дна реки, но его ботинок застрял, зацепившись за что-то, чего он не видит. Я зову его, или пытаюсь, но это всего лишь пузыри, воздух, который я не могу позволить себе потерять. Мои легкие разрываются от крика, когда Джейкоб наклоняется, чтобы высвободить ногу, и не замечает, как коряга приближается к его голове, пока не становится слишком поздно. Я вижу, как коряга бьет его по голове. Я наблюдаю, как он сгибается, а потом я плыву вниз, несмотря на холод, против течения, несмотря на сопротивление собственных рук и ног. И это намного дальше, чем должно быть, и это намного труднее, чем должно быть, но я добираюсь до него. Он парит там, как во сне, а я разгребаю палки и камни вокруг его ботинка, нахожу тот, что зацепился за шнурки, зацепился за пятку.
К этому времени мое зрение уже затуманилось, темнота подкрадывается к краям, но всё, что мне нужно сделать, это посмотреть вверх, выплыть, держаться за своего лучшего друга, пока мы всплывем на поверхность. Задыхаясь, я вырываюсь на поверхность ледяной воды, а Джейкоб рядом со мной что-то бормочет.
— Кэсс? — задыхается он, моргая. — Что…я не…я был внизу…и…
— Я держу тебя, — говорю я, пока мы плывём к берегу реки.
Но в тот момент, когда мы выбираемся из воды на сушу, илистая земля исчезает под моими пальцами, сменяясь гладким камнем.
Вместе, но живые мы выбираемся с той другой реки, куда бы она ни вела. Туман клубится вокруг нас, поглощая оба конца моста. Моя одежда сухая, но я всё еще дрожу, когда мы поднимаемся на ноги.
— Нам нужно выбраться отсюда, — говорит Джейкоб.
— Только с Ларой, — говорю я, а он хмурится на меня. — Очевидно же. Но как нам найти её?
Я осматриваюсь, но вокруг лишь туман. Я вешаю на плечо красный рюкзак Лары, закрываю глаза, дышу и пытаюсь почувствовать нить, которая связывает нас вместе, связь, которая проходит между всеми промежуточниками. Но прямо сейчас я не чувствую ничего, кроме моста. Я открываю глаза и щурюсь, пытаясь понять, какой путь ведет назад, а какой вперед. Оба выглядят одинаково, но в одном направлении я ощущаю опасность, а в другом — словно я дома.
По крайней мере, я не одна. Джейкоб со мной на каждом шагу. Но вскоре я начинаю чувствовать… усталость. Холод, который я почувствовала тогда, в реке, всё еще пробирает меня до костей. У меня начинают стучать зубы. У меня начинают болеть ноги. В голове всё плывет, как бывает, когда я слишком долго нахожусь в Вуали.
Я спотыкаюсь, но Джейкоб поддерживает меня.
— Эй, Кэсс, — говорит он. — Какое пятое правило дружбы?
— Эм, — отвечаю я, пытаясь сосредоточиться. — Не позволять призракам красть своих друзей?
— Что на счёт правила номер девять?
Я выдыхаю облако бледно-белого тумана.
— Не дай другу угодить под машину.
— А шестнадцатое?
Я проглатываю ком в горле, мой голос становится уверенней.
— Не ходи туда, куда я не смогу за тобой последовать.
В голове у меня начинает проясняться. А впереди туман редеет, ровно настолько, что мне удаётся разглядеть девушку с двумя темными косами в бледно-серой рубашке, красноватый свет пробивается сквозь ее грудь.
— Лара! — кричу я, но голос не отдаётся эхом, скорее наоборот.
Он раздается в нескольких дюймах от моего лица, поглощенный тяжелой тишиной этого места. Впереди Лара покачивается на ногах, спотыкается и падает.
— Лара, — окликаю я её, но она продолжает идти.
— Лара! — снова кричу я, заставляя себя идти вперед. Но она по-прежнему меня не слышит. Когда я приближаюсь, я вижу, что у неё открыты глаза, но они хрустальные и несфокусированные, словно она спит.
— Лара, это я, — говорю я, но она даже не моргает и не останавливается. — Ты должна проснуться.
— Эм, Кэсс, — говорит Джейкоб, и я понимаю, что с его голосом что-то не так. Я смотрю на него, но он лишь смотрит вперед, на место, которое окутано туманом на мосту. Это место мрачнее, серое, перетекающее в непроглядный мрак. Мы почти в самом конце моста. Но Лара продолжает идти, красное сияние мерцает у неё в груди.
— Лара, остановись, — я хватаю её за руку.
Но в тот самый момент, когда моя рука касается её кожи, мир пропадает, туман рассеивается, и внезапно мы оказываемся не на мосту. Я в больничной палате, вокруг меня слабо пикают аппараты, до меня доносится запах лекарств.
Ей, должно быть, восемь или девять, но она выглядит такой крошкой. Её загорелая кожа покрыта потом, а темные волосы разметались вокруг лица. Её дыхание выходит неровным, с небольшими заминками и запинками, как будто что-то застряло у нее в груди. Я открываю рот, чтобы произнести её имя, но кто-то произносит его вместо меня.
— Лара.
Я поднимаю взгляд. Мужчина и женщина стоят по другую сторону кровати, держась друг за друга, их лица искажены страхом. Я никогда их не встречала, но, должно быть, это родители Лары. Я вижу её черты в их лицах, по проницательным глазам, и вздернутому подбородку. У изножья кровати стоит врач, глядя на историю болезни.
— Мы делаем всё, что в наших силах, — говорит он. — Но у неё слабое сердце. Жар не прекращается..
Возле кровати мужчина и женщина, они выглядят такими потерянными.
— Пойдемте, выйдем, — говорит доктор. — Нам нужно поговорить.
А веки Лары, лежащей в постели, трепещут. Ее рот открывается и закрывается, и она произносит чуть громче шепота:
— Пожалуйста, не уходите.
Доктор выводит ее родителей в коридор. И Лара ворочается в своем лихорадочном сне. Я чувствую тепло, исходящее от ее кожи. Красноватое свечение в воздухе, точно такое же, как свет внутри ее груди.
И именно поэтому мы здесь. Для этого и существует Мост Душ. Именно этого хочет Эмиссар. Изменить наши судьбы. Всё исправить.
— Лара, — я протягиваю руку и касаюсь ее ладони. Она горячая, но я не отпускаю. Я сжимаю её. — Проснись.
Она бормочет во сне.
— Зачем?
— Потому что это нереально, — отвечаю я. — Это всего лишь сон.
— Кошмар, — шепчет она. Её голос звучит, словно издали.
Пульс на больничном мониторе слишком медленный. Ее дыхание слишком поверхностное. Моя рука горит в ее руке, но я не отпускаю.
— Ты должна проснуться, — говорю я.
