Во дворе происходила какая-то суета. Но из окна приемной рассмотреть, что именно я не мог. Зато с этим решила разобраться Яблокова. Из-за приоткрытой створки кабинета я заметил, как моя соседка подошла к двери, открыла ее и строго крикнула:

— Немедленно прекратите это безобразие!

На нее не обратили бы никакого внимания, если бы Козырев не выпрыгнул из зеркала в приемной. От его появления по стене пошла дрожь. Людмила Федоровна встала боком, и только теперь я смог заметить у порога несколько детишек, которые замерли, испуганно уставившись на Яблокову. Видимо, они решили, что это именно она вызвала дрожь дома.

— В очередь, наглые дети! В очередь! — сурово потребовала женщина.

Детвора тотчас отступила подальше от крыльца, оставив стоящим впереди всех невысокого парнишку в разорванной серой курточке сиротского приюта. Очевидно, он был выбран переговорщиком и должен был говорить за всех. Парень приосанился, поправил подтяжки, на которых держались штаны не по размер, и утер рукавом нос.

— Госпожа, вы уж простите за это безобразие, что мы здесь устроили, — важно произнес он. — Но мы прибыли к самому адвокату Чехову. И нам надобно с ним встретиться.

— Лично! — робко добавил другой мальчонка, выглянув из-за спины более старшего товарища.

— Лично? — прищурившись, переспросила Яблокова и бросила на меня короткий взгляд через плечо. — Прямо настолько важное дело?

— Творится беззаконие, — насупился главарь.

— Так это… к жандармам обратитесь, — посоветовал Евсеев, подходя ближе и пристально осматривая гостей.

— Так не годится, — мальчишка скривился, словно откусил лимон. — Старшаки не поймут, ежели мы жалобу в жандармерию подадим.

— Нас потом ни в одно уважаемое общество не примут, — добавил мелкий и охнул, когда между его ног проскочил полосатый кот.

Признаться, это заявление смогло меня заинтересовать. Я поставил на стол чашку с недопитым чаем и направился к вероятным клиентам. Как только я вышел на порог, Людмила Федоровна посторонилась и подхватила на руки Литра.

— К вам пришли, мастер-некромант, — лениво протянула женщина.

— Может на них призраков натравить, чтобы неповадно было шастать? — предложил Евсеев, хитро усмехнувшись.

— Мы не шастаем, а по делу! — возмутился главный из компании сирот и смело шагнул ко мне. — Меня зовут Леонид Апрельский. У меня есть деньги. И я вас нанять хочу.

— Если надобно, то мы договор подпишем. И оплатим счет в рассрочку, — выпалил неугомонный мальчонка маленького роста, который умудрился вырваться из цепких рук друзей, и оказался рядом с Леонидом.

— Серьезное предложение, — кивнул я, стараясь скрыть улыбку. — Полагаю, это требует обсуждения в более тихой обстановке. Давайте все обсудим в моем кабинете.

Я сделал приглашающий жест, предлагая гостям войти в дом. Леонид ухватил за плечо своего помощника и шагнул к крыльцу. Остальные же остались снаружи и как по команде вынули из карманов горсти семечек.

— Не вздумайте здесь сорить, — сурово предупредил их я. — Домашние призраки у меня страсть как не любят беспорядок. И если начнете бросать шкурки от семян, то они вас за это могут и наказать.

Мальчишки не сговариваясь вернули лакомство в карманы и принялись пинать камушки под ногами, старательно делая вид, что это занятие им жутко интересно.

— Я вам печенье принесу, — неожиданно предложила Яблокова и скрылась в доме.

Мы же с моим новым клиентом и его приятелем прошли в кабинет. Там мальчишка деловито осмотрелся. Отряхнул пыль с брюк и уселся в кресло. Его товарищ забрался во второе кресло, стоящее чуть в стороне. И принялся болтать ногами, которые не доставали до пола на добрую четверть. Я же занял место за противоположной стороной стола и довольно откинулся на спинку кресла.

— Итак, какое дело привело вас ко мне? — спросил я, сложив перед собой руки.

— Мы обитаем в приюте святого Гавриила, что располагается в Корабельном районе, — начал Леонид.

— Не слышал о нем, — признался я.

— Хорошее местечко, — насупившись, сообщил мелкий, который не успел представиться.

— Ванька, не бузи, — фыркнул на него Леонид. — Но наш приют и впрямь неплох. Кормят нас хорошо, одевают в годную одежу, учат на совесть, не наказывают…

— Ну да, — поморщился Ванька.

— Без дела не секут, — с нажимом сказал старший мальчишка. — Не лютуют. И учат хорошо. После того как срок выйдет, можно на работу устроиться на мануфактуру. И от приюта выделят комнату в общежитии.

— Это хорошо, — кивнул я. И перевел разговор в нужное русло: — Так и что случилось?

— Все дело в лавке при мельнице, которая расположена неподалеку от нашего приюта. Там продают неплохие пышки. Но дело не в этом. А в том, что мельник — очень нехороший человек.

— И в чем он вас обманул?

— Не, — мотнул головой Леонид. Но быстро поправился: — Хотя и нас лавочник тоже немного надурил. Но там все козырно получилось, что не подкопаться.

— Ничего не козырно, — насупился Ванька. — Я аж ноготь сломал, когда пытался вынуть ту монету.

— Что за монета? — уточнил я.

— Перед прилавком в лавке при мельнице между досок лежала монета, будто ее обронил кто, — начал объяснять Леонид. — И пока один из нас делал заказ, другой пытался эту самую денежку незаметно подобрать. Только вот она застряла намертво… извините, мастер-некромант, что упоминаю смерть всуе. Но держалась та монета в щели очень крепко. Мы весь день заходили в лавку, чтобы ее добыть.

— Золотую? — недоверчиво усмехнулся я.

— Жадность — это порок, — вздохнул Ванька и надул губы. — Так учат жрецы Искупителя.

Он с тоской рассматривал через незашторенное окно, как его приятелям раздают печенье. Яблокова не обманула и вынесла корзинку с лакомством, которое почти сразу оказалось в карманах ребятни.

В дверь постучали, и в кабинет зашла Арина Родионовна с подносом. На нем стоял чайник с чашками и тарелка с ароматным печеньем. От вида угощения Ванька сразу повеселел и заерзал на кресле. Старший товарищ бросил на него осуждающий взгляд, и мальчишка тут же сник.

— Этот чай стоит пить горячим, — заметил я, и Нечаева тотчас подала чашку младшему гостю. А также вручила ему самое большое печенье.

Мальчишка просиял. И не обращая внимания на Леонида, принялся прихлебывать напиток, закусывая его выпечкой.

— Потом оказалось, что монета была приклеена, — кисло продолжил клиент. — Да и к тому же не золотая она была. Железка обычная, которую при помощи силы блестящей сделали. Да так, что не отличить. Это нам природник поведал, которому мы рассказали о находке. Но пока пытались эту проклятую монету вынуть, то потратили все карманные деньги на пышки.

— Пышки хоть хорошие были? — поинтересовался я, стараясь сохранить на лице самое серьезное выражение.

— Глаза б мои их больше не видели, — вздохнул Леонид и покосился на приятеля, который на это лишь пожал плечами.

— Хорофие, — сообщил он, пережевывая печенье.

— То есть таким образом мельник сбыл товар, — подытожил я и развел руки в стороны. — Но это не нарушение закона. И ваши права не были нарушены. Пышки, как ты сам сказал, были свежие и хорошие. Вам понравились.

— Искупитель с монетой, — досадливо махнул рукой Леонид. — Дело в другом. Мельник некоторое время назад принял на работу одного из бывших сиротских. Тот поселился у него на чердаке. Мы с ним виделись по вечерам, когда смена заканчивалась. Он не жаловался на хозяина. Сказывал, что мельник его кормит и даже рабочий договор с ним подписал.

Я удивленно посмотрел на мальчика, и тот поспешно добавил:

— Да только случилось что-то скверное, мастер-некромант.

— Что же?

— Мишка перестал выходить на улицу.

— Мишка — это тот самый паренек, что нанялся к мельнику?

Леонид кивнул:

— Ага. Мы вместе туда попали несколько лет назад. Когда жандармы наше логово накрыли и отправили в приют. Этот Мишка для нас всех был старшим товарищем. Он не давал старшим нас обижать. И потому мы должны ему подмогнуть.

— А с чего вы решили, что случилось плохое? — удивился я. — Быть может, у него много работы? Или приболел…

— Больше недели не выходит на связь, — вздохнул Леонид.

— А мельник что говорит? — уточнил я.

Мальчишка воровато осмотрелся по сторонам, словно хотел убедиться, что нас не подслушивают, а затем подался вперед, едва не смахнув со стола чашку с настоем.

— Вот здесь начинается самое подозрительное, — шепотом начал он. — Мельник тот нас выгнал, едва только мы про его помощника заговорили. И заявил, что никакого Мишку знать не знает.

— Вот оно что, — нахмурился я.

— Врет, зараза! — выдал Ванька, допивая чай.

— Так может, здесь и впрямь дело для жандармов? — предположил я.

— А чего мы скажет легавым? Что выпускник приюта пропал? А кому до него есть дело? Мишка уже взрослый по имперским законам. Скажут, что он свободный человек и отправился искать лучшую долю. Где-нибудь да объявится. И наше слово ничего не стоит против слова мельника.

— Тут не поспоришь, — кивнул я. — А заявление на розыск по имперским законам имеют право подать только родичи. Которых, как я понимаю, у этого вашего Мишки нет.

Я взглянул на мальчишек, ожидая ответа, и оба замотали головами.

— Так вот, мы и решили, что права Мишки защитить должен адвокат, — резюмировал Леонид.

— Это немного не так работает, — возразил я, но запнулся, увидев отчаяние в глазах гостя.

— Побойтесь Искупителя, дяденька, — жалобно начал Ванька, и на глазах мальчугана выступили слезы. — Мы никому не нужны, Павел Филиппович. Кроме себя. Потому и держимся вместе. Чтобы не пропасть. А Мишка из нас самый взрослый. Ему не за кого было держаться. Он пристроился на мельницу эту, чтобы к нам поближе быть. И дождаться, когда мы выйдем из приюта. Договорились, что не бросим друг дружку.

Стало понятно, почему Леонид взял этого паренька с собой. Речь была пронзительной и брала за душу. Причем не только меня, но и призраков. Ярослав и Козырев шагнули из стены, в которой подслушивали наш разговор.

— Может и правда помочь ребятне, Павел Филиппович? — робко начал бывший культист. — Оно ведь и на душе хорошо, когда доброе дело делаешь.

Козырев только кивнул, соглашаясь с товарищем.

— Это точно, — вздохнул Леонид.

Это было неожиданно. И я покосился на парня. А затем осторожно уточнил:

— Что, прости?

— Ну, Ванька правду говорит. Горожанам до приютских дела нет. На нас они стараются внимания не обращать. Вот даже к вам пришлось идти за посильной защитой. Про вас говорят, что адвокат-некромант за народ. А вы помочь не можете.

Парень вздохнул и встал с кресла:

— Идем, Ванька. Сами все выясним.

Его товарищ поднялся на ноги и с сожалением посмотрел на оставшееся на столе печенье.

— Стойте, — неожиданно для себя произнес я.

Парни остановились у двери. Обернулись. И в их глазах мелькнул робкий лучик зарождающейся надежды.

— Ты думаешь, что Мишка попал в беду, — продолжил я. — И ему нужна помощь.

— Мельник врет, что не знает Мишку, — ответил Леонид. — Зачем ему это? Все же в курсе, что он на мельнице работал.

— Дело темное, — согласился я.

— Возьметесь? — с надеждой спросил Ванька. — Вы ведь помогаете простолюдинам.

— Ну… — начал я.

Леонид подошел к столу и выложил передо мной несколько мятых купюр и с десяток монет разного номинала.

— Почти четыре рубля, — торжественно произнес он. И торопливо добавил: — Все скинулись на хорошее дело. Если надо еще, то мы заключим договор. И выплатим недостающие деньги…

— В рассрочку, — быстро добавил Ванька.

Я подцепил пальцем одну монетку и подвинул ее к себе.

— Хватит вот этого, — сказал я.

— Э, нет, барин! — неожиданно выдал Ванька. — Если цена низкая, то и работа будет сделана спустя рукава. Вы возьмите с нас как с любого другого. Чтобы все было по чести и по совести. Мы, может, приютские и неблагородные, но вы нас всерьез принимайте.

Я внимательно посмотрел на посерьезневшего мальчишку и склонил голову к плечу.

— Сколько вас?

— Что? — тут же нахохлился Леонид.

— Во дворе сколько ребят? — пояснил я.

— Восемь, — сообщил паренек. — А к чему вы клоните?

Он с подозрением взглянул на меня и продолжил:

— Знаю, мастер, что вы с «Сынами» дела имеете. Если хотите к ним завербовать в обмен на помощь, то знайте: мы люди законопослушные. Хоть и с виду похожи на крадунов. Уклад разумеем, правила тоже. Но в криминал никто из нас не пойдет.

— Гиблая это дорожка, — подтвердил Ванька. — Которая или в могилу приведет, или на каторгу. Лучше уж на мануфактуре работать. Или в контору по продаже машин устроится. Деньги хоть и небольшие, зато честные.

— Какие милые мальчуганы, — произнес Козырев, делая жест, будто он утирает слезу. — Правильные. Верят в доброту и честность. Таким помогать сам Искупитель велел!

— Удивительно, — согласился Ярослав.

— Ты не понял, — ответил я Леониду. — Если я вам помогу, то десять человек будут говорить обо мне хорошее. Бесплатно и без принуждения. Сарафанное радио, господа.

— Это да, — Ванька кивнул и растерянно посмотрел на приятеля.

— А в приюте ушей немало. И вскоре многие прознают, что адвокат не просто так свой хлеб ест, — продолжил я. И добавил: — Только никому не говорите, что я с вас денег не взял! А ежели спросят, то вы многозначительно промолчите.

— Многозна… что? — не понял Леонид.

— Я тебе потом разъясню, — снисходительно бросил Ванька и протянул мне руку. — Договорились, мастер Чехов!

Я потряс маленькую ладонь, а затем обменялся рукопожатием с Леонидом. Подвинул оставшиеся деньги к краю стола. Они сразу же исчезли в кармане штанов приютских ребят.

— А чего это у тебя куртка порвана? — уточнил я. — Говорил же, что в вашем приюте…

Я замялся, вспоминая название.

— Святого Гавриила, — подсказал Леонид.

— Точно. В приюте святого Гавриила дают сносную одежду.

— Это мы нарочно, чтобы вы пожалели оборванца, — выдал Ванька, хитро усмехнувшись. — А мать-кастелянша очень добрая. Поругает за порванное, да и все. А если сказать, что хулиганы напали, то и пожалеет даже.

Мне вдруг показалось, что переговоры на самом деле я вел вовсе не с Леонидом, а с именно Ванькой, который просто прикидывался младшим товарищем.

— Вы уж постарайтесь, господин адвокат. Мы в долгу не останемся, — совсем по-взрослому заявил Ванька и махом осушил чашку с чаем, к которому Леонид так и не притронулся.

— Угощайтесь, — я протянул мальчишке тарелку с печеньем. — Это все для вас.

Тот не стал ждать второго предложения и деловито принялся рассовывать выпечку по карманам.

Леонид покачал головой, но одергивать друга не стал.

— Спасибо, мастер-некромант, — поблагодарил он.

— Пока не за что, — ответил я. — Я ведь даже не помог вам еще ничем.

— Вы взялись за дело, — пояснил мальчишка. — А это уже дорогого стоит. Особенно для нас.

— Вам сейчас нужно будет подойти в приемной к Арине Родионовне и составить договор, — напомнил я.

Парни кивнули и покинули кабинет.

— Договор на поиск человека? — удивился Борис Николаевич, едва дверь за приютскими закрылась. — Побойтесь Искупителя, Павел Филиппович! Где это видано, чтобы адвокат вел розыскную деятельность. Вы, голубчик, права на это не имеете.

Я хитро прищурился:

— Ну, во-первых, Арина Родионовна не настолько глупа и придумает формальный повод для представления моих услуг. А во-вторых, детишкам пора привыкать, что грамотно составленная бумага для них не враг, а скорее помощник. Который может защитить их от многих бед.

— Выходит, наш некромант дал им бесплатный урок, Бориска, — подытожил Козырев. — Вот так. Учись, Борис Николаевич! А то когда ты свои наставления читаешь, у тебя лицо скучное. Так тебя никто слушать не будет. И денег не даст.

Борис Николаевич открыл было рот, а потом нахмурился, поняв, что его оскорбили. Но было уже поздно. Хихикая, Козырев нырнул в стену. Борис последовал за ним. А последним кабинет покинул Ярослав, оставив меня размышлять над предстоящим необычным делом…

Я вышел на крыльцо, глядя, как ребятня, весело переговариваясь и смеясь, скрылась в арке.

— Вы с ними поосторожнее, Павел Филиппович, — послышалось со стороны розовых кустов, и я повернулся. В паре шагов от меня стоял Евсеев.

— Приютские могут казаться безобидными. Но вы помните, что все банды состоят из таких вот ребят, — продолжил он.

— Скверных людей хватает в любом сословии, — задумчиво произнес я. — К тому же эти вроде бы хотят жить честно. Но я приму к сведению твой совет.

— Раз пришли за помощью, то дурного не задумали, — возразила Яблокова, которая невесть откуда вынула нож и принялась срезать стебли с бутонами, — Чего они хотели-то?

— Найти своего товарища, который пропал после выпуска из приюта, — честно ответил я.

Людмила Федоровна нахмурилась.

— А ты, Павел Филиппович, никак сыщиком решил подрабатывать? — с интересом уточнила она. И сразу добавила: — Оно и правильно! Дел в последнее время у тебя кот наплакал, бюджет давно не пополнялся. А зарплату всем платить следует исправно. Даже Фоме, который числится в штате семьи.

— У мастера Питерского свадьба на носу. Так что деньги ему пригодятся, — ответил я.

— Да только наш господин взял с малолеток всего одну монету, — заявил Борис Николаевич, выглянув из стены. — Я случайно увидел.

— Иногда надо поработать не за деньги, — внезапно заявила Яблокова, чем изрядно удивила меня. — Не все измеряется в злате. А ребятишки хорошие, — продолжила она, обращаясь к Евсееву. — Не хотелось бы натравливать на них Козырева.

Василий тотчас проявился рядом и подбоченился.

— Я вам не собака, — строго начал он. — И не стал бы…

— Надо проверить зеркало, — заметила Людмила Федоровна с обеспокоенным видом. — А то как бы гости его не раскололи. Детишки-то молодые, беспокойные…

Василий враз потемнел лицом, и тенью метнулся в холл.

— Мое драгоценное… целое… — донеслось из помещения.

— Не собака, — самодовольно усмехнулась Яблокова и вошла в дом со свежим букетом. — Конечно.

— Иногда я ее боюсь, — негромко признался мне Евсеев.

— Иногда? — уточнил я, и слуга усмехнулся. А затем молча направился в свою квартирку.

Я же вернулся в дом. В чем-то Яблокова была права. Дело выходило для меня новым. И интересным.

— Павел Филиппович, эти приютские клиенты… — начала Арина Родионовна, едва я вошел в приемную.

— Странные? — уточнил я.

Девушка кивнула.

— Они хотят найти пропавшего друга. И я решил им помочь.

— Леонид и Ванька мне это объяснили, — ответила Нечаева. — И мне впервые пришлось сочинять причину для составления договора.

Я улыбнулся:

— Он все равно останется лежать в столе. Но вы все сделали правильно. Спасибо.

Девушка зарделась, а потом осторожно тронула меня за локоть.

— Благодарю за цветы. Утром принесли букет, и я сразу поняла, что он от вас. Прекрасный выбор, вы словно прочитали мои мысли. Мне очень понравилось.

Мне вдруг стало не по себе от осознания, что девушке дарили цветы другие. Но она быстро развеяла мрачные мысли.

— Софья Яковлевна обычно присылает розы. А Людмила Федоровна всегда заказывает в одной и той же лавке…

— Вы знали, что это она все это время занималась букетами? — досадливо вздохнул я.

— Я знаю, что вы часто забываете обо всем, — с усмешкой сообщила Нечаева. — И вовсе не обижаюсь, что цветами заведует наша Яблокова. У нее хороший вкус. К тому же она всегда добавляет к заказу конфеты или выпечку.

— Да? — озадачился я. — А есть и такая услуга?

— Людмила Федоровна знает о моих вкусах и каждый раз удивляет своим выбором. Ведь каждый ее сюрприз оплачиваете вы.

— У меня не получилось самому вас удивить, — заметил я, потирая шею.

— Мне нравятся полевые цветы, — девушка приблизилась ко мне и лукаво сверкнула глазами. — И особенно нравится, что вы это запомнили.

— Я постараюсь почаще заботиться о вас.

— Хорошо, — Арина провела пальцами по воротнику моей рубашки, а потом поправила узел галстука. — Просто помните, что важен не подарок, а то, что вы думаете обо мне.

— Ясно.

— Мороженое.

— Что? — не понял я.

— Иногда вы можете угощать меня мороженым. Я очень люблю с шоколадной крошкой.

Я воровато оглянулся и, убедившись, что свидетелей у нашего разговора нет, коснулся губ девушки поцелуем. Она ответила, а потом нехотя отстранилась. В этот момент мимо нас пронесся Козырев, который пытался поймать кота. Тот с довольным видом несся с коробком спичек во рту.

— Ну чего не схватили? — недовольно проворчал Василий, скрываясь в подвале.

Я качнулся с пятки на носок.

— Не мешайте мне работать, мастер Чехов, — с показной важностью заявила Нечаева и вернулась за свой стол. А потом подмигнула мне.

На душе стало светло. Я прошел в кабинет, прикрыл за собой дверь, и сел в кресло. Откинувшись на спинку, задумался. По всему выходило, что Миша выпустился из приюта, устроился к мельнику в подсобные рабочие, а затем пропал. Причем мельник выгнал детишек из дома, не став ничего объяснять.

— Значит, ему есть что скрывать, — пробормотал я. — Иначе мог бы рассказать беспокоившейся ребятне куда подался Михаил.

Впрочем, легче от этого открытия не стало. У меня не было полномочий жандарма, чтобы допросить мельника на предмет причастности к исчезновению. А удостоверение адвоката вряд ли произведет на работягу впечатление. Конечно, он меня не выгонит, как приютских детей, но вежливо отказать вполне сможет. И будет в своем праве. Значит, нужно придумать, как бы разговорить этого человека. А желательно еще и обыскать мельницу. И сделать это на законных основаниях. Быть может, там найдется говорливый призрак.

Размышления прервал зазвонивший в кармане телефон. Я взглянул на экран, на котором высвечивался номер Шуйского. Принял вызов:

— У аппарата.

— Павел Филиппович, я вас не отвлекаю?

Этот вопрос был неожиданным.

— Для вас я совершенно свободен, — осторожно ответил я.

— Это хорошо, мастер Чехов, — повеселел князь.

— Что-то случилось? — уточнил я, помня, что Дмитрий Васильевич никогда не звонит по пустякам.

— Я не поблагодарил вас за то, что вы для меня сделали. В доме стало намного спокойнее после того, как вы перевели призраков в межмирье. Мне даже показалось, что в гостиной сделалось как-то уютно, что ли. Слуги уверяют, что на камин стало уходить меньше дров.

— В присутствии мертвых и впрямь становится холоднее, — согласился я. — А в вашем доме их было много. Несколько поколений.

— Звучит жутко, — отозвался Шуйский. — Но теперь-то вы перевели их в межмирье, верно же?

— Многих, — ответил я. — Некоторые остались охранять дом и семью. И поклялись, что не причинят вреда вам и слугам.

— Теперь и впрямь стоит задуматься о переезде из квартиры. Наверное, сейчас я смогу жить в родовом гнезде. Очень не хотелось бы, но высокое общество требует соответствовать. Могут пойти неприятные слухи…

— Как будто вам есть до них дело, — усмехнулся я.

— Всем рты не заткнешь, Павел Филиппович, — ответил Шуйский. — И на дуэль каждого не вызовешь. Увы. Этого император мне не простит. Стоит также помнить, я бастард по рождению, хоть и ношу титул. За спиной начнут говорить, что я чураюсь отчего дома. Что не достоин его или еще хуже, что не принимаю наследства.

— Тоже верно, — согласился я.

— Я вот тут подумал, — голос приятеля стал отчетливее, словно он прикрыл трубку рукой, стараясь сделать наш разговор приватным. — Нужно ли оставлять мертвым сладости под столом?

— Зачем? Призраки не едят материальную еду. Подношения оставляют для домовых. Так я слышал из старых сказок.

— А призракам чего нужно? — уточнил Шуйский.

— Вашим надо, чтобы род продолжался.

— Они так и сказали? — спросил парень с сомнением.

— Поверьте, я правильно понял ваших предков.

— Ясно, — неопределенно протянул князь.

— Какие новости? — я увел разговор в другое русло.

— Свиридов прибыл с повинной, — ответил князь. — Мы составили сделку и отправили его под домашний арест.

— И что же входило в сделку? — уточнил я.

— Судья признается в преступлениях и дает показания против лидеров «Черной сотни». В обмен он получает бессрочную ссылку, запрет занимать посты в государевой службе и по возможности быстрый процесс. Чтобы о деле до суда не узнали журналисты.

Я задумался. Сделка и правда выходила выгодной обеим сторонам.

— Так что Алиса скоро передаст бумаги в суд, — продолжил Дмитрий. — И нам понадобится ваша помощь. Вас вызовут в суд от жандармерии, как эксперта по призракам.

— Чтобы проявить Андросова, — кивнул я, хотя собеседник меня и не видел. — Конечно. С радостью помогу жандармерии.

— Само собой, Империя оплатит вам все расходы и вызов в суд, — поспешно добавил Шуйский, и мы, не сговариваясь, рассмеялись.

— Хорошая новость, — произнес я после паузы. — Выходит, мастер Белова скоро получит звание. И титул.

— Очень надеемся на это! — весело ответил Шуйский. — Я знаю, что ее отец подал заявку на получение титула. Собрал все документы. Но вы же знаете, как у нас работают некоторые службы. Они не торопятся. Я хотел было посодействовать, но Алиса возразила. Заявила, что это будет неуместно. Она гордая и не хочет зависеть от чужой доброты. И знаете, я обычно решаю дела сам, не особо спрашивая разрешения. Но в этот раз понял, что если влезу, то Белова на меня всерьез может разобидеться. А мне впервые в жизни важно не делать девушку несчастной.

— Вы правильно поступили, — осторожно ответил я, надеясь, что приятель не затаит обиду, когда узнает правду о делах моей приятельницы Беловой.

— Спасибо вам, Павел Филиппович. Я ведь понял, что это с вашей легкой руки Алисе досталось такое важное дело. И не в первый раз вы помогаете ей проявить себя. Для нее это на самом деле важно. И для меня тоже.

— Бросьте! — отмахнулся я. — Просто я узнал о происходящих преступлениях и, как законопослушный подданный Империи, обязан был сообщить об этом в жандармерию.

— За что жандармерия выражает вам благодарность, — ответил Дмитрий.

И я отчеканил в ответ:

— Служу Императору и Империи!

— Приятно было пообщаться, Павел Филиппович, но прошу меня простить. Служба. У меня в последнее время много дел, — произнес Дмитрий и по обыкновению завершил вызов не попрощавшись.

Я положил трубку на стол и рассеянно посмотрел в окно, вновь задумавшись о деле приютского парнишки. Странно было осознавать, какая пропасть лежит между мной и тем же Мишей, который на самом деле был примерно того же возраста, что и я.

В дверь робко постучали, а через секунду в кабинете появилась Арина Родионовна.

— Павел Филиппович, звонил мастер Васильев, — начала она. — Хотел уточнить, когда вы сможете выйти на дежурство от палаты.

Я развел руками:

— Все дела закрыты, так что в ближайшие дни я абсолютно свободен.

— Хорошо. Тогда я сообщу мастеру Васильеву, — ответила девушка и покинула кабинет. А через мгновение зазвонил телефон, который я оставил на столе. Я взял аппарат, на экране высвечивался номер Плута.

— Говорите, — начал я, приняв вызов.

В динамике тут же послышался сбивчивый голос Гордея:

— Павел Филиппович, мне нужна ваша помощь!

В голосе парня прозвучало тревожное напряжение. И спокойствие мое как рукой сняло.

— Что случилось? — осторожно уточнил я.

— Жандармы устроили обыски во всех предприятиях, которые принадлежат «Сынам». Ищут что угодно на организацию.

— Думаю, остаток разговора лучше провести в кабинете, — перебил я Плута.

— Спасибо, Павел Филиппович. Я как раз еду к вам.

Парень завершил вызов. И я вздохнул. Встал с кресла и вышел в приемную. Обратился к сидевшей за столом помощнице:

— Арина Родионовна, поставьте, пожалуйста, чай. У нас скоро будут гости.

Чайник как раз успел вскипеть, и Нечаева залила кипяток в заварник, когда дверь офиса открылась, и на пороге появился немного растрепанный Гордей. Он был облачен в отличный костюм. К моему удивлению, парень прибыл не один. Вместе с ним на пороге кабинета стояла Елена Анатольевна в строгом черном платье и пиджаке цвета своей семьи.

— Мастер Петров нанял меня как защитника, — запальчиво произнесла она, заметив мой удивленный взгляд. Однако при этом покраснела и словно невзначай сделала шаг в сторону от своего клиента. Тот же едва заметно усмехнулся, но остался на месте.

— Я так и подумал, — поспешно произнес я, пытаясь сгладить возникшую неловкость, и сделал приглашающий жест. — Прошу.

Посетители прошли за мной в кабинет и заняли места в креслах, где еще недавно сидели мои наниматели из приюта. Арина Родионовна поставила перед нами на стол поднос, на котором стояли чайник и три чашки, и покинула помещение, притворив за собой дверь. И я начал разговор:

— Итак, жандармы проводят обыски в ваших заведениях?

— В основном это бары и игорные дома, — ответил Плут. — Есть проститутошные, но организацию никак с ними не свяжешь. Облава уже пару дней идет. Прилетает наряд, стелет всех в пол и увозит в отдел. Всех, кто хоть как-то причастен к организации, задерживают на двое суток.

— А работники заведений?

— Их опрашивают и отпускают, — ответила Елена Анатольевна. — Ведут себя с персоналом очень вежливо, можно сказать, даже заботливо. Уточняют, имеют ли работники трудовой договор и состоят ли в профсоюзе.

— Причем облава по уму обставлена, — добавил Гордей. — У жандармов имеются все документы на обыск, а наши осведомители и слыхом не слыхивали про предстоящий визит легавых.

— И что им удалось найти? — полюбопытствовал я.

— Пока только некачественный алкоголь без лицензии, — ответил Плут с усмешкой.

— По законам Империи за это заведениям грозит штраф, — пояснила Свиридова. — Большой, но все же просто штраф.

— Это понятно, — отмахнулся Петров. — Все оплатим и назавтра все расходы покроем новым алкоголем. Но вот само рвение настораживает. А некоторых даже пугает. У нас многие решили отойти от темных дел и стали строить легальный бизнес. Мы поддерживаем начинания, на это выделяем беспроцентные займы и субсидии.

Последнее слово парень выговорил старательно. И я заметил, что вместе с ним его повторила Свиридова. Но сделала это одними губами, словно для нее было важно, чтобы Гордей Михайлович сказал все сам и произнес все верно. Как только Плут замолчал, девушка бросила на него короткий взгляд, в котором сквозила гордость.

Я вовремя отвел глаза и пожал плечами:

— Дмитрий Васильевич пошел на повышение. Значит, в третий отдел назначили нового главу, который очень хочет выслужиться…

Я застыл, так и не договорив фразу. Потому что только теперь начал догадываться про возможные причины такой резкой активности. Дело судьи против монархистов, которое должно было выйти очень громким, прошло мимо начальника третьего отдела. А значит ему нужно покрыть этот козырь, чтобы отчитаться и не ударить в грязь лицом. И теперь вышеозначенный начальник роет носом землю, чтобы выложить перед начальством и общественностью козырь не меньший, чем верхушка монархистов. А значит…

Лежавший на столе телефон снова зазвонил. Я взял аппарат, взглянул на экран. Номер был мне незнаком.

— Прошу меня простить. Дело может быть очень важным, — произнес я, обращаясь к посетителям, и принял вызов. — У аппарата.

— Добрый день, мастер Чехов, — прозвучал в динамике хриплый голос, показавшийся мне знакомым. — Наслышан, что вы редко беретесь за дела, которые относятся к бандитизму, но боюсь, кроме вас мне вряд ли кто-то поможет. Скорее всего, мне просто откажут.

— С кем имею честь? — уточнил я.

Собеседник на другом конце провода невесело усмехнулся:

— Прошу меня простить. Меня зовут Юрий Волков, мы пересекались по делу Самохвалова.

— Как раз только вспоминал про вас, — ответил я, глядя на сидевших в кресле гостей. — И даже примерно понимаю, по какой причине вы звоните.

— Что делать будем, мастер? — поинтересовался Плут, как только я завершил вызов.

— Для начала подпишем договор, — ответил я. — Иначе я не смогу представлять ваши интересы. А вся информация, которую я получу во время консультации, не будет подпадать под адвокатскую тайну. Как я понимаю, мы с мастером Свиридовой будем работать вместе?

Гордей посмотрел на девушку, и та с готовностью кивнула. Затем спокойно заявила:

— Конечно, мне хватит знаний и опыта, чтобы работать одной. Но мы с вами понимаем, Павел Филиппович, что дело это весьма деликатное. В работе над ним могут понадобиться свидетели, которых простому смертному не вызвать для дачи показаний. К тому же все знают, что у вас особые отношения с жандармерией.

— Елена Анатольевна не имела в виду ничего такого, что порочило бы честь хорошего человека, — тут же пояснил Петров. — Однако ваш отец долгое время заведовал охранкой. Тот же князь Шуйский с вами приятельствует…

— То есть вас устраивают мои знакомства и родственные связи, — заключил я с усмешкой.

— И ваши таланты в общении с мертвыми, — ничуть не смутилась Свиридова.

Петров деликатно кашлянул в кулак, и девушка быстро добавила:

— Как адвокат вы также нас устраиваете.

— Спасибо за искренность. Я это ценю. Но следует соблюсти правила и подписать договор, — подытожил я.

Петров встал с кресла и вышел в приемную, оставив нас со Свиридовой наедине. В кабинете повисло неловкое молчание.

— Как ваши дела? — поинтересовался я, чтобы немного разрядить обстановку.

— Вполне неплохо, — ответила Елена. — Пытаюсь вникать в новую отрасль права. Если откровенно, то к такому я не была готова. Мастер Зимин оформляет мое вступление в ряды кустодиев, чтобы у меня было больше полномочий.

— Вас это устраивает? — на всякий случай уточнил я. — Просто я знаю своего родича. Хорошие адвокаты вашего уровня на дороге не валяются. Потому он лично заинтересован в вашем трудоустройстве и может излишне на вас давить.

— Мы с ним это уже прошли, — отмахнулась девушка. — После того как я чистила навоз в его конюшне, мы общаемся на новом уровне. Станислав Александрович только кажется грубым. На самом деле он прямолинейный и открытый. Для меня такие качества характера непривычны. Я росла в другом окружении.

— Понимаю, — кивнул я.

— Но я справляюсь.

— Ваш отец… — начал было я, но Свиридова меня перебила:

— Я уже наслышана о том, что он заключил сделку с третьим отделом жандармерии. Он не успел официально отречься от меня. Теперь же в открытую заявляет, что просто пытался меня проучить и вовсе не собирался на самом деле делать меня безымянной.

— И вы в это верите? — я едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами.

— Я одна из лучших адвокатов города. Потому вполне способна понять, когда человек мне врет, — девушка криво усмехнулась. — Можно притворяться, что мы все еще семья. Но я поняла, что напрасно пыталась заслужить одобрение отца. Мне это совсем не нужно. И я раздумываю о том, чтобы сменить фамилию.

— Даже так? — удивился я. — Полагаете, что имя помешает вам в будущем?

— Знаю, что фамилия Свиридовых останется чистой. Отец позаботился, чтобы все сложилось в его пользу. Он все же остается собой, несмотря на все испытания. И в Московии будет жить в достатке и уважении.

— Вас это заботит? — спросил я.

— Вовсе нет. Отец посулил вернуть мне квартиру в центре города и особняк, который он с Наташей вскоре покинет. Также он решил выделить мне приданое.

— Вот как! — поразился я. — Ваш батюшка очень… щедрый!

— Он все еще думает, что может распоряжаться моей жизнью, — с грустью кивнула девушка. — Но знаете, Павел Филиппович, вся эта ситуация помогла мне увидеть собственную жизнь с другой стороны. Я старалась угодить отцу и коллегии. Пыталась быть лучшей. А на самом деле мне было нужно другое. Теперь я вижу отчетливо…

Нашу беседу прервал Гордей. Парень вошел в кабинет и положил передо мной несколько листов.

— Все хорошо? — зачем-то уточнил Гордей Михайлович, ни к кому особо не обращаясь.

Затем он покосился на Елену Анатольевну, которая ободряюще ему улыбнулась.

— Да, конечно, — ответила она.

Я вынул из подставки ручку и подписал договор об оказании частной юридической консультации. Затем откинулся на спинку кресла и по очереди осмотрел гостей:

— А теперь я вас внимательно слушаю.

— В заведениях, которые хоть как-то связаны с «Сынами» начались облавы, — заговорил Плут. — Жандармы…

— Это я уже знаю, — перебил я Петрова. — Там могут найти что-нибудь не совсем законное?

Плут лишь на мгновение задумался, а затем покачал головой:

— Мастер Рипер учил не смешивать легальный бизнес и дела организации. К тому же времена, когда людей убивали белым днем прямо на улицах, канули в прошлое. Можно сказать, уходит целая эпоха. И если мы хотим остаться на свободе, пора легализовывать свои дела.

В последней фразе Плута послышалась грусть. Но сидевшая рядом Елена Анатольевна, наоборот, гордо приподняла подбородок, явно давая понять, что именно она пытается положительно влиять на заблудшую душу.

— Я даже задумался о создании частной дружины для охраны организаций, — продолжил Петров. — К насилию мы люди привыкшие, а в Петрограде есть многие, кто готов платить за защиту вполне легально. Чтобы мы имущество от всяких хулиганов охраняли. Все же город у нас большой, и шпаны хватает.

— Дело хорошее, — одобрил я. — И общественно полезное. Так о чем вы переживаете, если в ваших заведениях нет ничего незаконного?

— Есть опасения, что жандармы из третьего отделения все-таки найдут что-нибудь, — ответила за Плута Свиридова. — Причем это «что-то» может появиться уже после посещения заведения с обыском. Иными словами, мы опасаемся, что нам подбросят улики.

Я усмехнулся, начиная понимать, зачем Плут решил нанять меня.

— Произвол жандармерии ушел в прошлое, как и эпоха убийства людей на улицах средь бела дня, о которой совсем недавно рассказывал мастер Петров.

Елена Анатольевна недовольно поджала губы. Видимо, девушка была другого мнения о правоохранительных органах Империи. Но спорить открыто не стала.

— Так-то оно так, Павел Филиппович, — ответил Плут. — Но случаи разные бывают. И вот если такая ситуация возникнет…

— То я приложу все усилия, чтобы пресечь незаконные действия, — продолжил я за него. — Даю слово высокорожденного.

Плут довольно вздохнул.

— Спасибо вам, Павел Филиппович, — ответил он. — Никогда не думал, что смогу доверять подобному обещанию. Но в последнее время я на многие вещи стал смотреть иначе…

Внезапно в кабинете повисла тишина. Рука Свиридовой дернулась, словно она собиралась положить ладонь на локоть Гордея. А он сам старательно не смотрел на сидящую рядом девушку.

— А другие призраки говорят, после смерти мало развлечений, — послышалось из-за спины.

Мне не надо было поворачиваться, чтобы понять, кто заглянул в кабинет сквозь стену. Козырев же решил, что произнес фразу недостаточно громко и заявил:

— Я боялся, что после смерти мне будет нечего делать. А оно вышло так, что событий стало в разы больше…

— Спасибо вам за содействие, мастер Чехов, — с достоинством произнесла Свиридова.

Василий закатил глаза и, пробурчав что-то неразборчивое, удалился.

— Пока не за что, — ответил я. — Но учтите: помочь вам я смогу только, если жандармы будут нарушать правила этой игры. Если же запрещенное прятали «Сыны», то не рассчитывайте на поддержку.

— Что вы, Павел Филиппович! — поспешно заверил меня Плут. — Говорю же: организация ищет выходы в легальное правовое поле.

— «Легальное поле», — задумчиво повторил я и покосился на Елену Анатольевну. И мне показалось, что на щеках девушки проступил едва заметный румянец.

— Ну, мы пойдем, — ответила адвокатесса и поднялась на ноги. — Спасибо, что уделили нам время. Мы это очень ценим.

— Да, благодарим за уделенное время, — повторил за ней Петров и подал мне руку.

Я ее пожал и проводил гостей до двери.

— Хорошая у парня получилась карьера, — послышался голос Яблоковой.

Она стояла у входа и с интересом смотрела на меня, явно желая поговорить.

— О чем вы? — не понял я.

— Приютский парень, который поднялся со дна и даже получил дворянский титул, — с готовностью пояснила женщина, входя в кабинет. — Воистину Империя — это страна больших возможностей. И здесь ты можешь добиться всего, чего захочешь. Взять того же Зимина, нашего Фомушку и этого парнишку.

— Только Гордей заработал свой стартовый капитал, бегая по городу с пистолетом, — возразил я. — И оружие его было вовсе не стартовым. Он не был хорошим мальчиком, не зря же обрел свое прозвище и возможность стать преемником Рипера.

Яблокова только махнула рукой:

— Это все мелочи! Дух времени, так сказать. Помнится, я тоже занималась… всяким. Но каждому мужчине нужна цель и стоящая женщина. Та, что сможет взять его за шкирку и не выпускать из своих цепких пальцев. Думается мне, спутница способна наставить Гордея на правильный путь. Она дама настойчивая и целеустремленная. Поверь мне на слово, Гордей вскоре получит образование. Наверняка займется развитием своего таланта. Станет важным господином, с которым начнут первыми здороваться соседи. А за прошлые «заслуги» рано или поздно выйдут сроки давности и привет — новый законопослушный подданный готов!

— Спутница? — удивился я, а Яблокова лукаво улыбнулась.

— Брось, Павел Филиппович! Я видела, как они приехали в офис. Елена Анатольевна поправляла Гордею галстук.

— Это такой знак? — усмехнулся я.

— Эх, некромант. Ты вроде умный парень, а иногда вот так ляпнешь какую-то глупость, и я начинаю думать, что душеправ тебе не помешает.

— Не перегибайте, — я погрозил женщине пальцем.

— Узел галстука поправить можно так, чтобы сдавить кадык. Можно это сделать безразлично и холодно. Словно штору поправляешь. А иногда женщина подходит к мужчине, не сводит с него глаз. Потом бережно гладит ткань пальцами по ткани, словно касается его кожи. И столько в этом движении жизни и обещания…

Я невольно вспомнил, как некоторое время назад Арина Родионовна точно также правила мне узел на галстуке. И невольно сглотнул.

— По сути, мужчина в этот момент доверяет женщине самое уязвимое место своего тела — шею, — продолжила Яблокова. — Не стал бы Гордей обнажать горло перед посторонней женщиной. И не смотрел бы на нее в этот момент в упор. Их чувства друг к другу только слепой не заметит. Или…

Яблокова нахмурилась и взглянула на меня. А затем обеспокоенно уточнила:

— Павел Филиппович, ты давно у лекаря глаза проверял? Ну не можешь же ты быть настолько…

Я открыл было рот, чтобы ответить на эту колкость, но тут в приемной послышался голос Волкова. И различив его, Людмила Федоровна переменилась в лице.

— У тебя сегодня прием? — осведомилась она осипшим голосом.

Я покачал головой:

— Третий отдел пытается победить бандитизм. А бандиты не хотят побеждаться.

Женщина сдавленно выругалась и быстрыми движениями взбила волосы.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился гость, по своему обыкновению одетый в армейскую полевую форму.

— Добрый день, Павел Филиппович, — поприветствовал меня он. И добавил, бросив взгляд через плечо: — Он правда меня ожидает, барышня.

— Все в порядке, — успокоил я встревоженную Нечаеву. — Мы договорились о встрече.

Гость перевел взгляд на Яблокову и замер. Лицо его вытянулось от удивления. Он даже рот приоткрыл.

— Что-то не так? — уточнила Людмила Федоровна и благостно улыбнулась. — Вам плохо? Быть может, стоит подать вам настой трав?

— А? — оторопело переспросил Волков и тряхнул головой. — Нет, просто вы напомнили мне одну… даму, с которой я познакомился много лет назад.

Я с трудом сдержал разочарованный вздох. Совсем забыл, что Любовь Федоровна и Волков были знакомы. Яблокова же только пожала плечами и легко поднялась с кресла:

— Смею предположить, что та дама произвела на вас особенное впечатление. Я слышала, что годы иногда играют с людьми такие вот шутки. Нам часто попадаются люди, которые кажутся знакомыми. Или на кого-то похожи. Ну, у вас наверняка деловой разговор, так что я вас оставлю. Если вам и впрямь поплохеет, вы не стесняйтесь, зовите. Я принесу вам снадобье, которое лекарь оставляет для чрезмерно впечатлительных клиентов, а также для пожилых и беременных.

Она направилась к выходу, прошла мимо гостя и скрылась в приемной. Волков же проводил ее полным удивления взглядом. А затем потер глаза, словно пытаясь отогнать морок.

— У меня сейчас возникло ощущение, что я тоже научился видеть призраков, Павел Филиппович, — пробормотал он, — Или я попал в прошлое и встретился с хозяйкой этого особняка, когда она еще была жива. Хоть прошло много лет, но я помню ее. Или мне это только кажется?

Мужчина вновь обернулся, чтобы взглянуть на закрытую дверь.

— Вот так совпадение, — смог произнести я.

— Может, этот дом так повлиял на меня? В свое время я частенько захаживал сюда… — продолжил Волков задумчиво. И резко повернулся ко мне. — Простите, я отвлекся. Видимо, старею. Я тут на днях понял, что не могу, как раньше не спать кряду пару ночей.

— А с виду не скажешь, — стараясь не показывать улыбки, ответил я.

— Это да. Я держу себя в форме, мастер Чехов. По утрам пробежка. Вечером гуляю в парке с собаками. Пару раз в неделю хожу на тренировки. И всем советую не пренебрегать физической активностью. Но вот чего не ожидал, так это таких вот вывертов памяти.

— Вы ко мне по делу? — напомнил я.

— А, да, — ответил Волков. — Вы наверняка уже наслышаны о произошедших событиях с «Сотней».

— Какие именно события вы имеете в виду? — я сделал вид, что не особо понимаю, о чем он говорит.

Волков понимающе хмыкнул и уселся в кресло.

— Однако не могу не заметить, что вы, Павел Филиппович, оказались темной лошадкой. Я полагал, что вы обычный дворянчик, который заигрался с помощью простолюдинам. Или же решили выбить себе таким образом место в Думе.

Я тяжело вздохнул. И подумал, что раз даже Волков решил, что я рвусь в политику, то неудивительно, что в этом заподозрил меня и сам император.

— Если вы все же решитесь на это, мастер Чехов, то поверьте: в моем лице вы найдете искреннюю поддержку.

— Спасибо. Но думаю, что мне не захочется идти в политику.

— Жизнь длинная, — возразил мужчина и повел плечами. — Но вернемся к цели моего визита. Жандармы из третьего отделения сейчас на волне успеха и не думают отдыхать. Они устроили облавы на наши переговорные центры. Ну, где мы оказываем посильную помощь в борьбе с финансовыми организациями.

— Но ведь ваши центры не ведут никакой противозаконной деятельности. Или я о чем-то не знаю?

— Мы давно ведем исключительно законную деятельность и пытаемся помочь простым людям, — заверил меня Волков. — Поэтому жандармы хотят, как говорят на каторге, «подтянуть нас за старое». Вряд ли у них, конечно, что-то выйдет, но сами понимаете: жандармы не прочь иногда подтасовывать факты, только чтобы дело закрыть.

— Понимаю, — не стал спорить я.

— Я хочу, чтобы все было по закону. Пусть роют и копают, то не зарываются.

— В случае чего я окажу вам посильную помощь, — поспешно заверил я гостя.

— Спасибо, Павел Филиппович, — поблагодарил меня он. — Не то, чтобы я боюсь каторги, я там был. Просто… не хочется оставлять занятие, которое мне по душе. А без меня вся эта идея потерпит крах. Мне не повезло найти себе преемника. Того, кто смог бы подхватить начатое мной дело.

— Все еще впереди, — предположил я.

— Вашими бы устами… — проговорил Волков и поднялся на ноги. Пожав мне руку, направился к выходу. Но уже у двери остановился и уточнил:

— Простите за бестактный вопрос, мастер Чехов, но эта ваша гостья… кто она?

— Родственница, — односложно сообщил я. И поспешно добавил: — Дальняя.

Ответ прозвучал нелепо, но Волков принял его. Ну, или сделал вид, что принял.

— Дальняя родственница, — повторил он.

А затем решительно вышел из кабинета.

— Стоит предупреждать о таких гостях, Павел Филиппович, — прошипела появившаяся в кабинете Яблокова, как только посетитель вышел за порог. — Желательно за несколько часов, чтобы я успела покинуть дом и спрятаться на другом конце Петрограда.

— Простите, Людмила Федоровна, Волков позвонил мне за несколько минут до визита. Я очень переживал, что они с Плутом столкнутся в приемной. «Сыны» и «Кадеты» не являются друзьями.

— Они никогда не вели конкурирующий бизнес, — пояснила женщина. — Глава «Сынов» нагонял на врагов такой жути, что с ним старались не связываться.

— Странно, что в результате они сцепились с «Черной сотней», — произнес я.

— После смены лидера монархисты потеряли всякий страх, — пояснила женщина.

— Смены лидера? — удивленно уточнил я, но соседка резко отмахнулась и взглянула в окно. И тут же отпрянула.

— Вот же призраки прошлого, — пробормотала она. — Никак не отстанут.

Я посмотрел на улицу. Кадет все еще стоял во дворе и задумчиво рассматривал дом. Это длилось довольно долго, словно он пытался запомнить расположение кирпичей в кладке. Но я отчего-то был уверен, что Волков знает, что мы с Яблоковой сейчас находимся в моем кабинете. И просто наблюдает за движением силуэтов за шторой.

— И что бы это значило? — нервно отозвалась женщина. — Надо попросить Ярослава, чтобы пнул волчару…

Однако в этот момент мужчина развернулся и широкими шагами направился к припаркованной неподалеку машине.

— Не стоит использовать призраков как оружие, — мягко возразил я.

— Хороший он человек, — послышался за спиной голос Яблоковой, и я с удивлением обернулся.

— Однако мне показалось, что вы от него не в восторге.

— Он один из немногих, кто вполне может понять, кто перед ним. Я не против Волкова. Но он проницателен. И вовсе не так прост, как многие бандиты времен Смуты. Хоть он и шел большую часть жизни по кривой дорожке, но дураком никогда не был.

— Последний раз вы видели его во времена Смуты, — напомнил я, глядя в спину удаляющемуся кадету. — Люди меняются.

— Такие как Юрий не меняются, Павел Филиппович, — холодно возразила соседка. — Он человек со стержнем. Его не сломала даже каторга. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Многие возвращались другими — озлобленными и лютыми, ненавидящими всех, кто остался не обожженным каторгой. А у Волкова даже взгляд прежний. Он никогда не был тихоней. Но и жестокости в нем не было. Сколько помню, он всегда возвращал людям долги, не обижал слабых и не давал обещаний, которых не мог исполнить.

Я внимательно взглянул на соседку и уточнил:

— Хорошо его знали?

— Достаточно, — уклончиво ответила дама и отвела глаза. — Времена были страшными. Приходилось держаться надежных людей. Мы жили одним днем и порой… Впрочем, неважно, — она тряхнула головой. — Зачем он приходил?

— Новый начальник третьего отделения решил объявить войну крупным бандам, — ответил я.

Людмила Федоровна усмехнулась:

— А мир меняется. Во времена Смуты такой начальник не прожил бы и суток. Его бы попросту застрелили. Или назначили награду за голову. А теперь вчерашние хозяева города прячутся по норам.

— Зачем? — не понял я. И поспешно уточнил: — Назначать награду. Разве у крупных банд не было своих бойцов?

— Чтобы показать, кто на самом деле правит Петроградом, Павел Филиппович, — ответила женщина. — И в качестве издевки над жандармами. Мало просто убить, надо сделать из этого урок, пугалку для молодых и дерзких.

— И что? Это работало?

— Начальника мог убить кто-нибудь из подчиненных, — бесхитростно ответила Яблокова. — Или даже вчерашний друг. Семейный лекарь. Просто потому, что задолжал кому-то. Или потому, что не хватает денег. Находилось много еще всяких «или». Слабостей у людей всегда хватало.

Я покачал головой:

— Дикие времена. Никакой чести.

— И уважения к высокорожденным, — с усмешкой добавила Яблокова. — От Демидовых осталось большое наследство, которое делила вся Империя. Старые семьи, новые фамилии, крупные банды. Все хотели оторвать кусок пожирнее. И твой отец, Павел Филиппович, не просто работал в те времена в охранке. Он бросил вызов продажной системе и бандам, которые правили городом. Несмотря на то что у него была семья. Был юный наследник. Ему было что терять. Но он решил бороться за спокойствие подданных Империи. Если уж откровенно, это большое чудо, что ваш батюшка выжил. Что семейный особняк Чеховых не сгорел дотла вместе со своими обитателями.

— Никогда бы не подумал, что владелица ломбардов будет говорить о жандарме с таким уважением, — отметил я.

Людмила Федоровна вздохнула, и на секунду мне показалось, что ее щеки едва заметно покраснели. Она подошла к стене, на которой висела одна из ее любимых картин, и поправила раму.

— Чтобы там не говорили, но никому не хотелось жить по законам анархии, — глухо пробормотала женщина. — Все хотели пусть шаткого, но мира и уверенности в завтрашнем дне. И молодой начальник охранки тогда показался путевым. Я рада, что мы в нем не ошиблись.

— Мы? — спросил я, зацепившись за слово.

— Заговорил ты меня, Павел Филиппович! — резко воскликнула женщина, явно желая перевести беседу в другое русло. — А у меня, между прочим, еще много дел.

Она направилась прочь из кабинета, и я не стал задерживать соседку. Было ясно, что Яблокова не продолжит откровенничать, если уже решила, что с меня хватит информации. Стоило признать, что, несмотря на наши частые откровенные беседы, я преступно мало знал о Яблоковой. Она не собиралась делиться со мной некоторыми секретами своего прошлого. Давить на женщину я не хотел, искренне полагая, что каждый имеет право на приватность. Рано или поздно Людмила Федоровна захочет рассказать о себе. А если нет… что ж, пусть так все и останется. В конце концов, некоторые тайны стоит не вытаскивать на свет.

Есть вероятность, что Волков мог предположить, кого именно встретил в нашем доме. Но в то же время я понимал, что кадет не станет пытаться найти в этом знании выгоду. И дело вовсе не в его благородности, а в том, что он прекрасно понимал: бодаться с семьей Чеховых ему не стоит. Он был совсем не глуп.

Я вышел из кабинета и уточнил у Арины Родионовны:

— Вас не напугал наш гость?

— Странный он, Павел Филиппович, — смущенно произнесла девушка, поведя плечами.

— Что вас насторожило?

— Обычно люди реагируют на мой голос. Но этот…

— Волков, — подсказал я.

— Да, Волков. Он отмахнулся от меня, словно и не услышал.

— Вы говорили, что не воздействуете на людей, которые не желают делать то, что вам нужно.

— Но я добавила в голос силы, — нехотя призналась девушка.

— Юрий работает с людьми и много общается, — пояснил я. — Быть может, дело в том, что он часто спорит и не слушает собеседника?

— Есть такая вероятность, — нахмурилась Нечаева. — Просто непривычно ощущать себя обычной человечкой.

Я улыбнулся и покачал головой:

— Вы никогда не будете обычной.

Со второго этажа донесся грохот.

— Людмила Федоровна все еще пытаться пройти сквозь стены? — удивился я.

— Иногда случается, — подтвердила Арина Родионовна. — Особенно когда волнуется. Она начинает торопиться и забывает, что вновь обрела плоть и кровь.

— И что же ее так взволновало?

Нечаева посмотрела по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто нас. А затем, понизив голос, прошептала:

— Ей пришло письмо.

— От кого? — удивился я.

— На конверте стоял штамп банка. Вероятно, это выписка. Я не успела уточнить. К тому же наша Людмила Федоровна ужасно радуется любому обращению и даже рекламным листовкам. Она убежала наверх с конвертом.

— Надо оформить подписку газет на ее имя, — предложил я.

— Сделаю, — улыбнулась девушка.

Над головой вновь раздался шум, и я добавил:

— Пойду посмотрю, что там происходит. Если придут еще посетители, пусть подождут в приемной.

— Хорошо, Павел Филиппович, — ответила Арина Родионовна.

Она вернулась к работе. Я же направился к лестнице.

Дверь в комнату Яблоковой была приоткрыта, и через небольшую щель я заметил стоящую у шкафа Людмилу Федоровну. Рядом на кровати были свалены вещи, которые она скопом вынула из гардероба. Часть одежды, которые соседка, видимо, уже примерила, валялись скомканными в кресле.

Яблокова стояла у зеркала в темно-зеленом платье в пол и несколько мгновений придирчиво рассматривала свое отражение. А затем сдернула с головы аккуратную шляпку с вуалью и раздраженно бросила ее на пол.

— Дрянь, — процедила женщина.

— Что не так с этой вещицей? — уточнил я, отворяя дверь настежь и уперевшись плечом в дверной косяк.

Женщина вздрогнула и резко обернулась:

— Когда входишь в комнату к даме, Павел Филиппович, нужно стучаться. А если бы я была здесь в исподнем? Или вовсе без него?

Это заявление меня немного смутило. Потому что я и правда вошел в комнату слегка не вовремя.

— Просто дверь была приоткрыта, и… — начал было я, но Людмила Федоровна махнула рукой.

— Ладно. Но впредь…

— Понял, — поспешно согласился я. И напомнил: — Когда-то вы тоже входили ко мне в любой удобный для вас момент.

— Это другое, — нахмурилась женщина. — Во-первых, я была мертвой. Вот.

— А во-вторых? — беспечно улыбнулся я.

— Не умничай, Паша! Я ведь могу забыть, что отношусь к тебе как к родному.

— И чем мне это аукнется? — решил я подыграть Яблоковой, которая любила грозиться.

— Я верну тебе еловую зубную пасту. И каждый день буду подменять любую другую на эту гадость.

— Сдаюсь, — посерьезнев, я вскинул ладони вверх и решил сменить тему. — Так что не так с этой шляпкой?

— А что с ней так? — недовольно отозвалась женщина.

— По мне так она замечательная, — пояснил я и щелкнул пальцами, призывая тотем. — И очень подходит к вашему платью.

Появившийся в углу комнаты пенек тотчас поднял шляпку и осторожно протянул ее Яблоковой.

— Нечестно использовать Бусю, чтобы меня успокоить, — проворчала женщина, забрав шляпку у тотема.

— Как вы его назвали? — оторопел я.

— Буся, — словно не замечая моего шока, повторила Людмила Федоровна, и пенек довольно застрекотал. — Среди своих братьев он самый ласковый и вежливый.

Тотем прищурился как кот на солнце, и на его корнях появился небольшой зеленый росток.

— Наверно, я слишком часто вызываю их из межмирья, — пробормотал я.

— И это хорошо. Малышам полезна смена окружения, — продолжила Яблокова. — Не стоит постоянно держать их на болотах.

— Там они в безопасности, — возразил я.

— Им и здесь ничего не грозит, — фыркнула Яблокова. Она вновь водрузила на голову отбракованную ранее шляпку и с интересом уточнила: — Думаешь, что она мне и впрямь идет?

— А куда вы собрались, позвольте полюбопытствовать?

— В банк, — ответила женщина, бросив на меня острый взгляд. — И для меня это важно.

— Понимаю, — кивнул я. — Вы давно не имели доступ к своим деньгам.

— Дело не только в этом, — отмахнулась Людмила Федоровна. — Мне ужасно хочется потрогать содержимое своих банковских ячеек. Пальцы буквально чешутся от предвкушения.

— Понимаю.

— Но вот что я подумала, — продолжила Яблокова. — Служащие в банках работают ужасно долго. Я их прекрасно понимаю. Это буквально лучшая работа в Империи. А то и в мире. Целыми днями у тебя есть доступ к хранилищам и всему, что в них находится. Пачки свежих рублей, которые только привезли с Императорского Монетного Двора, векселя, облигации. Золото…

Глаза соседки мечтательно затуманились. И она словно бы перестала меня замечать. Ее взор был устремлен куда-то сквозь предметы, в одну только ей видимую точку.

— Я уверена, эта близость к финансам и продлевает им жизнь. Так вот, я выведала у Фомушки, что управляющий там тот же самый, который работал в Смуту.

— Он знал вас? — обеспокоенно уточнил я.

— Лично, — вздохнула женщина и закатила глаза. — И он помогал мне переводить деньги через третьих лиц на мои собственные счета.

— Вон оно что, — я покачал головой.

— Кто ж мог предугадать, что этот проныра собирается так долго не помирать? — возмутилась Яблокова. — Что мешало ему спиться? Или начать курить? Это ведь здорово укорачивает жизнь.

— Хочу вас успокоить, — усмехнулся я. — Этот самый управляющий уже умудрился обидеть Фому Ведовича, решив, что наш Питерский — мошенник.

— Зараза! — вздохнула соседка.

— И я предупредил управляющего, что в следующий раз, если он оскорбит кого-то из нашей семьи, то бедолаге придется несладко.

— Ты полагаешь, следует дать ему знать, что я отношусь к роду Чеховых?

— Безусловно, — кивнул я. — Вам стоит воспользоваться машиной семьи…

Я осекся, понимая, что после ухода Фомы я так и не успел обзавестись водителем.

— Я могу сама вести машину, — неожиданно предложила Людмила Федоровна.

— Вы? — удивился я.

— Именно, — весомо заявила Яблокова и криво усмехнулась, — И помни, Чехов, если ты сейчас скажешь, что женщина за рулем к несчастью, то горько пожалеешь об этом!

Она указала в мою сторону пальцем, и я поспешно попятился:

— Что вы, Людмила Федоровна! И в мыслях не было! Вам я доверяю. Ключи под козырьком, документы в бардачке. Но полагаю, что вряд ли кто-то из жандармов решится остановить машину с нашими номерами.

— То есть… я правда могу сама сесть за руль? — уточнила женщина и взволнованно прижала руки к груди.

— С вами будет Ярослав, — тут же выдвинул я условие. — Он хоть и невидим, но сумеет в случае чего нажать на педаль или вывернуть руль.

— Никто у меня ничего вывернуть не сможет, — женщина гордо выпрямилась. — Не переживай, княжич. Не разобью я твою машинку.

— Да не за машину я беспокоюсь, — начал было я, но Яблокова только отмахнулась. Степенно проследовала мимо меня, а потом буквально бегом направилась к лестнице, оставив меня одного.

— Ярослав! — через несколько мгновений раздался ее голос на первом этаже. Он прозвучал так громко, что даже перегородки не смогли заглушить звук. — Собирайся, мы едем по делам!

— Нельзя бабу сажать за руль, — прозвучал скрипучий голос Козырева, который вынырнул из стены.

— Попробуй сказать это Людмиле Федоровне в лицо, — улыбнулся я.

Козырев насупился.

— Невеликого ты обо мне мнения, Павел Филиппович, — произнес он, и в его голосе я услышал нотки обиды. — Я люблю пошутить или разыграть кого-нибудь. Но скудоумным я никогда не был. Ни при жизни, ни в посмертии.

— Тогда к чему это замечание про женщину за рулем? Или ты думал, что я смогу ей это высказать?

— Ну-у-у — неопределенно протянул Василий, и я усмехнулся.

— Я тоже не скудоумный, мастер Козырев. И даже ваша бездарная провокация не смогла бы заставить меня…

— Ничего она не бездарная, — тут же возмутился Козырев.

— То есть про провокацию мы не отрицаем? — хитро прищурившись, уточнил я.

— Одно слово «адвокат», — пробормотал враз поскучневший Василий, явно понимая, что его хитрый план раскрыт.

— По статистике, женщины водят не хуже мужчин, — послышался из стены голос Бориса, а через мгновение призрак вошел в комнату.

— По какой такой статистике? — мигом уцепился за фразу Козырев, который явно задумал новую каверзу.

— Дорожно-транспортных происшествий, — ответил Борис.

— А кто эту статистику составляет?

— Жандармы, которые прибывают на место происшествия, — растерянно ответил библиотекарь.

Василий едва заметно усмехнулся, явно подводя каверзу к кульминации. И открыл было рот, собираясь захлопнуть ловушку, но диалог прервал шум мотора, послышавшийся во дворе. И я поспешно выскочил из комнаты, так и не дослушав, чем закончится словесная баталия призраков.

Быстро спустившись по лестнице, я вышел в приемную, и оказался на крыльце аккурат в тот момент, когда авто с номерами семьи отъезжала от дома к арке двора. Причем Яблокова старалась не торопиться. Вела она медленно и аккуратно. У створок арки машина притормозила, и в окне показалось счастливое лицо Людмилы Федоровны. Помахав мне рукой, она крикнула:

— Постараюсь скоро обернуться! Не скучайте без меня!

Я хотел было ей ответить, но в этот момент ворота распахнулись, и машина выехала со двора.

— Угробит бричку, — мрачно предрек Козырев.

— Страховка покроет расходы, — отмахнулся я. — Главное, чтобы все были счастливы.

— По статистике… — упрямо заговорил Борис Николаевич.

Однако я решил не слушать разгорающийся спор и вернулся в приемную.

Арина Родионовна поставила передо мной чашку с чаем. И лишь в этот момент я понял, что сижу за столом и бесцельно смотрю в пространство перед собой.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила девушка, занимая пустующее кресло.

Она сложила на колени руки и приготовилась слушать. И от ее компании мне вдруг сделалось легко и просто. Словно я вновь стал мальчишкой, которого привезли на лето в деревню. И впереди только солнце, река под полотном утренних туманов, аромат скошенной травы и ночи, полные звезд.

Я замер, осознавая, что все мои эмоции были слишком яркими для воспоминаний. И уже иначе взглянул на свою невесту. Она лишь улыбнулась и пожала плечами.

— У меня появились новые таланты, — призналась она. — Вот, решила на вас их опробовать.

— Это было… сказочно, — только и смог произнести я.

— Раньше я умела рассказывать чудесные сказки, которые были способны усмирить любого лиходея или зверя. Каждую нечисть… — девушка посмурнела и покачала головой. — Но однажды я перешла черту и стала опасной.

— Никогда в это не поверю…

— Вы знаете, что власть делает со смертными, — возразила моя невеста. — Представьте, что она способна сотворить с вечным существом?

— Неужели вы и впрямь были бессмертной? — удивился я.

— Может, я и сейчас такая, — беспечно предположила девушка. — Проверять не приходилось, Я никак не решусь поговорить с родителями по этому поводу. Не хочу их расстраивать или обижать. Они так привыкли считать меня своей, что и сами поверили в то, что мы родные.

— Может, они так считают, потому что вы их в этом убедили? — спросил я.

— Скорее всего, так и есть, — вздохнула Арина Родионовна. — Матушка когда-то ужасно переживала, что не может иметь детей, и я расту без сестер и братьев. И я обняла ее, попросив никогда больше не мучать себя этим. После этого мама уже никогда не грустила из-за этого.

— Разве же это плохо? — я поднялся на ноги и обошел стол. Сел рядом с креслом на пятки и заглянул в девичье лицо.

— Не знаю, имела ли я право… Вдруг однажды я поверю, что вправе решать, кому какие эмоции следует испытывать?

— Я буду рядом, — пообещал я и взял ее ладонь в свою. — И мы вместе со всем справимся.

— Хорошо, — улыбнулась девушка, и мир вокруг заискрился радостью.

— Куда прешь! — послышалось со стороны крыльца, и я тотчас вскочил, призывая щелчком пальца тотем.

— Оставайтесь здесь, — попросил я Арину Родионовну и вышел в приемную.

Рядом со мной появились взъерошенные тотемы и растерянный Борис Николаевич.

— А что происходит? — уточнил он, пытаясь пригладить растрепанные волосы.

— Мне нужен Павел Филиппович, — раздался доброжелательный голос, и я шумно выдохнул.

— Ложная тревога, — объявил я, направившись к двери.

Но сильная рука неожиданно ухватила меня за плечо, остановив в полушаге от порога.

— Ни с места, — просипел призрак, враз перестав казаться простачком. — Я проверю.

Дух выскользнул наружу, и тут же пахнуло озоном.

Рядом со мной материализовался Леший и Минин. И без приказа рванули вперед. Я даже не успел удивиться такому своеволию.

Позади послышался шорох, и я обернулся, заметив, как к окну тенью метнулась Нечаева.

— Отзовите мертвых, — отрывисто попросила она.

— Отставить, — приказал я, ни секунды не колеблясь.

— Гостей встречать следует вовсе не так, — нахмурилась Арина и поправила волосы. Мне показалось, что на макушке у нее мелькнул белый кончик кошачьего уха.

Я распахнул дверь и едва не выругался. Призраки стояли поперек дорожки, загораживая вход от посетителей. Было ясно, что пришедших они считали опасными.

— Рахмат! Алена! Рад вас видеть! — воскликнул я, давая понять защитникам, что им стоит разойтись.

Цирюльник крепко обнимал свою спутницу, прижимая ее к себе. А она испуганно озиралась по сторонам.

— Простите, сработала моя сигнализация, — с извиняющейся улыбкой пояснил я. — Новые призраки не знакомы с вами. И решили, что вы пришли не с добрыми намерениями.

— У нас с собой нет оружия, — немного нервно усмехнулся Рахмат.

— Мы пришли с миром, — вторила ему девушка.

Я невольно залюбовался этой парой. Смирнову я помнил немного испуганной, неуверенной девицей, которую родственники пытались против ее воли выдать замуж. Она покинула наш дом вместе с госпожой Сато. Та дала слово, что не обидит свою будущую невестку. И похоже, выполнила обещание.

Поняв, что им ничего не грозит, Рахмат нехотя выпустил девушку из объятий. Она также без особого желания отступила от спутника на полшага и подарила ему открытую улыбку.

— Простите, мастер Чехов, — подал голос смущенный происходящим Евсеев. — Я подумал, что пришел кто-то недобрый.

— И почему вы так решили? — уточнил я.

— Коты переполошились, — пояснил мужчина. — Пряник зашипел так, что у меня волосы дыбом встали.

— Простите, — смущенно пробормотала Алена и пожала плечами. — Это моя вина.

— Тут нет ничьей вины, — раздался голос Нечаевой, которая вышла на порог. — Просто домашние коты у нас немного избалованы.

Девушка обошла меня и смело шагнула к пришлым.

— Мы вам рады. Давайте пройдем в дом и выпьем чаю.

Гости переглянулись и вопросительно посмотрели на меня.

— Моя невеста права. Я сам должен был предложить вам войти, — отозвался я и с удовольствием заметил, как покраснели щеки у Арины Родионовны.

— Вы обручились? — ахнула Алена, и ее глаза вспыхнули восторгом. — Мы тоже!

Она вытянула перед собой руку, демонстрируя кольцо на пальце.

— Какое чудесное, — ахнула Нечаева, а я запоздало понял, что у моей нареченной кольца нет. И я даже не догадался исправить это недоразумение.

— Вы уж простите, что вас так встретили наши домашние призраки, — негромко извинился я, проходя в холл.

— Страшно представить, какими жуткими могут быть дикие, если одомашненные так умеют пугать, — покачал головой Рахмат. — Вы уж простите, что мы к вам прибыли без предупреждения. Так вышло, что мы проезжали мимо, и Аленушка решила во что бы то ни стало повидать свою подругу. Вашу призрачную даму, которая помогла ей в тот страшный день.

Мы с Ариной переглянулись, и Нечаева заговорила проникновенным голосом:

— Наша дорогая Любовь Федоровна гостит у бабушки Павла Филипповича. Они приятельствуют.

— Жаль, — вздохнула гостья. И тут же спохватилась: — Но я не об этом! Вы не подумайте, просто я несколько раз видела странный сон. И тетя Ия сказала, что мне стоит поведать о нем вам. Она уверяла, что вы поймете, о чем речь.

— Моя матушка обычно не ошибается, — кивнул Рахмат, поднимаясь по лестнице рядом со мной.

Мы оказались в гостиной. Из кухни тотчас выплыл чайник.

— Как неловко-то получилось, — бормотал себе под нос пристыженный Борис Николаевич, который решил нас уважить. — Едва не пришибли гостей нашего некроманта. И ведь пришлось бы потом терпеть этакое соседство. А зачем нам лишние призраки в таком небольшом доме? Съесть их нельзя, а оставлять — себе дороже…

— А что тут произошло? — из стены выбрался хмурый Козырев. — Я на пять минут отлучился, а здесь уже что-то стряслось. Вас совсем нельзя одних оставлять, что ли?