— Я так устала, — бормочет она.
Я хочу, но когда я смотрю на наши руки, я вижу красную нить на своем запястье, напоминание о том, что нужно вернуться. В постели дыхание Лары сбивается, и я не знаю, то ли это пот, то ли слезы текут по ее лицу.
— Они всегда уходят, — шепчет она.
Я смотрю сквозь окно больницы на мужчину и женщину в коридоре, которые лихорадочно разговаривают с врачом. Я не слышу, что они говорят, потому что Лара никогда не слышала, но они выглядят расстроенными. Они выглядят напуганными. Беспомощными.
Если бы она была призраком, я могла бы поднять зеркало. Показать ей то, что я вижу, напомнить ей, кто она. Но она не призрак, пока нет, так что мне просто придется рассказать ей об этом.
— Послушай меня, Лара, — говорю я, когда она сворачивается калачиком на кровати. — Ты самый умный человек, которого я знаю, и мне нужно, чтобы ты научила меня, показала мне, уберегла меня от всех глупых, безрассудных решений, которые я приму, потому что Джейкоб не может.
— Призрак, — шепчет она с тенью своего обычного презрения. Но я цепляюсь и за эту тень.
— Лара Чаудхари, ты должна проснуться, чтобы мы могли выбраться из этого места. Ты должна проснуться, потому что, если ты этого не сделаешь, то ты никогда уже этого не сделаешь. — мой голос срывается. — Ты должна проснуться, потому что ты мой друг, и я не уйду отсюда без тебя.
Между ее бровями появляется небольшая морщинка. Ее глаза распахиваются, стеклянные и лихорадочные.
— Кэссиди? — произносит она.
— Да, — вырывается у меня непроизвольно.
Она моргает, и по мере того, как она это делает, она взрослеет, превращаясь из маленькой девочки в постели в ту, которую я знаю. Она оглядывается по сторонам
— Как я здесь оказалась?
— Эмиссар, — говорю я. — Мост.
Её взгляд становится пронзительнее, фокусируясь.
— Я помню.
Лара пытается встать, но не может. Я помогаю ей сесть, а затем подняться, она опирается на меня.
— Извини, — говорю я. — Эмиссар гонялся за мной, а не за тобой, и…
— Ох, брось, Кэссиди, — перебивает она, всё больше и больше походя на себя прежнюю. — Мы промежуточники, в конце концов. Смерть — профессиональный риск.
Я улыбаюсь, едва не рассмеявшись, но я замечаю, что больничная палата становится темнее вокруг нас, детали размываются в полутьме.
— Кэссиди!
Голос Джейкоба разносится по комнате, слабый и далекий. Я помогаю Ларе дойти до двери. Она хватается за ручку, с силой открывает дверь, и мы выходим. Как только мы делаем это, больница исчезает, и мы снова оказываемся на Мосту Душ, кругом лишь ветер и туман, а еще Джейкоб с выпученными глазами.
— Привет, Призрак, — говорит Лара, прямо перед тем, как Джейкоб обнимает её.
Она слегка пошатывается, но я не знаю, от удивления это или от продолжающейся лихорадки, от неправильности этого места кружится голова.
— Нам нужно выбираться отсюда, — говорю я.
— Ага, — говорит Джейкоб, — кстати об этом.
Он указывает через мое плечо. Назад, к началу моста. Назад, в страну живых. Назад, в безопасное место.
Эмиссар идёт к нам сквозь туман. И хотя у него нет лица, каким-то образом он всё равно выглядит очень, очень злым.
Глава двадцать третья
Вернувшись в мир живых, Эмиссар был похож на скелет, худая фигура в маске-черепе и темном костюме. Он походил на человека. Здесь, на мосту, он совсем не похож на человека. Его некогда руки в перчатках теперь превратились в когти цвета белой кости, а широкополая шляпа — в ореол ночи, воздух вокруг нее стал угольно-черным. Холод и тьма исходят от его ног, и каждый шаг, который он делает, оставляет чернильное пятно на мосту.
— Вы принадлежите Смерти, — произносит Эмиссар голосом, похожим на дым, который поднимается от костра. Точно пар, с шипением вырывающийся из-под крышки. — И я верну вас обратно.
— Я так не думаю! — кричит Джейкоб, бросаясь передо мной. Он оглядывается через плечо, широко раскинув руки, как будто может в одиночку удержать монстра на расстоянии.
Улыбка мелькает в уголках рта Джейкоба.
— Я попробую задержать его, — говорит он, поворачиваясь лицом к Эмиссару. — Бегите.
Но я не уйду отсюда без обоих моих друзей. Я хватаю Джейкоба за запястье и оттаскиваю его от этого существа. Хватаю Лару за руку, и мы вместе бежим. Мир за нашими спинами тёмный, но впереди дорога начинает светлеть. Если бы нам только удалось уйти с Моста Душ. Если бы нам только…
— Куда направляетесь? — хрипло произносит Эмиссар, и в этом хриплом голосе слышится жуткое веселье. Словно нам некуда идти, словно мост ведёт в никуда.
Эмиссар вскидывает руку, костлявые пальцы направлены в небо… если это место можно назвать небом. И внезапно, мост под нашими ногами покрывается рябью и раскачивается. Тонкие черные веревки поднимаются из земли, тянутся к нам, обвиваются вокруг наших лодыжек и запястий. Я вырываюсь из одной, уворачиваюсь от другой, но третья обвивается вокруг моей икры, а четвертая хватает меня за живот. Я спотыкаюсь и падаю, сильно ударяясь о мост. Камера упирается мне в ребра, выбивая воздух из легких, а красный рюкзак Лары отлетает на несколько футов в сторону. Он останавливается возле самой Лары. Она тоже лежит на земле и борется, когда полдюжины веревок пытаются прижать ее к земле. Кажется, что только Джейкоб невосприимчив к черным нитям. Он опускается на колени рядом со мной, разрывая хрупкие веревки, пока Эмиссар медленно приближается к нам. Я освобождаюсь от последней веревки, но чудовищный жнец только посмеивается
— Тебе не сбежать от нас, — произносит он.
И дело не в том, что я знаю, что так и должно быть. Он рыбак, а мы рыба. И нам нужно порвать леску.
— Джейкоб, — кричу я, бросаясь к красному рюкзаку, лежащему посреди моста. — Приведи Лару!
Он уже там, рядом с ней, вырывает веревки, как сорняки, которые вьются вокруг нее. Вместо того, чтобы бежать, я расстегиваю сумку и достаю последние ингредиенты из заклинания изгнания. Мешочек с могильной землей почти пуст. Несколько ложек масла плещутся на дне бутылочки. Горсть камней и коробок спичек выпадают, и я тоже хватаюсь за них.