Борис недовольно зыркнул на приятеля, и тот даже крякнул от неожиданности.

— Это что за новость?! Ты в себя что ль поверил, малохольный? Чего выпучил зенки?

— Не ругайтесь, — шикнула на них Нечаева и погрозила пальцем.

И как раз вовремя, потому как в комнате стало заметно прохладнее.

— Присаживайтесь, — предложил я. — Алена, расскажите, о каком сне вы говорите?

— Тетя Ия уверяет, что у меня есть дар. Хотя я сомневаюсь… — она стыдливо потупилась, став похожей на себя прежнюю.

— Напрасно, — заявила Арина Родионовна. — У вас есть талант. Вам стоит доверять своим инстинктам.

— Мои сейчас вопят, что вы опасны, госпожа, — тихо проговорила гостья и робко подняла глаза.

— Только для тех, кто желает мне зла, — не стала отрицать Нечаева. В ее радужках мелькнули янтарные искры. — Вы тоже можете быть опасны для тех, кто станет вам грозить. Не стоит этого бояться. Принимайте в себе все — и хорошее и плохое.

Девушка облизнула пересохшие губы и покосилась на своего жениха. Тот мягко коснулся ее ладони, давая понять, что поддерживает ее.

— Почти неделю мне снится сон, в котором ваша призрачная соседка приглашает меня сюда. Она просит вернуть долг. Хотя не поясняет, как я могу это сделать.

Я нахмурился, не зная, что ответить. Рахмат вздохнул, и тут его взгляд упал на открытую книгу, что лежала на столике.

— Странно, — проговорил он и указал на иллюстрацию на странице, — никогда бы не подумал, что вы увлекаетесь мифологией Азии.

— Что? — удивился я.

— Эти змии являются духами силы моего народа, — охотно пояснил мужчина, беря в руки книгу. — Каждый из них отвечает за особую стихию. Не только стихии земли, огня, воздуха и воды. Но и за страх, ревность, обиду, любовь. Каждый змий способен усиливать или уменьшать чувство, которым он владеет.

— Но в книге об этом нет ни слова! — поразился я.

— Никто не заботился о переводе наших свитков, — с грустью поведал мужчина. — Для меня не секрет, что большинство ваших соотечественников считают нас варварами. И они полагают, что наша культура недостаточно богата.

— Вы правы, — вынужден был признать я.

— Печально, но из-за этих стереотипов мало кто по-настоящему готов узнать о нас все, что мы можем рассказать.

— Культура родины Сато очень интересная, — кивнула Алена. — Рахмат часто читает мне легенды своего народа. Некоторые из них очень похожи на истории из бытия Искупителя.

— Так что же со змеями? — уточнил я, понимая, что мы можем уйти от темы.

— Змиями, — поправил меня Рахмат и едва заметно улыбнулся. — Мы почитаем их как посланников верхнего и нижнего миров. Каждого из них стоит задобрить. И даже покровитель боли может быть полезным.

— Чем же? — нахмурился я.

— Тем, что способен не только причинять боль, но и унять ее, — спокойно пояснил гость. — Даже чрезмерная любовь может быть ядовитой. И нужно просить давать лишь те эмоции, которые человек способен вместить в себе. И укротить. Если же их становится слишком много, то человек будет страдать.

— Каждый змий имеет свой облик? — с любопытством спросил я.

— Все так, — кивнул мужчина. — И даже мельчайшие детали могут отличать змия надежды от духа ярости.

— Духа? — ухватился я за оговорку Рахмата.

— Старики зовут их именно так, — согласился гость. — Я не настолько хорошо знаю всех змиев. А вот моя матушка в этом разбирается. Когда-то она намеревалась служить в храме. Но ее изгнали из-за ее таланта.

Я встал на ноги и прошелся по комнате. Никто не отвлекал меня от размышлений, и на какое-то время я даже забыл, что нахожусь здесь не один. Но затем спохватился.

— Простите великодушно, но вы меня удивили, уважаемый Рахмат! Могу ли я попросить вас принять меня и моего друга в доме вашей матери?

Если гость и удивился моей просьбе, то виду не подал. В очередной раз я поразился тому, каким спокойным он казался.

— Конечно. Матушка будет рада вам и всем, кого вы считаете своими друзьями. Полагаю, все дело в змиях? Ведь вы о них желаете побеседовать?

— Да, именно так. Мне нужна консультация знающего человека.

— Выходит, мы не зря явились в ваш дом, — резюмировал Рахмат.

Алена вопросительно взглянула на жениха.

— Думаешь? — шепнула она.

— Вы даже не представляете, насколько это важно для меня и моей семьи, — уверил я гостей.

— Значит, скоро мы увидимся в доме матушки, — кивнул Рахмат.

— Быть может, вы сможете уговорить Любовь Федоровну тоже зайти? — вежливо попросила Алена. Увидев, что я замялся с ответом, добавила: — Я буду ей рада. Она ведь выделила мне приданое. Поддержала, когда была мне очень нужна.

— Стоит уточнить… — начал было я.

— Даже если она стала совсем другой, — вдруг добавила девушка и хитро прищурилась, став похожей на лису. — Я пойму и не стану закатывать сцен. Честно.

При этом она покосилась в сторону комнаты Людмилы Федоровны.

— Раз так, то мы попросим вашу покровительницу прийти с нами, — совершенно искренне пообещала Арина Родионовна.

— Наверное, нам пора, — Рахмат встал на ноги.

— Мы ведь даже чай не выпили… — рассеянно заметил я.

— Зато разделили беседу. Поверьте, это намного важнее, — ответил мужчина и поклонился. — Я ведь так и поблагодарил за то, что вы сделали для Алены. И для меня. Для нас обоих.

Девушка взяла спутника за руку и довольно улыбнулась.

— Я не сделал ничего, чего бы не сделал любой порядочный человек, — я развел руками.

— От темного многие не ждут чудес, — ответил Рахмат, — но только вы оказались способны сделать мою жизнь светлее. Пусть в масштабах мира это ничтожно мало. Но для меня — это все сущее. Целая вселенная для нас двоих.

Он взглянул на Алену, которая буквально светилась от счастья.

— Рад, что оказался вовремя в нужном месте. Что удалось помочь, — я понял, что по-настоящему смущен признанием гостя.

Все вместе мы спустились на первый этаж. Оказалось, что мои миньоны все еще в этом мире. Они расположились за столом для посетителей и играли в шахматы под руководством Козырева.

Едва завидев меня, тот повысил голос, чтобы все понимали, кто тут самый важный призрак:

— Возьму доску и сгоняю к вам на болота. Будем ходить друг к другу в гости. Может, даже захвачу с собой этого нытика — Бориску.

Миньоны посмотрели на названного духа с заметной настороженностью. А тот лишь пожал плечами, делая вид, что совершенно безобиден.

Мы попрощались с гостями, и те зашагали к выходу из арки. Арина Родионовна пригладила волосы и тихо сообщила мне:

— Эта Алена когда-то была человечкой. Но сейчас она другая.

— Фома говорил, что она станет лисой, — пояснил я. — Он сказал, что все ведьмы — обязательно лисы. И если они счастливые, то вокруг них будет свет. А если…

— Если ведьма станет несчастной, на нее откроют охоту, — проговорила девушка задумчиво. А потом тряхнула головой. — Каждый сам кузнец своего счастья. Хочется верить, что так и есть.

Когда пара покинула двор, из своей квартирки выглянул Евсеев. В руках у него оказалось ружье.

— И что ты собирался с ним делать? — спросил я со снисходительной улыбкой.

— На всякий случай держу заряженным солью, которую освятил в храме. Вы можете считать меня трусоватым, но я просто ко всему готов. Потому как стоит зазеваться, и в ворота постучит беда, — мудро заметил мужчина.

— Правильно, — кивнул я. — Щукин все еще на свободе. И хоть напротив нашего дома дежурят кустодии…

— А еще «Сыны», — с готовностью добавил Евсеев. — Каждые несколько часов новые приезжают и отпускают прежнюю смену. И этим я доверяю не меньше. Они может и не такие важные, как кустодии, но воспитаны во подворотнях и в темных переулках. Таких и палкой не добьешь…

— Вспомни о черте, а он тут как тут… — проворчал внезапно появившийся рядом Козырев.

В арку быстро вошел Гришаня.

— Старый, ты ствол-то убери, — довольно громко произнес он на ходу.

— Это он про меня что ли? — оскорбленно уточнил у меня Евсеев. А потом уже громко спросил у парня: — Это кто тут старый? Слышишь ты, щегол!

Несмотря на то, что в ружье была заряжена соль, я махнул рукой, прося слугу не делать глупостей.

— Он извинится, — пообещал я.

— С чего это? — удивился Гриша, останавливаясь напротив. — Он ведь и правда старый! Чего на правду обижаться?

— Да я тебя… — возмутился дворник и ловко выдернул из петель брюк ремень. — Стрелять нельзя, а вот отходить по-дедовски сумею!

— Я возраст уважаю, но ведь могу и в ответку…

Договорить Гришаня не успел, как пряжка ремня с сочным звуком впечаталась ему аккурат по тому месту, на котором принято сидеть. Парень от шока подпрыгнул. И уставился на меня, в ожидании поддержки.

— Тебе предлагали извиниться, — усмехнулся я. — Но ты выбрал путь страданий.

— Дядь, ты извиняй меня! Ну не рассмотрел я, что ты в силе! Тебе просто надо кепку другую прикупить, — быстро проговорил хитрец. — И пальто вместо фуфайки. Сразу станет ясно, что у тебя ягоды где надо и порох не отсырел.

— А ты чего хотел? — уточнил я, силясь сдержать смех.

— Так просили адвоката привезти на один из наших складов, — опомнился парень. — Не откажите в милости, мастер Чехов.

— Едем, — отозвался я и повернулся к Нечаевой. — Простите…

— Ступайте, — махнула рукой девушка. — Если кто-то придет на прием, то я приму заявление или запишу его на другой день.

— Спасибо, — с улыбкой поблагодарил я секретаря и направился за Гришей.

В салоне машины пахло выпечкой и травами. И я невольно осмотрелся в поисках источника аромата. Гришаня бросил на меня беглый взгляд через зеркало заднего вида и вздохнул:

— Простите, мастер Чехов. По случаю прикупил специй в лавке. Да упаковка надорвалась.

— Ничего страшного, — отмахнулся я. — Главное, что не куришь.

— Девицы не очень-то любят табачный запах, — с готовностью пояснил водитель. — Вечно нос воротят. И я давненько понял, что лучше благоухать едой.

— А почему именно едой? — удивился я. — Может, все же душистой водой?

Гриша недоверчиво взглянул на меня, словно пытался найти подвох. Но я был предельно серьезен. И Гриша пояснил:

— Так дама сразу поймет, что я одинокий и ищу компанию. И станет нос морщить и требовать к себе внимания. А вот если почует, что я специями пахну, то решат, что я самостоятельный. Что сам себя балую едой вкусной. А значит, не нуждаюсь в бабьей опеке. И уж поверьте, барин, это для девиц срабатывает как сигнал — этого мужчину надо завоевать.

— Странная логика, — усмехнулся я.

— Зря вы сомневаетесь, — возразил парень. — Девицы по своей природе хищницы. Хоть и притворяются добычей. Но завсегда именно дама решает впустить ли в свою жизнь мужчину, или дать ему от ворот поворот. И ежели девка какая заприметит не нуждающегося в паре мужчину, то непременно пожелает сделать его зависимым. Потому как свободный и счастливый мужчин для бабьего племени — это вызов. Такого обязательно следует приручить и одомашить.

— А быть одомашненным — это очень плохо? — уточнил я, стараясь не выдавать улыбки.

— Конечно! — живо подтвердил Гриша. — Вот сами подумайте, где любой мужчина дает слабину?

— Дома? — предположил я.

Гриша кивнул:

— Вот именно. И девица в доме быстро просчитывает, на какие точки надавить. Не успеете оглянуться, как она уже вам указывает, куда надобно носки складывать, где обувку ложить, когда бриться и мыться. А потом и вовсе начинает своими бабьими штуками заполнять дом.

— Это какими же штуками?

— Вот это самое странное, Павел Филиппович. Каждая женщина независимо от возраста и воспитания имеет одну чудную особенность. Место своего обитания она столбит бесполезными вещами, которые считает необходимыми. На кухне появляются всякие банки, чашки и тарелки. В ванной пузырьки и флаконы, к которым лучше не прикасаться.

— И почему же не стоит их трогать? — со всей возможной серьезностью уточнил я.

— Потому как в каждом из этих пузырьков может оказаться что-то ядовитое или опасное. Но при этом ценное и стоящее столько, сколько ни один здравомыслящий человек не решится потратить на подобную штуку. Вы знали, что дамы хранят в бутылках фруктовую кислоту, чтобы ей мазать лицо?

— Зачем? — нахмурился я.

— Чтобы кожа слезала, — без тени улыбки сообщил парень. — И не спрашивайте, зачем они это делают. Но ведь делают!

— Страшные вещи ты рассказываешь, — я покачал головой.

— Это вы еще не видели, как эти самые дамочки способны отжимать место в шкафу. Оглянуться не успеете, а вам уже выделили полку, на которой хранится весь ваш гардероб, включая рабочую куртку и ботинки. Ей же достанется все остальное. Но самое странное вовсе не в этом. При таком количестве вещей девица будет обязательно жаловаться, что ей совершенно нечего надеть. И сколько бы вы ни купили ей одежды, надеть ей все так же будет нечего.

— Парадокс, — кивнул я, невольно вспомнив, какая куча одежды лежала на кровати Яблоковой, когда она собиралась в банк.

— Быть может, у вас, у важных людей, все не так, конечно, — с сомнением протянул Гришаня. — Но сдается мне, что шкафы у вас тоже заканчиваются. А всяких ненужных штук в доме прибавляется в разы больше.

— Может, так оно и есть, — не стал спорить я.

— И когда я понимаю, что встретил такую вот хищницу, которая начинает намекать, что нам пора съехаться, то я враз маскируюсь, — продолжил водитель. — Нарочно глажу вещи, часто мою голову, стараюсь хорошо пахнуть.

— Мне казалось, что так девушкам проще понравиться, — заявил я.

— Они ищут убогих и диких, — усмехнулся Гриша. — Тех, у кого пуговицы пришиты криво, рубашка несвежая, живот бурчит на запах домашней еды. Таких проще закабалить. Пригласи на чай, покорми борщом, попроси кран починить. И все! Пропал парень.

Гриша вздохнул и покачал головой.

— Много наших так сгинули. Но я на этот счет имею противоядие.

— И какое же?

— Зовут в дом на ужин — я не отказываюсь. Но когда ем, стараюсь морду кривить. Как бы вкусно ни было, обязательно надо поморщиться и словно между делом сказать: «А моя бывшая готовила по-другому».

— Но это ужасно! — воскликнул я.

— На войне все средства хороши, — не согласился со мной водитель. — Есть способ куда более действенный. И если девица настроена решительно, и даже упоминание бывшей ее не отпугнет, то можно ей сказать: «А моя мама делает не так, как ты». Главное, при этом надо поджать губы и свести брови у переносицы. Капризно так, как ребенок. А потом обязательно добавить: «Если ты хочешь делать как надо, то стоит спросить мою матушку…»

— Неужели, ты на самом деле так делаешь? — изумился я.

— Мне не повезло уродиться красивым, Павел Филиппович, — вздохнул Гриша. Выглядел он при этом на редкость серьезным. — А еще хуже — вырос я добрым и мягкосердечным. Я и сам порой не рад таким своим качествам. Но поделать со всем этим ничего не могу.

— Тяжела твоя доля, — кивнул я. — Однако, видел я как-то, что ты едва не пристрелил человека у моего дома только за то, что вы что-то там не поделили на дороге.

— Искупитель с вами! — Гришаня тотчас осенил себя священным знаком. — Неужто вы и впрямь думаете, что я душегуб?

— Пистолет есть? — прямо осведомился я.

— А то! — совершенно искренне ответил парень. — Как без него прикажете работать извозчиком? Вы хоть представляете, кого порой приходится сажать в машину? Тут без пугача не обойтись.

— Так он не настоящий? — смутился я.

— Ну, носить с собой игрушку я бы не стал. Это несолидно, Павел Филиппович. Что обо мне скажут порядочные люди, ежели меня жандармы с пукалкой поймают? Или в прозекторской окажусь с игрулькой в кармане?

— Так значит, у тебя с собой настоящее оружие?

— Можно и так сказать, — парень криво усмехнулся. — Однако любая эскпертиза покажет, что навредить кому-то из этого пистолета я не смогу при всем желании. Только разве что напугать.

— Он неисправен, — догадался я.

— И в случае чего я буду отрицать, что знал об этом, — быстро добавил Гришаня.

— То есть для своих ты — лихой парень, который готов на все, — заключил я.

— И некоторые девицы млеют от того, какой я опасный, — довольно сообщил Гришаня. — А буянам достаточно вида пистолета и информации о моей принадлежности к «Сынам». Отправляться на каторгу мне нельзя. Знаете, сколько дамочек станут страдать оттого, что им придется ко мне мотаться за тридевять земель на свидания? Стоит хотя бы их пожалеть.

— Добрый ты, — хмыкнул я.

— А я вам об этом говорил, вашество, — напомнил Гриша.

Машина шустро катила по дороге. За окном сверкающие центральные районы сменились на рабочие, где витрины лавок были уже не столь яркими. Фонарей сильно поубавилось, а прохожие вовсе не казались праздно гуляющими. Люди торопились с работы домой, а вовсе не наслаждались минутами отдыха.

Вскоре автомобиль притормозил у въезда на огороженную территорию. Табличка на воротах гласила, что внутри находятся торговые ряды.

— Это рынок? — уточнил я.

— Так и есть, — кивнул парень и высунулся в окно. — Эй, отворяйте! Я привез самого адвоката Чехова!

Проверять его слова никто не стал, и створка медленно откатилась в сторону. Машина проехала мимо угрюмого вида парней в серых рабочих куртках.

— Уважают вас, — довольно усмехнулся Гриша. — Даже документы не попросили.

Я не ответил, но подумал, что местным не нужно беспокоиться о правдивости слов водителя. Если окажется, что парень соврал, то выбраться с территории он может лишь сильно побитым. Думаю, что и сам Гриша это понимал. И просто решил меня подбодрить.

— Странный рынок, — заметил я, оглядывая пространство, которое было заполнено крытыми ангарами.

— Здесь закупают товары большими партиями. И потом развозят по лавкам в городе, — пояснил водитель.

— А товары поди не все попали в город законно? — бесхитростно уточнил я.

— Зато не подделки, — хмуро парировал парень. — И цена не кусается.

Машина свернула за один из ангаров, и я сразу приметил несколько машин жандармерии, возле которых дежурили патрульные. Вид у стражей правопорядка был напряженный. Жандармы то и дело смотрели по сторонам, словно ожидая от «Сынов» какой-то подлости.

— Вот они — прихвостни зла, — проворчал парень, указывая на гостей.

— Они выполняют свой долг, — возразил я.

— Ну да, — кисло согласился Гриша, чтобы не спорить

Автомобиль остановился прямо перед вышедшим навстречу жандармом. Тот вскинул ладонь, с которой посыпались огненные искры.

— Вот к чему напрашиваться? — возмутился Гриша.

— Так не напрашивайся, — пожурил я его и открыл дверь.

— Здесь ведется обыск, — начал было мужчина. — Вам нельзя находиться…

— Можно, — я вынул из кармана документ и развернул его перед его носом.

— Адвокат? Чехов? — удивленно пробормотал тот и тут же вытянулся в струнку. — Вас вызвали, чтобы нам помочь?

— Чтобы помочь, — не стал спорить я. — Проводите меня к тому, кто руководит обыском.

— Конечно, мастер!

Жандарм махнул рукой кому-то и распорядился:

— Проводи господина некроманта к Дубинину.

Рядом со мной тут же оказался невысокий сотрудник и коротко поклонился. Он держался от меня на приличном расстоянии, очевидно опасаясь темного воздействия. И это меня вполне устраивало.

Дубинин нашелся довольно быстро. Это оказался высокий человек с копной рыжеватых волос и аккуратной бородой, подстриженной по последней моде. Она должна была придавать парню важности, но отчего-то делала его моложе. Он производил впечатление домашнего кота, который пытается казаться дворовым.

— Мастер Дубинин, к вам адвокат Чехов.

При упоминании моей фамилии парень напряженно замер, а потом осмотрелся. Наверняка он ожидал увидеть бывшего начальника охранки. И поняв, что князя тут нет, на мгновенье расслабился. А потом догадался, кто перед ним. На лице нового начальника третьего отдела промелькнуло выражение брезгливости. И стало ясно, что наше сотрудничество будет любопытным.

— Здравы будьте, — начал я первым. — Позвольте представиться…

— Павел Филиппович, если мне не изменяет память, — перебил меня Дубинин и демонстративно развел руки в стороны. — Было бы странно, если бы я не знал ваше имя. О вас гудит Петроград, мастер Чехов. Адвокат, некромант и вроде как… — он сделал вид, что пытается вспомнить слово.

— Просто хороший человек, — подсказал я окончание фразы, которую распечатали на моих визитках.

— Весьма скромно, — язвительно отозвался мужчина. — Меня зовут Семен Сергеевич Дубинин. И я не припомню, чтобы призывал сюда некроманта.

Я оценил шутку и смелость нового начальника третьего отдела. Одергивать его при подчиненных мне вовсе не хотелось. Как и ставить на место. Но он сам решил сделать нашу беседу достоянием общественности. Потому я был вынужден был продолжить эту игру:

— Вы немного ошиблись. Нельзя призвать призывателя. Это мой талант. Быть может, однажды я даже вас призову в виде призрака.

— И зачем вы здесь? — кисло уточнил Дубинин, явно не оценив мою шутку.

Я пожал плечами:

— Потому что меня просил наниматель.

— И чьи права вы защищаете сегодня, господин адвокат? — ядовито осведомился Дубинин и добавил с какой-то особенной интонацией. — Быть может, кто-то потерял собаку?

— Не в этот раз, — отмахнулся я. — Сейчас я представляю господина Петрова Гордея Михайловича.

— Это не шутка? — уточнил парень и едва слышно выругался сквозь стиснутые зубы. — Вы защищаете этого человека и его организацию?

— Я выразился предельно ясно, — холодно ответил я, стирая с лица улыбку. — Если вы желаете обсудить мой выбор клиента, то я готов. Прямо здесь и сейчас.

Внезапно перед ангаром стало холодно. Жандармы и работники склада заозирались, ища криомастера. Но я отчетливо видел, что вокруг нас начали собираться призраки. И их было немало. Большинство из них были почти дикими. Скорее всего, они уже давно спали, но очнулись при моем появлении.

— Тут раньше было кладбище? — беспечно спросил я, обращаясь к одному из работяг, который принялся осенять себя священным знаком Искупителя.

— Было, мастер, — подтвердил мужчина. — Останки перевезли на священную землю…

— Не все, — недовольно скривился я. А потом добавил: — Прошу всех отойти мне за спину.

— Что? — не понял Дубинин.

— Все живые прямо сейчас встаньте позади меня! — мой голос прозвучал приказом.

— А если… — начал было начальник группы, но я его перебил:

— А если вы меня ослушаетесь, то у вас появится шанс пополнить местную армию!

Почти все присутствующие тотчас подчинились. Начальник остался на своем месте, а вместе с ним и пара офицеров. Несмотря на страх перед неизведанным, они больше опасались главы отдела.

— Что за представление, мастер Чехов? — надменно уточнил рыжий парень.

— У вас было время для разговора. Сейчас закройте рот и не мешайте мне работать, — безразлично отозвался я и щелкнул пальцами.

Из-под земли выбрались тотемы. Буся издал радостный возглас и помахал мне корнем. Я невольно ему улыбнулся.

— Если вы продолжите этот спектакль, чтобы отвлечь меня и моих подчиненных от важного дела, то я буду вынужден…

Дубинин не успел закончить фразу, и я так и не узнал, что мне грозило. Потому что именно в этот момент один из призраков метнулся к начальнику и обхватил его за горло. Легко поднял над землей, и жандарм заболтал в воздухе ногами, мгновенно потеряв опору.

— Защищать живых, — приказал я Минину, который проявился рядом со мной.

Тот кивнул. А через секунду его топор пришел в движение. И призрак, схвативший Дубинина, распался пополам, позволив жадно хватающему воздух жандарму упасть на бетон. И парень быстро пополз прочь, озираясь по сторонам. В его расширенных глазах плескалось безумие. Видимо только теперь он начал понимать, кто именно напал на него. Минин же шагнул в сторону, и врубился в толпу.

Остальные призраки не отступили. Я проявил их в материальном мире, чтобы живые осознали происходящее.

— Искупитель сохрани! — простонали за моей спиной.

— Не вздумайте бежать, — твердо потребовал я. — Иначе они погонятся следом.

— Вы сумеете их сдержать? — спросил кто-то.

— Вот сейчас и проверим! — и с этими словами я призвал всех своих миньонов.

Митрич и Леший сразу же последовали за Мининым. Новый призрак из особняка императора старался от них не отставать. И я отметил, что рапирой мужчина владел отменно. Удары его были выверенными, точными и смертоносными. Мясник и зомби-щитоносец по моему сигналу прикрыли живых.

— Все, кто не помогает мне, будут развеяны! — пообещал я стоящим неподалеку мертвым, и в воздухе сгустилась тьма. — Уничтожьте диких духов. Тик-так. Времени на раздумья нет.

Дубинин уже успел прийти в себя и поднялся на ноги. Он подхватил под плечо одного из своих подчиненных, не давая тому упасть, и наши глаза встретились. Лицо парня было бледным и сосредоточенным. Но страха в нем не было.

— Буся, помоги этому глупцу, — попросил я пенек, указав на рыжего.

Тотем довольно застрекотал и быстро очутился в гуще бьющихся призраков. Его корни встопорщились, образуя нечто напоминающее клетку вокруг раненых живых.

— Время вышло, — сурово провозгласил я, обращаясь к стоящим в отдалении мертвым, и поднял руки. — Кто не спрятался — я не виноват…

Призраки колебались меньше мгновенья. Они смазанными тенями скользнули к своим диким собратьям и принялись рвать их на клочки, старательно избегая моих миньонов. Спустя короткое время перед нами остались лишь молчаливые духи, которые не собирались нападать. Хотя все понимали, что дело было не в их добром нраве.

Я несколько мгновений наблюдал за схваткой, а затем развернулся и направился к Дубину. Уточнил:

— Вы в порядке?

— Какой уж тут порядок, — ответил он, нахмурившись. — Это вы их натравили?

От такого заявления я поначалу опешил, а потом покачал головой.

— Я просил вас отойти мне за спину. Чтобы не оказаться под ударом одичавших духов.

— Но призраки все равно напали! — зло отчеканил мужчина, позволяя своим подчиненным увести раненого. — Пока вас не было, мертвые не нападали! Они сделали это в вашем присутствии!

— И в вашем, — резонно заметил я. — Но я не виню вас в этом инциденте. Быть может, вы устроили цирк? Вдруг это была ловушка для меня? Вы рассчитывали меня подставить или даже убить?

— Но…

— А давайте сделаем проще, — я повернулся к стоящим неподалеку призракам. — Расскажите, что произошло. Кто вас призвал и приказал напасть?

— Некромант, мы тебе не враги, — прошелестел один из них и низко поклонился. — Не казни. Мы почуяли силу и многие из нас очнулись ото сна. Мы голодны. Мы десятки лет обитаем тут. Кто-то уже успел забыть о том, кто он есть. Тут давно не было так много одаренных, кого можно сожрать.

В этот момент мертвые разом уставились на столпившихся неподалеку жандармов.

Дубинин побледнел и покосился на меня.

— Всех, кто пожелает, я проведу на иную сторону, — пообещал я духам. — Других уничтожат шаманы, которых после сегодняшней выходки вызовут живые.

— Мы ведь не проявляли агрессии, — возмутился парень из относительно недавно почивших, судя по одежде.

— Вы позволили одичавшим напасть на живых, — пояснил я. — И как я понял, многие из вас не против самим их пожрать.

— Куснуть только! — тонким голосом протянула какая-то мертвая девица в рабочей робе и захохотала. От этого звука пробрало даже меня.

— Тебя я сам развею, — я ткнул в нее пальцем, и стоящие рядом призраки разом шагнули в стороны, чтобы мне было удобнее развоплотить хохотушку.

— Я пошутила! — всполошилась та. — И чего уже, пошутить нельзя?

— Не смешно, — просипел Дубинин и поморщился, потирая шею. — Если вас не затруднит, господин некромант, разберитесь с мертвыми. А потом мы с вами обсудим дела живых. То есть наши.

— Значит, у нас теперь есть наши дела? — я не смог скрыть улыбку.

— Я все еще не считаю вас хорошим человеком, мастер Чехов, — ответил жандарм. — Но вынужден признать, вы и впрямь некромант и адвокат.

Глава третьего отделения с опаской покосился на оставшихся призраков, и я поспешил его успокоить:

— Не волнуйтесь, они не причинят вреда.

— И кто это может гарантировать? — угрюмо поинтересовался побледневший парень.

— Они дали мне слово.

На лице Дубинина на секунду отразилось сомнение. Видимо, слову призраков он не очень-то доверял. Особенно когда оно было дано некроманту.

— Они не станут лгать темному, — пояснил я. Видя, что парень мне не особенно доверяет, добавил: — Никто из этих мертвых не станет вредить живым. Даю вам свое слово. Ему вы верите?

Жандарм недовольно скривился, словно вынужден был откусить лимон, но затем нехотя кивнул:

— Странно, Павел Филиппович, что при вас вечно твориться всякое. Взять хотя бы историю, случившуюся в остроге. Поговаривают, что вы вознеслись над землей.

— Ну вы еще скажите, что верите, будто я воскресил девочку в монастыре, — я закатил глаза, всем видом показывая насколько глупыми считаю эти истории.

— У меня нет причин не доверять свидетельствам жандармов, которые видели происходящее своими глазами, — с некой долей неуверенности произнес Дубинин.

— Кто-то из воздушников и вознес меня, чтобы припугнуть бунтовщиков, только и всего.

— А ведь это все объясняет! — вырвалось у жандарма с облегчением.

— Странно, что вы не догадались об этом раньше, — я пожал плечами. — Хотя стоит все же признать, что я и впрямь порой оказываюсь не в то время и не в том месте. Однако, сегодня вам повезло, что я оказался здесь. Своим присутствием вы разбудили мертвых, которые мирно спали.

— И часто такие вот призраки просыпаются? — с опаской уточнил парень.

— Следует выяснить, где располагались старинные кладбища, — нахмурился я. — Город разрастается, и бывшие капища сносят. И происходит это не особенно бережно.

— Этим стоит заняться новому отделу. Тому, где командует этот Питерский. Насколько мне известно, он ваш протеже?

Я холодно взглянул на собеседника.

— Фома Ведович получил должность по высокой протекции. И его рекомендовал сам Александр Васильевич Морозов. Вы действительно считаете, что глава кустодиев выбрал человека на подобную должность только из личной приязни? Или по просьбе новоявленного родича?

— Я вовсе не это имел в виду, — торопливо пробормотал Дубинин, потирая шею.

— Вам стоит показаться лекарю, — посоветовал я, различая на коже жандарма ожоги от прикосновения призрачной ладони. — Мертвые оставляют раны, которые могут проявиться не сразу.

— Обязательно займусь этим. Но позже, — кажется, начальник третьего отдела был рад сменить тему. — Давайте приступим к обыску.

— Хорошо, — согласился я.

Офицер хотел было дать знак жандармам, чтобы те начали осматривать ангары, но вовремя вспомнил, что рядом с ним стоит адвокат. Который обязательно укажет в протоколе о том, что обыск был проведен с нарушениями. Поэтому Дубинин осмотрелся по сторонам в поисках понятых. Но двор у ангаров был пуст. Только в дальнем углу стояло несколько рабочих с закатанными до локтей рукавами курток. Предплечья работяг украшали татуировки со знаками анархистов. «Рабочие» о чем-то вполголоса переговаривались, время от времени косясь на жандармов.

— Эти индивиды не подойдут на роль понятых, — процедил Дубинин. — Прохор, найди нескольких человек. Желательно не пьяных и не совсем уж убогих. Чтобы на ногах стояли и могли связно назвать свои имена.

Тучный молодой жандарм, который топтался рядом с начальником, кивнул и поспешил в сторону ворот. Впрочем, надолго его разгона не хватило. И уже на углу ангара он сперва замедлил шаг, а затем вовсе остановился, переводя дух. И заметив это, Дубинин недовольно поморщился. Я же тактично промолчал, не став намекать на то, что согласно закону о жандармерии, стражи правопорядка обязаны сдавать спортивные нормативы. Наконец, Прохор завернул за угол и исчез из виду. Мы же принялись ждать. Мне это удавалось без особого труда. Общаясь с мертвыми, я привык подолгу молчать и смотреть в одну точку. Однако я все же решил пощадить нервы Дубинина и ради разнообразия подозвал к себе один из тотемов. Тот приковылял ко мне и показал сломанную веточку на корне. При этом он очень грустно вздохнул.

— Ну, не переживай. Новая вырастет, лучше прежней, — пообещал я, погладив по шероховатому боку.

Буся закряхтел и прищурился, будто большой кот. Краем глаза я заметил, как вытянулось лицо у Дубинина.

— Тоже хотите его погладить? — буднично осведомился я. — К нам даже мальчишки приютские приходили, чтобы почесать ему кору.

— Это странно, — неуверенно проворчал начальник третьего отдела. — Обычно тотемы совершенно бездушные.

— Вы просто не пробовали их гладить, — возразил я, с удовольствием замечая, как у пня пробивается зеленый росток на месте обломка ветки.

На это Семен Сергеевич ничего не ответил и демонстративно заложил руки за спину. Бусю это не смутило. Он продефилировал мимо жандарма и с удовольствием наступил тому на ногу. Парень мигом выдернул стопу из-под тяжелого корня и попятился. Я же покачал головой, заметив вполголоса:

— А могли бы подружиться.

Я оглянулся к воротам. Как раз вовремя, потому как, наконец, вернулся Прохор. Он подошел к Дубинину и остановился, чтобы отдышаться. На лбу Прохора выступила испарина, а дыхание было настолько частым, что я забеспокоился, как бы мужчину не хватил удар, и нам не пришлось бы вызывать жрецов-лекарей. Но Прохор справился. Отдышался и доложил:

— На территории склада нет ни одного человека, мастер!

Дубинин удивленно поднял бровь:

— То есть как? — уточнил он. — Ты все осмотрел?

— Каждое помещение. Призвал миньонов, чтобы они наверняка убедились. Никого не нашлось.

Дубинин покачал головой:

— Да как так?

Прохор снял фуражку, задумчиво почесал пятерней вспотевший затылок, а затем предположил:

— Может быть выходной?

Дубинин не ответил. Просто выразительно посмотрел на подчиненного, и тот сразу стушевался.

— Если вы не против, то понятыми могут стать местные жители, — предложил я.

— Которые… — начал было начальник третьего отдела и осекся.

— Те самые, — просто ответил я. — Ни в одном законе Империи не отмечено, что призраки не могут быть свидетелями.

— Да, там сказано про совершеннолетних граждан и обывателей в здравом уме, — парировал Дубинин. — И кто может освидетельствовать ваших… понятых?

— Ну, тех кто был не в здравом уме, тут не осталось. Все дикие призраки уничтожены, — пожал плечами я. — А что до совершеннолетия — думаю, всем местным духам уже давно исполнился установленный законом возраст.

— А как же принцип непредвзятости? — живо уточнил жандарм.

Я взглянул на собеседника с уважением. Каким бы ни был Дубинин человеком, свое дело он знал.

— Призраки не могут солгать, — пояснил я. — И не станут уходить от ответа, если я прикажу им говорить прямо. Поэтому не могу представить более честных понятых.

Было понятно, что соглашаться на помощь мертвых жандарм ужасно не хотел. Он оглянулся, словно надеялся, что на территории случайным образом появится компания совершеннолетних трезвых поданных, готовых оказать содействие следствию. Но чуда не случилось. Чуть поодаль пенек гонял бабочку-капустницу, а мужики с татуировками «Сынов» с улыбками наблюдали за этой игрой.

— Хорошо, Павел Филиппович, — после недолгой паузы ответил жандарм. — Тогда начнем. Только я хочу быть уверенным, что вы не прикажете призракам сделать что-то незаконное.

— Даю вам слово дворянина, что не сотворю ничего недостойного, — торжественно пообещал я.

— И сделайте так, чтобы их не было видно. Мои ребята будут дергаться от присутствия этих… — Дубинин покосился на призраков, которые неподвижно стояли чуть поодаль.

Мне подумалось, что офицеру возможно понадобится душеправ. Потому как ему пришлось столкнуться с нападением мертвых. А такие вещи для простых смертных не проходят бесследно.

Но ему стоит самому принять это решение. Я же направился к призракам. При моем приближении они заволновались.

— Нужна ваша помощь, — произнес я.

— Приказывай.

— Ваша задача — наблюдать за жандармами, чтобы не подкинули чего, — едва слышно проинструктировал я. — В общем, проследить, чтобы все было по правилам. И живых не трогать.

— Совсем? — капризно протянула призрачная женщина.

— Развею, — сурово припечатал я.

— Да шучу я…

— Сделаем, мастер-некромант, — произнес один из призраков, и духи рассеялись по территории, становясь по моему желанию невидимыми. Я же вернулся к Дубинину, который тоже распределил жандармов.

Те косились туда, где последний раз видели мертвых, явно испытывая неуверенность в их присутствии.

— Хочу предупредить вас… — начал было я, но глава отделения меня остановил.

— Я уже понял, что вы отправили призраков присматривать за тем, чтобы обыск прошел правильно.

Последнее слово он намеренно выделил, словно подчеркивая неправильность моего поступка.

— Именно так, — просто согласился я.

Дубинин досадливо поморщился.

— Не понимаю я вас, Павел Филиппович. С одной стороны, вы за справедливость. С другой покрываете отпетых негодяев, — он кивнул в сторону рабочих с татуировками и продолжил. — Всем этим гражданам место в остроге. Город же только чище будет.

— Просто я хочу, чтобы все было по закону, — ответил я. — Если вы поймаете этих, как вы выразились, «отпетых негодяев» за совершенные преступления, то даже моя помощь не спасет их от острога. А подбрасывать улики, чтобы закрывать дела как-то… бесчестно.

— Только вот пока жандармы эти улики ищут, страдают невинные люди, — возразил Дубинин.

— Почему? — удивился я. — Согласно отчетам, количество преступлений месяц от месяца все меньше. А на территориях, которые находятся под ответственностью «Сынов»…

— Территории Петрограда должны находиться под ответственностью жандармерии, а не каких-то там «Сынов», — раздраженно перебил меня собеседник. — Есть законные способы помощи правоохранительным органам.

— Есть, — не стал спорить я. — Например, народные дружины. И даже закон для народных дружин есть. Только много ли таких дружин в городе?

Жандарм замялся, явно сбитый с толку моим вопросом.

— Немного, — продолжил я за него. — И дело не только в поданных, у которых весьма пассивная гражданская позиция. Ваше ведомство просто отказывает в регистрации тем немногим, кто готов вам помогать, исполняя долг перед Империей. А вот на территории подконтрольной «Сынам» преступность падает.

— Количество насильственных преступлений, — возразил мужчина и голос его зазвенел от возмущения. — Зато самогоноварение, контрабанда и торговля подделками только растет. А это тоже нарушение закона, Павел Филиппович!

— От этих нарушений не страдают мирные граждане. Вы же об этом говорили несколько минут назад, если мне не изменяет память?

Дубинин замолчал. Я же продолжил:

— Поэтому вам ничего не мешает завести дела, собрать доказательную базу, передать дела на проверку прокурору, а затем спокойно посадить всех причастных в острог.

Начальник третьего отделения молча посмотрел на меня. Видимо, он тренировал тяжелый взгляд, от которого подчиненные должны были дрожать. Но я спокойно посмотрел на офицера, и он первый отвел глаза. Развернувшись, он широкими шагами направился в ближайших ангар, оставив меня в одиночестве.

— Лютует начальник? — послышался за спиной голос Гришани.

Я удивленно оглянулся, недоумевая, как парень смог так тихо подойти ко мне. Даже подумал, не обладает ли водитель кошачьими генами. А то вокруг меня подозрительно много котов гнездится.

— Работа у него такая, — ответил я с усмешкой.

— Получается, не выходит у него каменный цветок, — заключил водитель, становясь рядом.

— О чем ты? — не понял я. — Какой еще цветок?

Парень усмехнулся:

— Да это сказка старая. Мне ее мамка в детстве перед сном читала.

— Вон оно что, — протянул я. — И о чем сказка?

— О том, как паренек приютский все хотел стать лучшим в своем ремесле.

— И как? Стал? — заинтересовался я.

— Да, и даже превзошел наставника в мастерстве, — ответил парень, вынимая из кармана пачку сигарет. — Да только все одно погано история закончилась. Но из этой сказки я вынес один важный урок.

— Что честным трудом карьеру не построить и денег не заработать? — предположил я.

Гришаня хитро прищурился:

— Зрите в корень, мастер некромант.

Он размял в пальцах сухую сигарету, покрутил ее, постучал по ладони. Я поморщился:

— Курить вредно.

— Знаю, — вздохнул парень. — Никак не могу избавиться от этой дурной привычки. Даже к лекарям ходил. Да все никак не выходит. Уже жалею, что когда-то попробовать решил.

— Не вздумайте курить во дворе нашего дома. Моя соседка будет недовольна.

— Да я только иногда этой дуростью страдаю, вашество, — примирительно улыбнулся водитель. — Просто от такого количества легавых мне не по себе. Чесслово. Чтобы в одном месте собралось столько бесполезных…

Я деликатно откашлялся, давая понять, что развивать эту тему не стоит. И Гришаня все осознал и махнул рукой:

— Пусть служат.

— Откуда у вас только призраков на территории? — уточнил я.

— Место здесь дурное, — ответил Гришаня. — В Додемидовские времена здесь было старое кладбище. Такое, на котором даже знаков Искупителя не было. Его решили перенести подальше от города. Говорят, костей вырыли видимо-невидимо. Сюда даже жрецы приезжали, костры палили и кадилами махали. Старые уверяют, что дым тут неделю стоял. Огневики выжигали землю.

— Это немного не так работает, — я покачал головой.

— Потом тут ночлежки организовали. Ну и пропавших без вести хватало. В Демидовское правление завод построили, а в Смуту завод тот делить стали. Крови было пролито немало. К рабочим призраки относились терпимо, а вот некоторые случайные люди нет-нет, да пропадали.

Я не стал уточнять, как случайные поданные оказывались на территории складов, принадлежавших банде. Но на всякий случай поинтересовался:

— Их убивали призраки?

— А кто еще? — парень сделал удивленное лицо, но взгляд все же отвел. — Вы же все понимаете, Павел Филиппович. По-разному бывало. Наверняка кого-то и мертвые харчили. Времена были лихие…

— Часто слышу эту фразу, — я пожал плечами. — Но на деле все, что происходит вокруг, делают люди, а не времена.

— И люди были лихие, — тотчас согласился Гришаня.

— А сейчас не такие?

— Знаете, мастер некромант, я вот сам не святой. Но скажу вам как на духу — сам я тоже хочу мирной жизни. Да, признаю, хочу работать поменьше, а денег иметь побольше. А кто так не хочет?

Я на это лишь кивнул.

К ангарам начали стягиваться жандармы. Вид у стражей правопорядка был разочарованным. А за живыми едва заметными тенями следовали мертвые контролеры.

— Видимо, ничего запрещенного не нашли, — заключил я.

Дубин вышел из складского помещения спустя десять минут. Гришаня как раз успел добить сигарету и выбросить окурок в стоявшую неподалеку урну. И с самым что ни есть независимым видом направился к машине. Начальник отдела подошел к коллегам, перекинулся с ними парой слов, а затем подошел ко мне.

— Собирайте своих понятых, — произнес он с раздражением.

Я щелчком пальцев призвал тотемы и бросил призракам нити силы, проявляя их в реальном мире. Жандармы покосились на них опаской, но все же протянули им оформленные протоколы.

— Расскажите, что удалось найти? — уточнил я, пока призраки ставили свои подписи.

— Ничего такого, за что ваших знакомых можно было бы привлечь, — ответил Дубинин, и в голосе его я уловил недовольство. — Несколько вещей, за которые можно оформить штраф, но и только. Все самое важное «Сыны» успели вывезти.

— Или на складах ничего не было, — предположил я.

— Или не было, — не стал спорить начальник третьего отделения. — Прошу меня простить, у меня много работы. Я и так потратил половину дня впустую.

С этими словами он развернулся и направился к одной из машин жандармерии. Его группа последовала его примеру.

— Не благодарите, — усмехнулся я им в спину.

Авто выехали с территории, оставив нас с Гришаней у ангара. Я повернулся к мертвым и демонстративно размял пальцы.

— Ну что, граждане, алкоголики, тунеядцы, — громко провозгласил я, — кто желает отправиться в другой мир?

Желающие сделали шаг вперед.

— Остальных развею, — предупредил я, заметив нескольких замешкавшихся.

Они тотчас последовали примеру более мудрых соседей.

Спустя десять минут, я закрыл портал на вокзал для мертвых и вернул тотемы в межмирье. В теле поселилась приятная усталость. Хотелось прикрыть глаза и немного подремать. Однако у меня оставалось дело, тянуть с которым не стоило.

— А неплохо вышло, — довольно подытожил мой водитель, когда я подошел к машине. — Куда дальше едем, мастер? Я вас прокачу с ветерком.

— Надо мне на одну мельницу, — протянул я, вспоминая данное мальчишкам обещание. — Попробую решить вопрос.

Всю дорогу до мельницы Гришаня то и дело поглядывал на меня через зеркало заднего вида. Вероятно, беспокоился о том, не потеряю ли я сознание. Я понимал, что, скорее всего, имею весьма бледный вид. Но обсуждать это мне не хотелось, и тогда водитель решил отвлечь меня беседой.

— Видели бы вы того Прохора, которого Дубинин отправил на поиски понятых. Он вышел за ворота и привалился к стене, чтобы отдышаться. Минуты две стоял и раздумывал идти или остаться, а потом доложить, что никого не нашел. Но потом он встретил меня.

— И что? — спросил я, больше для того, чтобы просто поддержать беседу.

— И решил-таки выполнить задание честно, — ответил парень.

— Ясно, — кивнул я.

— Видели бы вы, как он ковылял к складам, вашество! — продолжил Гриша с довольной ухмылкой. — Я уж думал, что начнется забавный балаган. Но этот жандарм смог меня удивить.

— И чем же? — вяло спросил я, не рассчитывая на интересную историю.

— Выпустил тотемы. И призвал миньонов. И они оказались у него довольно крепкие. Это были здоровенные псы вот с такими зубами…

Водитель расставил в стороны ладони. И пространство между ними вышло слишком большим. Скорее такие клыки могли уместиться во рту дракона. Но я решил не акцентировать на этом внимание. Вместо этого сделал вывод, что Прохора не просто так держат в третьем отделении. Потому как такие миньоны могут быть только у очень сильного мастера.

— Эти самые псы пробежали по складам со скоростью ветра, — вдохновенно продолжил Гришаня. — Я даже подумал, что ежели в этих самых складах есть кто живой, то от страха может и помереть ненароком. Но никто не вскрикнул и не завизжал. И не выбежал прочь, роняя тапки. Стало быть, и впрямь в ангарах никто не прятался.

— Странно, что там было пусто, — пробормотал я устало.

— Ничего странного, Павел Филиппович, — возразил водитель. — Ребята сказали, что Гордей Михайлович распорядился отпускать восвояси всех работяг, которых легавые могут допрашивать или привлекать к сотрудничеству. А простым людям много ли надо? Деньщина проплачена, а выходной лишним не бывает. Они только завидели жандармские машины, как тотчас стали собираться домой.

— И никто им не препятствовал? — на всякий случай уточнил я.

— Искупитель с вами! — отмахнулся Гришаня. — Кто ж станет трудовой народ неволить? Они ж могут и в профсоюз пожаловаться. А это вам не шутки.

— Так что, все «Сыны» в профсоюзе состоят? — спросил я.

— Так у нас он свой, — беспечно пояснил Гришаня. — Еще Рипер основал первый профсоюз для разнорабочих с окраин.

Имя бывшего начальника парень произнес с придыханием. Стало ясно, что он его уважает. Или боится. Впрочем, для простого люда одно с другим было крепко связано.

— Хорошо вам жилось при Рипере? — спросил я.

— Он был суровым, но справедливым. Никогда запросто так никого не обижал, — поведал мне водитель. — Если случалось что-то, то народ шел к нему за помощью.

— И он никому не отказывал?

— Никому, — кивнул Гришаня. — Вот только каждый платил за его доброту по-разному.

Я ждал продолжения, догадавшись, что торопить парня не стоит. И оказался прав. Гриша сам заговорил после долгой паузы. И голос его был глухим.

— Кому-то господин Рипер велел оплатить в кассу определенную сумму. Та всегда была посильной. И это значило, что человек деньгами рассчитался. Значит, повезло ему.

— А другим приходилось расплачиваться по-другому? — тихо уточнил я.

Водитель кивнул:

— Верно. Кто-то нанимался в дружину, чтобы долг отдать. Кому-то доставались особенные задания. Про них не трепались. Сами понимаете.

Я неопределенно кивнул, хотя мог лишь догадываться, о каких заданиях идет речь.

— Никто не заставлял идти на поклон к Риперу, — продолжил Гришаня со вздохом. — Все ж не малые дети и должны понимать, какие проблемы можно самим решать, а ради каких стоит обратиться к этому… человеку.

От меня не укрылась заминка, которую допустил парень, говоря о бывшем лидере.

— Мне тоже пришлось однажды обратиться к нему, — Гришаня зябко повел плечами.

— Полагаю, ты крупно влип? — осторожно осведомился я.

— Сам виноват, — хмыкнул он. — Надо было понимать, с кем не стоит путаться. А я с супружницей важного человека загулял. Меня из-за нее едва на тот свет не отправили…

Неожиданно парень мечтательно улыбнулся.

— Хотя, вот даже сейчас понимаю, что она того стоила. Такая женщина! Ради такой можно и на плаху взойти.

— Но вместо этого ты отправился к Риперу, — напомнил я.

— Да это я ради красного словца сказал! А так-то жить-то хочется. Вот я и пошел за помощью. Повинился во всем. Рассказал, что сам загулял, и никто меня не дурил и не обманывал. И знаете, именно за мою честность наказывать меня Рипер и не стал. Только велел работать в такси, пока сам не отпустит. Или тот, кто «Сынами» вместо него будет управлять. Я еще тогда подумал, что странно он об этом сказал. Но был рад, что не пришлось покупать нож, который потом не жалко в канал выбросить.

— А такое могло случиться? — спросил я.

— Всякое бывало, если подумать, — философски ответил парень. — Мне повезло. Крутить баранку я люблю. Да и куда я от «Сынов» денусь? Кто в здравом уме меня наймет на работу? Разве только сумасшедший какой. А на такого я и сам работать не стану.

— То есть никаких особых заказов ты не выполняешь? — словно между делом спросил я.

— Как же! — фыркнул парень. — Вот вас вожу. Вашего лекаря. К слову, он у вас такой нервный. Я ему посоветовал к душеправу обратиться. Кажется, что Лавович ваш на меня осерчал. Хорошо, что он не колдун какой. Иначе я бы побоялся его ворчания.

— Почему?

— Ну вдруг он проклятье читает? Но он не колдун, так что я просто старался сохранить серьезное лицо и не смеяться.

— Не стоит обижать Лаврентия Лавовича, — мягко попросил я. — Он хороший, хотя и впрямь бывает немного нервным. Но это оттого, что работа у него сложная.

— А в чем сложность? — удивленно крякнул парень. — У вас ведь полный дом мертвых. Ну, вернее призраков. Их лечить не надо. Разве нет? Да и про некромантов говорят, что вас убить нельзя. Неужто врут?

— Убить некроманта наверно все же можно, — усмехнулся я. — Хотя однажды у меня получилось не умереть.

— Да ладно! — ахнул Гришаня, и глаза его блеснули любопытством. Но выяснять подробности он не решился.

— К тому ж, лекарь выхаживал Фому Ведовича, когда мою машину взорвали, — пояснил я.

Гриша кивнул:

— Слышал об этом. Говорят, автомобиль тот разворотило знатно. Чудно, что кто-то там выжил.

Я невольно поежился, вспомнив, как испугался за Фому. А потом перед глазами возник образ обезумевшей от ужаса Виноградовой. Страшно было даже представить, что стало бы с нами, если бы Питерский погиб.

Гришаня между тем не заметил моего состояния и продолжил:

— Я сам приезжал на место взрыва посмотреть. Но кустодии все к себе утащили. Быстро сработали. Оцепили весь район. Люди поговаривали, что они ждали чего-то страшного. Вроде как еще взрывов. Но я думаю, что дело было не в этом.

— И почему ты так считаешь? — удивился я.

— Они не обыскивали машины. Не проверяли людей на улице. Только оцепили место взрыва. Сдается мне, что они ждали вас.

— Зачем?

— Может, думали, что вы были в той машине. И ждали пришествия злого некроманта.

— Почему злого?

— Если б меня без спроса убили, то я тоже был недовольный, — совершенно серьёзно заявил Гриша.

— И много людей об этом догадались? — уточнил я.

— Кто ж знает? — он пожал плечами. — Я про свои додумки языком не трепал. Думаю, что и другие умные о таком не стали говорить вслух. А глупые поди уже исчезли.

Я взглянул в окно. Увлеченный беседой, я даже не заметил, как мы уехали далеко от центра и оказались почти на самой окраине Петрограда. Машина сбавила скорость и свернула на улочку, в конце которой виднелось высокое здание.

— Это мельница? — спросил я.

— А вы чего ждали? — удивился Гриша. — Она самая и есть. Стоит на ручье. Говорят, она тут была еще когда новой части города не было. Вокруг рос лесок. Его потом вырубили и построили дома. Столица ведь, считай, резиновая. Растет во все стороны.

Я на это лишь кивнул, осматривая здание. Оно и впрямь выглядело старше тех, которые располагались чуть поодаль. Мельница была выложена из светлого камня, оконные рамы оказались широкими, но окна уже давно прикрыли ставнями, выгоревшими на скудном Петроградском солнце.

Я вышел наружу из салона автомобиля и невольно поежился. Порыв ветра забрался под полы пиджака и мигом выдул из-под одежды все тепло.

— Вам точно к этому мельнику надо? — с сомнением протянул Гришаня, становясь рядом. — Слышал я, у него суровый нрав. И кланяться он не привык.

— Неужто ты не знаешь, что я ни от кого поклонов не требую, — усмехнулся я.

Удивляться тому, что парень знавал многих горожан, не пришлось. Все же работа извозчиком позволяла ему выслушивать разного рода сплетни и слухи от пассажиров и коллег.

— Я про то, что мельник и сам с титулом, — удивил меня водитель.

— Вот как? — я нахмурился, понимая, что это все усложняет.

Мельницу окружал сад, огороженный высоким кованым забором. Я подошел ближе и заметил нескольких крупных собак, которые застыли по ту сторону толстых прутьев и с любопытством наблюдали за мной.

Я призвал тотемы. Из-под земли выбрался Буся и улыбнулся во все свои сотню зубов.

— До чего ж он у вас дружелюбный, — осторожно заметил Гриша, указав на тотем. — Он ведь не укусит?

— Ну, это зависит насколько у него хорошее настроение, — ответил я, чтобы не портить репутацию пня. Тот остался доволен моей репликой и важно закряхтел.

Со всех сторон ко мне потянулись призраки. Но с территории мельницы не вышел никто.

— Некромант, — донесся до меня шелестящий голос одного из духов. — Мы слышали о тебе. Каждый знает, кто ты…

Все мертвые низко склонились, заставив меня смутиться. Хорошо, что они были видны только мне и тотему. Иначе было бы неловко пояснять, откуда в духах столько почтения.

— Расскажите про мельницу, — попросил я.

Призраки переглянулись, словно не решаясь раскрыть чужую тайну. А потом заговорила невысокая женщина в богатой шубе.

— Герасим Игнатьевич уже, почитай, лет девяносто держит мельницу. Он одаренный из старых дворян. Говорят, что он отказался склонить голову перед кем-то из императорской семьи. И ему запретили являться ко двору и жить в старом городе. Но Герасим не растерялся. Он поселился на дальнем ручье. Кто ж знал, что столица расползется так далеко?

— Понаехали сюда всякие, — проворчал кто-то, и несколько призраков в более современной одежде возмущенно закатили глаза.

— Почему на мельнице нет духов? Неужто никто там не умирал за все эти годы? — спросил я.

— Как же не умирали? — продолжила женщина и отмахнулась от стоящего рядом мужчины, который собрался ее остановить от дальнейших откровений. — Умирали. То слуги, то гости. Вот только за ними почитай сразу являлся ловидух.

Я удивленно вскинул брови, поражаясь тому, что духи знали о нем и при этом оставались в этом мире.

— Мы держимся подальше от мельницы, — вступил в разговор длинный как жердь парень, который до того стоял в тени дерева. — Мельник не темный. Но и светлым его не назовешь. Он одной ногой стоит в этом мире, а вторая где — никто не ведает.

— Глупости, — осторожно возразила женщина в шубе. — Герасим не проклятый какой-то.

— Все знают, что мельницы завсегда дурными местами считались, — не унимался парень, наливаясь тьмой. — Как еще пояснить, что мальчишка этот пропал…

Призрак взглянул на меня с жадностью, словно ждал, что я захочу узнать продолжение истории. Я едва заметно кивнул ему, давая понять, что готов слушать. Заодно и бросил парню тонкую нить силы. Тот ухватился за нее и замерцал, насыщаясь и проявляясь в материальном мире. Почти сразу я обрезал нить. Потому что мне не понравилось, как остальные мертвые попятились от незнакомца. Словно боялись его.

— Откуда ты знаешь о пропавшем? — деловито поинтересовался я.

— Все мы о нем знаем, — воскликнула женщина в шубе. — Мальчишки из приюта приходили сюда не один раз. И каждый из нас мог их подслушать. Но никто не знает, куда подевался Миша.

— Никто, — закивали остальные призраки, с осуждением глядя на наевшегося соседа.

Тот же пожал плечами и предположил:

— Я лично считаю, что паренька наш мельник прибил. Душонку его отдал ловидуху, а тело закопал где-нибудь в подвале.

— Это всего лишь домыслы, — сурово оборвал я. — А мне нужны факты.

— Факт в том, что все видели, как парнишка входил в дом и никто не видел, как он покинул мельницу. Стало быть, Мишка там остался. И раз не вышел к дружкам своим, то ясно, что в живых его уже нет, — пояснил высокий призрак и довольно ощерился. — Одним сироткой меньше. Никто особенно и не заплачет. Сдох и ладно.

— Как ты можешь… — начал было кто-то из призраков.

— Заткнись! — прорычал тощий. — Иначе я тебя покусаю и не подавлюсь. Мало тебе было в прошлый раз, когда ты от меня прятался почти год в темных углах?

Мертвые вновь синхронно попятились.

Я молча призвал Минина. Тот появился рядом и вопросительно взглянул на меня.

— Этому тут не место, — тихо сказал я и указал на тощего.

Призрак сразу же понял, что дела его плохи, и рванул прочь. Но уйти от моего миньона не сумел. Тот настиг его у стены дома, и я отвернулся, чтобы не видеть безобразную сцену, которую устроил там Минин.

— Простите, что вам пришлось это наблюдать… — миролюбиво заговорил я.

— Спасибо, благодетель! — выкрикнула женщина в шубе и подскочила ближе, низко кланяясь. Но тотчас отпрянула под взмахом корня Буси.

— Он нас много лет тиранил, — пояснила женщина, размазывая по лицу призрачные слезы. — Это он с виду такой безобидный, а на деле — злодей, который поискать. Никого не уничтожал, пока не доводил до отчаяния. И выслеживал здесь, когда доведенные до ручки мертвые шли в сад мельницы, где появляется ловидух. Тут он пожирал наших соседей.

— Знаю таких, — кивнул я. — Если кто-то хочет уйти на другую сторону…

— Нам достаточно войти в сад мельника, — продолжил за меня почти прозрачный призрак.

— Ясно, — вздохнул я и погасил фонарь.

Затем потер переносицу и покосился на мельницу в глубине сада.

— А вам чего надобно от этого бирюка? — спросил Гриша.

Я кратко обрисовал ему ситуацию, вскользь упомянув мальчишек, которые меня наняли.

— Знал бы я, что так просто можно оплатить услуги адвоката, то стал бы первым парнем в городе, — усмехнулся Гриша и потер подбородок. — Значит, говорите, Мишка пропал. И был он сиротой.

— Все так.

— И никого у него не было?

— Думаю, что это и так понятно.

— Тут надо хитростью действовать, — неожиданно предложил Гришаня и пригладил свои волосы тонкой расческой, которую вынул из кармана.

— Мне нельзя скрывать, кто я такой, — предупредил я.

— И не надо. Все знают, кто есть адвокат Чехов, и кого он защищает, — усмехнулся парень.

Он вынул из кармана кольцо из желтого металла и надел на указательный палец.

— Давно собирался сдать в ломбард, да все не выходило, — пояснил он. А потом добавил, заметив мой недоверчивый взгляд: — Только не говорите, что вы решили, будто я перстень с кого-то стянул.

— А это не так?

— Цацкой этой со мной расплатились за долгую поездку. Какой-то приезжий из Московии.

— Прямо из Московии? — усмехнулся я.

— Сами гляньте, ну кто в здравом уме станет в Петрограде такую безвкусицу таскать на руке?

Я оценил украшение, согласившись с тем, что оно и впрямь излишне вычурное и никто из приличных людей не стал бы такое носить.

— А почему не сдал в ломбард? — уточнил я. — Не поверю, что забыл.

— Ну… — парень внезапно покраснел и оглянулся, словно убеждаясь, что у нашей беседы нет свидетелей. — Во-первых, некоторые девицы при виде этого перстня сразу становятся добрее.

— А во-вторых?

— Я не уверен, что оно из золота. Хоть и выглядит богато. А как узнаю, что подделка, то не смогу уже так уверенно перед девицами хорохориться.

— Логично, — я с трудом сдержал усмешку. — И для чего ты сейчас этот перстень нацепил?

— Чтобы произвести правильное впечатление. В конце концов, — внезапно Гришаня стал говорить иначе, растягивая каждое слово и делая согласные шире, — у нас в Московии принято носить бохатое и не стесняться своих денях. Один раз живем, ваше благородье. Али нет, господин адвокат?

— Что с тобой, Гриша? — тихо осведомился я.

— Я приехал из Московии, чтобы найти своего родича, которого потерял в отрочестве. Мишаней его звали. Братишка он мой единокровный!

Я усмехнулся, понимая, к чему весь этот спектакль.

Мы направились к воротам, которые, к моему удивлению, оказались не запертыми. Стоило лишь толкнуть створку, как та распахнулась, даже не скрипнув. Выложенная камнем дорожка вела к строению в глубине сада. Но стоило нам шагнуть за ворота, как на пути появились собаки, которые до того лишь рассматривали нас через ограду. Они остановились, преграждая нам путь и с интересом нас рассматривая. Но судя по их виду, нападать они не собирались.

— Вы с собачками ладите? — повернувшись ко мне, уточнил Гришаня.

— Что? — не понял я.

— Любите песиков? — улыбнулся парень и вынул из кармана спичечный коробок.

— Сложно сказать, — я пожал плечами и собрался вызвать баньши, которая всегда легко находила общий язык со зверями.

Но Гришаня меня удивил. Он ловко швырнул коробку в глубину сада и, как только та коснулась травы, громко приказал:

— Охранять!

Собаки молча сорвались с места и буквально застыли рядом с брошенным предметом. Я уже совсем по-другому взглянул на своего спутника. А тот лишь пожал плечами и придал лицу ужасно важный вид.

— Давайте-ка, госпадин адвокат, разберемся с нашим с вами дельцем, — протянул он, коверкая слова на московинский манер. — Сдается мне, шта Мишаня тута работает без продыху. Можа еще и к горькай пристрастился. Всем известно, шта в Петраграде любят это дело… — парень цокнул языком и одновременно щелкнул себя по горлу. — Многие тута пьють, не просыхая, и травятся всяческими грибами богомерзкими.

— Неправда, — я даже несколько опешил от такой искусной актерской игры своего водителя.

— Ну, можа вы и не знаете о том, как поживают благородныя. А вот мне известно то, о чем вы, Павел Филиппович, и не слыхивали. Говорят, шта у вас тута притоны да проститутошные на каждом углу…

— Наговаривают, — отмахнулся я, косясь на собак.

Те не сводили с нас взгляда, но даже и не думали останавливать идущих по дорожке гостей. Они сидели рядом со спичечным коробком, словно он был домом, который стоило охранять. Для себя я решил, что в ближайшее время обязательно поговорю с Гришаней относительно его талантов. Он проболтался, что у него есть особые способности, когда рассказывал о встрече с Вальдоровым. Вот только не сказал, какой стихией владеет.

Гриша шел по дорожке вальяжно, словно и не на чужой территории сейчас находился. Я шагал рядом.

— Не хотелось бы, конечно, шобы братишка мой оказался пьянчужкой. У нас в семье таковых никогда не водилось. Если не считать брата батиного. И деда по материнской линии. Да еще дядька мой… Еще двоюродный брат… Но он не считается, потому как помер, когда в белой горячке прыгнул в колодец. А больше никто не пил так, шобы досыта. Только иногда пригубить можем. Но шобы неделю подряд — такого не бывает. Истину глаголю. Ежели только на Масленицу. Но там сам Искупитель велел…

Парень осенил себя священным знаком и криво усмехнулся, тихо шепнув:

— За нами наблюдают.

— Я все же надеюсь, что братец ваш вовсе не запойный. Он хорошо учился, и педагоги дали ему отличную характеристику.

— Да они напишут все что угодно, ежели захотят сбагрить воспитанника. Знаем мы таких!

— У нас в Петрограде не принято подделывать бумаги, — возразил я.

Гриша обернулся и удивленно посмотрел на меня:

— Право слово, мастер-адвокат, вы прямо как только на свет народились! Неужто и впрямь верите, шта все поступают по совести, да еще и слово свое держат? Как вы еще не разорились, мастер? Или у вас деняк так много, что вы еще не заметили, как вас ваши же домашние обирают?

Я кашлянул в кулак, потому как с трудом сдерживал смех — до того Гришаня вошел в образ приезжего из Московии. И речь и манеры его очень отличались от обитателя столицы. Сам парень настолько вжился в роль, что даже элегантно высморкался в рукав пиджака.

— Ну, ничего! Заберу Мишаню домой, познакомлю с семьей, — продолжил парень. — Научу, как правильно себя вести в порядочном обществе, и подскажу, что пить можно, только начиная с пятницы. Ну, или на крайний случай с вечера четверга.

— Конечно, — кивнул я, краем глаза замечая движение в беседке, что притаилась среди деревьев.

А через мгновение из беседки вышел высокий мужчина с седой шевелюрой и окладистой бородой. Он был облачен в белую рубаху и светлые широкие штаны. Мне подумалось, что именно так должен выглядеть настоящий деревенский староста. Мужчина меж тем нахмурился и свистнул, видимо, призывая собак. Вот только никто из них не сдвинулся с места.

— Дядь, ты не серчай, — внезапно по-доброму заявил Гриша. — Я песиков твоих попросил присмотреть за моей вещицей. Они там пока побудут.

Мельник окинул нас оценивающим взглядом. Основное внимание досталось моему сопровождающему. Тот не смутился, расправил плечи, сунул большие пальцы ладоней в петли ремня на поясе штанов и выпятил грудь.

— Кто вы такие? — неприветливо поинтересовался хозяин дома и упер пудовые кулаки в бока. — Я вас не звал! Идите…

— Меня зовут Жора Арбатский, — перебил его Гришаня. — Я давеча прибыл из Московии, шобы братца свого найти и забрать с собою. Так вышло, шта мамка его с моим батей спуталась, а потом померла. Ну шта взять с дурной бабы? Померла и не сообщила об этом бате. А он и в ус не дул, шта она брюхатая была. Знал бы, то обязательно озаботился, шобы приплод в семье остался. Тем более — сын. Шутка ли! Нас, Арбатских, не так много мужиков осталось, шобы так запросто отказываться от сынов. Была бы дочь, я и не приехал бы. Но брат — дело другое. Я от брата не откажуся. Родная кровь — не водица. Я сердцем чую, шта Мишаня мой кровный братюня.

— Я не понимаю, про кого вы говорите, господа, — насупился мельник.

— К вам обратился Михаил Летний, — вступил я, поняв, что пришло мое время. — Он воспитывался в приюте святого Гавриила в Корабельном районе. И поступил вам в помощники…

Мельник насупился и сжал кулаки. И мне показалось, что способности Гришани действуют далеко не на всех, но назревающий конфликт прервал женский голос:

— Герасим Игнатьевич, зовите уже гостей на чай! А то решат еще, что вы забыли о законах гостеприимства. Что про нас станут говорить добрые люди? Что мы для гостей пожалели чашки чая? Или баранки?

Из беседки вышла владелица приятного голоса. Ею оказалась девушка лет двадцати в простом красном платье. Она откинула за спину толстую темную косу и улыбнулась.

— Василинка, дочка моя, — мрачно вздохнул мельник. — А меня, стало быть, Герасим Игнатьевич кличут.

— Чай стынет, — напомнила девушка и вернулась в беседку.

Я заметил, как Гриша гулко сглотнул, а потом приосанился.

— Ежели чаем угостите, то не откажемся. У нас в это время как раз подают чай с баранками.

— А не хмельное? — сощурился мельник, давая понять, что слышал нашу беседу.

— В моей семье не принято пьяницами быть. Кто ж днем пьет хмельное? Для этого вечер есть, — резонно заметил Гришаня.

Мы прошли в беседку, где нашелся широкий стол с двумя лавками, стоящими по обе стороны. На столе высился начищенный желтый самовар, рядом с ним находилась сухарница с баранками и сахарным печеньем.

— Угощайтесь, гости дорогие, — предложила Василинка, разливая по чашкам ароматный отвар.

— Вы как будто нас ждали, — усмехнулся Гриша с благодарным кивком.

— Просто батюшка иногда случайно бьет чашки, — ответила девушка, с теплом взглянув на мельника.

— Вовсе не случайно, — проворчал он. — Мне по нраву кружки. Чтобы большой была и удобной. А эта ваша чашка — в ней же один глоток всего. К тому же чуть сильнее сдавишь, как она — хрусть, и сломалась. Разве это посуда? Так, шутка какая-то. И лишняя трата денег.

— Разве мы бедные? — девушка покачала головой. — Или тебе для меня жалко пару монет?

— Не жалко, — буркнул мельник и взглянул на меня исподлобья. — Значит, вы пришли прознать про моего помощника? Про того, который пришел из приюта.

— Именно, — кивнул я, надеясь, что при дочери мужчина не станет юлить.

— У нас каждый год появляются новые помощники. То приходят работать в лавку, что ниже по улице стоит. То в дом нанимаются. То на мельницу. От желающих заработать отбоя нет. Вот только работать из них мало кто хочет, — начал мужчина.

— Это как? — бесхитростно уточнил Гришаня, шумно отпивая напиток.

— Все денег хотят. А спину гнуть не особенно, — пояснил мельник. — Многие привыкли, что в приютах их жалеют. Что особо не заставляют работать. Многие из них даже стирать свои портки не умеют.

— Батя! — шикнула на него девушка. — Ну, опять ты за свое!

— Каждый человек должен уметь себя обхаживать, — возразил Герасим. — И стирать за собой, и готовить, и мыть. А то привыкли, что за ними кто-то делает, а они боярами ходят. Вы знаете, господа, что многие, кто нанимался ко мне, решали, что моя дочка за ними должна убирать, еду подавать и посуду мыть.

Василинка усмехнулась и кивнула, подтверждая слова отца.

— Представляете, приносят свои тряпки и кидают ей под ноги. Мол, «стирай, раз бабой родилась».

— Бабой родиться — это не самая удачная затея, — многозначительно заметил Гриша, заставив меня подавиться напитком. — От бабы никто не ждет ничего путного. Окромя бабьих дел, конешно. Но к бабе и претензий никаких нет. От нее требуется-то всего ничего: готовь, убирай, стирай, мой, детей рожай, воспитывай, чтобы не стыдно за них было, лечи, ежели захворают, угождай мужику свому, не перечь ему, голос не повышай, не умничай, ежели не спросят, а кто бабу спрашивать станет? Знамо дело — никто. Еще от бабы требуется, шобы деньги не тратила, красоту сохраняла, шобы мудрой была…

— А мужику что остается? — усмехнулся Герасим.

— Вот начнись заруба какая — кто пойдет биться?

— А кто эту зарубу начнет? — невинно осведомилась дочь мельника. И продолжила, не дожидаясь ответа: — Ясное дело, что не женщины. Значит и биться должны те, кто ее начал. Сами разбирайтесь между собой. И нечего валить с больной головы на здоровую.

— Так из-за баб чаще всего и бьются, — не унимался Гришаня.

— Дурак всегда причину найдет, — отрезал Герасим Игнатьевич. — А винить девку, что у самого голова дурная — дело последнее.

— Мы отошли от темы, — напомнил я. — Мы пришли узнать про Михаила.