— Встаньте за мной! — кричу я, когда Джейкоб поднимает Лару на ноги. Одна её коса расплелась, черные волосы выбились из другой, она тяжело дышит, но встаёт, и они вместе спешат ко мне.
Он движется с ужасающей медлительностью, размеренной поступью кого— то — или чего-то — знающего, что его жертва не убежит. Джейкоб и Лара опускаются на колени рядом со мной. Лара понимает, что я делаю. Она начинает раскладывать камни.
— Это вообще сработает? — спрашивает Джейкоб, всё еще обрывая веревки, которые тянутся из моста.
— Понятия не имею, — отвечаю я. — Я импровизирую.
Но я видела, как заклинание проникло сквозь слои мира, из мира живых в Завесу. Так что, возможно, всего лишь возможно, оно сработает и здесь. Я не могу очертить круг. У меня мало земли и масла, даже если бы мне и удалось это сделать, Эмиссар бы ни за что не вошел в него. Приходится обойтись линией. Я разбрасываю остатки могильной земли, её не больше мазка на потемневшем мосту. Лара тонкой струйкой разливает масло, её руки почему-то не дрожат, даже сейчас. Я вынимаю спичку, прежде чем вспомнить — Джейкоб. Сердце проваливается в желудок.
Гадалка сказала, правильного ответа нет. Нельзя выиграть, не проиграв.
Джейкоб встречается со мной взглядом и улыбается.
— Всё в порядке, Кэсс.
Но это ложь. Я обнимаю его. Слёзы катятся по щекам. Я не могу этого сделать. Не могу потерять лучшего друга.
— Время на исходе, — шипит Лара, когда Эмиссар подходит ближе.
— Неважно, что произойдет, — шепчет Джейкоб мне на ухо, — ты никогда меня не потеряешь.
И прежде чем я успеваю остановить его, он хватает коробку спичек и поджигает одну, бросая пламя на масло.
Пламя распространяется, и Эмиссар отшатывается от разгорающегося пламени. Джейкоб покачивается, становясь серым, и я сжимаю свою руку вокруг его, пытаясь удержать его рядом с собой, пытаясь не дать нашей связи разорваться. Тени мелькают на маске Эмиссара.
— Мы… вернём… — но, похоже, он не может закончить фразу. Он наклоняет голову, как будто пытаясь вспомнить.
На секунду мне кажется, что заклинание готово, что оно сработало, хотя Джейкоб всё еще здесь. Но потом я смотрю вниз и с растущим ужасом понимаю, что линия не сгорела. Масла не хватило. Изгнание не сработало. Эмиссар улыбается и плавно ступает по пеплу разрушенного заклинания. Рука Джейкоба вырывается из моей. Он издает первобытный крик и бросается на Эмиссара, как делал раньше, на кладбище. Там мы были в мире живых, и Джейкоб был всего лишь призраком. Раз здесь Эмиссар может быть чем-то большим, то и Джейкоб тоже.
Он врезается в фигуру с лицом, похожим на череп, оттесняя его назад за линию, чернильные ботинки размазывают могильную грязь по мосту. Джейкоб бьет Эмиссара ладонями в грудь, но на этот раз, вместо того чтобы отступить, Эмиссар стоит на месте, и кулаки Джейкоба утопают в его груди, словно в зыбучем песке. Джейкоб задыхается и пытается высвободиться, но его руки всё глубже погружаются в черный костюм. Его кроссовки скользят по мосту, когда Эмиссар всасывает его внутрь.
Краска исчезает с лица Джейкоба, его рубашки, волос, кожи. Что-то внутри меня начинает рваться. Нить обрывается. Связь обрывается.
— Кэссиди… — тихо произносит Джейкоб. — Уходи.
Я бросаюсь к нему, но Лара не пускает меня, схватив за руку.
— Нужно уходить, — говорит она, но я вырываюсь, бросаясь к другу, камера уже у меня в руках. Вспышка не работает, знаю, но камера по-прежнему тяжелая.
Я обхватываю пальцами фиолетовый ремешок и со всей силы бью камерой прямо в голову Эмиссара. Она ударяется о костяную маску со звуком, похожим на удар металла по камню, как будто разбивается глиняная посуда. Эмиссар отпускает Джейкоба. Джейкоб падает на мост, а у меня нет времени подбежать к нему и проверить всё ли с ним в порядке, потому что Эмиссар оборачивается ко мне, призрак позабыт. Оскаленная маска скелета трескается, чернильная чернота сочится между трещинами маски.
— Кэссиди Блейк, твое время пришло.
Он протягивает руку в перчатке. На этот раз приглашения нет. Никакого негласного приказа идти с ним. Он просто толкает меня рукой в грудь.
Глава двадцать четвертая
Я опускаю взгляд и вижу пальцы Эмиссара наматывают бело-голубую нить моей жизни меж рёбрами. Тьма окутывает мои чувства. Моё сердце замирает, останавливается на мгновение. Краем глаза я вижу Лару, склонившуюся над Джейкобом, и понимаю, что это конец, и я не боюсь умереть снова, не вот так, защищая своих друзей
— Мы заберём тебя обратно во тьму.
Зрение затуманивается. Я зажмуриваю глаза. Не могу дышать.
— А как же я? — раздается голос Лары.
Я открываю глаза и вижу ее, стоящую там, в нескольких футах от меня, теплый красный свет ее жизни сияет в ее груди. Хватка Эмиссара немного ослабевает.
— Лара, остановись, — шепчу я.
— Я сбежала от смерти, — говорит она, и эти слова сильны, словно заклинание промежуточника.
— Почему ты не схватишь меня?
— Я сбежала от Смерти, — говорю я, и разбитое лицо Эмиссара поворачивается ко мне. Его пальцы сжимаются вокруг моей полоски жизни, и я дрожу, внезапно похолодев.
— Я обокрала Смерть, — говорит Лара, будто это соревнование. На этот раз Эмиссар отпускает ее. Его когтистая рука вырывается из моей груди, и я падаю, с головокружением и бездыханностью, на мост.
Он начинает идти к Ларе.
— Мы заберём тебя.
И, несмотря ни на что, Лара Чаудхари стоит на своем. Она не отступает ни на шаг. Она самая храбрая девушка, которую я знаю. И я не могу позволить ей сделать это.
— Я обокрала Смерть! — повторяю я, и Эмиссар останавливается между нами.
— Мы знаем, — отвечает он. — Мы заберём вас обеих.
— Но кого первым? — спрашиваю я.
— Это должна быть я, — настаивает Лара.
— Нет, — говорю я. — Ты ведь пришел за мной, верно?
— Меня ты даже не заметил.
Эмиссар переводит взгляд с одной на другую, не зная, кого выбрать. Вот почему он не видит Джейкоба. Пока не становится слишком поздно. Не замечает, как близко он стоит к краю моста без перил, пока бледно-серая полоса моего лучшего друга не обвивается вокруг его костлявой талии, увлекая за собой темноту к краю.
— Джейкоб! — кричу я, бросаясь вперед, когда он исчезает за периллами. Я успеваю увидеть, как Эмиссар падает вниз, в бездонную тьму. А Джейкоб пытается ухватиться за край моста, при этом соскальзывая. Я перебрасываю фиолетовый ремешок от своего сломанного фотоаппарата через край, внезапно ощущаю тяжесть, как у рыбы на леске, и, посмотрев вниз, вижу, что Джейкоб цепляется за него.
— Я держу тебя, — говорю я сквозь стиснутые зубы. Но здесь он не такой уж и легкий, и его тяжесть тянет меня к краю и бездонному туману внизу.
Но как только я начинаю соскальзывать, Лара подбегает ко мне, обхватывает руками за талию, и вместе мы вытаскиваем Джейкоба из темноты. Мы все, затаив дыхание, распластываемся на отполированном черном камне. Я подползаю к краю и вглядываюсь в туман. Нет никаких признаков Эмиссара. И ни звука, только тишина пустой темноты. И мой собственный пульс, словно предупреждение в ушах, говорит мне, что я пробыла здесь слишком долго. Говорит мне сойти с этого моста, выйти за Завесу и вернуться туда, где мое место — в мир живых.
Я поднимаюсь на ноги и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на своих друзей. Лара пытается разгладить рубашку, ее руки трясутся. Она выглядит более растрепанной, чем я когда-либо видела. Но в остальном она похожа на саму себя. Джейкоб, с другой стороны, похож на привидение. Он стоит там, вглядываясь в туман, худой и бледный, как осколок льда, и я вспоминаю то ужасное чувство, которое у меня возникло, когда Эмиссар схватил его, как будто всё, что было между нами, разрушилось. Как будто я потеряла его.
«Джейкоб», — произношу я мысленно, но он не оборачивается.
— Взгляни на меня, — говорю я, обхватывая его лицо руками. — Тебя зовут Джейкоб Эллис Хейл, у тебя два брата, ты жил и утонул на севере штата Нью-Йорк, а потом спас мне жизнь, и теперь мы лучшие друзья.
Он долго смотрит прямо на меня, а потом морщится.
— Я знаю, — говорит он, как будто я сошла с ума.
Я обнимаю его за плечи, пытаясь не думать, какой он эфемерный на ощупь, словно его здесь и нет.
— Я думала, что потеряла тебя, — говорю я.
— Правило дружбы номер восемьдесят один, — отвечает он. — Друзья не должны допускать, чтобы их убивали ужасные монстры-черепа на мосту между Завесой и потусторонним миром.
Я смеюсь и, отстраняясь, смотрю на него. Затем я бью его по плечу.
— Ай!
— Ты не чувствуешь боли, — говорю я.
— Кто бы говорил, — говорит он, потирая руку. — Это еще за что?
— Ты мог умереть, — кричу я. — Снова.
— Ну, да. Но это ведь сработало, не так ли?
— Если вы не возражаете, — говорит Лара, закидывая свой красный рюкзак на плечо, — я бы действительно хотела выбраться отсюда.
— Согласен, — говорит Джейкоб.
— Да, — вмешиваюсь я. Даже без Эмиссара Мост Душ — не самое дружелюбное место.
Мы возвращаемся бок о бок, и Джейкоб рассказывает о нашем приключении, как о лучшем моменте в своей жизни, и рассказывает Ларе о катафалке и реке, прежде чем перейти к той части, ради которой мы сюда попали. Кажется, мы зашли очень далеко. Но если идти в обратную сторону, то мост очень короткий. Вскоре туман рассеивается и вдалеке виднеется берег озера. Мы сходим с моста обратно в бледно-серый пейзаж Вуали, в пространство плоское и пустое, как бумага. Я уже тянусь к Завесе, мечтая о твёрдой земле, горячем душе и долгом ночном сне, когда Джейкоб откашливается.
— Эй, — произносит он. — Кажется, что-то не так.
Я оглядываюсь через плечо.
— Что?
Джейкоб протягивает руку к Вуали, та лишь хлопает по его пальцам, но ему не под силу ухватиться за нее. Его пальцы опускаются.
— Не думаю, что смогу..
— Конечно, же сможешь, — говорю я. Когда Джейкоб вытащил меня из мира живых, я вытащил его из мира мертвых. Сколько я его знаю, он способен перемещаться между нашим миром и Завесой. Вот почему он может существовать так далеко от того места, где утонул. Вот почему он может преследовать меня, куда бы я ни пошел.
— Возьми меня за руку, — говорю я.
Он так и делает, и я пытаюсь не обращать внимания на то, какими хрупкими кажутся его пальцы — не столько кожа и кости, сколько влажный воздух, — когда тянусь к Завесе. Но это не срабатывает. Я чувствую Завесу, которая ждет, но когда я пытаюсь отодвинуть ее в сторону и шагнуть сквозь нее, рука Джейкоба выскальзывает из моей и превращается в ничто. Как будто его здесь и нет.
— Всё в порядке, — говорит он, его голос напряжен.
Я поворачиваюсь к Ларе, которая старательно отводит взгляд. Как будто знала, что это произойдет.
— Ты всегда говорила, что мы с Джейкобом были неразлучны, и именно поэтому он становился сильнее, — говорю я ей. — Значит, там, на мосту, связь как-то нарушилась. Как мне это исправить?
— Кэссиди, — тихо говорит она. — Может быть, так и должно было быть.
— Тогда помоги мне это исправить!
— Кэсс, — начинает Джейкоб, — мы ведь знали, что это может…
— Нет, — огрызаюсь я, поворачиваясь к нему. — Я дважды чуть не потеряла тебя, и я не сделаю этого снова. Я не собираюсь прощаться. Не стану. — Я тычу его в грудь. — Мы сражались со Смертью, и мы победили. Так что нет, я не отказываюсь от тебя. Ты Джейкоб Эллис Хейл, ты не похож на других призраков, и тебе не место в Завесе. Твое место рядом со мной. И я не вернусь домой без тебя. Понимаешь?
Джейкоб кивает. Я сжимаю его руку так крепко, как только могу, как будто могу вернуть ему частичку своей жизни. Я представляю, как бело-голубой свет в моей груди распространяется по руке, просачивается сквозь пальцы и обвивается вокруг Джейкоба, словно веревка. Он немного светлеет и краски чуть-чуть возвращаются к его одежде и коже. И что-то внутри меня ломается, потому что я знаю, что этого недостаточно. Он всё ещё слишком призрачный, слишком серый. А затем Лара протягивает руку и берет другую его ладонь.