— Мишаню, — поправил меня мой напарник. — Про Мишаню Арбатского. Он к вам пришел помощником устроиться. Нам про то его пацанчики рассказали.

— Кто? — удивилась Василинка.

— Приятели, — пояснил я. — Они приходили сюда, чтобы встретиться с Мишей.

— Мишаня им по факту никто. Они и подать заявление легавым не могут. Но я-то — другое дело. Я Мишане не посторонний человек. Брат как-никак. У меня и бумага имеется. Батя его сыном признал, хоть и младшим.

— И зачем ему это? — нахмурился мельник. — А тем более, не могу понять, к чему вам брат, о котором вы большую часть жизни даже не знали.

— Он мне родной человек, — нахмурился Гриша. — Должон, значица, вернуться в семью. Так положено. Тем более, тут такое дело, што военная треба пришла.

— Чего? — спросил я, не успев прикусить язык.

— А я не сказал? — по-простецки уточнил Гриша и фыркнул. — Пришла треба. Шобы от семьи одного кого-то мужецкого пола отдали в солдаты. Когда-то прадед мой взял заем у императора и обещал, что каждые пять десятков лет в армию будем отдавать сына. Вот сейчас как раз и пришло время. А у нас из всех мужиков свободных нет.

— А нужен свободный? — удивился я.

— Знамо дело. Должен быть здоров и не обременен семьей.

— А у вас лично есть семья? — хитро уточнил Герасим.

— Я для того слишком молод, чтобы завести жену. Но дети у меня имеются. Я им даже алименты платить обязан. Но с мамками ейными я договорился. Шо буду платить им по десять рублей в год, пока девки не войдут в возраст, когда их можно сватать. Иногда и впрямь деньги даю. Когда правда надо. А то я баб знаю — им только денег дай, они и потратят их на всякое ненужное.

— Вас Искупитель дочерьми наградил? — сухо уточнил мельник.

— Был бы сын, то я б на мамке егойной женился. Чтобы по-людски все было, — закивал Гришаня.

Если бы я не знал о его притворстве, то поверил во все. И также, как и присутствующие за столом, испытал бы отвращение. Играл он талантливо. Даже слишком.

— Поверить не могу, что Миша с вами одной крови! — вырвалось у Василинки.

Она густо покраснела, бросив на отца вороватый взгляд. Тот положил на тонкую девичью ладонь свою и ободряюще сжал.

— Ты ступай в лавку, милая. Мы тут по-мужски поговорим.

— Батюшка… — попыталась возразить девушка.

— В нашем доме бабы не перечат и супротив бати не лезут в пекло, — важно заявил Гришаня, выгребая из сухарницы печенье.

— Вы не у себя дома! — выпалила хозяйская дочь. — Здесь ваши варварские правила никто не станет исполнять.

— И голос бабы у нас на мужиков не повышают, — с обидой выдал Гриша и демонстративно сунул в карман несколько баранок.

— Хватит! — громко оборвал разгорающийся спор мельник и ударил кулаком по столу.

Чашки на нем подпрыгнули и жалобно звякнули.

— Простите моего клиента, — мягко начал я. — Он человек прямой и не понимает, как звучат его слова.

— Чего это… — начал было «клиент», но замолк под моим предупреждающим взглядом.

— Мы уже поняли, что Миша у вас работал. И теперь хотим узнать, что с ним случилось. Если он сбежал, то сообщите нам об этом. Чтобы мы могли объявить его в розыск…

Василинка испуганно взглянула на отца и потупилась. Она закусила губу.

— Ступай домой, милая. Проверь опару. Должно быть тесто уже поспело, а помощницы и не чешутся. Опять испортят выпечку.

— Хорошо, — кивнула девушка.

Уходя, она схватила отца за руку и прижала его пальцы к своей щеке. Потом отвернулась и зашагала по дорожке в сторону ворот.

— Искупитель не подарил мне сыновей. Я тоже когда-то считал, что таким образом судьба меня наказала. Все ждал, что супружница понесет сына. Но вышло так, что у меня родилось три дочери.

— Вот же засада, — протянул Гриша.

— Только дурак станет клясть судьбу за такой подарок, — сурово перебил его мельник. — Мне повезло, что каждая из дочерей выросла доброй, сильной и трудолюбивой. Все в свою мать. Она покинула этот свет в одну из тяжелых зим. Горячка не пощадила ее и забрала на небо.

Мужчина потер переносицу, помолчал немного, а потом продолжил:

— Если бы не дочки, то я бы с ума сошел от горя. Они помогли мне сохранить рассудок. И пока я тужил о своей потере, девушки не дали мельнице пропасть. Оказалось, что каждая из них знала все о моей работе. Даже Василинка, самая младшая, таскала мешки с зерном, следила за жерновами…

Мужчина тряхнул головой и с холодной злобой посмотрел на Гришаню.

— Если вы, господин хороший, хоть раз себе позволите что-то дурное сказать о моей дочери, косо глянуть на нее или отозваться с пренебрежением, то я не посмотрю, что вы важный гость из Московии. Я вам на одну ногу наступлю, а за другую дерну. Так, что никакой лекарь не сошьет. И даже ваш адвокат-некромант не сможет собрать, чтобы воскресить. Я понятно изъясняюсь?

Гришаня проникся обещанием мельника и молча кивнул. Потом вынул из кармана одну баранку и положил ее на стол.

— Миша к нам и впрямь приходил. И даже работал, — продолжил Герасим. — Я его оформил официально, потому как посчитал, что парень он хороший. Конечно, поначалу я закрывал от него буфет и кладовку. Проверял, не уменьшается ли хмельное в бутылках, которые стоят на кухне.

— Пил? — с горечью спросил Гриша.

— Нет, конечно, — отмахнулся мельник и скривился. — И от работы не бегал. Вставал рано, ложился поздно. Ел всегда с аппетитом.

— И что случилось потом?

— Потом… — мужчина отвел взгляд. — Просто в один из дней ушел. И все тут.

— Много с собой прихватил? — деловито осведомился Гришаня.

— Что? — опешил мельник. — Да ничего он с собой не взял, кроме своих вещей. Да и вещей тех было — всего ничего. Куртка, смена белья и штаны с рубахой. Он не взял даже ту одежду, что я ему выдал для работы. Потому у меня к нему претензий нет.

— А почему пацанчикам его не сказали об этом? — не унимался «Арбатский».

— Чтобы они в приюте всем растрезвонили, что я лютую? Чтобы ко мне потом никто не пришел наниматься? — мрачно спросил Герасим Игнатьевич.

— Ясно, значица. Свалил мой братишка. Вы говорите, вещи тута остались, в которых он работал?

— Что? — насторожился мужчина.

— Мне бы хоть одну тряпку из тех, шо он носил. Это поможет его найти.

— Нет ничего, — резко ответил мужчина. — Я все отдал нищим. Здесь храм есть неподалеку. Туда и снес, когда ходил на службу. В пятницу как раз.

— Понятно, — вздохнул Гриша и встал на ноги. — Спасибо вам за чай и угощение. Но нам с адвокатом пора и честь знать.

— Да… — неопределенно протянул я, поднимаясь из-за стола.

Мельник махнул рукой, отпуская нас.

— Всего вам, господа, чего заслужили. Провожать не стану. А собак не забудьте отпустить. Не хочу жрецов звать, чтобы помогли животинкам прийти в себя.

Мы пошли прочь. И оба молчали, пока не оказались за воротами. Лишь там Гришаня расслабился и сделал рукой пасс, негромко сказав:

— Хватит.

Собаки за оградой сорвались с места и бросились в сторону беседки. Там стоял мельник и смотрел нам вслед.

— Миша никуда не уходил, — едва слышно сказал мой помощник. — Он еще в доме, не сойти мне с этого места!

— Жаль, что адвокат не может получить разрешение на обыск, — протянул я и хмуро посмотрел на мельницу, прикидывая, каким образом, не нарушая закон, можно будет попасть внутрь.

— Парень там, — задумчиво продолжил Гришаня, — Зуб даю, вашество, что сидит за окном и наблюдает сейчас за нами.

— И ведь миньона туда не пошлешь, — я покачал головой.

— Почему? — не понял мой напарник.

— Если у мельницы обитает ловидух, он легко утянет призрака в межмирье, — пояснил я.

— А разве призраки не привязаны к вам клятвой? — беспечно уточнил парень.

Я тотчас мысленно сделал пометку быть поосторожнее в размышлениях рядом с этим человеком. Уж слишком он прозорлив в своих наблюдениях.

— Клятвы, которые смертные приносят некроманту — это сильная привязка, — протянул я. — Но сдается мне, что ловидух может и не заметить такой мелочи и утянуть моего миньона на ту сторону. Нет, потом, наверное, призрака можно будет вернуть, но проверять мне не хочется. Они мне как… родные, что ли? Привык я к ним.

Гришаня одобрительно кивнул, и я продолжил:

— Все же странное это место. Надо выяснить, не было ли тут кладбища.

— А может все проще, — предположил парень, раскрывая передо мной дверь в салон автомобиля. — Вдруг на старом ручье был алтарь?

— Что? — я нахмурился.

— В тех местах, откуда я родом, реки считались священными, — пояснил парень. — Каждый знал, что в проточной воде не водится нечисть. Что только в стоячей воде может завестись какая-то гадость.

— Например, в болоте, — пробормотал я.

Парень обошел машину и уселся на водительское сиденье.

— Девицы в особые дни гадали на суженного, пуская по течению венки. А сведущие люди завсегда отдавали реке часть урожая. Ничего особенного нет в том, чтобы бросить горсть зерна в воду. Но зато после этого можно не сомневаться, что на следующий год будет хороший урожай.

— Знаю, что в провинции есть свои верования и алтари, — согласился я. — Когда я проводил лето в нашей деревне, то ходил с мальчишками в такое место. Мы носили туда булочки и крынки с молоком. А девчонки вязали ленты на одно из деревьев.

— А под этим деревцем пробегал ручей? — хитро осведомился собеседник.

— Может и был, — я пожал плечами. — Только я не обратил на это внимания. Да и давно это было.

— В бегущей воде таится великая сила, Павел Филиппович, — наставительно произнес Гриша, подняв к потолку указательный палец. — Так заведено. Не зря столица нашей Империи стоит на реках и каналах. И если подумать, то мельница вполне может быть местом силы, потому как мельник отдает часть зерна воде, или же творит какие-то особые ритуалы.

— В нем не ощущается ересь, — возразил я. — Он показался мне светлым человеком. Даже несмотря на его тяжелый характер и недовольство твоим поведением.

— Тут уж я постарался, — довольно хмыкнул Гриша. — Зато многое стало понятно.

— Что же? — живо поинтересовался я.

— Что Василинка хоть и не замужем, но не ищет себе жениха.

— Ну, не удивительно, если вспомнить, какое ты впечатление произвел.

— Дело не в этом, — усмехнулся парень, выезжая на основную дорогу. — Она с самого начала не проявила интерес. Что свободным девицам несвойственно. Уж мне ли не знать, что каждая одинокая девушка обязательно оценивает любого мужчину на предмет создания с ним пары. Любая сразу же осмотрит вашу обувь, насколько она ухожена…

— Это еще зачем? — недоуменно уточнил я.

— Потому как по обуви сразу ясно, кто перед тобой — порядочный человек или раздолбай. Первое, что девка заприметит — дорогие ли на вас ботинки, или дешевые. Это скажет о вашем заработке и статусе. Потом по носам можно понять, как часто вы пинаете что ни попадя по дороге. Никакой приличный человек не станет портить кожу, пиная камень, к примеру. Ежели мужчина не бережет обувь, то он может быть расточительным или ненадежным.

— В этом есть смысл, — согласился я.

— Потом девица смотрит на стрелки брюк, на чистоту рубашки, на то, как пришиты пуговицы. Оценивает руки мужчины, как он побрит, хорошо ли подстрижен…

— Прям уж так одинокая девушка и осматривает любого мужчину? — спросил я с сомнением.

Гришаня фыркнул и горячо продолжил:

— Поверьте, они это осуществляют мгновенно! Буквально прожигают мужчину одним беглым взглядом и тут же делают вывод, годен ли он для отношений или нет. Я еще рта не успел открыть, а девица для себя решила, станет ли она давать мне шанс или нет. И чтобы я потом не сказал, она уже сделала выводы. Конечно, первое впечатление можно изменить, ежели проявить мастерство или смекалку.

— Не сомневаюсь, что в этом ты разбираешься, — предположил я.

— Что есть, то есть, — тяжело вздохнул парень. А потом продолжил: — Так вот, мастер Чехов, как только мы подошли, Василинка ни на одного из нас даже не взглянула толком. Хотя девка она видная, и вполне могла бы попытаться рассмотреть свободного княжича. Но даже на вас она обратила внимания не больше, чем на обыкновенного прохожего. И это означает только одно: она уже выбрала себе пару.

— Раз ты так говоришь… — протянул я с некой долей сомнения.

— Мне это точно известно, Павел Филиппович! И готов головой ручаться, что дочка мельника выбрала себе в пару именно Мишаню.

— И с чего ты так решил? — опешил я.

— Я ведь не просто так вел себя, как отпетый мерзавец, — парень подмигнул мне через отражение зеркала заднего вида. — Когда я начал говорить, девица едва заметно кривилась. Ей было неприятно то, о чем я говорил. Но когда я упомянул службу в солдатах, она с лица сменилась. Стала белее снега. И лишь усилием воли не вскочила на ноги или не сделала еще чего похуже.

— Похуже? — переспросил я.

— Я бы не особенно удивился, если бы она меня шарахнула ледяной дубиной, — беспечно заметил Гриша. — Хорошо, что ее отец был рядом, и только это останавливало девушку от расправы надо мной.

— А я этого не заметил, — ошарашенно признался я.

— Вы умный, Павел Филиппович. Вот только кажется мне, что вам проще с мертвыми. Теми, кто не умеет врать или притворяться. Вы порой забываете, что живые очень отличаются от призраков. Живые изворачиваются, лгут, хотят казаться лучше, чем являются на самом деле. Они иногда и сами не знают, чего хотят.

— Тут ты прав, — вынужден был признать я.

— А я каждую эмоцию этой девушки видел. И сумел рассмотреть, как она ужаснулась. И не меня она боялась, а опасалась за моего братца…

— За Мишу, — продолжил я.

— Она едва усидела на месте. Несколько раз оглянулась на дом, а потом и вовсе загородила его от моего взора. Сделала она это неосознанно. Но меня не провести!

— Она сама того не понимая, прятала от тебя Мишу, — произнес я и совсем иначе взглянул на водителя. — А ты хорош!

— Бросьте, Павел Филиппович. Я ж вам говорил, что с девицами у меня особые отношения.

— Так ты думаешь, что Миша в доме по своей воле?

— А вот тут у меня загвоздка выходит, — помрачнел парень. — С одной стороны, понимаю, что Василинка к этому мальчишке неровно дышит, но почему тогда они его прячут? Почему парнишка не показывается на глаза своим друзьям? Это странно. И подозрительно.

— Есть вероятность, что девушка не пришлась ему по сердцу, — предположил я.

— Вашество, — протянул Гришаня и покачал головой. — Вы видели эту Василинку? Мало того, что она чудо как хороша, так еще и любимая дочь важного человека. Такую девушку не оценить — надо быть дураком.

— А кто сказал, что Мишаня умный? — возразил я.

— Тоже верно, — вздохнул водитель. — Может, он и дурак, каких свет не видывал.

— Значит, парень может быть как в безопасности, так и в плену. И надо найти возможность с ним встретиться.

— Если понадобится, то собак я возьму на себя, — буднично предложил парень.

— Как у тебя получилось так ловко отвлечь собак? — спросил я.

Гришаня замялся, словно раздумывая, стоит ли говорить. Я же терпеливо ждал, пока он соберется с мыслями и решит продолжить. Было странно видеть смущение на лице обычно беззаботного парня.

— Тут дело такое, Павел Филиппович, — после паузы начал он. — Я этого всего объяснить вряд ли смогу, но попробую. Когда я совсем маленьким был, а отец еще не увлекся игрой, мы жили в загородном особняке. Отец сторонился людей, и построил дом за столицей, у опушки Симоновского леса.

Я нахмурился. Симоновским лесом называли широкую лесополосу в пригороде Петрограда, про которую ходило очень много разных слухов. Сама лесополоса носила статус заповедника, вход в которую был строго запрещен. Но этот запрет, как водится, не останавливал поток желающих проверить, правдивы ли легенды, что складывают о лесе. Говорят, тех, кто мог выйти из той полосы, отлавливали кустодии. И больше незадачливых туристов никто не видел. Но может это были всего лишь слухи, которых в Империи и без того хватало.

— Вот когда я мальцом был, очень любил тайком пробираться в лес и гулять там, — продолжил Гришаня.

— А правду ли говорят, что место то необычное? — уточнил я.

Гришаня улыбнулся, и мне показалось, что клыки у него чуть длиннее, чем следовало.

— Байки с пустого места не рождаются, мастер Чехов, — уклончиво ответил он. — Но и преувеличения в тех рассказах тоже с избытком. Один раз я маленьким слышал про старика, который жил в том лесу и умел понимать язык животных. А еще он считал, что любой зверь может стать похожим на человека.

— Интересная теория, — пробормотал я, вспомнив Арину Родионовну.

Гришаня повернулся ко мне, и я заметил, как в его глазах блеснул странный огонек:

— Так вот, в том лесу был лесник, — продолжил парень. — Злющий как демон. Стоило кому-то неподалеку от деревьев запалить костер или заломать березку, как он выходил из-за деревьев и шел к нарушителям. И у кого хватало ума — те бросались прочь, позабыв о вещах и припасах. У него была целая свора собак, которые бегали по лесу в поисках чужаков. О них говорили всякое. Ходили слухи, что опасно оказаться на улице, когда луна становится полной. Потому как именно в такие ночи эти звери могут уходить далеко от своего хозяина. Некоторые уверяли, что эти псы в особые ночи выбирались в ближайшие деревни и заглядывали в окна домов.

— Жутковатое поверье, — поежился я.

— Однажды мне не повезло проверить эту страшную сказку, — едва слышно проговорил Гриша.

Парень ненадолго замолчал, а затем продолжил:

— Я тогда уже неплохо ту часть леса знал и поэтому бродил там без опаски. Но однажды меня угораздило заплутать. Уж не ведаю, как так вышло, но я не смог различить привычных троп. Мне все время казалось, что дорожки извиваются и меняются, стоит мне зажмуриться. Спустились сумерки, которые в лесу сделались куда гуще. За каждым деревом мне мерещилось движение. Я бежал, не разбирая дороги, натыкаясь на кусты и кочки. Потом угодил в студеный ручей и вымок до нитки. Кое-как выбрался из воды и вдруг узнал дорогу. Оказалось, что до выхода из проклятого леса меня отделяла всего пара десятков метров. От радости я едва не задохнулся. Но рано я праздновал спасение.

— Что же произошло? — затаив дыхание, спросил я.

— Когда передо мной уже маячил просвет, на дороге позади меня показалась пара псов лесника.

В своем воображении я словно воочию увидел мальчишку на лесной тропе и гончих.

— Длинноногие, поджарые, с черной короткой шерстью, — продолжил Гриша, словно читая мои мысли. — Они вышли на дорогу и застыли, рассматривая меня. Не рычали даже. А потом как по команде бросились на меня.

— И как тебе удалось сбежать? — спросил я осторожно.

— Никак, — глухо ответил Гришаня. — Конечно же, я пытался. И даже смог выскочить из проклятого леса. Но в небе уже висела полная луна. И псы на самом деле смогли выскочить вслед за мной. Быть может, они всегда умели так делать…

Парень нервно повел плечами.

— Я даже понять не успел, что произошло, как псы сбили меня с ног и принялись рвать на части.

— И как же ты выжил? — сипло уточнил я.

Гришаня покачал головой:

— Не знаю, мастер. Я сознание потерял. Помню лишь сквозь марево боли, что кто-то отдал приказ не добивать добычу. Потом мир вокруг меня закачался, то проявляясь в красных тонах, то погружаясь в беспросветную тьму. Точно знаю, что я не мог идти сам после трепки, заданной мне теми псами. Но пришел в себя уже на пороге особняка, залитый лунным светом, в котором мои раны казались черными.

Гриша замолчал, словно мысленно вернулся в тот далекий день. И я вновь не стал его торопить. Тогда он продолжил глухим голосом:

— Как сейчас помню, дверь открыта, на пороге стоит мама, лицо у нее бледное, рот приоткрыт, в глазах ужас. Она почему-то не кричала. Просто замерла как статуя. Отец оттолкнул ее, схватил меня и внес в дом. Оттащил в комнату и уложил в кровать. Помню, я тогда подумал, что испачкаю простыни красным и их никогда не получится вычистить.

— И что случилось потом?

— Я бился в лихорадке почти месяц, толком не приходя в себя. Родители вызвали из Петрограда лучших лекарей. Отец даже продал дорогую машину, чтобы заплатить за их услуги. Но все целители только руками разводили, не понимая, что со мной и как это лечить. И родителям моим сказали, что я либо сам выкарабкаюсь, либо помру. Тут как Искупитель решит. Мамка рядом с моей кроватью день и ночь сидела, а к концу четвертой недели в нашу дверь постучали. Быть может, никто и не пустил бы на порог гостя, да только именно в тот момент, как дверь распахнулась, я закричал. Снаружи оказалась бабка, которую никто до того в деревне не видел. Она грубо оттолкнула слугу с дороги и подошла ко мне. Затем приказала матери открыть окно, перестелить мою постель и принести ключевой воды, чтобы меня омыть. Моя матушка была так измучена, что даже не подумала возразить. Хотя и понимала, что омывают обычно такой водой мертвецов. Она потом говорил, что старуха вела себя так, словно была хозяйкой в нашем доме. Велела принести ей кресло, в котором обычно сидел отец у камина, а потом насыпала матери в руку крупных белых семечек.

— Что? — насторожился я, вспомнив о похожей старухе, которую встречал пару месяцев назад.

— Матушка призналась, что ничего вкуснее тех семечек отродясь не ела. А старуха тогда успокоила ее и заявила, что скоро сын ее на ноги встанет. И будет неправильно, если он встретит осунувшуюся зареванную мать.

— И что было потом?

— Я очнулся ночью. И увидел перед собой…

— Старуху?

— Сову, — удивил меня ответом Гриша. — Здоровенная птица сидела на спинке моей кровати и смотрела на меня огромными глазами. Потом взмахнула крыльями и неслышно вылетела в окно. Будто и не было ее рядом никогда. Только несколько перьев осталось на постели. Я кое-как добрел до соседней спальни, где и разбудил родителей. Только вот на ноги я встал уже совсем другим человеком.

— Это как? — не понял я.

— Что-то во мне поменялось, Павел Филиппович, — ответил парень. — Раны, например, начали быстро заживать сами по себе. А еще собаки меня стали бояться. Вернее, признавать за мной силу. Ну и некоторые люди тоже. Я мог человека на место поставить, даже не влезая в драку. Просто словами. Да и на дамочек эта сила действовала безотказно.

— Вот оно что, — протянул я. — Странно, очень странно.

— Вы не первый, кто мне это говорит, — усмехнулся парень. — Только вот что именно со мной произошло, никто объяснить так и не смог. Хотя я об этом языком и не трепал. Мне кажется, эти особенности заметил только мастер Рипер. Словно он уже встречался с подобным. Но мне он так и не объяснил. Просто сказал: всему свое время.

— Видимо, время так и не пришло, — заключил я.

— Мастер Рипер передал лидерство Плуту, — пояснил парень. — А затем пропал. Словно в воду провалился. О нем нет никакой информации.

Я поежился, понимая, что Рипер, скорее всего, отправился восвояси. Я не враждовал с главой «Сынов», но и к товариществу с ним не стремился, несмотря на заверения Рипера о дружбе. И сейчас, когда я узнал, что Рипер скорее всего покинул этот мир, на душе стало легче. Гришаню же, судя по его виду, такое положение дел расстраивало.

— Он был хорошим лидером, который помог «Сынам» выжить и процветать, — вздохнул водитель. — Кабы не он, пришел бы всей организации край. Вы не подумайте, Плут тоже правильный лидер. Он хочет отказаться от старого и узаконить всю деятельность…

Парень замялся, и я понял, что после этой фразы должно было последовать «но», которое перечеркнет все заслуги Петрова. И решил перевести тему разговора:

— Легализация — это правильно. Разбойный век подходит к концу.

— Понимаю, — вздохнул Гришаня. — Только… сложно все это.

— Вы привыкнете, — успокоил я его.

— Наверное, — односложно ответил тот.

Машина свернула на знакомые улочки, и я понял, что увлеченный разговором даже не заметил, как мы прибыли к дому. Авто вкатилось в арку и остановилось у крыльца.

— Приехали, мастер, — произнес Гришаня, избегая смотреть на меня.

— Спасибо, — ответил я, открыл дверь и покинул салон.

На сиденье я оставил несколько крупных купюр, которые не решился дать парню в руки.

Я вошел в дом. Где-то на втором этаже слышались женские голоса. Людмила Федоровна смеялась, о чем-то рассказывая. Это был добрый знак.

В приемной никого не было. Я добрел до кресла и тяжело в него опустился. Уставился в окно, пребывая в размышлениях. История Гришани никак не шла у меня из головы. Выходит, парень и впрямь был не так прост. Секретов в нем таилось не меньше, чем в Фоме. Становилось не по себе от мысли, что Рипер неспроста приказал ему работать на извозе. Вероятно, ушлый главарь банды знал больше, чем говорил. А памятуя о его странных поступках и опасных подарках, стоило быть настороже.

— Ну и задали вы мне задачку сегодня, Павел Филиппович!

Голос Ярослава вырвал меня из размышлений. Я перевел взгляд. Призрак стоял в паре метров от меня. Заметив, что я обратил на него внимание, бывший культист криво усмехнулся и уселся на подоконник. Весь его вид говорил о том, что он жаждет поделиться чем-то, но хочет, чтобы его обо всем расспросили.

— Как прокатились с Людмилой Федоровной?

— Она невероятная! — воскликнул парень, и глаза его полыхнули черным.

— В хорошем смысле? — на всякий случай уточнил я.

— Искупитель свидетель, будь я живым, то сто раз подумал, надо ли ехать в машине с таким водителем.

— Вроде, когда она выезжала со двора, все было в порядке, — удивился я.

— Однако, когда мы выехали на дорогу, наша женщина принялась…

Призрак опасливо осмотрелся и замялся, словно поняв, что сболтнул лишнего. И наверняка сейчас задумался, стоит ли продолжать этот разговор.

— Лихачить? — уточнил я.

— И возмущаться! — хохотнул парень. — Кажется, раньше машин на дорогах было немного меньше. И Яблокова не особенно была рада плотному потоку. Хотя стоит признать, что водит она неплохо. Но при этом я несколько раз поднимал стекло, чтобы ее не слышали водители соседних машин. Людмила Федоровна костерила их на чем свет стоит. Проходилась по всему их родовому древу.

— Даже так? — усмехнулся я.

— Людмила Федоровна еще не совсем свыклась со своим новым статусом. Она не всегда понимает, что ее слышат окружающие живые.

— Для того и нужен был рядом с ней ты.

Призрак пожал плечами.

— Я сделал все, что от меня зависит. И даже когда на светофоре к нам подскочил паренек, чтобы помыть окно…

— Он решил подзаработать, — догадался я.

— И размазал грязь по стеклу, — кивнул Ярослав. — Мне едва удалось удержать в салоне нашу фурию.

— Каким же образом?

— Пришлось заклинить дверь. Она, конечно, поняла, что это моих рук дело. И пообещала продать на вокзале за три копейки нож, к которому я привязан.

— Она не станет продавать его так дешево, — я спрятал улыбку. И добавил, заметив настороженность призрака: — Не беспокойся, Людмила Федоровна уже привыкла к тебе и не станет выгонять.

— Она сама вам это сказала? — серьезно осведомился Ярослав. — Или вы просто меня так успокоить пытаетесь?

— Сама сказала, — подтвердил я серьезно.

— А когда мы, наконец, прикатили в банк, Яблокова вышла наружу и свистнула, привлекая внимание охранника. Тот подошел и едва успел поймать ключи от машины. Людмила Федоровна приказала припарковать авто и не повредить при этом крыло. Пообещала помять бедолаге морду, если он повредит краску. И знаете, Павел Филиппович, я бы на его месте принял угрозу всерьез.

— Какая она у нас, оказывается, буйная, — пробормотал я.

— Потом стало понятно, что этот финт с ключами был проделан по определенной причине. Уже через пару минут все в банке знали, что приехала клиентка на машине Чеховых. Управляющий забегался, приказывая всем вести себя прилично. Освободили небольшую комнату для особых клиентов, и сам принял Яблокову.

— Он ее узнал? — напрягся я.

— Людмила Федоровна вела себя с ним очень грубо. Приказала по-другому завязать галстук, потом заявила, что у него ботинки плохо почищены. И спросила, есть ли у бедолаги супруга, потому как судя по его рубашке, он безнадежно одинок.

— Искупитель сохрани! — простонал я.

— Но это странным образом сработало нам на пользу, — удивил меня Ярослав.

— И чем же?

— Тот мужик совершенно точно не подумал, что перед ним бывшая клиентка. Он боялся на нее взгляд поднять, и совершенно точно не признал ее. Наша женщина потом мне сказала, что еще никогда себя не вела столь вызывающе в банке. И с этим человеком всегда была подчеркнуто вежлива и немногословна.

— Умно, — оценил я.

— Затем она ушла в хранилище. И уж туда я заглянул лишь на мгновенье. Людмила Федоровна потребовала, чтобы я вышел прочь и не смел за ней подсматривать в такой интимной обстановке. Как-то она смогла понять, что я оказался рядом. У меня до сих пор от нее мороз по коже, мастер.

— Ты не можешь ощущать холод, — машинально поправил я призрака.

— Могу, — возразил парень и обеспокоенно поерзал на подоконнике. — Я вышел из хранилища голодным, словно Яблокова отхватила от меня кусок души.

— Ты себя накручиваешь, — нахмурился я.

— Знаю. Она живая и совершенно точно не может меня сожрать. Но обратите внимание, что никто из домашних мертвых с ней не решается спорить.

— Она очень долго была мертвой, — напомнил я парню. — Это могло на нее повлиять. К тому же Людмила Федоровна очень трепетно относится к содержимому своих банковских ячеек.

— Да я всего на секунду лишь зашел и глянул одним глазком, — смущенно пробормотал Ярослав и пригладил волосы. — Чего я там не видел?

— Не стоит спорить с женщинами в таких вопросах, — я развел руки в стороны. — Это они могут ошибиться дверью в бане. И никто не возмутится. А стоит такое проделать мужчине…

— Кипятком окатят, — кивнул парень. Затем продолжил: — Домой мы добрались без происшествий. На обратном пути Людмила Федоровна уже не кричала на каждого беднягу в соседнем ряду. И казалась какой-то задумчивой и довольной.

— Главное, чтобы мотоцикл не захотела купить.

Мы одновременно трижды сплюнули через плечо и постучали по столешнице.

— Обыск прошел не так гладко, как планировалось?

Голос Нечаевой заставил меня повернуть голову к дверному проему. А через мгновение передо мной на столе появился чайник и пустая чашка.

— Бодрящий отвар по рецепту Морозова, — пояснила девушка. — Должен помочь восстановить силы.

— Спасибо.

Я налил настоявшийся до черноты отвар в кружку, сделал глоток. Напиток был терпким, с добавками каких-то лесных трав.

Нечаева села рядом, положила на стол стопку тонких папок и тепло взглянула на меня. Я уточнил:

— Как прошел рабочий день?

— Посетителей было немного. И дела вроде бы несложные. Я перенесла весь прием на завтра. Вот.

Она пододвинула ко мне папки, и я удивленно поднял бровь.

— Я опросила всех посетителей, чтобы составить общую картину для завтрашней консультации, — пояснила девушка, и мне показалось, что ее щеки едва заметно покраснели. — Мне подумалось, так вам будет проще провести завтрашний прием.

Я взял верхнюю папку, с интересом открыл ее. Внутри лежал напечатанный на принтере лист. Под строкой с фамилией и именем посетителя значилась причина посещения адвокатского кабинета Чехова. Причем, судя по тексту, Арина Родионовна старалась выяснить все как можно более подробно.

— Интересно вы придумали, — протянул я, перебирая бумаги.

— Мне было скучно, — просто ответила девушка. — Поэтому я нашла такой вот способ себя развлечь.

— Спасибо, — растерянно поблагодарил я.

— А вы? — с интересом уточнила Арина Родионовна. — Как прошел обыск?

Я пересказал события, которые произошли на складах.

— В общем, знакомство вышло паршивым, и теперь этот Дубинин не особо мне доверяет, — закончил я. — Потому что думает, что я причастен к нападению призраков на жандармов.

— Полагаете, он попытается вас в этом обвинить? — спросила Арина Родионовна.

Я покачал головой:

— Вряд ли. Если он, конечно, не выжил из ума. Иванов делал подобное, будучи уверенным, что в случае чего, его прикроет Великий князь. Да и с отцом я тогда был в разладе, так что он вряд ли стал бы помогать мне. В первое время уж точно. В случае Дубинина предъявление такого обвинения без доказательной базы члену семьи Чеховых станет самоубийством. А доказать у него ничего не выйдет. Пока ясно только то, что Дубинин очень расстроен тем, что дело Свиридова досталось Беловой. И тоже хочет что-то крупное. А значит, нужно скормить ему кого-то, чтобы он успокоился.

— Кого же?

— Может быть, мастер Волков подскажет, — ответил я и потер лицо ладонями.

Арина Родионовна застыла, наморщив лоб, а затем произнесла:

— К слову о деле Свиридова. Шуйский прислал курьера с конвертом. Сейчас.

Девушка встала с кресла, забрала с угла стола желтый пакет и протянула его мне:

— Вот.

Взяв конверт, я вскрыл его и достал несколько листов. Пробежал по тексту взглядом.

— Дело Свиридова направлено в суд, — пробормотал я. — И меня просят стать экспертом-переводчиком для призрака, который является главным свидетелем.

— Быстро же они все это провернули, — оценила Нечаева.

— Свиридов во всем сознался, так что делопроизводство было ускоренным, — ответил я. — Его задачей было сдать всех монархистов, чтобы получить смягчение. А вот дело его подельников уже может тянуться годами. Думаю, там будет очень много эпизодов, по каждому из которых нужно будет собрать доказательную базу.

Я положил бумаги на стол и сделал глоток чая.

— И когда назначено заседание? — полюбопытствовала девушка.

— Завтра в девять утра, — ответил я. — По старой традиции мастер Шуйский решил оповестить меня в последний день.

— Мне кажется, он привык думать, что важные дела бывают только у него самого, — усмехнулась Нечаева. — А если вы откажетесь от участия в деле?

— Увы, мы уже обговаривали это, — развел я руки. — Так что я ему вроде как обещал. Бумаги просто формальность. Кстати, нужно подписать согласие и направить его в жандармерию.

— А можно мне тоже посетить завтрашнее заседание? — живо попросила девушка. — Если я впишу присутствие на таком заседании в свою практику…

Я помедлил с ответом:

— Надо будет разместить объявление о том, что прием начнется позже…

— Я могу посидеть в приемной! — послышался с лестницы голос Яблоковой, и мы не сговариваясь обернулись. Людмила Федоровна уже подходила к столу.

— Вы? — пораженно произнес я.

— Да что там сложного? — отмахнулась Яблокова. — Сиди в приемной да записывай просителей в журнал. А на все вопросы можно отвечать, что Павел Филиппович отбыл по важным делам в суд и будет ориентировочно после обеда. А начнут буянить — спущу на них призраков. Вроде несложно.

— Большое спасибо! — воскликнула Арина Родионовна. — Я буду очень признательна вам.

— Пустое, — отмахнулась Людмила Федоровна. — Мне же не придется завтра копать в шахте уголь. Или забивать шпалы. К тому же мне будет полезно для разнообразия пообщаться с живыми. Надо привыкать.

— Приступить нужно будет к восьми утра, — напомнил я.

Яблокова поморщилась и тяжело вздохнула:

— Это, конечно, минус. Но чем только не пожертвуешь ради того, чтобы ребятишки были счастливы.

Покосившись на меня, она обеспокоенно уточнила:

— Случилось чего, Павел Филиппович? Выглядишь неважно.

Я вздохнул и во второй раз кратко пересказал историю, которая произошла на складах.

— Умеешь ты знакомиться с начальством жандармерии, — произнесла Людмила Федоровна, когда я закончил рассказ. — Это поэтому ты такой смурной вернулся?

— Не совсем, — поморщился я. — Просто после обыска на складе я решил посетить мельницу. По делу тех приютских мальчишек.

Арина Родионовна и Яблокова приблизились ко мне одновременно.