— Давай, призрак, — говорит она, крепко сжимая его. Я почти вижу, как красный огонек ее жизни проникает по ее пальцам в его. Я могу только надеяться, что этого будет достаточно.
Я делаю глубокий вдох и снова тянусь к Завесе. И на этот раз чувствую, как серая ткань цепляется за мою руку. Я крепко хватаюсь за неё и отдергиваю ее в сторону. И рука об руку, мы делаем шаг и падаем.
Глава двадцать пятая
Солнце садится над Новым Орлеаном.
Филиппа прислоняется к капоту катафалка, обрывая лепестки цветка, украденного с похоронного венка. Лукас сидит на пассажирском сидении и читает книгу.
Я опускаю взгляд на свою ладонь, где раньше пальцы Джейкоба сжимали мои, но теперь там пусто. Бросаю взгляд на Лару и Джейкоба, который обычно стоял между нами, но его больше нет.
На лице Лары появляется печальное выражение, и она обнимает меня.
— Мне жаль, — тихо произносит она. — Мне так…
И тут позади нас раздается голос:
— Это отстой!
Мы с Ларой оборачиваемся и видим Джейкоба, который стоит перед нами, а за его спиной дамба.
Я издаю звук, похожий наполовину на смешок, наполовину на всхлип, полный облегчения и желания обнять его. Но Джейкоб, кажется, даже не замечает этого. Он слишком занят разглядыванием своих рук, на его лице написано раздражение. И я понимаю почему.
Я вижу его.
Но также и
Я не замечала, каким плотным он был раньше, пока не увидела его вот таким. Его цвета истончились, кожа стала бледно-серой. Таким он был в самом начале, когда впервые встретил меня.
Когда я подняла глаза, будучи на больничной койке, и увидела, что он сидит, скрестив ноги, в кресле для посетителей.
Когда он последовал за мной домой.
Но Джейкоб, конечно же, гораздо больше. И он здесь, и это всё, что сейчас важно. Он вздыхает.
— Ох, ладно.
И мне хочется ударить его или обнять, но я довольствуюсь призрачным «дай пять».
— О, а вот и вы! — говорит Филиппа, выбрасывая остатки цветка, когда мы возвращаемся к катафалку.
— Кэссиди, Лара, — произносит Лукас, вылезая из машины, на его лице выражение полного облегчения.
— Приятно видеть вас всех живыми, — говорит Филиппа. — Ну, — добавляет она, кивая Джейкобу. — ты понимаешь, о чем я. — Сощурившись, она разглядывает его. — А ты слегка похудел, да?
— Видела бы ты другого парня, — отвечает он.
— Ха! — смеется Филиппа. — Люблю забавных призраков. Теперь расскажите мне всё! Как всё прошло? Как это было?
Другая машина сбрасывает скорость при виде мужчины, женщины, двух девочек и катафалка на обочине дороги.
— Быть может, поговорим по дороге? — предлагает Лукас.
Филиппа вздыхает.
— Отлично, ничего не забудьте.
На обратном пути ей уже не нужно ехать быстро. От этого уже не зависит ничья жизнь. Время сейчас уже не имеет значения. Поэтому Филиппа то и дело тормозит в час пик.
Лукас держится руками за приборную панель. Мы с Джейкобом скользим по сиденью. Лара хватается за дверь и корчит гримасы. Полагаю, в карете нас бы так не трясло.
— Филиппа, — говорит она, оглядываясь через плечо. — Ты знаешь, что у тебя на заднем сидении гроб.
— Это Фред, — отвечаем мы с Джейкобом одновременно.
— Отлично, — отвечает Лара, словно это всё проясняет.
К тому времени, когда катафалк прокатился по Французскому кварталу и подъехал к отелю Кардек, мы всё рассказали Филиппе и Лукасу.
Лукас делает пометки в своей записной книжке, но советует рассказать обо всём Рене и Майклу, чтобы они смогли сделать надлежащую запись о том, что мы видели и чему научились.
— Для следующего раза, когда случится нечто подобное, — говорит он.
— Для следующего раза? — восклицает Джейкоб. — Нет уж, спасибо.
И в кои-то веки я полностью согласна. Всех этих Эмиссаров и мостов мне хватило по горло, ещё долго скучать не буду.
Лукас, Джейкоб и я вылезаем из катафалка, но когда я поворачиваюсь, то вижу, что Лара всё ещё внутри.
— Ты идёшь?
Она мотает головой.
— Думаю, твои родители начнут что-то подозревать, — говорит она, — если я останусь на ещё одну ночь. Филиппа предложила мне переночевать у неё.
— Будет весело, — говорит Филиппа. — Аметист любит компании. А вот Байрон не очень.
— Байрон твой парень? — спрашиваю я, а Филиппа хихикает.
— Нет, это моя змея.
На лице у Лары паника.
— Уверена, что не хочешь остаться с нами? — спрашиваю я.
Она глотает ком в горле и качает головой.
— Нет, всё будет в порядке.
Автомобили сигналят, чтобы катафалк двигался дальше.
— Как грубо! — говорит Филиппа. — У живых нет никакого уважения к мёртвым. — Она переключает скорость. — Сладких снов! — кричит она, и после этого они уезжают.
Лукас поворачивается ко мне.
— С тобой всё будет в порядке? — спрашивает он.
Глотаю ком в горле и киваю.
— Думаю, да, — отвечаю я. — По крайней мере, пока.
Лукас одаривает меня слабой улыбкой.
— Если история и учит нас чему-либо, — говорит он, — так это как жить в настоящем.
Мы с Джейкобом прощаемся с Лукасом и заходим в отель через вестибюль, зал для сеансов всё ещё закрыт.
Поднимаясь по лестнице, я готовлюсь к одной из маминых с папой лекций о том, что нельзя задерживаться допоздна или уходить слишком далеко.
Поэтому я удивляюсь, когда открываю дверь отеля и вижу, что в номере темно и тихо.
Они ещё не вернулись.
— Фух, — произносит Джейкоб.
Мрак смотрит на меня широко раскрытыми зелёными глазами, и на мгновение мне кажется, что он встревожен. Но потом он подходит к своей миске с едой, и я думаю, что он просто голоден. Опускаюсь на колени, чтобы покормить его, когда дверь отеля открывается, и в неё входят мама с папой
— И тут я говорю… О, Кэссиди! Ты уже вернулась. Как прошло… — Мама замолкает, потому что я бросаюсь в её объятия, слезы щиплют глаза.
— Кэсс, — говорит папа, присоединяясь к объятиям. — Что случилось?
«
— Ничего, — говорю я. — Совсем ничего. Просто соскучилась по вам.
Мама крепко меня обнимает.
— Ты голодна?
— Нет, — отвечаю я. — Просто устала.
Она отстраняется, чтобы взглянуть мне в лицо и качает головой.