— Ну, давай, не томи уже, Павел Филиппович! — начала Людмила Федоровна. — Видел парнишку? Он среди призраков там обитает?

— Нет, среди призраков я его не обнаружил, — признался я. — И духи, что обитают там поблизости, тоже не видели. Однако поговаривают, что ловидух призраков с мельницы сразу же забирает. Место там особенное.

— Или мельник парнишку вывез куда-нибудь, а потом уже порешил, — задумчиво пробормотала Яблокова.

— Почему вы думаете сразу о плохом?! — удивилась Нечаева. — Может быть мальчик жив и здоров!

— Вполне вероятно, — на удивление легко согласилась Людмила Федоровна. — Просто, если сразу готовиться к худшему…

— Гришаня предложил мне зайти к мельнику в гости, — продолжил я. — И для этого водитель придумал достаточно интересную схему. Прикинуться родственником Миши, который приехал за ним из Московии.

— Из Московии, — хмыкнула Яблокова.

— И на мой взгляд, у него неплохо получилось это превращение в родственника, — подтвердил я. — Гришаня так хорошо вжился в образ, что мельник даже не усомнился, что он настоящий.

— Вам удалось попасть в дом? — недоверчиво спросила Людмила Федоровна.

— Нет. Но нас пригласили выпить чаю в беседку, — ответил я и рассказал о встрече с мельником.

— То есть парень уверен, что Миша находится в доме мельника по своей воле, — резюмировала Яблокова. — Но ты бы на всякий случай проверил бы, Павел Филиппович. А вдруг паренек уже среди неопознанных трупов нашелся. В реке всплыл, например.

Я потер ладонью подбородок.

— Можно попросить Шуйского проверить базы по неопознанным трупам, — сказал я после небольшой паузы. — Если бы еще знать особенные приметы…

— Мальчики описали этого Мишу в заявлении и даже приложили фотокарточку, — ответила мне Арина Родионовна. — Правда, фото старое. Сейчас принесу.

Она встала с кресла и быстро направилась к столу.

— А вообще, интересные тебе попадаются помощники, мастер Чехов, — понизив голос, произнесла Яблокова. — Сперва Фома, который шаманом оказался. Потом кошка из другого мира. Теперь этот, покусанный черными псами.

— И что это значит? — простодушно уточнил я, стараясь не показывать интереса. — Он тоже шаман, как и Фома, только с духом волка?

— Тут все сложнее, Павел Филиппович, — покачала головой Яблокова. — Тот лес не зря заповедным считают и не пускают туда никого. Говорят, там много всего чудного встречается. Вот и собаки те, скорее всего, непростые были. Но я про это все мало знаю. А вот семейный лекарь, Лаврентий Лавович, всей этой бесовщиной увлекается. Может быть, он более осведомлен.

Я задумчиво забарабанил пальцами по столу. Вернувшаяся Арина Родионовна же протянула мне лист бумаги, в правом углу которого скрепкой было прикреплено выцветшее черно-белое фото.

— Вот, Павел Филиппович, извольте.

— Спасибо, — ответил я и вынул из кармана телефон. Сделал фото листа и отдельный укрупненный снимок фотокарточки. А затем хотел уже было звонить Шуйскому, но в этот момент аппарат в руке завибрировал. И я непроизвольно улыбнулся, увидев на экране нужный мне номер.

— У аппарата.

— Добрый день, Павел Филиппович, — послышалось из динамика.

— Если вы по поводу обыска на складах, то в свою защиту хочу сказать… — начал было я.

— О чем вы? — удивился Шуйский. — Дубинин бодро отчитался, что обыск прошел по всем правилам, нарушений выявлено не было.

— А про призраков он рассказал? — вкрадчиво поинтересовался я.

— Сказал, что вы за неимением живых понятых, пришлось проводить обыск при призрачных свидетелях, — ответил Дмитрий. — Впрочем, как вы любите говорить, ни в одном своде законов не сказано, что призрак не может быть свидетелем. Так что сойдет.

Я удивленно поднял бровь. Выходит, Дубинин не стал жаловаться начальству на то, что злой, по его мнению, некромант натравил на жандармов призраков. Не стал писать докладную и скорее всего строго-настрого запретил делать это и жандармам, которые были с ним на складах.

— Я звоню вам по другой причине. Надеюсь, вы уже получили документы о назначении вас экспертом-переводчиком?

Я покосился на лежавшие на столе бумаги, которые так до сих пор и не подписал, и от досады едва не хлопнул себя ладонью по лбу.

— Получил.

— Тогда не забудьте завтра привезти на заседание подписанную копию, — произнес Шуйский.

Он хотел было завершить вызов, но я поспешно произнес:

— Дмитрий Васильевич, могу ли я попросить вас об одном одолжении?

— Слушаю.

— Я пришлю вам одну… ориентировку, по пропавшему без вести, — произнес я. — Вы можете проверить, есть ли среди неопознанных подходящее под описание тело?

— Жду фото, — коротко бросил Шуйский и завершил вызов.

Я отправил изображение сообщением, положил телефон на стол, и сделал глоток чая.

— Шуйский обещал помочь, — пояснил я Нечаевой и Людмиле Федоровне.

— Жандарм-то поди торопиться не станет, — буркнула Яблокова. — Или вовсе забудет. Ты бы лучше…

Разговор прервал зазвонивший на столе телефон. Я взял аппарат, на экране которого высвечивался номер Шуйского, и с тяжелым сердцем принял вызов.

— У аппарата.

— Есть такой в базе, Павел Филиппович, — послышался из динамика голос Дмитрия. — Свежий, только сегодня загрузили в неопознанные. И очень похож на ваш снимок. Только на вид чуть постарше будет. Как, говорите, зовут того парня из вашей ориентировки?

— Тело с признаками насильственной смерти? — уточнил я глухим голосом.

— Все верно. Документов при нем не обнаружено. Но на пальце было кольцо приюта святого Гавриила. Судя по возрасту — выпускник. Волосы русые, среднего росту.

— А где его обнаружили?

— На заброшенной кожевенной мануфактуре, — ответил Шуйский. — Парень погиб два дня назад, но в розыскных базах не числится.

— Ваше ведомство вызывало на место смерти шамана, чтобы найти и опросить призрака умершего? — уточнил я.

— А как же! — проворчал Дмитрий Васильевич. — Новые правила и нас коснулись, знаете ли. Раньше как-то без всей этой призрачной кутерьмы справлялись. А теперь…

— Сейчас вы мне напомнили одного духа, который обитал в доме бабушки, — усмехнулся я. — Тот постоянно бубнил, что раньше было лучше. Но при беседе становилось понятно, что он почти ничего не помнил о прежних временах.

— То есть призраки могут страдать потерей памяти? — удивился князь.

— Они остаются в том состоянии, в котором встретили смерть. И если в этот момент у человека были проблемы с восприятием окружающего мира…

— Бедный старик, — протянул Шуйский, чем немало меня удивил.

— Бросьте, ничего страшного в его посмертии не было. Он занимался садом, который очень любил при жизни, и болтал с другими призрачными слугами особняка. К тому же, когда он выразил желание съездить к детям, то бабушка сопроводила его к ним. Помогла им увидеть друг друга, а потом и отвела на другую сторону. Мало кому везет так мирно отправится на покой.

— Да уж, — вздохнул мой собеседник, и мне показалось, что в этот момент раздался шорох конфетного фантика.

— Так что с трупом? — напомнил я.

— Шаман не обнаружил призрака на месте, где нашли тело. Поэтому…

Шуйский замялся, словно подбирая слова. А затем продолжил:

— Месяц к концу подходит, и мне очень не хотелось бы портить статистику по неопознанным мертвецам. Если бы вы могли нам помочь, Павел Филиппович, то было бы славно.

— А много тех неопознанных? — уточнил я.

— Всего пару десятков, — поспешно заверил меня Дмитрий. — Это те, по кому не дали результатов ни проверки отпечатков силы, ни другие способы идентификации. Но все они хранятся в одной прозекторской. Просто мне через пару дней с докладом к Великому Князю ехать, а тут…

— Понимаю, — ответил я. — Пришлите сообщением адрес прозекторской.

— Зачем? — Шуйский, казалось, даже удивился этому предложению. — Я пришлю за вами машину с водителем, и он быстро доставит вас до нужной прозекторской. Ждите, через десять минут прибудет.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но жандарм уже завершил вызов. Секунду я смотрел на погасший экран телефона, а затем убрал аппарат в карман. Все же у князя было не отнять уверенности, что отказать ему никто не посмеет. Что-то мне подсказывало, что Алиса сможет научить Шуйского терпению. Или же будет бесить своим непокорным нравом. Я тут же себя одернул, вспомнив, что пара не афиширует отношений. И, быть может, у них все так серьезно, как я полагал.

Я тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли. Стоило подумать о предстоящей работе.

Два десятка мертвяков были для меня серьезным вызовом. Одно дело — работа с призраками, которых можно собрать простой способностью «Фонаря Харона». А после дара Мары мне и не нужен был даже фонарь. Все призраки, кроме совсем одичалых, сами тянулись ко мне. Другое дело — работа с мертвой плотью. Особенно, когда мертвец полежал несколько дней в холодильной камере. Мертвецов придется оживлять поодиночке, а затем еще и задавать им вопросы под протокол. И я серьезно беспокоился, хватит ли у меня сил, чтобы проделать все это за один сеанс посещения прозекторской. Потому что завтра меня ждет процесс, после которого еще будет прием граждан.

— Что такое, Павел Филиппович? — поинтересовалась Яблокова. — Случилось чего?

— Дмитрий Васильевич попросил меня об услуге, — пояснил я.

— Мастер Шуйский не из тех людей, которым стоит отказывать. Так что ты правильно сделал, что согласился. А что за услуга?

— Оживить два десятка мертвяков для опроса, — просто ответил я.

Людмила Федоровна поморщилась.

— Тяжко тебе придется, — заявила она и встала с кресла. — Сейчас принесу термос с морозовским отваром. Бодрящий чай тебе очень пригодится.

— Это точно, — согласился я. — Спасибо за вашу заботу.

Яблокова, которая уже стояла у лестницы, обернулась и произнесла:

— Думай о хорошем. Просьба Шуйского далеко не пустячная, так что Дмитрий Васильевич будет тебе должен. Хотя ты наверняка разменяешь этот долг на какую-нибудь чепуху.

Последнюю фразу дама произнесла со вздохом. А затем направилась на второй этаж.

— Я могу составить вам компанию, — предложила Нечаева, но я покачал головой.

— Не думаю, что прозекторская — самое приятное место для времяпрепровождения. Да и пробыть там придется не один час.

Арина Родионовна упрямо возразила:

— Мне будет несложно, если вы об этом.

Я взглянул на часы, собираясь сослаться на прием, и вздохнул. Стрелки на циферблате показывали ровно пять вечера. Рабочий день уже закончился, а значит, крыть было нечем.

— К тому же я могу поделиться с вами силой в случае чего, — лукаво продолжила девушка, легко коснувшись кончиками пальцев моей ладони. И по коже прошел приятный холодок.

— Ну, если вы желаете… — начал было я.

— Желаю! — перебила меня Нечаева.

Ее лицо осветила улыбка, и я кивнул:

— Хорошо.

— До прозекторской нас доставит Гриша? — уточнила секретарь, и мне показалось, что при упоминании имени водителя, она слегка поморщилась.

— Нет, Дмитрий Васильевич обещал прислать машину.

— Слава Искупителю, — едва слышно произнесла девушка.

— Гришаня чем-то вам насолил? — мигом уточнил я.

Но Нечаева покачала головой:

— Нет, что вы. Он бы не решился на такое. Наоборот, был очень вежлив и обходителен, когда со мной сталкивался. И стоит признать, что ваш новый водитель точно знал: попадаться мне на глаза слишком часто не стоит.

— Вам лучше рассказать мне, что произошло. И какая кошка между вами пробежала, — упрямо потребовал я.

Девушка улыбнулась последней фразе, оценив мой корявый юмор. Но тут же замялась, словно думая, стоит ли продолжать беседу. Затем все же решилась.

— Вы же знаете обо мне все, — она закусила губу. — Во мне есть много человеческого, но все же часть меня навсегда останется дикой. Я вижу иногда в ваших глазах понимание этого. Вы и сам не простой смертный. И потому я хочу верить, что мы сможем быть вместе, несмотря…

— Сможем, — перебил я девушку и взял ее ладонь в свою. — Не сомневайтесь в этом.

— Хорошо, — с облегчением выдохнула Арина Родионовна и склонила голову к плечу. — Но эта моя особенность позволяет мне сейчас видеть чуть больше, чем мне хотелось бы. И я вижу таких как он настоящими. И у вашего нового водителя есть свои плюсы и минусы.

— Таких как он? — тут же уточнил я. — Думаете, Гриша не совсем человек?

— Можно сказать иначе: он совсем не человек, — поправила меня девушка и покосилась в окно, словно опасаясь, что наш разговор могут услышать. — В моем родном мире таких называли перевертыши. Но здесь магия работает по-другому, так что вряд ли он может оборачиваться в волка. Но судя по его поведению, волчья натура уже давно подавила в нем человека.

— Перевертыши, — протянул я недоуменно.

— Люди, которые умеют оборачиваться в зверей, — пояснила девушка. — Чаще всего в волков и медведей.

— То есть он шаман, который не раскрылся? — уточнил я. — Как наш Фома?

— Не совсем, — ответила Нечаева. И тут же поправилась: — Вернее совсем нет.

Она нахмурилась, подбирая слова.

— В Фоме есть сильный дух-покровитель, который помогает ему в жизни. Мастер Питерский в первую очередь человек, а уже потом кот. Гришаня же духа-покровителя не имеет. Он сильнее, выносливее и проворнее обычных людей. На нем всегда все заживать будет как на собаке. Его чутью стоит доверять, потому как он шкурой ощущает неприятности и засады. Также может управлять животными и, как вы выразились, «привлекает внимание женщин». Таких принято звать кобелями. Но Гришаня и впрямь немного… самец, — девушка смешно наморщила нос. — Возможно, парень по-иному владеет силой. Но волчья натура поработила его как человека. Поэтому у него так просто вышло притвориться братом Миши из Московии.

— Волк в овечьей шкуре, — пробормотал я, и девушка кивнула.

— Все так. И в этом нет ничего страшного. Потому как мы с вами знаем, что быть человеком не всегда хороший выбор. Будь Гриша простым парнем, без этой волчьей составляющей, то давно бы уже погиб. Не удивлюсь, если ваш водитель считает себя крайне удачливым. Наверняка полагает, что ему просто, как он выражается, «фартит». Но с чем ему повезло, так это с натурой. Волка сложно застать врасплох, обмануть или заставить делать что-то против его воли. Он будет всегда защищать сначала свою шкуру, а уж потом исполнять клятвы.

— Очень удачная черта характера, учитывая, что выживать парню приходилось не в лучших условиях, — заметил я.

— Помните, что Гриша всегда будет сам по себе. До тех пор, пока не признает в ком-то вожака. И только после этого он может стать ему преданным. Его не привязать клятвой, не принудить и не купить. С ним не сработают любые человеческие увертки. Но если ваш водитель даст вам слово по своей воле, то ему можно будет доверять.

— Однако слово свое Гриша сдержит только при условии, что ему не придется портить шкуру, верно? — уточнил я.

— Он выкрутится и не станет рисковать. Такие как он умеют находить выход из самой сложной ситуации. Конечно, до кошачьих им далеко, — девушка усмехнулась, показав кончики удлинившихся клыков, — но волки все же относятся к семейству псовых. Им нужен вожак. И они постоянно будут его искать, или сами станут им. Но вы же понимаете, что для вожака у Гриши не хватает статуса. Останься он сыном помещика с титулом, и я бы не позавидовала крестьянам в его деревне. Быть может, мужикам пришлось бы поднимать своего барина на вилы.

— Он не показался мне жестоким, — возразил я.

— Потому что он не дурак! — припечатала Арина Родионовна. — Но не обманывайтесь, Гриша при необходимости способен проявить свои волчьи качества в полной мере. Он может стать опасным врагом или хорошим помощником. И то и другое у него получится исполнить мастерски.

— Наверное, его не стоит держать поблизости, — предложил я. — Если он вас так раздражает…

— Глупости, — отмахнулась девушка. — Было бы неразумно отказываться от возможности приручить волка. Если он останется рядом с вами по своей воле, то станет верным слугой. А может быть, и очередным вашим другом. Есть у вас такая особенность, Павел Филиппович, обрастать людьми со специальным даром. И нравится им.

— Вы предвзято ко мне относитесь, — смутился я.

— Вы приглянулись Людмиле Федоровне, — девушка принялась загибать пальцы. — Фома считает вас лучшим другом и покровителем. Морозов говорит о вас с гордостью, словно вы для него и впрямь родной. Зимин принимает вас за своего. Иванов почитает вас товарищем…

Я любовался Нечаевой, которая потрясла кулаком в воздухе, а потом усмехнулась:

— Про себя даже говорить не стану. Вы и так все знаете

— Знаю, — кивнул я. — Так чем же вам не угодил Гриша? Раз вы говорите, что он хитрый и не злил вас нарочно?

Девушка замялась.

— Я чувствую от него сильный запах псины, — нехотя призналась она, и я заметил, как ее щеки едва заметно покраснели. — Такой, что его не перебивает даже парфюм.

— Странно, что Фома не увидел в нем этой особенности.

— Думаю, это можно легко объяснить, — Нечаева пожала плечами, — Фома не выпускал своего кота наружу в присутствии Гриши. На это не было повода. Да и не так уж много времени они с Гришей провели рядом. А в своей обычной человеческой форме наш Питерский все же человек. А вот я… — Арина Родионовна потупилась, но я понял, что она просто кокетничает, — я всегда остаюсь собой настоящей. Я не человек и не кошка. Я одновременно и то и другое.

— И это прекрасно, — произнес я едва слышно, точно зная, что Нечаева разберет каждое слово.

— Иногда я сама себя боюсь, Павел Филиппович! — вдруг выпалила девушка. — С тех пор, как я стала вспоминать прошлое…

Я ободряюще улыбнулся, и в этот момент в приемную вошла Яблокова.

— Вот ваш чай, Павел Филиппович, — произнесла она, передавая мне фляжку. — Настоян точно по рекомендации. Используй его с умом.

— Спасибо.

Я взял емкость и убрал ее в карман пиджака. Арине Родионовне Яблокова протянула пузатый термос.

— Здесь чай попроще. Вам тоже сгодится.

— А как вы поняли, что я уговорила Павла Филипповича взять меня с собой? — удивилась моя невеста.

— У вас не так много времени на то, чтобы проводить его вместе, — посетовала соседка. — Я бы тоже на вашем месте захотела отправиться с женихом на свидание. Пусть и в прозекторскую.

— Какой жених — такое и свидание, — хихикнула Арина Родионовна и взяла с полки свою сумочку. — Я готова!

А через долю секунды во дворе послышался звук подъезжающей машины.

— Нам пора, — со вздохом произнес я и подал руку своей спутнице.

Шуйский отрядил за мной целый кортеж из трех машин. Две из них были обычными патрульными автомобилями, с синими полосами. Третья же была черным представительским авто, которое, по-видимому, было на балансе жандармерии для особых задач. Например, для поездки начальника жандармерии на доклад к Великому князю. Или чтобы доставить одного особо важного некроманта. И едва мы с Ариной Родионовной оказались на крыльце, из черного авто вышел водитель. Он обошел машину и галантно открыл заднюю дверь.

Мы заняли места на широком сиденье и выехали со двора. Патрульные машины включили проблесковые маячки, заставляя транспорт уступать дорогу, и кортеж полетел по трассе. Я же прикрыл глаза и задремал. Нечаева держала мою ладонь в своей, и от этого на душе становилось светлее.

Дорога до прозекторской заняла немного времени.

— Прибыли, Павел Филиппович, — послышался голос Арины Родионовны, и я с неохотой открыл глаза.

Кортеж уже стоял на территории прозекторской. На парковке я заметил пяток патрульных машин. А у дверей нас ждали Шуйский и лекарь в белой рясе.

— Интересно, зачем здесь целитель? — удивилась Нечаева.

— Скорее всего, ему просто хочется посмотреть, как работает некромант, — ответил я, выходя из салона.

— Добрый вечер, — поприветствовал меня Дмитрий.

— Добрый, — отозвался я. — Спасибо за сопровождение.

— Пустое, — отмахнулся жандарм. — Вы не будете против, если на допросе с нами будет присутствовать представитель Синода?

Я удивленно поднял бровь.

— Новое распоряжение Синода, — с улыбкой пояснил лекарь. — Вы же понимаете, что оживлять мертвых мог только Искупитель.

— Я не оживляю их, — поправил я лекаря. — Скорее, реанимирую на время.

— Поэтому я и должен буду зафиксировать, что мертвые после допроса вернулись в свой привычный вид, а не пошли бродить по столице, — с готовностью закивал лекарь.

— Хорошо, — согласился я.

— Тогда идемте, — заключил Дмитрий и открыл скрипучую дверь. Мы последовали за ним.

— Вопросы для протоколов уже составлены, сам опрос будет фиксировать камера, — начал инструктировать меня Шуйский. — Вопросов мало, так что каждый мертвяк не отнимет много времени.

— Стенографии не будет? — уточнил я, и Дмитрий поморщился.

— На территории прозекторской сложно найти пару понятых, — ответил он. — Помощники лекарей к вечеру уже в дугу пьяные, и не смогут подписать бумаги. Так что придется оформлять все в отделе.

— Мертвые и сами могут подписать документы, — возразил я.

— Боюсь, что протокол опознания, подписанный мертвецом, будет выглядеть… несколько комично, — ответил Шуйский.

Я только пожал плечами:

— Ну, мое дело предложить.

— Огромная благодарность вам уже за то, что вы согласились принять участие в опознании, — произнес Дмитрий, открывая двери прозекторской.

Тела уже лежали на столах. А в углу дежурило несколько жандармов. Неподалеку на штативе была установлена готовая к записи камера. И я щелкнул пальцами, призывая все тотемы. Закатал рукава пиджака и деловито уточнил:

— С кого начнем?

— Наверное, в первую очередь вам интересен ваш приютский? — осведомился Дмитрий. И после моего кивка продолжил: — Тогда с него и начнем.

Он указал в сторону нужного стола. Я выдохнул и подошел к лежавшему на металлической поверхности телу очень бледного юноши лет девятнадцати. На большом пальце правой ноги красовалась бирка с номером. Осторожно создав плетение, я напитал мертвеца силой, и через несколько секунд труп резко открыл глаза и сел на столе.

— Спрашивай, некромант, — произнес он скрипучим голосом.

Я покосился на Шуйского и уточнил:

— Кто будет задавать вопросы?

— Игнат, — жандарм жестом подозвал паренька, по виду стажера, который мигом подбежал к столу, на ходу вынимая из кармана помятый лист.

— Отвечай на вопросы Игната, — строго приказал я мертвецу. И пояснил жандармам: — Труп не может долго находится в ожившем состоянии. Ему неуютно в материальном мире. Так через несколько минут он начнет сопротивляться моей воле. И мне будет все тяжелее его удерживать. Ясно?

— Ясно, мастер некромант, — кивнул Игнат, и я отошел в сторону.

Оператор направил камеру на ожившего мертвеца так, чтобы его лицо было в кадре. Игнат же откашлялся и начал допрос:

— Фамилия, имя, отчество!

Голос у парня не дрожал. Говорил он на редкость уверенно, словно не ведал страха перед сидевшим перед ним ожившим мертвецом. Ну, или тщательно скрывал свои эмоции.

— Пахомов Кирилл, — отчеканил мертвый. — Отчества не имею.

Я облегченно выдохнул. Значит, возможно, Миша, помощник мельника, все еще жив.

— Цвет Силы?

— Синий. Криомастер, — был ему ответ.

— Воспитанник приюта святого Гавриила? — вклинился я в допрос. Игнат покосился на меня, затем растерянно взглянул на Шуйского. Но начальник охранного отделения только кивнул: не мешай, мол.

— Нет, — ответил мертвец.

— А откуда кольцо?

— Парень на мельнице подарил. И документы справленные отдал. На имя Михаила Летнего. Чтобы я мог новую жизнь начать.

— А ты сам откуда?

— По малолетству попал в приют святого Олега. Но там плохо было. Бежал, скитался беспризорником. Так и остался без документов, пока мельник не выручил.

Я удивленно поднял бровь. Тело мертвеца же свело судорогой, и я дал знак Игнату продолжать допрос. Сам же добавил в связывающий с мертвецом поток силы. И жандарм принялся опрашивать его дальше.

По всему выходило, что беспризорник был убит товарищами из-за возникшего недопонимания. Мертвец назвал имена и фамилии душегубов, а еще описал их внешность. А когда Игнат произнес «все», я отпустил мертвеца, и тело изломанной куклой упало на стол. Я же утер выступившую на лбу испарину и буднично поинтересовался:

— Кто следующий?

Шуйский указал на очередного мертвеца, и я напитал его силой. А Игнат начал задавать вопросы. И допрос вошел на отлаженный ритм. Так продолжалось, пока не бы опрошен последний покойник.

Этот мертвец был изуродован до неузнаваемости. Но говорить все-таки смог, и когда Игнат задал привычный вопрос: «Знаешь, кто тебя убил?», покойник прохрипел:

— Какой-то человек с московским выговором.

Мы с Шуйским напряженно переглянулись. А затем я уточнил:

— Можешь его описать?

Мертвец начал подробно рассказывать о приметах душегуба. И с каждым словом Дмитрий Васильевич бледнел все сильнее. Потому что описание убийцы очень уж походило на нашего старого знакомца. Беглого шамана Щукина.

Допрос затянулся, и я поблагодарил Искупителя за то, что Арина Родионовна настояла на своем, и поехала со мной. Потому что я порядком вымотался. И даже с даром Мары, который здорово увеличивал мои силы, я выпил весь отвар. А уже в конце допроса мне пришлось прибегнуть к помощи Нечаевой.

Девушка сама подошла ко мне и мягко тронула за плечо.

— Ваш чай, мастер, — произнесла она негромко, подав мне настой в крышке термоса.

Неожиданно все присутствующие в комнате как по команде отвернулись от нас, словно у каждого нашлось важное срочное занятие, не требующее отлагательств. Нечаева не удивилась происходящему, из чего я сделал вывод, что она сумела каким-то образом заставить этих людей не замечать нас. Девушка склонила к плечу голову, а ее глаза на мгновенье перестали быть человеческими.

— Не бережете вы себя, мастер некромант, — проговорила она и нежно обвела пальцами мое лицо.

Светлая сила заискрилась в воздухе и тут же скользнула под кожу. За пару ударов сердца целительная прохлада прокатилась по всему телу, оставив после себя ощущение чистоты и какой-то удивительной свежести. Кожу приятно покалывало, а десны занемели. Сознание на секунду провалилось в черноту, но состояние эйфории было прервано самым наглым образом — о мою ногу потерся пенек, напоминая о том, что даже тотемы немного подустали.

— Потерпи, Бусечка, — проворковала Арина Родионовна и погладила кору пня. — Скоро Павел Филиппович наиграется с мертвыми, затем отпустит тебя на болото.

Тотем тяжело вздохнул и поплелся в угол комнаты, где какое-то время охотился за мышью. И я не хотел думать, что он будет делать с добычей, если сможет-таки ее поймать.

— Простите, что порчу вам вечер, — отозвался я и с неохотой отвел взгляд от невесты.

— Бросьте, — закручивая опустевший термос, она отмахнулась. — Поверьте, если бы мне этого не хотелось, то меня бы здесь не было. Я нашла бы повод улизнуть, уж поверьте!

Я кивнул, понимая, что она говорит правду. И неожиданно испытал прилив невероятной благодарности судьбе за то, что она подарила мне встречу с этой девушкой. Нечаева принимала меня таким, какой я есть. Вряд ли в Петрограде нашлась бы другая девушка, которая столь терпеливо сносила подобное к себе отношение.

Мне удалось поймать ладонь Арины Родионовны и коснуться губами костяшек ее пальцев.

— Спасибо, — сказал я.

— Это всего лишь отвар, — усмехнулась она, но не торопилась отнимать у меня руку.

— И за него тоже спасибо, — улыбнулся я. — Я вам должен нормальное свидание.

— Ничто нормальное нам не подойдет, — возразила Нечаева и покосилась на приходящих в себя мужчин. — Заканчивайте работу. Буся уже заскучал и хочет домой.

Пенек застрекотал из угла, давая понять, что полностью согласен со сказанным.

Благодаря помощи Арины Родионовны мне удалось допросить убитого Щукиным мертвеца. Потому что вопросов у нас с Шуйским было очень много. А покойник довольно быстро начал сопротивляться моей воле. Он дергался, бился, словно старался вырваться из силков, щелкал зубами. И пришлось приложить немало сил, чтобы заставлять его отвечать. Наконец, допрос закончился, и я с великим облегчением отпустил мертвеца.

— Хорошо бы осмотреть место убийства, — произнес я, как только лишенный силы покойник упал на стол прозекторской.

— Призрака на месте преступления обнаружено не было, — напряженно ответил Дмитрий. — А остальное перечислено в протоколе.

— Есть подозрение, что Щукин взял призрака под контроль и забрал с собой, — заключил я. — Но зачем?

Шуйский только пожал плечами:

— В призраках я не силен, Павел Филиппович.

Я задумчиво потер ладонью подбородок. Начал размышлять вслух:

— Вряд ли Щукин убил этого бедолагу, чтобы скрыть какие-нибудь улики. Значит, призрак нужен ему для чего-то другого.

— Думаете, Щукин убил этого человека, чтобы забрать с собой призрака? — предположил Шуйский. — Не проще ли было найти духа в городе?

Я задумался. А затем покачал головой и вынул из кармана телефон:

— Не знаю. Но информацию лучше передать кустодиям.

И направился к выходу, листая список контактов. Наконец, нашел нужный номер, нажал кнопку вызова.

— Слушаю, Павел Филиппович, — послышался в динамике голос Зимина.

Я вышел из коридора и прикрыл за собой дверь.

— Добрый вечер, Станислав Александрович. Несколько минут назад мы с Дмитрием Васильевичем допрашивали одного мертвеца, который рассказал нам, что погиб от рук Щукина.

— Вот как? — в голосе Зимина послышалась заинтересованность. — Где? Когда?

— Жандармы пришлют вам все протоколы, — ответил я и вкратце пересказал все, что удалось узнать во время допроса убитого.

— Принято, — коротко ответил Станислав. — Что думаете, Павел Филиппович?

— Не имею ни малейшего понятия, — честно признался я. — Но в случайности я не верю.

В динамике воцарилось молчание. А затем Зимин произнес:

— Раз мастер Чехов говорит, что чего-то не знает, значит, все и впрямь плохо. Ладно, подумаю, что можно сделать.

Зимин быстро попрощался и завершил вызов. Я же убрал аппарат в карман и устало сел на каталку, которая стояла у стены. Вздрогнул, ощутив холодный металл.

— На этой штуке возят мертвецов, — произнес лекарь, выходя из прозекторской. Но я только отмахнулся:

— Покойниками меня напугать сложно.

— Понимаю, — ответил синодник. И продолжил с наигранной веселостью: — Простите, я не так часто общаюсь с некромантами.

— Надеюсь, наш допрос не нарушил законы Синода? — напрягся я.

Лекарь покачал головой.

— Все по закону, мастер Чехов. Я составлю отчет и направлю его в Синод. Признаться, я ожидал совсем другого.

Я усмехнулся:

— Думали, что мертвые будут агрессивны к живым? Бросаться и пытаться укусить, как это обычно показывают в этих странных фильмах про оживших трупов?

— Примерно так, — не стал отрицать жрец. — А все вышло достаточно… интересно. Только последний допрашиваемый вел себя весьма… странно.

— В отличие от фильмов, в реальности мертвецам неуютно, когда их возвращают к жизни. Поэтому они сопротивляются воле некроманта, желая покинуть материальный мир. Чем дольше ты держишь мертвого, тем сильнее он сопротивляется.

— Вот оно что, — протянул жрец. — В любом случае это был крайне увлекательный опыт. Про вас говорят разное.

— Надеюсь, вы не верите в чудеса, которые якобы являл миру темный? — с усмешкой уточнил я. — Мне бы не хотелось и вас разубеждать в том, что я возносился над землей словно Искупитель.

— Народ всякое болтает, — усмехнулся мужчина и пригладил волосы вокруг лысины. — Простой люд сегодня возложит на вас венец из лавра, а завтра решит забросать вас гнилыми помидорами.

— Примерно то же самое говорил мне один очень важный человек в нашей Империи, — кивнул я. — Он предупреждал меня, что любовь народа быстро может смениться на ненависть.

— Ненависть — слишком сильное слово, — возразил мужчина и опасливо оглянулся, словно хотел убедиться, что у нашей беседы нет свидетелей. — Вас боятся, Павел Филиппович. Даже те, кому вы помогаете, испытывают перед вами трепет и даже страх. Мы часто видим это в храмах. Когда у людей случается горе, они просят сильного… — он указал в потолок пальцем, давая понять, кого имеет в виду, — о спасении. И когда оно не приходит, то они злятся. И вчерашние преданные верующие снимают с себя знак Искупителя и решают отречься от своего создателя.

В ответ на эти слова я покачал головой:

— И напрасно! Каждое испытание делает нас сильнее. Не будь их, и человек оставался бы слабым и беспомощным.

— Удивительно, что вы понимаете то, в чем нам приходится убеждать паству.

— Не сравнивайте меня с простыми людьми, — возразил я, и мужчина посмурнел. А я продолжил: — Я родился с серебряной ложкой во рту. Несмотря на сложности в моей жизни, мне никогда не приходилось голодать или нуждаться. А большая часть ваших прихожан борется за место под солнцем.

Синодник взглянул на меня исподлобья, будто сомневался в моей искренности.

— Обычно молодым людям свойственно себялюбие, — глухо произнес он.

— Следует здраво оценивать себя, — я пожал плечами. — К тому же у меня было много учителей.

— Как и у каждого дворянина вашего возраста, — возразил мужчина.

— Нет, — я усмехнулся и постучал по каталке пальцами. — Меня учили мертвые. Самые честные и беспристрастные педагоги. Одни помогали мне понимать математику. Другие — делились историями своих ошибок. И эти уроки сложно переоценить.

— Никогда не думал об этом с такой стороны, — мужчина выглядел обескураженным. — Для меня некромант всегда был символом тьмы и холода.

— Однажды один мертвый сказал мне: «В каждом зернышке ржаном спит незамеченная никем душа звезды».

— И что это значит? — почти шепотом спросил жрец.

Я не ответил, только пожал плечами. Спрыгнул с каталки, чтобы вернуться в прозекторскую и забрать Арину Родионовну, но девушка уже сама вышла мне навстречу.

— Дмитрий Васильевич сказал, что остальное они доделают сами, — произнесла она. — Велел передать вам благодарность. И добавил, что мы можем ехать домой.

Я вздохнул облегченно:

— Великолепно! Осталось только вызвать такси, и…

— Дмитрий Васильевич уже распорядился, чтобы нас отвезли по домам, — перебила меня Нечаева. — Правда, в этот раз без кортежа.

— Отлично, — я протянул ей руку, и мы направились к выходу.

Оглянувшись у самых дверей, я заметил, что синодник стоит в полутьме с растерянным видом. И мне подумалось, что было бы лучше, если он остался разочарованным.

Первым делом домой завезли Нечаеву. Мы коротко попрощались, хотя мне ужасно не хотелось выпускать ее руку из своей. Казалось, наше жутковатое свидание было лучшим, что случилось со мной в последние дни. Арина Родионовна казалась тоже странно довольной. Она обещала прибыть утром к залу суда и велела мне хорошенько отдохнуть. Решив не спорить, я лишь кивнул на это указание.

Домой я прибыл уже за полночь.

— Как прошло общение с мертвецами? — сразу поинтересовалась сидящая в гостиной Яблокова, когда я вошел в комнату.

Вместо ответа я прошел к столу, сел в свободное кресло, вынул из кармана опустевшую флягу и поставил ее перед собой.

— Видимо, интересно, — заключила Людмила Федоровна, откладывая в сторону вечернюю газету.

— Паренек оказался не Мишей, — кивнул я, взял с блюда пирожок и принялся лениво его жевать.

— Слава Искупителю! — выдохнула женщина. — Конечно, ничего хорошего в смерти другого мальчика нет. Но не хотелось бы мне, чтобы тот малец Ванюша расстроился.

— Кто? — удивился я.

— Кроха, который рассовал печенья по карманам в вашем кабинете, — напомнила мне Яблокова.

— Не замечал у вас особой любви к детям, — настороженно произнес я.

— А ты за мной следишь? — хитро усмехнулась Людмила Федоровна.

— Вовсе нет.

— Когда-то я мечтала о большой семье.

— И что же случилось потом?