— Честно, Кэссиди, — говорит она, утирая мою щеку, — где ты грязь всегда находишь?
Я смотрю на себя.
— Давай посмотрим, — говорит Джейкоб, загибая пальцы и перечисляя причины. — Провалившееся заклинание, погоня по Кварталу, поездка на катафалке и битва на мосту.
— Что случилось с твоей камерой? — в ужасе спрашивает папа.
Я морщусь, боясь опустить взгляд. Конечно же, я слышала хруст и треск, но мне не хотелось видеть, насколько всё плохо.
Оказалось, всё очень плохо.
Объектив покрыт трещинами. Задняя крышка откололась, из-за этого плёнка засветилась. На одном уголке была сильная вмятина в том месте, где фотоаппарат ударился о маску Эмиссара.
Фиолетовый ремешок обтрепался в том месте, где Джейкоб держался за него пальцами, фиолетовый выцвел почти до серого.
— Я упала, — отвечаю я, мечтая о том, чтобы у меня нашлось оправдание получше, но правду, очевидно, воспримут не очень хорошо.
— Ты уверена, что с тобой всё в порядке? — спрашивает папа, переживая больше за меня, нежели из-за камеры.
Я делаю глубокий вдох.
— Теперь да.
Стискиваю разбитую камеру. Она прошла со мной через многое.
— Всё хорошо, Кэсс, — говорит папа, обнимая меня. — Вещи можно починить. А вот людей починить гораздо сложнее.
— Кому вы это рассказываете, — произносит Джейкоб, растянувшись на полу с открытым комиксом. Он пытается переворачивать страницы, но тщетно — лишь лёгкое колыхание воздуха. Джейкоб издаёт недовольный стон и перекатывается на спину. Мрак подходит к нему и растягивается рядом, мурча в знак сочувствия.
— Что ж, съёмки здесь окончены, — сообщает мама. — А у нас впереди ещё целый день. Чем займёмся завтра?
— Можем прокатиться, — предлагает папа, — к дамбе на озере…
— Нет! — выкрикиваем мы с Джейкобом одновременно, но они, конечно же, слышат только меня.
Папа вскидывает ладони.
— Просто предлагаю. А ты бы что хотела, Кэсс?
Я думаю долго и усердно, а затем говорю:
— Я голосую за бенье.
— Вот это моя девочка, — усмехается мама.
Родители садятся просматривать отснятые материалы, а я принимаю очень, очень долгий душ, пытаясь смыть со своей кожи Вуаль и Мост Душ.
После чего падаю на кровать. Я настолько уставшая, что засыпаю моментально и даже не вижу снов.
Глава двадцать шестая
Бенье и во второй раз получаются такими же вкусными.
Мы сидим за столиком в Кафе-дю-Мон. Мама обсуждает получившийся материал с Дженной и Аданом. Папа с Лукасом увлечены разговором об истории церквушки на площади.
Тем временем я пытаюсь справиться с бенье, решительно настроенная не просыпать сахар на джинсы, пока ем. Джейкоб же дуется из-за того, что он ни в жизнь —
— Ещё не вечер, — говорит он, сосредоточенно хмурясь. — Я сделаю это.
Не сомневаюсь, что со временем ему это удастся, но пока что он сделал большой шаг назад в своей материальности. После Моста он стал заметно прозрачнее.
— Более
И куда более чувствительным.
Честно говоря, в этом есть свои плюсы: не нужно переживать о том, что мой лучший друг становится могущественным, потенциально неуправляемым духом. По крайней мере, пока.
После того, как нам приносят вторую порцию бенье, в кафе заходит Лара, а за ней и Филиппа.
Глаза Лукаса распахиваются. Филиппа тоже выглядит удивлённой, но скорее в хорошем смысле, как будто проснулась и увидела перед собой блинчики. Или бенье.
— Это моя тётя Филли, — говорит Лара, и я едва сдерживаю смех.
Лара и Филиппа — полные противоположности. Лара чопорная, с прямой спиной, серьёзная не погодам, как взрослый в теле ребёнка. Филиппа же похожа на Луну Лавгуд в теле взрослой женщины.
Жизнерадостная, чудаковатая, как будто не от мира сего. На ней сине-белое платье, окрашенное в технике тай-дай и напоминающее гигантскую версию «глаза от сглаза», и неоново-оранжевые солнцезащитные очки.
Мама переводит взгляд с одной на другую, на её лице отражается лёгкое недоверие. Её можно понять.
Они нисколько не похожи на родственниц. У Лары блестящие чёрные волосы и слегка смуглая кожа, а у Филиппы светлые локоны и такая бледная кожа, что её можно принять за призрака.
— Грубо, — говорит Джейкоб.
— Ты ужасно молода для тёти Лары, — говорит мама.
— Да уж, — отвечает Филиппа так, будто удивлена не меньше.
— Филиппа скорее моя двоюродная тётя, — поясняет Лара, бросая на медиума выразительный взгляд.
Однако Филиппа его совершенно не замечает и говорит:
— На самом деле мы даже и не родственницы. Просто моя мама — жена брата сына…
И взмахивает рукой, как бы говоря, что остальное неважно.
— Но вы, должно быть, близки, — говорит папа. — Раз Лара проделала весь этот путь.
— Это правда, — подтверждает Лара, но при этом смотрит на меня, и в моей груди — прямо там, где находится нить, — разливается тепло. Потому что Лара проделала весь этот путь ради своей
— О, бенье! — восклицает Филиппа и, не успев донести вкусняшку до рта, просыпает всю пудру на платье. И не то чтобы сильно парится из-за этого.
Филиппа и Лара придвигают ещё два стула к нашему столу и устраиваются. И при всей разношёрстности нашей компании — два исследователя паранормальных явлений, два члена съёмочной группы, два члена Общества, две промежуточницы и призрак — на некоторое время мы все становимся просто группой людей, обсуждающих истории за десертом.
В какой-то момент мы с Ларой переглядываемся. Пока взрослые обсуждают постпродакшн шоу, я беру её за руку и встаю.
— Мы пойдём погуляем, — говорю я, уже выводя её на солнце. Джейкоб не отстаёт от нас.
— Не уходи далеко, — предупреждает Мама.
— Мы останемся на площади, — заверяю я.
Солнце палит нещадно, и мы идём, перепрыгивая через лужи в тени.
— Мне бы хотелось не возвращаться, — тихо говорит Лара. — Но есть и плюс: сегодня утром Филиппа привела меня к Обществу, и они наконец согласились принять меня в свои ряды.
— Это потрясающе! — восклицаю я.
— Ну, только в качестве почётного члена, пока мне не исполнится шестнадцать. Но я так просто не сдамся. Как я уже говорила Рене, смерти неважно, ребёнок ты или взрослый, так почему же Общество ставит возрастные ограничения? Чем плохо то, что мне двенадцать?