Я тотчас пожалел о своем вопросе, потому как собеседница моментально помрачнела и буркнула:

— Я умерла.

— Прошу меня простить… — начал я, но женщина меня перебила.

— У тебя был долгий день, княжич. Завтра еще судебное заседание. Отправляйся к себе. Только прошу тебя, прими перед сном ванну! Я учуяла запах мертвечины, едва ты вошел в дом.

Вставать с кресла не хотелось. Лишь великим усилием воли я заставил себя подняться и направиться в комнату. Вошел в ванную, где выкрутил оба крана, разделся и сел на край, глядя, как емкость заполняется горячей водой. Пустота в голове, вызванная усталостью, начала постепенно исчезать. И я задумался, зачем Щукину потребовался свежий призрак. Единственным, что приходило на ум, было проникновение на защищенную территорию. Если объект, к которому был привязан призрак, был небольшим, то его вполне можно было подбросить куда нужно, и следить за территорией глазами духа. Хотя могло оказаться, что я заблуждаюсь.

Я закрутил краны, забрался в горячую воду и довольно вздохнул, прикрыв глаза. Думать резко расхотелось. Поэтому я просто лежал, наслаждался одиночеством и в голове у меня было совершенно пусто.

— Господин некромант! — раздался голос из стены. — Можно вас побеспокоить?

— Борис Николаевич, что случилось? — я не смог открыть глаза и махнул рукой, приглашая призрака войти.

— Ничего. Просто я хочу вас попросить. Не говорите Василию о том, что у меня силенок побольше, чем у него.

— Это почему? — от удивления я поднял веки.

Библиотекарь вздохнул и уселся на краешек унитаза. Выглядел он при этом донельзя смущенным.

— Мне кажется, что это станет для Козырева большим ударом. Василий привык быть важным и, кажется, считает, что опекает меня и Ярослава. Если старик узнает правду, то сильно расстроится.

— Мне казалось, что порой Козырев перегибает, — сказал я.

— Бросьте, Павел Филиппович! Я при жизни никогда не имел друзей. Мало кому было дело до заучки, что копается в книгах. А теперь у меня есть компания. Я стал нужным. Мне это нравится. И не хотелось бы менять хоть что-то…

Призрак насторожился и мгновенно истаял. В комнату тотчас заглянул Козырев и прошелся по мне равнодушным взглядом.

— Бориску не видели? — уточнил он и, не дождавшись ответа, исчез.

Я покачал головой и с неохотой выбрался из ванны. С трудом дошел до кровати. И едва моя голова коснулась подушки, как я провалился в глубокий сон.

Проснулся я от звонка будильника. С трудом открыл глаза и несколько мгновений лежал, глядя в потолок. Затем с неохотой нащупал телефон и выключил сигнал. Взглянул на экран, где уже было сообщение от Нечаевой:

«Доброе утро, Павел Филиппович. Очень надеюсь, что вам удалось выспаться и хорошо отдохнуть. Буду ждать вас у здания суда».

Всю сонливость как рукой сняло. Довольно улыбнувшись, я поднялся, привел себя в порядок, быстро оделся и вышел из комнаты.

Яблоковой в гостиной не было. На столе стояла тарелка с успевшими остыть блинчиками и чай. Я торопливо позавтракал и вышел на лестницу, ведущую на первый этаж, в приемную. Откуда и заметил Людмилу Федоровну. Несмотря на жару, она накинула на плечи вязаную шаль. А на голове у нее вместо обычной прически были завиты какие-то странные тугие кудри, которые женщина явно накрутила утром при помощи магии. Лицо Яблоковой украшал яркий макияж. Губы моя соседка зачем-то накрасила морковного цвета помадой, а глаза были подведены зелеными тенями. На столе перед Людмилой Федоровной стояла огромная чашка с чаем и тарелка с несколькими надкусанными пирожками.

Она сидела в кресле секретаря и втолковывала что-то стоявшему в приемной мужчине:

— Говорю же, у Павла Филипповича сегодня важное заседание. После обеда приходите.

— Тогда запишите меня, — робко начал посетитель, и Яблокова горестно вздохнула. Вынула из верхнего ящика стола толстую тетрадь, открыла ее на случайной странице и вынула из подставки ручку. Взглянула на посетителя.

— Фамилия! — строго произнесла она. — Имя! Размер ботинок.

— Сергей Варфоломеев, — растерянно ответил мужчина. — Сорок третий. Стоп! Зачем это вам?

Яблокова записала что-то в тетради. Затем отложила ручку и строго взглянула на пришедшего:

— Ну вот. После обеда приходите.

Она даже попыталась улыбнуться, но вышло у нее очень уж неестественно. Варфоломеев покачал головой и направился к выходу.

— Жестко, — оценил я, спускаясь в приемную.

Людмила Федоровна театрально вздохнула:

— Этот Варфоломей…

— Варфоломеев, — поправил я соседку.

— Варфоломеев, — повторила Яблокова. — Так вот: он прибыл с пустяковым делом. И я сама могла бы его проконсультировать. Но этот человек отказался и потребовал встречи с вами.

— А что за дело? — уточнил я, направляясь к выходу.

— Да раздел имущества и продажа совместного жилья, — отмахнулась женщина. — Он хочет свою долю продать, а бывшая супруга ни в какую не желает ее покупать. Ну, сами понимаете. Плохо они развелись.

— И что же вы посоветовали? — полюбопытствовал я.

— Да найти цыган или каторжан бывших, и уступить им долю, — ответила женщина. — Но вместо того, чтобы сказать «спасибо» за бесплатную консультацию, он начал еще сильнее настаивать на встрече с вами.

Качая головой, я осторожно произнес:

— Людмила Федоровна, вы провели много времени в стазисе. За эти годы право несколько поменялось. И поэтому прошу вас: не давайте больше никому бесплатных консультаций. Просто записывайте людей на прием после обеда. Хорошо?

Яблокова тяжело вздохнула.

— Я всеми силами… — начала она, но в это время входная дверь открылась. На пороге стоял растерянный мужчина в дорогом костюме.

— Занято! — тут же заявила ему Людмила Федоровна. — Покиньте приемную. Я вас вызову.

Мужчина не стал спорить. Лишь ойкнул и исчез за дверью. А Яблокова продолжила как ни в чем не бывало:

— Шастают тут, с мысли сбивают. Так вот: я всеми силами хочу помочь тебе и сделать твой приемный день хоть чуточку легче. И чем ты платишь мне? Черной неблагодарностью…

Она тяжко вздохнула и продолжила:

— Ладно, не буду я твоих клиентов консультировать. Езжай уже.

— Спасибо, — поблагодарил я и направился к выходу.

— Павел Филиппович!

У двери я остановился, обернулся.

— Ни пуха, — произнесла женщина.

— К демонам, — ответил я и покинул приемную.

Машина была уже подана к крыльцу. А у капота с настороженным видом стоял Гришаня. Заметив меня, он натянуто улыбнулся в знак приветствия и открыл заднюю дверь, предлагая мне занять место в салоне.

— Доброе утро, мастер, — произнес он, изобразив вежливый полупоклон.

— Доброе, — ответил я, абсолютно не удивляясь тому, что водитель был уже осведомлен об утренней поездке.

Он сел за руль, обернулся и деловито уточнил:

— Ничего, если вас к зданию суда человек из «Сынов» доставит? Это не станет проблемой?

— Ну, на машине нет номеров семьи, — ответил я, пожимая плечами.

— И то верно, — согласился парень и завел двигатель. И машина тронулась.

— Как настроение, мастер? — Гришаня начал разговор беспечным тоном.

Но я теперь уже совсем иначе смотрел на него. Отчего-то вспомнился деревенский одичавший пес, который жил в деревне у нашего поместья. Мальчишки говорили, что однажды он просто вышел из леса и без опаски направился к домам. Видимо, пес знал людей и совершенно не боялся их. Точнее, на удивление точно определял, кто из человеческого населения не представляет опасности. В число безобидных вошли ребятишки и некоторые женщины, из тех жалели животину, подкармливая ее объедками. А вот хмурых мужиков пес обходил по дуге, стараясь при первом же проявлении внимания рвануть прочь.

В один из дней довольно молодой парень решил показать удаль в компании и надумал пнуть старого пса. Тот увернулся от ноги и рванул прочь под хохот глупого человека. А ночью вернулся, отыскал избу шутника и передушил птицу в курятнике.

Поначалу все решили, что это лисица забралась в деревню. Но на следующую ночь история повторилась. В этот раз пострадали козлята. Потом и телят кто-то покусал за ноги. Тут-то парень смекнул, что дело нечисто. Он взял ружье и решил выследить злодея. Устроился в амбаре, из которого была видна приоткрытая калитка на скотный двор, и стал ждать. Однако задремал и проснулся оттого, что его ружье выскользнуло из рук. Очнулся и понял, что оружие кто-то унес. Признаваться в том, что сам так опрофанился, парень постыдился. Но когда наутро вышел на крыльцо, то обнаружил на пороге пропажу со следами зубов на деревянном прикладе.

Через час парень вышел со двора со свежими тушками куриц, которые уцелели после расправы ночного гостя, и пошел в лес. Одну из птиц он положил на старый алтарь, а вторую оставил у кромки леса. Потом громко попросил прощения у обиженного им пса.

Мальчишки говорили, что им это показалось глупым, о чем они и сообщили своим родителям. А те отвесили каждому оплеуху и строго-настрого приказали не чесать языки о том, в чем не разбираются.

Тот пес больше не хулиганил, но не пропал и не ушел из деревни. Именно его детвора при моем появлении в поместье несколько раз демонстративно тащила топить. Тот не сопротивлялся, понимая, что с ним играют. А я выкупал несчастного, не зная, что псу на самом деле ничего не грозило. Получив от меня порцию котлет, тот уходил к кромке леса, откуда мог наблюдать за деревней.

И вот сейчас я отчего-то вспомнил эту историю, глядя на Гришаню. Парень ждал моего ответа, сощурив глаза.

— В суде мне нужно будет выступить экспертом, — проговорил я. — Так что волноваться мне не о чем.

— Главное, чтобы призрака доставили на заседание, — добавил за меня водитель, удивив своей осведомленностью.

— Вряд ли Свиридов решит препятствовать следствию, — возразил я. — Он уже пошел на сделку и не станет усугублять свое положение.

— Судья может и не решиться на такое, — заметил Гришаня. — А монархисты, которых он сдал…

Он не договорил, но я понял, что парень имеет в виду.

— Лидеры монархистов уже за решеткой, — возразил я. — А остальные не станут усложнять себе жизнь. Проще устроить своих за решеткой, чем загреметь в острог всем составом.

Гришаня зло усмехнулся:

— За решеткой им устроиться уже не выйдет, Павел Филиппович. Баланс сил строится, когда у тебя есть кто-то на воле. Те, кто сможет отомстить. А без лидеров черносотенцам на улицах край. Они развалятся на несколько мелких банд и будут грызть друг друга в попытках поделить остатки наследства. А уж в остроге монархистов быстро не станет.

— Не мне влезать в ваш привычный уклад с советами, но поножовщина в закрытом пространстве породит множество призраков, которые в конечном счете могут портить жизнь всем. И «Сынам», и надзирателям, которым придется вызывать для зачистки отдел шаманов, — начал я. — А если призраки пожрут живых, а также друг друга, и станут еще сильнее, шаманы могут с ними и не справиться. Некоторое время назад в остроге было неспокойно, и мне с трудом удалось там всех утихомирить.

Водитель нахмурился. Несколько мгновений он молчал, а затем задумчиво протянул:

— И то правда. Вот умеете вы убеждать! Неспроста едите свой хлеб. Я передам ваши слова Плуту, мастер-некромант.

— На то я и адвокат, чтобы уметь отстаивать свою позицию, — философски изрек я.

— А долго на адвоката учиться? — живо уточнил водитель. — Может мне тоже пойти? Умение-то хорошее.

— Три года лицея, потом еще столько же в институте, — честно ответил я и заметил в отражении зеркала заднего вида, как посмурнело лицо Гришани. — А, еще совсем забыл: после лицея тебя будет ждать год обязательной практики. Причем, скорее всего, тебя определят в жандармерию.

— Хотя, с другой стороны, не особо-то и хотелось, — буркнул водитель и свернул к зданию суда.

Территория была оцеплена кольцом из жандармов, не подпускающих к строению репортеров, которых уже собралось великое множество. Жандармерии удалось скрывать следствие против судьи ровно до той поры, пока Свиридову не было предъявлено обвинение. А дальше информация стремительно распространилась между репортерами. Причем я прекрасно понимал: этот маневр, скорее всего, запустил сам Анатолий Викторович. Если прокурор потребует наказание, отличное от того, что ожидал судья, завтра на первых полосах всех газет будет одна новость. Про судебный произвол и попытки снять с должности невиновного. А через пару дней начнутся демонстрации и пикеты, чтобы создать общественный резонанс. Причем начнутся они в районах, где про Свиридова даже не слышали.

Гришаня остановил машину на парковке и обернулся ко мне:

— Прибыли, мастер Чехов. Оживленно здесь сегодня.

Я кивнул в ответ:

— Подожди меня в машине.

— А я уж думал, что вы передумали, чтобы вас возил такой, как я, — внезапно оскалился парень, блеснув золотом.

— Какой? — невинно осведомился я.

— Ну, считай, что и не человек вовсе, — растерянно уточнил Гришаня.

— Человеком нас делает то, что находится здесь, — я положил ладонь на область сердца. — Поверь, я повидал множество людей, которых не назвал бы человеками. И встречал нелюдей, которые лучше многих моих знакомых.

— Вы про этого здоровяка, который Питерский? — негромко поинтересовался водитель. И тут же пояснил: — От него зверем несет за версту. Я такое чую.

— Он — прирожденный шаман, — серьезно заявил я. — И способен делать то, о чем его сотрудники даже не мечтают.

Гришаня напрягся, но я проникновенно продолжил:

— Фома Ведович сказал, что ты неплохой человек. Что на многое способен. А я доверяю его чутью.

— Может, он ошибся? — хмуро бросил парень.

— Значит, так тому и быть, — не стал спорить я. — Решать тебе.

— Вы правда так считаете? — уточнил Гриша, потирая предплечье с татуировкой, выглянувшей из-под закатанного рукава. — Верите, что я могу что-то решать?

— Только смерть нельзя исправить. Все остальное в силах живых, — ответил я и распахнул дверь.

С этими словами я покинул авто и направился к оцеплению. Жандармы быстро оттеснили репортеров.

— Прошу, Павел Филиппович, — произнес один из правоохранителей, проводив меня к воротам. — А ну, разойдись!

Последняя фраза относилась к журналистам, которые все же, хотя и с явной неохотой, создали для нас коридор. Со всех сторон щелкали фотоаппараты, а толпа гомонила, пытаясь задавать мне вопросы. Но из-за общего шума я не мог разобрать, что от меня хотят. А подходить ближе репортеры опасались. Жандармы могли призвать тотемы и активировать миньонов, которые не будут стесняться в способах разгона особо наглых репортеров.

Я миновал оцепление, передо мной любезно распахнули двери, и я прошел на территорию, которую словно разделила пополам незримая стена. Справа стояла машина жандармерии, на которой, очевидно, доставляли призрака. У транспорта тянулось оцепление из специального отряда Питерского. А рядом дежурило несколько человек в форме нового отделения, которые по-видимому не должны были допустить проникновения на территорию призраков. С правой же стороны стоял судья, в окружении нескольких мужчин в строгих костюмах. Скорее всего, это были защитники, невесть зачем нанятые Свиридовым в таком количестве. Заметив меня, мужчина скривился и нехотя обозначил кивок. Я небрежно ему ответил таким же движением и отвернулся. Центром же всей композиции была Арина Родионовна, которая уже ждала меня на крыльце. Она облачилась в строгое синее платье и пиджак с серебряной окантовкой. Мне подумалось, что девушка неспроста выбрала цвета моей семьи. Или же она понимала, что этот оттенок ей к лицу.

Нечаева сосредоточенно рассматривала окрестности, но, заметив меня, тут же прервала свое занятие, улыбнулась и помахала рукой. Я немедленно направился к ней.

— Доброе утро, Павел Филиппович, — произнесла девушка, едва я поднялся по ступеням.

— Доброе, — ответил я и открыл дверь, впуская спутницу в здание.

И проследовал за ней.

Свиридова доставили в зал заседания под конвоем из трех жандармов. Но руки судьи не были скованы наручниками. Князь выглядел достаточно свежим в своем темно-красном пиджаке и белоснежной рубашке. На его пальце блестело фамильное кольцо с гербом. Мужчина прошел к обвинительной скамье, а меня же выпроводили в коридор, и процесс начался.

Я сидел на лавке рядом с Нечаевой. На душе у меня было неспокойно.

— Все хорошо? — мягко спросила Арина Родионовна.

— Думаю, да, — кивнул я. — Просто хочется быстрее разобраться с делом.

— Надеюсь, что Елена Анатольевна не пострадает от этого процесса, — вздохнула девушка. Было похоже, что она искренне переживает за Свиридову. — Никому не пожелаю подобных испытаний! Мой папенька никогда бы не поступил со мной так. Представляю, как княжне дурно от всего происходящего!

Наш разговор никто не мог услышать, потому что в коридоре больше никого не было, кроме охраны, стоящей поодаль.

— Остается надеяться, что она сумеет оправиться от такого удара, — продолжила девушка. — Мне кажется, именно из-за этого предательства наша Яблокова так прониклась к Елене Анатольевне.

— Насколько я помню, Людмила Федоровна говорила, что сама росла без отца, — нахмурился я.

— Ее тоже предал мужчина, — пояснила Арина Родионовна и по-хозяйски поправила в нагрудном кармане моего пиджака уголок платка. — Наша женщина только кажется суровой и сильной. А на самом деле она очень ранимая. Я заметила, как она ухаживает за розами, что растут у дома.

— Как-то она мне призналась, что эти кусты выросли из тех цветов, которые ей подарил поклонник, — рассеянно произнес я.

— Не поклонник, а дорогой ее сердцу мужчина, — поправила меня девушка.

— Может и так, — не стал спорить я. — Вероятно, я просто запамятовал. И вы думаете, что это причина, по которой Яблокова решила сменить гнев на милость в отношении Елены?

— Во всяком случае, она достаточно веская, — Нечаева вздохнула. — Поверьте, оскорбленная женщина способна пожалеть подругу по несчастью.

Я внимательно посмотрел на девушку и спросил со странным трепетом:

— Вы тоже испытали подобное?

— Может быть. Я не помню ничего похожего, — Арина Родионовна повела плечами. — Хотя мне кажется, что если бы меня предали, то все закончилось бы все очень скверно…

Она запнулась и подняла на меня потемневшие глаза.

— Не вздумайте меня предавать, Павел Филиппович.

— Не стану, — я взял ее ладонь в свою, желая дать понять, что даже мысли не допускаю о том, чтобы причинить ей вред.

— Ужасно страшно представить, что я могу сделать, если мне будет по-настоящему больно, — прошептала моя невеста.

— Мы не станем это проверять, — пообещал я.

— Договорились.

Девушка встала и направилась в зал. Я же остался дожидаться, пока меня вызовут.

Дверь зала открылась спустя час. И дружинный жандарм вызвал сперва правоохранителей, которые стерегли шар, а через несколько минут и меня. Я встал с лавки, одернул полы пиджака и шагнул к двери.

Шар, в котором хранился Андросов, уже стоял на трибуне. Я прошел к ней, ответил на стандартные вопросы, которые задала мне судья, а затем вызвал тотемы. Предсказуемо первым появился Буся и важно прошелся у трибуны, чтобы усесться перед столом секретаря.

Я же освободил Андросова из плена. И призрак тут же принялся метаться по залу с обезумевшим лицом. Я нахмурился, глядя, как дух беснуется. Этого в моем плане явно не было. Поди знай, из чего создана тюрьма Мары? И остался ли единственный свидетель в своем уме? Все присутствующие вздрагивали, когда Андросов касался их. Помещение наполнилось холодом.

— Итак, Павел Филиппович, можете ли вы явить нам призрака? — уточнила судья, внимательно глядя на меня.

— Сейчас, — ответил я.

— Что-то не так? — моментально влез в разговор один из адвокатов.

— Нет, все хорошо. Просто призрак слегка ослаб за время нахождения в хранилище. А я пока дам рекомендации, как общаться с призраками. Неупокоенные слушаются только некроманта, поэтому мне нужно будет указать на того, кто будет вести допрос. Иначе призрак может попросту его игнорировать. Итак…

Я взглянул на участников процесса, ожидая ответа.

Судья и обвинитель по очереди представились. Затем пришел черед адвокатов, и я кивнул. Покосился на Андросова, который тем временем замедлился и вовсе остановился, внимательно глядя на меня. А затем произнес:

— Ты спас меня, некромант. Умоляю тебя, не отправляй меня обратно в эту тюрьму!

Я кивнул в ответ, и убедившись, что призрак может общаться, осторожно принялся наполнять его силой, проявив в материальном мире. Сидевшие в зале ахнули, а судья, как мне показалось, слегка отстранилась, вжавшись в кресло.

— Ваш свидетель не представляет опасности для окружающих, Павел Филиппович? — уточнила она.

— Не представляет, — успокоил я женщину и перевел взгляд на призрака. — Отвечай на вопросы.

Я перечислил имена и фамилии участников, и призрак послушно ответил:

— Слушаюсь, мастер-некромант.

Я отошел чуть в сторону, поддерживая нити силы. Андросов принялся отвечать на вопросы, которые ему поочередно задавали обвинитель и судья. Адвокаты в этот допрос не вмешивались, лишь едва слышно переговариваясь о чем-то друг с другом.

Допрос продлился почти два часа. За это время Андросов признал, что его тело поднял для допроса некромант Павел Чехов. Допрос был зафиксирован на видео, и нарушений процесса не было. Затем он принялся отвечать на вопросы обвинителя, честно и очень подробно рассказывая эпизоды, в которых был замешан судья и монархисты. Секретарь заседания едва успевала записывать показания в протокол, быстро щелкая по клавиатуре. Буся зачарованно наблюдал за движениями ее пальцев, и каждый листок на его корнях дрожал в такт звукам.

Наконец, допрос закончился, и я с облегчением убрал тотемы. Призрак исчез. Оставалось последнее слово подсудимого, и вынесение приговора.

— Свиридов Анатолий Викторович, встаньте, — попросила судья, и князь послушно поднялся с лавки. — Суд предоставляет вам последнее слово.

— Я признаю себя виновным, ваша честь, раскаиваюсь и прошу о снисхождении, — ответил тот.

Нужных эмоций в его голосе я не услышал. Но судья стукнула по столу молотком, и секретарь объявил:

— Суд удаляется в совещательную комнату.

Все послушно поднялись со своих мест, провожая строгую судью, уходящую для принятия решения.

Приговор оглашали долго. Судья монотонно перечисляла эпизоды преступлений, в которых обвинялся Анатолий Викторович. Сидя на одном из стульев в зале суда, я слушал речь скорее тезисно. По итогу Свиридов избежал наказания по части эпизодов в связи с истечением срока давности. Но по содействию разбойному делу его признали виновным, с учетом снисхождения. Судья отметила, что Свиридов много лет верой и правдой служил Империи. Также она сделала акцент на том, что ее бывший коллега оказался втянут в темные дела против своей воли. Мне подумалось, что судья мысленно ставила себя на место преступника. Быть может, у нее самой за все время службы случались истории, в которых приходилось переступать на темную сторону.

Пару раз я ловил на себе ее тяжелый взгляд, но она тотчас отводила.

— …и назначить ему наказание в виде бессрочной ссылки со сроком надзора жандармерии в двадцать лет, — закончила судья и отложила на стол листы. — С сохранением дворянского титула, но лишением всех заслуг и регалий, полученных на посту судьи, и с пожизненным запретом занимать указанную должность.

В зале раздались тихие шепотки. Я довольно вздохнул: такой приговор устраивал всех. Из влиятельного человека, Анатолий Викторович превратился в обычного старика, который будет тихо доживать свой век за пределами столицы. А еще теперь Свиридову нужно будет встать на учет в отделе жандармерии по месту пребывания и отмечаться там трижды в неделю. Скорее всего, он переквалифицируется в купцы или промышленники, потому что про конфискацию имущества и денежных средств судья в приговоре не упомянула. Но при этом его дочерям ничего не помешает построить карьеру в любой сфере.

Я осмотрел сидевших в зале людей. Белова и Шуйский, который расположились рядом друг с другом, не могли сдержать довольных улыбок. Невольно я отметил, что они хорошо смотрятся вместе. Только слепой не заметил бы, что князь посматривает на свою спутницу с гордостью. Дело дошло до суда, а значит, скоро следователя по этому делу ждет повышение.

Удовлетворенным казался и Свиридов, который, очевидно, не собирался обжаловать приговор. Он не был дураком и понимал, что избежал незавидной участи каторжника. Полагаю, Анатолий Викторович уже распланировал свою жизнь на ближайшие десятилетия и не боялся будущего.

Заседание закончилось. Свиридов поднялся на ноги и неспешно качнулся с пятки на носок. Потом повел плечами, будто разгоняя кровь в застывших от долгой неподвижности мышцах. Затем он неспешно застегнул пиджак и поправил узел галстука. Лишь очень внимательный человек смог бы заметить испарину над его верхней губой. Он утер ее платком и сунул его в карман пиджака. А потом повернулся ко мне. Я не ожидал, что бывший судья подойдет ко мне, и торопливо поднялся на ноги.

— В молодости меня тоже не подводили колени, — негромко заметил Анатолий Викторович с усмешкой. — Сейчас же, поднимаясь с кресла, я замечаю, что ноги уже не такие крепкие, как раньше.

— Вы еще не так стары, — ответил я с вежливой улыбкой.

— Согласен. Впереди у меня годы. И я потрачу их на себя. Наконец, смогу заняться садом, как когда-то хотел. Быть может, даже выведу особенный сорт яблок, — он хитро прищурился. — Еще вчера я принадлежал не себе, а службе. А теперь все изменилось! Так что вы оказали мне услугу, Павел Филиппович. Я это понял не сразу. И однажды даже смогу смириться…

Он замолчал, бросив короткий взгляд на Нечаеву, которая встала рядом со мной.

— Я могу поздравить вас с помолвкой, — усмехнулся бывший судья.

— Нас, — подала голос девушка, и Свиридов коротко кивнул.

— Желаю вам долгих лет и всего прочего… — произнес Анатолий Викторович, отчего-то не решаясь посмотреть на мою невесту. — А мне, пожалуй, пора.

— Доброго пути, — пожелал я, надеясь, что Свиридов не захочет подать мне руку.

Мы ограничились кивками, и бывший судья бодро зашагал к выходу. Он покинул помещение без конвоя. А следом за ним потянулись его адвокаты и сопровождение.

— Как вам? — спросил я у Нечаевой.

— Интересное заседание, — ответила девушка. — Не думала, что обычный судья может обвиняться в таком количестве преступлений. Получение взятки, участие в разбойной организации, сокрытие улик… Ему повезло, что у части деяний истек срок давности. Иначе досудебное соглашение могло бы и не сработать.

Я только кивнул. Судья вполне была способна вынести вердикт по своему усмотрению, заподозрив заговор между обвинением и защитой. И посчитав соглашение слишком мягким, дать Свиридову вполне реальный срок на каторге.

— Поэтому Свиридов и нанимал адвокатов. А потому он был так рад, услышав вердикт.

— Спасибо, что взяли меня с собой на заседание, — произнесла Арина Родионовна. — Это был очень интересный опыт.

— Рад, что вам понравилось, — ответил я. — Но мне хотелось бы посещать с вами другие мероприятия. Надеюсь, что в ближайшее время у нас получится выбраться куда-нибудь в приличное место. Идемте?

Я предложил руку Арине Родионовне. Девушка положила ладонь на сгиб моего плеча, и мы направились к дверям, где и столкнулись с Шуйским и Алисой. Те ожидали нас у выхода.

— Поздравляю вас с раскрытым делом, — начал я, поравнявшись с ними.

— И вам спасибо, что помогли найти свидетеля и выступить экспертом на заседании, — ответила Алиса, поправляя воротник кителя.

— Может быть, отметим это? — спросил Дмитрий, и я удивленно поднял бровь. Такое предложение от начальника охранного отделения было, мягко скажем, необычным.

Взглянув на часы, я с сожалением покачал головой:

— Увы, после обеда у меня назначен прием, который пришлось перенести из-за сегодняшнего заседания.

— Что ж, быть может, в другой раз, — вздохнул Шуйский, и мне показалось, что в его голосе послышалось искреннее сожаление.

— Давайте выберем день? — предложил я.

Дмитрий Васильевич улыбнулся:

— Зная ваш плотный график, этот другой раз может наступить очень нескоро.

— Или вообще никогда, — добавила Белова с нервным смешком.

— Ну, церемонию вступления в титул я точно не пропущу, — ответил я. — Кстати, когда состоится сие мероприятие?

— Приказ о награждении уже подписан и направлен в канцелярию императора, — ответил за девушку Шуйский. — Так что надеемся, что уже скоро.

— Вы оставите свою фамилию? — спросила Нечаева.

— Батюшка тоже отчего-то решил, что я захочу сменить фамилию, — усмехнулась девушка. — Но я оставлю все как есть. Мой отец — достойный человек, хотя теперь он решил, что покупать титул ему незачем.

Белова улыбнулась и пожала плечами.

— Он ведь хотел сделать это для меня. Чтобы я получила отчество. Ему самому оно было незачем.

— Ваш батюшка достойный человек. Это главное, — вдруг заявил Шуйский. — Оттого, что у меня появилось отчество, я не стал другим человеком. Я остался собой.

Алиса дернулась, словно собиралась обнять князя, но остановилась и нервно поправила упавший на лоб локон рыжих волос.

— Вы правы, — согласился я, и мы обменялись с Беловой взглядами, которые говорили больше слов.

Она протянула мне руку, и я с чувством ее пожал. Мы зашагали по коридору в сторону выхода.

На крыльцо здания суда мы вышли аккурат в тот момент, когда машина Свиридова выезжала за ворота. Оцепление жандармов не пропустило посторонних к зданию, так что на выходе бывшего судью не окружили любопытные репортеры.

— Скорее всего, они попытаются узнать подробности заседания у особняка, — пробормотал Шуйский, наблюдая, как толпа провожает черное авто.

— Думаю, вы номер два в их списке, — произнес я. — Как группа, которая смогла распутать сложное дело о взяточничестве и сращивании системы с криминалом.

— Буквально герои, которых заслуживает этот город, — вставила Нечаева.

— А если вы появитесь перед репортерами вдвоем… — продолжил я подливать масла в огонь.

Шуйский и Белова переглянулись. И Алиса зябко поежилась, словно ей на миг стало холодно. Видимо, такой расклад не вписывался в их планы.

— Надеюсь, отдел по работе с репортерами уже назначил конференцию, — произнес Шуйский, и Алиса как-то странно покосилась на него.

Мне подумалось, что вчерашняя лицеистка и стажер жандармерии очень боится выступать на конференции и отвечать на неудобные вопросы.

— Эх, назначить бы специального человека для общения с репортерами! — произнесла Белова. — Чтобы не отвлекать жандармов от работы.

— Хорошая идея, — ответил Дмитрий. — Человека, который умеет общаться с репортерами от лица жандармерии. Кого-то способного складно говорить и разбираться в законах.

— И еще этот человек должен вызывать доверие и нравится людям, — подхватила Алиса.

— Такое предложение нужно обдумать, — кивнул князь, бросив на меня проницательный взгляд.

На этом мы и попрощались. Я сослался на прием, который должен был вот-вот начаться, и мы с Нечаевой направились к машине. Шуйский с Беловой покинули территорию вместе с жандармами.

Уже на парковке я понял, что Арине Родионовне будет некомфортно в одном салоне с Гришаней. Поэтому пришлось вызвать такси, хотя моя спутница и противилась такому решению.

— До офиса ехать не так долго, — растерянно произнесла она. — Все будет хорошо.

Но я все же махнул рукой свободному извозчику, и он тотчас подкатил к нам.

— Мне будет спокойнее, если вам не придется ехать с этим человеком в одной машине, — пояснил я.

— Вы не доверяете мне или ему? — уточнила девушка, усмехнувшись. — Полагаете, что я попытаюсь выцарапать ему глаза?

— Пока Гришаня для нас посторонний, — честно ответил я. — И в свете того, что я о нем узнал, не хотелось бы, чтобы он делал выводы относительно вашей природы. Не удивлюсь, если его натура пожелает спровоцировать нападение.

— Очень может быть, — нехотя согласилась девушка и позволила мне открыть перед ней дверь в салон.

— Встретимся в офисе, — произнес я на прощание. Сам же направился к машине Гришани.

— Ну? Как прошло? — живо поинтересовался парень, едва я сел на задний диванчик.

— По плану, — ответил я. — Свиридов получил бессрочную ссылку с запретом занимать судейский пост и рекомендациями тихо встретить старость где-нибудь в Московии. Под пристальным присмотром жандармов.

— Ага, — пробормотал водитель, заводя двигатель. — Вот оно что.

Голос парня прозвучал слегка расстроенно. Но свои истинные эмоции Гришаня умело скрыл. Машина неспешно покатила к офису, я же откинулся на заднее сиденье и довольно вздохнул. Одно дело, наконец, завершилось. Теперь необходимо провести прием клиентов, а затем разобраться с полным странностей делом Миши…

А еще надобно как можно быстрее найти Щукина, который отчего-то упорно не хочет покидать город, чтобы залечь на дно. И как я не старался попытаться понять его, мотивы бывшего жандарма оставались для меня загадкой. Он не сможет подобраться ко мне или бабушке. Маргарита находится в монастыре, и даже если Щукин соберет целую армию призраков, они не смогут попасть на святую землю. Отца же охраняли шаманы нового отделения. И Щукин уже наверняка об этом знает. Знает он и то, что по его следу идет не только жандармерия, но и кустодии. Но тем не менее продолжает напоминать о себе.

— Прибыли, мастер.

Погруженный в раздумья, я и не заметил, как машина въехала в арку двора, но голос Гришани привел меня в чувство.

— Спасибо.

Я вышел из авто, поднялся по ступеням крыльца и открыл дверь в жилое крыло, чтобы оттуда наблюдать за тем, что творится в приемной:

— Будете мне дерзить, я вас совсем отменю!

Голос Яблоковой был первым, что я услышал от дверей. У стола секретаря стояли двое мужчин, один из которых, судя по одежде и манере держаться, был явно из аристократов. Это был мужчина за сорок. Он стоял ко мне вполоборота, и я мог рассмотреть на его холодном лице гримасу презрения. Вторым же был парень лет двадцати, явно секретарь первого. В руке он держал кожаный портфель. За столом же, откинувшись на спинку кресла, сидела Людмила Федоровна, и вид у нее был раздраженным.

— Отмените? — не понял аристократ.

Яблокова открыла верхний ящик стола, достала тетрадку с черной обложкой, на которой было выведено белым карандашом «Тетрадь отмены».

— Впишу вас в эту вот тетрадку, и вы никогда не попадете на прием к мастеру Чехову, — язвительно произнесла она, повертев книжицей перед гостями. — Павел Филиппович — лучший адвокат города, даром что стажер. К нему запись за полгода. Поэтому хамов и грубиянов я записываю в эту вот тетрадку. Если ваше имя в ней окажется, то будь вы даже хозяином Камчатки — к некроманту нашему не попадете. Это я вам гарантирую. Но вы можете проверить…

С этими словами женщина медленно распахнула тетрадь и взялась за ручку.

— Как правильно: «аблигация» или… — пробормотала она себе под нос.

Мужчины быстро переглянулись, презрительная маска мигом сползла с лица аристократа:

— Зачем же сразу отменять? — залебезил он, пытаясь изобразить некое подобие смирения. — Простите, наше знакомство началось не с того. И я приношу свои искренние извинения. Надеюсь, вы примете это в знак примирения.

Он кивнул спутнику, и тот достал из портфеля коробку конфет и бутылку янтарного напитка. Яблокова со скучающим видом приняла дары, небрежно бросила конфеты в верхний ящик стола, а бутылку повертела в руке.

— Десятилетний, — тоскливо вздохнула она. — Ладно, вы прощены. Приходите…

Она открыла лежавшую на столе белую тетрадь, принялась листать страницы.

— Ага, вот. Есть окно в шесть вечера, — произнесла она. — Могу записать вас. Но имейте в виду, прием будет в порядке живой очереди. И перед вами скорее всего будет… торговец рыбой с рынка на Невской. Фамилия у него шикарная — Крохоборов. Замечательный человек, скажу я вам! Принес для некроманта здоровенную копченую рыбину. Такую, которая будет на столе не один день появляться. И каждый раз Павел Филиппович будет вспоминать о таком заботливом клиенте. Я так точно напомню. Понимаете, за каким человеком вы в очереди стоите?

— Записывайте, — обреченно произнес мужчина. — Тогда до встречи?