— По тебе не скажешь, что тебе двенадцать, — говорит Джейкоб. Не уверена, задумывал ли он это как комплимент, но Лара улыбается в ответ.
— Оу, спасибо. — Улыбка быстро пропадает. — Они ещё о многом не знают, а я твёрдо намерена рассказать им всё: о нас, о том… месте, где мы вчера были. — Она слегка передёргивает плечами. — Я чувствовала себя такой беспомощной.
— Но это не так, — говорю я. — Ты сражалась с нами на Мосту. Ты отвлекла Эмиссара.
— После того, как ты спасла меня. Не будь тебя там, в больнице, не факт, что я бы…
Сжимаю её ладонь.
— Но ты сейчас здесь.
Лара тяжко вздыхает.
— Раньше быть промежуточником казалось просто. И не пойми меня неправильно, мне нравится принимать сложные вызовы, но порой я скучаю по тому, как просто было охотиться на призраков раньше. Без обид, Джейкоб, — добавляет она.
— Всё нормально, — отзывается он, шаркая носком.
Вуаль рябит вокруг нас, принося дым и звуки джаза. Кажется, я знаю, какой подарок на память понравится Ларе Чаудхари.
— Эй, — говорю я. — Хочешь поймать серийного убийцу?
Тёмные брови Лары приподнимаются. И затем губы расплываются в улыбке.
— Почему бы и нет?
* * *
— Что ж, так намного лучше, — говорит Джейкоб, когда мы проходим через Вуаль.
Он осматривает себя с явным облегчением от того, что по эту сторону завесы он чуть более плотный.
Джексон-сквер вокруг нас вся в огнях, лучах солнца, криках и песнях. Чем дольше я нахожусь в Новом Орлеане, тем больше понимаю, насколько подходит ему эта странная, хаотичная мелодия.
К слову о музыке, я внимательнее прислушиваюсь к мелодии. Следую за ней мимо карет, через толпу и выхожу к джаз-бэнду, играющему с краю площади.
И вот он — стоит, прислонившись к тому самому столбу, с шляпой, сдвинутой на глаза, и топором на плече. Что хорошо в призраках за Вуалью, так это их постоянство: они всё время действуют по одному и тому же сценарию во временной петле.
— Новоорлеанский дровосек, — радуется Лара. — Какая удача. Вы же знаете, что его так никогда и не поймали? Но здесь, в Вуали, топор выдаёт его с головой.
— Твой энтузиазм немного пугает, — говорит Джейкоб, но Лара уже бросается вперёд с зеркальной подвеской в руке.
Мы с Джейкобом бежим за ней.
— Сэр, извините, — обращается она к нему, останавливаясь ровно на расстоянии взмаха топора.
Дровосек переводит взгляд с ансамбля на Лару, явно раздражённый тем, что его отвлекли.
— Не видишь, я слушаю? — ворчит он.
— О, да, понимаю, — отвечает она, — но разве вы не видите, что у меня тут одно важное дело?
Она поднимает зеркало.
— Смотри и слушай, — начинает она, но Дровосек, по всей видимости, не удосужился толком взглянуть на неё, потому что при первом же отблеске света он чует неладное и, вскинув руку, чтобы прикрыть глаза, начинает отворачиваться.
Но тут в дело вступаю я с маминым складным зеркальцем в руке.
— Узри и узнай, — говорю я. Он резко замирает, лицо вытягивается.
— Вот что ты такое, — произносим мы с Ларой одновременно, и что-то в Дровосеке выключается, как свет в помещении. Все краски покидают его, края начинают расплываться. Мне остаётся только протянуть руку и схватить нить.
Но это подарок для Лары, поэтому я киваю ей со словами:
— Давай.
— Не, давай ты, — отвечает она. Я пожимаю плечами и, сделав шаг вперёд, уже тянусь к груди призрака, как вдруг Джейкоб выкрикивает:
— Погоди!
Мы обе оборачиваемся к нему. Он раскачивается на носках. На его лице написаны одновременно волнение и азарт.
— Можно мне?
Мы с Ларой переглядываемся. По понятным причинам Джейкоб особо не поддерживал меня в охоте на призраков.
— Уверен? — спрашиваю я.
Джейкоб кивает.
— Ну, если ты намерена и дальше ловить призраков и отсылать их, то было бы правильно мне тоже как-то в этом участвовать. А поскольку зеркала у меня нет, вытягивать нити — это всё, что я могу делать.
— Конечно, — говорит Лара.
— Вперед, — добавляю я.
Джейкоб приближается к Дровосеку. Он разминает руки, хрустит костяшками. Лара закатывает глаза. Я улыбаюсь. И затем Джейкоб делает глубокий вдох и вводит ладонь в грудь Дровосека.
Джейкоб кривится, как если бы призрак был чашей, полной очищенного винограда на Хэллоуин или холодных спагетти. Джейкоб копается в груди Дровосека, пока не нащупывает нить и затем тянет её на себя.
Она выходит легко, серая и рассыпающаяся прямо на глазах. Джейкоб тут же бросает её на землю, где она окончательно превращается в горстку пепла.
— Фу, — морщится Джейкоб, встряхивая пальцами. — Гадость какая.
Мы с Ларой смеёмся. Дровосек же тускнеет и исчезает. Я так рада, что всё снова стало нормально. Ну, в нашем понимании нормально.
Мы проходим через Вуаль обратно. Краткое мгновение холода быстро сменяется летней духотой.
Джейкоб вновь оглядывает себя и вздыхает, заметно разочарованный своей прозрачностью.
— Просвечиваемостью, — буркает он, когда мы поворачиваем обратно и идём по площади.
Когда в поле зрения появляется Кафе-дю-Мон, я притормаживаю.
— Лара, — тихо зову, боясь задавать вопрос вслух, — мы ведь убили Эмиссара, верно?
Ну, то есть, да, он свалился с моста. Мы все видели, как он упал. Внизу нет ничего, один лишь туман. И всё же я не удивляюсь, когда Лара качает головой.
— Не думаю, что таких вообще можно убить, — говорит она. — Вряд ли они могут умереть.
Прикусываю губу.
— Но ведь его больше нет, верно? Ну, в смысле он больше не преследует нас.
— Да, по словам Рене, этот нас больше не побеспокоит.
—
Лара вздыхает, разворачиваясь ко мне.
— Сомневаюсь, что это был единичный случай, Кэссиди. Рано или поздно тебя заметит ещё один Эмиссар. Или меня. Со временем он вернётся и попытается снова.
— В этом вся суть Смерти.
Мои плечи поникают от этой мысли, полной чувства безнадёжности. А Лара, наоборот, полна решимости.
— В этом вся суть жизни. Каждый день, будь ты хоть обычным человеком, хоть промежуточником, ты стараешься убежать так далеко, как только можешь, но Смерть всегда догоняет.
Джейкоб ёжится.
— Очень вдохновляющая речь.
Лара же качает головой.
— Я ещё не встречала тех, кто мог бы вечно опережать Смерть. Да и тех, кто действительно бы этого хотел.
Она кладёт руки на мои плечи.
— Так что да, Смерть придёт за нами вновь, так или иначе. Мы не можем жить в страхе перед ней — ведь это и не жизнь вовсе.
Глава двадцать седьмая
Когда мы заходим обратно в кафе, тарелки уже убраны, счёт оплачен. Все собираются уходить. Дженна и Адан прощаются.
Адан треплет меня по макушке, уголки его губ приподнимаются в непривычной улыбке. Дженна отстёгивает одну из множества цепочек на шее и протягивает мне. На одном из концов висит крошечный серебряный череп.
— На память о Новом Орлеане, — говорит она. Как будто произошедшее со мной здесь можно забыть.
Они машут на прощание, желая нам удачи, и уходят в сторону площади.
Филиппа радостно оглядывается.
— Какие планы на сегодня? У нас ещё куча времени.
Лара прочищает горло.
— Тётя Филли, — с нажимом произносит она, — у меня же самолёт сегодня, ты не забыла?
— Ах да… — Филиппа бросает взгляд на запястье, как будто там часы. — Родители, самолёт, конечно. Нам уже пора.
Она чуть повышает интонацию в конце, из-за чего предложение звучит вопросительно.
Лара вздыхает.
— Да, кажется, нам пора.
— Хорошо, тогда пойду подгоню катафалк.
Мама с папой напрягаются. У них определённо есть вопросы к её последней фразе, но они решают их не озвучивать.
— Простите, что не дали вам вдоволь наобщаться с племянницей, — говорит мама.
Филиппа удивляется.
— Племянницей?
Лара крепко сжимает ладонь Филиппы.
— А, да, точно, ну, у меня ещё будет время. Уверена, она ещё не раз сюда вернётся, теперь, когда она стала членом…
Лара кашляет, Лукас пронзает Филиппу взглядом, и та запоздало спохватывается, что едва не раскрыла факт существования тайного общества двум исследователям паранормальных явлений.
Поэтому она быстро исправляется.
— Теперь, когда она знает, что здесь ей всегда рады.
Лукас шумно выдыхает.
Лара разворачивается ко мне.
— Ну вот, Кэссиди, — начинает она, и я готова поклясться, что её глаза чуточку повлажнели, — похоже, что мы ещё нескоро…
Обхватываю её обеими руками.
Лара чуть пошатывается от моего неожиданного порыва обняться.
Джейкоб присоединяется к нам, и Лара со стоном бормочет:
— Отвянь, призрак.
Но слишком тихо, чтобы кто-либо ещё услышал.
— Береги себя, — говорю я.
— Не делай глупостей, — отвечает она.
А затем впивает взгляд в Джейкоба.
— И постарайтесь держаться подальше от неприятностей.
Я не успеваю приготовиться к её уходу, но вот уже её безупречная чёрная коса и ярко-красный рюкзак исчезают в толпе.
Я смотрю ей вслед, гадая, пересекутся ли наши пути вновь, сколько времени пройдёт, прежде чем…
Мой телефон пиликает, я достаю его и вижу сообщение.
Лара: Пятьдесят четвёртое правило дружбы: оставайся на связи.
Улыбаюсь и пишу в ответ.
Я: Я тоже буду по тебе скучать.
Мама с папой решают воспользоваться уборной, а мы с Лукасом сидим молча, пока Джейкоб безуспешно пытается смахнуть сахар на стол.
Как вдруг историк Общества резко выпрямляется.
— Чуть было не забыл, — произносит он, потянувшись к своему карману. — Рене хотела передать тебе это. — Он протягивает мне визитку с чёрным рисунком на чёрном фоне. Мне удаётся разглядеть только эмблему Общества на свету. — На случай неприятностей.
Он тянется к другому карману.
— И Майкл ещё передал вот это, — говорит он, вручая мне белый бархатный мешочек. Внутри постукивают бусины.
— На случай неприятностей, — повторяет он. Я высыпаю бусины на ладони и вижу, что на каждой нарисованы чёрные, синие и белые круги — глаза от сглаза.
— А это, — продолжает он, доставая маленькую коробочку, — от меня.
Открываю её. Внутри крепкий кожаный шнурок с отполированным до блеска зеркальцем на конце.
— Это идеальный подарок, — говорю я, уже надевая подвеску на шею, и прячу зеркало под футболку. Как только оно касается моей кожи, я чувствую себя лучше. Как будто балансировала на одной ноге, а теперь стою твёрдо на двоих. — Спасибо, Лукас!
Родители возвращаются к столику.
— А что насчёт вас, профессор Дюмон? — спрашивает мама. — Вы нас тоже покидаете?
Лукас улыбается и поднимается на ноги. На нём ни следа сахарной пудры.
— Боюсь, что так.
Он пожимает руку мамы, папы и затем мою, после чего уходит в сторону «Нити и Кости».
Мы с мамой, папой и Джейкобом пересекаем Джексон-сквер, проходя мимо музыкантов с открытыми чехлами, продавцов с амулетами, женщины, окрашенной в белую краску и стоящей неподвижно, как статуя, и…
— Не желаете ли узнать свою судьбу?
Разворачиваюсь и вижу мужчину со складным столиком. Стопка карт таро рубашками кверху лежит на нём.
— Первое гадание бесплатно, — добавляет он.
Совру, если скажу, что мне нисколечко не стало любопытно, что пальцы не потянулись сами к картам так же, как обычно к Вуали, что не почувствовала этой знакомой смеси страха и желания узнать, что ждёт меня по ту сторону.
Но невозможно предсказать, что уготовано нам в будущем. А даже если бы было возможно, то я бы не хотела знать.
— Нет, спасибо, — отвечаю я, качая головой.
Родители оглядываются, потеряв меня, но я тут же их догоняю. Мы возобновляем шаг вместе: папа, мама, я и призрак.
Папа держит меня за руку, мама обнимает меня одной рукой за плечи, Джейкоб бежит вперёд, лавируя между туристами.
Французский квартал впереди кажется ярким и суматошным, полным громкой музыки и смеха, местом, где смешиваются наш мир и Вуаль, живые и мёртвые. Я знаю, что будущее не определено и что Смерть придёт за всеми.
Но пока я иду то под знойным летним солнцем, то по небольшим участкам тени, я чувствую небывалую лёгкость. Кто знает, что ждёт нас за Вуалью.
Прямо сейчас я просто рада быть живой.
[1] Стихи Эмили Дикинсон в переводе Ивана Лихачёва