Он улыбнулся, и в этот раз улыбка вышла более убедительной.

— До нее самой, — холодно ответила Яблокова, не удостоив аристократа взглядом, и мужчины направились к выходу.

Я отошел к лестнице, чтобы не попасть в поле зрения незнакомцев.

— Что за баба… — прошипел дворянин.

— Прошу вас, тут же могут быть призраки, — взмолился секретарь.

— И что? — не понял начальник.

— Вдруг доложат через некроманта о том, как вы отзывались…

И только когда дверь за ними закрылась, я вышел из своего укрытия.

— Как прошел прием?

— Ох и сложная это задача, Павел Филиппович! — произнесла Яблокова. — Должен ты мне теперь по гроб жизни. И после него тоже. Ты же некромант. Прут, торопятся, всяк старается без очереди пролезть. Но я устроила прием в порядке записи. Начнется с часу дня. Но теперь пойду я, пожалуй. Там уже по телевизору сейчас «Несчастливы порознь» начнутся.

— Что? — не понял я.

— Да сериал один интересный, — ответила Яблокова. Она встала с кресла, потянулась, поправила пояс платья. А потом открыла верхний ящик стола и принялась выкладывать на стол конфеты, шоколадки и прочие сладкие лакомства. Из-под стола она вынула банку с медом и небольшой мешок с печатью чайной компании.

— А что за тетрадь отмены? Много там несчастных накопилось? — поинтересовался я, сделав вид, что не заметил, как Яблокова спокойно забирает собранную с посетителей мзду.

— Добрая я сегодня, — вздохнула секретарь. — Так что никого. Так, больше говорила, чтобы страху нагнать. Ярослав!

— Здесь я, — тут же откликнулся появившийся из стены призрак.

— Найди какую-нибудь корзину для податей, — распорядилась Яблокова. Бывший культист кивнул и исчез.

— Неплохие сборы, — отметил я.

— А нечего было хамить, — ответила Людмила Федоровна. — Все отчего-то думают, что секретарь — это вышколенный обслуживающий персонал, с которым на повышенных тонах говорить можно. Были бы чуточку вежливее, глядишь, и не пришлось бы откупаться. Вот будет им наука!

— Вот.

Призрак поставил на стол плетеное лукошко, в которое Яблокова сгребла подношения. Пару шоколадок она вернула в стол, видимо, для Арины Родионовны, и обратилась к культисту:

— Передай Евсееву. Пусть возьмет себе все, что пожелает. Остальное отнесет в приют для детворы. А вот это, — она ткнула пальцем в мешок с чаем, — в лавку на углу. И пусть велит им продавать этот мешок всем, кто хочет угодить мастеру Чехову. А потом мы будем им эту гадость возвращать за полцены.

— Плохой чай? — усмехнулся я.

— Гадость редкая. Даром что дорогая, — кивнула Яблокова, сунув подмышку бутылку с хмельным. — А это мне смазывать… царапины всякие сердечные. Ладно, Павел Филиппович, это было, как говорит молодежь, очень сложное и интересное испытание. Но мне пора. Ярослав, передай Борису и Василию, что сериал скоро начнется.

— Все уже ждут вас у дверей комнаты, — ответил культист.

— Тогда идем, — распорядилась Яблокова и направилась к лестнице.

Призрак последовал за ней с корзиной в руках, оставив меня в приемной одного.

Прием продлился до самого вечера. И по счастью я обошелся только консультациями. В основном они были банальными и не требовали особенных советов.

Но вот один из клиентов смог меня озадачить. Он пожаловался на обман и просил консультации по разводу.

— Я когда надумал жениться, то девица показалась мне достойной и тихой, — сообщил мужчина средних лет в добротном костюме с заплатками на локтях и начищенных до блеска ботинках. — Мне подумалось, что с ней не будет проблем. Я даже согласился на то, что приданого у нее практически нет. Всего ничего — захудалая деревенька где-то неподалеку от Новорильска на три двора. Знаете, наверно, какое это захолустье?

— Наслышан, — скупо отозвался я.

— Девица хоть и без отчества, но с хорошим образованием, из приличной семьи титулованного военного. Книги любит. Скупает их пачками и ставит на полки, — с некой долей гордости сообщил посетитель. — Музицирует еще. Хоть и не особо талантливо. Но старательно. Я даже купил пианино. А комнату завесил коврами, чтобы звуки оставались внутри. Да и супружница моя очень уважает ковры.

— Так в чем же проблема? — терпеливо уточнил я. — Пока вы говорите лишь комплименты своей супруге.

— Все так, — вздохнул клиент и вынул из кармана часы. В свете солнечных лучей заискрились бриллианты. — Мне казалось, что, взяв себе жену из провинции, я обрету покорную и тихую девицу. Однако меня обманули, Павел Филиппович!

Яблокова старательно записала напротив имени клиента «ворчливый и сам не знает, чего ему надобно». И мне подумалось, что она была права. Но я все же решил выяснить подробности

— Евгений Савельевич, вы имеете в виду репутацию девицы? С ней что-то не так?

— Ее папенька был переведен на службу куда-то ближе к границе. И он пожелал оставить дочь в столице. Я полагал, что папенька еёйный просто души не чает в дитятке и не хотел, чтобы бедняжка страдала от казарменной жизни. Но сейчас мне думается, что старый черт просто сбагрил мне эту…

Мужчина покраснел и ударил кулаком себя по колену.

— Простите мне мою несдержанность, мастер Чехов. Но я надеялся, что мой первый и единственный брак принесет мне радость. Однако в моем доме поселилась капризная и взбалмошная девица, которая не умеет вести хозяйство, не желает уважать мою маменьку, и к тому же, мне кажется, что она таскает из буфета хмельное. Не много. Но сам факт, что дама позволяет себе такое — это возмутительно.

— Ужас, — я покачал головой и спрятал улыбку за покашливанием в кулак.

— Развестись с ней я не могу, потому как заключил с его папенькой соглашение.

— Вы же не получили приданое, — нахмурился я.

— Тесть вынудил меня подписать бумаги о том, при разводе я должен буду выплачивать бывшей супруге алименты до тех пор, пока она не выйдет замуж повторно на тех же условиях. Проходимец заявил, что таким образом он страхует будущее своей единственной драгоценной дочери. Я был очарован ею, Павел Филиппович. Девушка и впрямь хороша собой, и при встречах она молчала. Лишь кивала, со всем соглашаясь. А стоило нам расписаться и приехать в дом к маменьке, как она открыла рот.

— Так может, вам стоит выплатить ей содержание. Если она молода и красива, то вполне может найти себе другого супруга.

— Никто в здравом уме не жениться на этой даме, — простонал мужчина. — Таких дураков в Петрограде больше не найти.

— Напрасно вы так считаете, — возразил я и добавил, — Дураков в столице достаточно.

— Она будет довольна алиментами и не станет искать супруга.

— Насколько она молода? — уточнил я.

— А вы не женат? — тотчас оживился клиент. — Марфушечка на самом деле не такая и дурная баба. Может, с молодым супругом она и расцветет.

— Марфуша? — переспросил я и сглотнул.

— Красивое имя, — закивал мужчина.

— Из Новорильска, — я откашлялся.

— Из него самого. У нее кристальное прошлое. Никаких порочащих связей…

— Я могу вам дать хороший совет, Евгений Савельевич, — перебил я мужчину. — Вам необходимо действовать с хитростью, если вы решите сбыть с рук свою супругу.

— Слушаю, — клиент подался вперед, переместившись на самый край сиденья кресла.

— Наймите умную служанку. Такую, чтобы имела опыт работы в более богатом доме. И дайте ей задание, рассказывать о роскошных приемах, на которых вы никогда не бываете. О балах, о раутах.

— И чем мне это поможет?

— Раз Марфуша достаточно хитра, чтобы молчать до поры до времени, то сумеет держать свой норов в узде. И сама захочет себе более богатого мужа.

— Считаете меня недостаточно хорошим? — неожиданно возмутился Евгений Савельевич.

— Вы намерены развестись, — напомнил я.

— Ну… да, — произнес он с горьким вздохом. — И как я смогу убедить нового дурака, чтобы тот подписал контракт и избавил меня от этого сокровища?

— Поводите девушку по салонам и ресторанам. Покажите ее свету. Раз она красива, то это поможет найти того, кто оценит ее внешность. Но сначала пригласите ей учителя по этикету.

— Тут вы правы. Марфуша бывает обескураживающе откровенной. Ей не помешают уроки.

— Займитесь ее образованием и дайте ей понять, что это нужно для того, чтобы войти в высшее общество.

— И думаете, она променяет меня на кого-то другого? — клиент обиженно надул губы.

Я обвел фразу «сам не знает, чего ему надобно» ручкой и поставил рядом восклицательный знак.

— Решать вам, — я пожал плечами. — Вы ведь недовольны супругой.

— Маменька говорит, что содержать жену очень дорого. Вот я и подумал…

— Вы не бедны, — я усмехнулся, взглянув на часы, которые мужчина тотчас вернул в карман.

— Все так, — кивнул Евгений Савельевич. — У семьи есть доля в пароходстве. Но мы привыкли жить в строгости. Но вот с этим соглашением я просчитался.

Евгений Савельевич еще поворчал немного и ушел. Я недоуменно посмотрел ему вслед и мысленно пожелал удачи с Марфушей, от которой он вроде как и не хотел избавляться. И понадеялся, что судьба никогда не сведет меня с этой особой.

Очередной клиент был обижен соседом, который решил также торговать рыбой, но принялся подсовывать в товар конкурента тухлые тушки морских гадов.

— У него есть талант хроноса от деда. Не особенно сильный, но для того, чтобы заставить испорченную рыбу не источать запах хватает. Вот он сунет эту рыбину ко мне на прилавок. А та через час начинает невероятно смердеть. Это плохо для продаж. Все покупатели от меня разбегутся от такой славы.

— Что ж, — я протянул торговцу картонный прямоугольник. — Покажите соседу мою визитку и намекните, что если каверзы продолжаться, то к нему пожалует в гости сам некромант. И конечно же, мы подадим на него в суд. А если это его не отрезвит, то дайте понять, что о его проделках хроноса вы сообщите… — я понизил голос, чтобы произнести почти шепотом, — кустодиям. Они ведь ведут учет людей с этим даром.

— Правда? — изумился клиент.

— Главное — говорите это негромко и оглянитесь на последнем слове, словно опасаетесь, что вас подслушивают.

— Спасибо, Павел Филиппович.

Торговец был в восторге и заговорщическим тоном сообщил, что исполнил наказ секретаря и теперь станет отвозить излишки улова в приют:

— Это ваше право, — смутился я.

— Ваша помощница мне глаза открыла. Сказала, что доброе дело не обязательно должно приносить прибыль.

Я откашлялся, подумав, что воскрешение изменило Людмилу Федоровну. Раньше она тряслась над каждым рублем, а сейчас рекомендует заниматься благотворительностью. Крохоборов поблагодарил меня за консультацию и покинул кабинет.

Последними же посетителями был тот самый аристократ, которого я видел в приемной, когда вернулся домой.

— Добрый вечер, Павел Филиппович, — поприветствовал он меня, входя в кабинет. — Меня зовут Егор Федорович

— Полянский, — продолжил я, рассмотрев герб на пиджаке. — Прошу, проходите.

Я указал на свободное кресло, и мужчина прошел в кабинет:

— Могу ли я полюбопытствовать, где ваш предыдущий секретарь? — уточнил он, усаживаясь в кресло. — Когда я был у вас днем, в приемной меня встретила другая женщина.

— Она вынужденно подменяла моего секретаря, — ответил я. — Нас с Нечаевой вызвали на судебное заседание, и…

Лицо мужчины погрустнело. Я лишь в этот момент заметил, что на нем свежая рубашка, в кармане пиджака шелковый платок, а волосы недавно уложены у цирюльника.

— Жаль, — со вздохом произнес он. — Такая роковая женщина. Вы не подскажете ее контакты?

— Хотите нанять ее в секретари? — удивился я.

Мужчина вздохнул и развел руки в стороны, словно признаваясь в том, что я открыл его тайну.

— Хороших секретарей мало, — ответил Полянский. — Они буквально на вес золота. А здесь…

Мужчина аж закатил глаза:

— Она ломает все шаблоны, которым учат в школах секретарей. Быть безукоризненно вышколенным, пытаться угодить и прочее. Ваша Елисеева… кажется, так она представилась, она настоящая. Живая. И этим она подкупает. Она презирает титулы и общается со всеми одинаково, словно имеет право говорить что пожелает. Да, сперва ее манера разговора вызывает шок. И даже злость. Но затем я осознал, что со мной никто так не говорил со времен Смуты. Лишь тогда люди позволяли себя не замечать чужих титулов. Это были лихие времена, но было в них что-то дикое и необузданное. Что-то свежее, будто ветер в парусах после долгого штиля. Ваша Елисеева — невероятная женщина…

Он мечтательно протянул последнюю фразу. Из чего я сделал вывод, что мастер Полянский хочет видеть Яблокову не только в качестве секретаря. Хорошо, что Людмила Федоровна решила назваться другой фамилией и сменила облик с помощью кудрей и макияжа, устроив этот перформанс.

— Увы, я не могу разглашать личные данные, — произнес я, стараясь добавить в голос как можно больше сожаления.

— Понимаю, — со вздохом ответил Полянский. — Придется нанимать сыщика. Жаль, очень жаль.

Я только покачал головой. Удивительно, как за столь короткий период Елисеева смогла очаровать аристократа из старой семьи. Да еще и каким способом: просто нахамив ему. И теперь же Егор Федорович готов даже нанять сыщика, до того его занимала личность Яблоковой. Мне подумалось, что это может стать проблемой.

— Итак, по какому вопросу прибыли? — уточнил я, чтобы перевести тему разговора.

— А, да пустяк. Хочу попросить вас поработать консультантом, — ответил Полянский. — Я наслышан, что вы работаете с Галицким, и Кристина Николаева, которая хотела поглотить его мануфактуру, отстала от несчастного промышленника.

— А у вас есть какие-то проблемы? — спросил я, слегка хмурясь.

— Не у меня, — произнес гость. — Я же потомственный дворянин, а значит, работаю на государевой службе. Но у меня есть знакомый, который пытается отбиться от нападок одной крупной организации.

— Вот как? — удивленно поднял я бровь. — И что же это за человек? Промышленник?

Полянский досадливо поморщился и ослабил шейный платок, который, вероятно, давил ему на горло. Стало очевидно, что мужчина старательно выбирал наряд, чтобы прийти сюда во второй раз.

— Не промышленник. Землевладелец. Одна очень крупная агропромышленная компания хочет подмять его маленькое предприятие. А знаете, как бывает в таких случаях. То у животных чуму найдут, то вдруг земля становится жутко вредной и не дает хороших трав. И даже талантливые природники не могут с ней сладить. Я же, увы, никак не могу ему помочь.

— Что за землевладелец? — уточнил я.

— Михаил Кочергин, — ответил мужчина. — Он владеет землей за городом и пытается развивать свое хозяйство. Хочет поставлять в столицу свежую продукцию высокого качества.

— Хорошо, пусть приходит, — согласился я. — И мы все обсудим. Простите, Егор Федорович, но я хочу пообщаться с ним лично. Решать дела надо с заказчиком. Посредничество тут может пойти во вред клиенту.

— Понимаю. Про вас ходит молва, что вы беретесь только за дела людей, чьи права реально нарушены. Так сказать, защищаете невинных. И не станете портить себе репутацию, влезая в грязное дело.

— Стараюсь помогать людям по мере возможности, — сухо ответил я.

— Спасибо, Павел Филиппович.

Мужчина и встал с кресла. Вынул из внутреннего кармана пиджака конверт и положил его на край стола:

— Вот.

Но я только покачал головой:

— Не нужно. Я еще не решил, браться ли за это дело.

Полянский улыбнулся, выдержал паузу и нехотя забрал конверт.

— Это всего лишь плата за отнятое у вас время, — мужчина усмехнулся.

— Если желаете, то можете отдать эти деньги приюту, — предложил я.

— Я против подобного расточительства. Сирот содержат на наши налоги. Полагаю, что этого достаточно.

— Как скажете, — кивнул я.

— Все же, про вас говорят правду, — произнес мужчина и направился к порогу.

Я же откинулся на спинку кресла и вздохнул. До чего ж разные люди проходят через мой кабинет. А через несколько мгновений, дверь открылась.

— Павел Филиппович, судя по записям госпожи Елисеевой, — девушка мне подмигнула, давая понять, что оценила выходку Яблоковой, — прием на сегодня окончен. Я заполнила все карточки и закрыла дела. Кроме мастера Полянского.

— Он приходил просить за своего знакомого, Кочергина, — ответил я. — Так что пока я еще не решил, стоит ли за это дело браться.

— Михаила Кочергина? — уточнила девушка.

— Знаете его? — заинтересовался я.

— Исключительно из городских сплетен, — ответила Нечаева. — Он один из немногих помещиков, которые все еще пытаются сопротивляться натиску агропромышленных компаний.

— Вот оно что, — пробормотал я. — Ладно, обсудим проблему Корчагина при встрече. Если работа закончена, может быть, выпьем чаю?

— Я уже и стол в гостиной накрыла, — послышался из приемной голос Яблоковой. — Вас ждут бутерброды с копченой рыбой. И скажу я вам — они шикарные.

— Идемте, — улыбнулась девушка. И я встал с кресла.

Звонок телефона застиг меня, когда мы уже поднялись с Ариной Родионовной в гостиную. Я вынул аппарат из кармана, взглянул на экран. Удивленно поднял бровь:

— Прошу меня простить, — произнес я, обращаясь к Нечаевой, и отошел в сторону лестницы. Нажал на кнопку приема вызова:

— У аппарата.

— Привет, сын, — послышался в динамике голос отца. — Говорят, ты нанял нового секретаря?

— Быстро же в столице слухи расходятся, — поразился я.

— Что поделать, в городе не так много интересных новостей. Чем же тебя не устроила Арина Родионовна?

— Скорее она не смогла больше терпеть мою тиранию и самодурство, — ответил я.

— Это было первым, что пришло мне на ум, — произнес отец.

Я засмеялся:

— Просто так сложилось, что мне и Арине Родионовне срочно пришлось ехать на заседание по делу Свиридова.

— Старик легко отделался, — перебил меня Филипп Петрович. — Впрочем, уверен, что так и задумывалось.

— И мастера Нечаеву вынужденно подменяла Яблокова, — продолжил я.

— Так вот про какую роковую женщину говорит весь Петроград, — пробормотал Чехов. — Никогда бы не подумал, что твоя соседка запустит в городе волну пожертвований в приюты.

Мне показалось, что его голос прозвучал растерянно.

— Выходит, так, — ответил я.

— Интересно.

Впервые я слышал голос отца таким. Словно мужчина был сбит с толку. Это было неожиданно.

— А ты…

— Хотел заехать в гости сегодня вечером, — перебил меня отец. — Поговорить и повидаться. Софья Яковлевна уверяет, что нам надо чаще встречаться. И мне не хотелось бы ее разочаровывать.

— Мы как раз собрались за столом для вечернего чаепития, — ответил я. — Так что если хочешь, то я был бы рад тебя видеть. Мы все, думаю, были бы рады.

— Хорошо, — односложно ответил отец. — До встречи.

Он завершил вызов. И я убрал аппарат в карман. Прислонился к перилам лестницы, думая о странном разговоре.

Я постоял еще немного, раздумывая над странным звонком отца и глядя в окно, где вечерние лучи солнца касались карнизов домов, отражались от стекол и речной глади.

— Павел Филиппович.

Голос Нечаевой за спиной вырвал меня из раздумий. Я обернулся. Девушка стояла в паре шагах от меня, и взгляд ее был обеспокоенным.

— Что-то случилось? — уточнила она, заметив, что я обратил на нее внимание.

— Нет, просто задумался.

— О проблемах Кочергина? — живо уточнила Арина Родионовна. — Или о деле мальчика с мельницы?

— Про отца, — ответил я, покачав головой. — Он звонил мне. И его голос показался мне очень… странным. Особенно после того, как он узнал, кто был сегодня секретарем адвоката Чехова.

— Ему стало известно о замене? — удивилась Нечаева.

— Слухами Петроград полнится, — я развел руки в стороны. — Живые тоже умеют болтать. А мой отец, как выясняется, интересуется нашим домом и тем, как мы тут обитаем.

Арина Родионовна качнула головой. Но не стала это комментировать. Просто сказала:

— Идемте пить чай. Людмила Федоровна постаралась приготовить угощение.

— Да, — кивнул я и направился вслед за девушкой.

Стол в гостиной уже был накрыт. На широкой тарелке лежали бутерброды, а рядом стоял заварник и три чашки. В одном из свободных кресел сидела Яблокова. И заметив нас, она недовольно поморщилась и ехидно уточнила:

— Этот звонок, наверное, был очень важным? Или опять по работе?

— Нет, звонил отец. Он хотел заехать в гости.

Людмила Федоровна нервно забарабанила пальцами по столу:

— Даже так, — протянула она.

— А еще он рассказал мне, что весь Петроград только и говорит про роковую женщину в секретарях адвоката Чехова.

— И на кого же я произвела такое сильное впечатление? — уточнила Яблокова, разливая чай по чашкам.

— Например, на Полянского. Который от вашей дерзости…

— Строгости, — поправила меня соседка.

— Пусть там, — не стал спорить я. — Но имейте в виду, что, скорее всего, мужчина потерял покой, сон и аппетит.

— Очень смешно, — фыркнула Яблокова. — Господин Полянский привык считать, что секретари обязаны прислуживать, а не разговаривать. Надеюсь, мне удалось хоть немного сбить с него спесь и показать его место в пищевой цепочке.

— Определенно удалось, — заметил я. — Теперь же он очень ищет встречи с вами. Даже готов нанять частного сыщика.

Яблокова настороженно нахмурилась:

— Это еще зачем?

Я пожал плечами:

— Говорит, что секретарь вроде вас на вес золота. Видимо, ваша излишняя откровенность разбудила в нем охотника.

— Или просто пошатнула его реальность, — усмехнулась она. — Но ты прав. Что-то я перестаралась со своей прямотой.

— Я не стану спрашивать вас о причинах, которые вас побудили на эту шалость. Знаю, что вы привыкли поступать так, как вам вздумается…

— Ты не прав, Павел, — усмехнулась женщина и неожиданно разоткровенничалась. — Я все еще не до конца привыкла к жизни.

— Времени прошло совсем ничего, — поддержала ее Нечаева.

— Ох, милая, я понимаю, что все терпите мои странности. Искупитель свидетель, что я ценю все это и благодарна вам за поддержку. Однажды я сумею свободно выходить в люди и не пытаться носить маску. Но сейчас мне удобнее притворяться кем-то другим. Словно играть роль. В банк я приехала высокомерной и наглой особой. Сегодня предстала уверенной в себе и немного грубой дамой, которая привыкла повышать голос.

— А это вам несвойственно? — ухмыльнулся я.

— Я не такая, — чопорно заявила Яблокова, но почти сразу засмеялась.

Мы с Нечаевой поддержали смех, а потом наступила приятная тишина. Она казалась теплой от эмоций и присутствия дорогих моему сердцу людей. Я взял чашку, сделал глоток и откинулся на спинку кресла.

— Завтра свяжусь с Кочергиным, — произнес я, глядя на темнеющее окно. — Если он хочет, чтобы я взялся за его дело, пусть приходит лично. Не люблю вести разговоры через посредников.

— Думаешь, дело серьезное? — спросила Яблокова.

— Не уверен, — честно ответил я. — Хорошо бы разузнать про эту компанию, которая хочет влезть на территорию Кочергина. Как правило, бездушные корпорации не жалуют ни слабых, ни осторожных.

— Ни слишком честных, — добавила Нечаева. — И вы можете ввязаться в прескверную историю, где на кону будут стоять большие деньги.

— Когда у нас было иначе? — я усмехнулся. — Даже дело с похищенной собакой оказалось с двойным дном.

— Но собаку-то спасли, — напомнила Яблокова. — И даже вроде как помогли появиться новой ячейке общества.

— Да, я читала в колонке светской хроники, что Залежный объявил о помолвке, — подтвердила Нечаева. — В честь этого события он написал несколько полотен. И критики в восторге от новых работ. Говорят, что невеста стала музой молодого художника.

— Думаю, что она сделалась его покровителем, — резонно заметила Яблокова. — Бытует мнение, что творческий человек должен быть голодным и холодным. Но сдается мне, что никому еще не повредила теплая постель и полная миска еды.

— Согласна с вами, — кивнула Арина Родионовна. — Но нет ничего плохого, что будущая супруга поддерживает своего мужчину.

— Рядом с нашим некромантом образуется подозрительно много пар, — продолжила Людмила Федоровна и принялась загибать пальцы, — Алена и цирюльник, Дмитрий Васильевич и Алиса, Гордей Михайлович и Свиридова, Фомушка и Иришка. К слову, она в последнее время часто пропадает у матери. Претензий я не имею, все же она готовится к поступлению, к свадьбе и переезду в новый дом нашего котика. Наверно, у нее голова кругом от всего этого и ей вовсе не до работы. Однако, надо будет навестить ее маменьку, Зинаиду, и выяснить, все ли у нее в порядке. Быть может, женщине нужна наша помощь.

— Стоит обсудить визит с Фомой Ведовичем, — предупредил я. — Это дела семейные.

— А мы разве чужие ему? — удивилась Яблокова.

— Стоит уважать личные границы…

— Он опять это сказал, — внезапно из стены показался довольный Козырев. — Я говорил, что мне не показалось и не послышалось. И вот я дождался, когда он опять это скажет.

— Личные границы надо соблюдать, — продолжил я, стараясь не обращать внимания на кислое выражение лица Людмилы Федоровны.

— О каких границах ты говоришь, Павел? Вы все ночевали у моей постели, когда вынули меня из гроба…

— Ящика, — автоматически поправили мы ее вместе с Нечаевой.

— … да и я заходила к тебе в комнату в любое время, когда была мертвой, — продолжила она беспечно и тут же добавила, обращаясь к моей невесте, — исключительно для решения деловых вопросов. И я отворачивалась, когда Павел был недостаточно одет.

— Глаза закрывала, — фыркнул Козырев и тут же исчез в стене.

— Фома Ведович хочет сам решить вопрос с тещей. И я прошу уважать его желание, — весомо заявил я.

— Раз Фомушка сам так хочет, — вздохнула женщина.

— Вы забыли о мастере Зимине и его избраннице, — Арина Родионовна вернула беседу в прежнее русло. — Про Софью Яковлевну и Морозова говорить не приходится.

— Александру Васильевичу повезло, — серьезно заметила Яблокова.

— Всё это, конечно, вдохновляет, — хмыкнул я, — но каждый раз, когда я беру новое дело, мне почему-то кажется, что за ним стоит не просто конфликт, а все чей-то тщательно продуманный спектакль. Только зрителей забыли предупредить, что театр горит.

— А потом вы выходите на подмостки, чтобы тушить пожар, — пафосно заключила Нечаева.

Я взглянул на нее с улыбкой:

— Иногда мне кажется, что в следующий раз надо бы просто занять место в зале.

— Вы не умеете быть зрителем, — сказала Арина Родионовна. — Вы всегда вмешиваетесь. Потому что не можете иначе. И если Кочергин будет в своем праве, я уверена: вы будете готовы бросить вызов целой корпорации. С ее большим штатом юристов и огромным бюджетом.

Я промолчал. Да и Яблокова никак не стала это комментировать. Все понимали, что Арина Родионовна была права.

— Повезло тебе, Павел Филиппович, — произнесла Людмила Федоровна после недолгой паузы. — Любой другой такой «честный» адвокат уже лежал бы в канаве с перерезанным горлом. Чтобы не портил жизнь крупным компаниям.

— Ну не зря же семья много лет упорно распускала слухи, что некроманта невозможно убить, — ответил я.

— А еще у тебя отец был начальником охранного отделения, и бабушка бывшая судья. Сейчас еще Морозов с его пасынком стали тебе родней, — добавила Яблокова.

— Даже с такой защитой меня пытались взорвать, — возразил я и сделал глоток чая. — А еще на меня нападали в остроге во время бунта, несколько раз пытались устранить голодные призраки, которым было наплевать на мою семью.

— Твоя правда, — нехотя согласилась Яблокова. — Мертвым плевать на связи.

Разговор прервал появившийся в гостиной Ярослав.

— К вам гостья, Павел Филиппович, — произнес бывший культист. — Подходит к двери офиса.

Людмила Федоровна нахмурилась и недовольно покосилась на висевшие на стене часы. Стрелки на циферблате поползли к восьми. А затем уточнила у меня:

— Ты кого-то ждешь?

Я покачал головой:

— Вроде нет. Прием уже закончился…

— Тогда гони этого ходака в шею, — распорядилась Яблокова, обращаясь к культисту. — Дашь слабину, примешь одну такую жалобщицу после работы, и прием в твоем кабинете сделается круглосуточным. Напомню, что денег ты больше зарабатывать не станешь.

— А может быть, там что-то очень срочное, — возразила Нечаева. — Регина тоже пришла к вам за защитой под покровом ночи. И благодаря этому она осталась жива.

— Тоже мне пример, — фыркнула Яблокова, вероятно беспокоясь, что Арина Родионовна не знает обо всем, что происходило между мной и певицей.

Мне также стало не по себе от этого, и я поторопился выглянуть в окно.

От арки к дому и правда подходила женщина. И как только она вошла в свет висевшего у крыльца фонаря, я узнал ее.

— Думаю, это что-то очень важное, — сдавленно проговорил я.

Людмила Федоровна тоже с интересом взглянула на улицу и с напряженно заключила:

— Хотя, может быть, ты и прав.

Я вышел из гостиной, спустился на первый этаж, и открыл дверь как раз в тот момент, когда в створку постучали. На пороге стояла Ия Сато. В этот раз она была в длинном тёмно-зелёном пальто, ворот которого был отделан мехом, а на плечах — тонкий шёлковый шарф с узором журавлей. Волосы женщины были собраны наверху в небрежный узел, который удерживало несколько металлических шпилек с камнями.

— Добрый вечер, мастер Чехов, — начала сказала она. — Простите за внезапный визит…

Я улыбнулся:

— Ничего страшного. Все равно у меня было время вечернего чая. Проходите. Надеюсь, с вашим сыном и Аленой все хорошо?

— Да, они в порядке, — ответила женщина, переступая порог. — Я пришла по другой причине.

— Подать чай в ваш кабинет? — уточнила спустившаяся в приемную Нечаева.

Я взглянул на стоявшую передо мной женщину, которая колебалась с ответом.

— Если дело не носит личный характер, можем обсудить его здесь. У меня нет тайн от секретаря.

— Да, хорошо, — рассеянно произнесла гостья.

— Тогда прошу, присаживайтесь.

Я указал на стоявший в приемной диван. Арина Родионовна же направилась готовить чай.

Женщина сняла пальто, которое я у нее принял и повесил на крючок. Сато прошла к диванчику, села в него, сложила руки на коленях, сплетя тонкие пальцы, и посмотрела мне в глаза.

— Вы помогли моему сыну, — сказала она. — Вы сделали то, что, как я думала, в этой империи уже никто не делает: спасли человека не потому, что он платит, а потому, что он был прав. И поэтому пришла, чтобы предупредить вас.

— Предупредить? — не понял я. — О чем?

— О человеке. Шамане с духом змия, — ответила женщина. — Он не просто человек. Скорее всего, он уже совсем не человек.

За спиной послышался звон упавшей на пол ложечки.

— Вы знаете о его духе-покровителе? — уточнил я.

— Немного, — произнесла Сато. — Сын рассказал мне о том, что услышал в вашем доме. Он слишком молод и не знает всех тонкостей. Для него змий голода и страха мало чем отличается от покровителя чужого рода. Все дело в том, что он вырос вдали от наших родных земель. И как бы я ни учила его, всего не рассказать и не познать. К примеру, он не понял, что вы, Павел Филиппович, описали вовсе не змия покровителя.

— Ясно, — я устроился напротив гостьи и приготовился слушать.

— Какой бы сильной ни была наша вера в покровителей, они не могут выживать вдали от наших земель. Они остаются в границах мест, где обитали наши предки. И выйти за их пределы могут другие существа. Куда более сильные и опасные. Скажите, у того духа, которого видел ваш друг, был капюшон?

— Верно, — кивнул я. — Как у кобры.

— Этого я опасалась, — женщина потерла ладони, словно пыталась их согреть. — Это признак духа высшего порядка. Скажите, он оказался в теле обычного человека и вышел из него в виде духа?

— Все так.

Госпожа Сато помрачнела и поджала губы. Она выглядела встревоженной или даже напуганной. Потом она прикрыла глаза и спросила:

— Рядом не было его шамана?

— Именно так. Щукин был далеко и его не смогли выследить. Дух сразился с нашим шаманом в его звериной ипостаси и проиграл.

— Сильный шаман, — уважительно протянула гостья.

— Он уверяет, что победа была чистым везением.

На это женщина покачала головой и усмехнулась.

— Везение тут не при чем. Я родилась на землях, граничащих с азиатской империей. И все детство я провела в лесах нашей страны. Лишь затем моя семья бежала в Азию, где надеялась сохранить жизнь и найти счастье.

— Мне жаль, что вам пришлось пережить эти испытания, — сказал я.

— Странно слышать искренность в этих словах, — женщина пристально взглянула на меня. — Обычно люди говорят подобное просто потому что так принято.

Арина Родионовна поставила на столик чай, а затем встала рядом с креслом и положила на мое плечо свою ладонь. Госпожа Сато посмотрела на Нечаеву и кивнула, словно между женщинами произошел молчаливый диалог, которого я не понял.

— В легендах моей первой родины есть история про духа-хранителя. Змия, который спит, обвившись вокруг старого, покинутого всеми идола. Этот дух был слугой могущественного бога, которого предали забвению, тогда, когда в наши края пришел Искупитель. О нем забыли все, кроме верного Змия. Старые люди говорили, что его невозможно подчинить своей воле. Но это неправда.

Сато ненадолго замолчала, а потом сделала глоток отвара и продолжила:

— Духа с капюшоном нельзя подчинить как покровителя. Наоборот, он порабощает человека, становясь его ненадежным союзником. А затем, как и подобает змию, он меняет кожу.

— Убивая своего носителя?

— Только после того, как присмотрит более подходящее вместилище, — ответила Сато.

— А какому божеству служил этот дух? — осторожно уточнила Нечаева.

Гостья перевела взгляд с чашки на секретаря.

— В легендах моей родины его зовут Шепчущий между кольцами, хотя это лишь отражение, не суть.

— Отражение чего?

— Яда, который это существо может вкладывать в слова, — ответила гостья. — Обман, лесть, убеждения, которые будут разъедать душу человека. Он порождает сомнения, сажает зависть, которая прорастает в душе, поглощая ее.

Я осторожно отставил чашку.

— И этот Шепчущий покровительствует Щукину?

— Он получил знания, что его интересовали. И поплатился за это своей человечностью. Потому что с момента, как ты принимаешь духа, он не просто делится с тобой знанием. Он становится твоими мыслями. А затем и тобой.

— Вот почему Щукин не бежал из города, — протянул я.

Гостья покачала головой:

— Если я права, то никакого Щукина уже нет. Шепчущий сожрал его душу, оставив лишь пустую оболочку, которая нужна ему, чтобы существовать в этом мире. До тех пор, пока он не найдет нового носителя.

— Наверняка в ваших легендах есть способ, как можно расправиться с этим существом? — уточнил я, и Сато вздохнула:

— Увы, но во всех мифах про Шепчущего, змий выходил победителем из схваток. Он был скорее положительным персонажем сказок. Олицетворял силу и ум, благодаря которым побеждал демонов. Поэтому на этот вопрос я, увы, не смогу дать вам ответ. Тем более теперь.

— Почему теперь? — с опаской уточнил я.

— Потому что духи-покровители не могут существовать на чужой земле, — ответила гостья. — Дома их поддерживает память, обрывки старых мифов и легенд, которые передают из поколения в поколение. Поддерживают сказки, которые читают перед сном детям. На чужой земле дух слабеет и умирает. Шепчущий же долгое время живет в Империи. А это значит, что Щукин щедро кормил его душами людей. И Шепчущий переродился. Он не простой покровитель. Он стал тем, кого кормят кровью. А значит, не уступает в силе божеству.

Ия Сато вновь склонила голову, и пряди выбились из прически. В рыжих волосах светилась седина. Стало заметно, что женщина старше, чем казалась на первый взгляд, вокруг ее глаз образовались морщинки. Гостья сделала глоток чая и поставила чашку на стол. Ее плечи опустились.

— Простите, если моя история прозвучала запутанно. Я не шаман. И не жрица. Лишь женщина, которая помнит добро и хочет предупредить вас об опасности.

Я кивнул.

— Вы поступили благородно. Полезно знать, с чем имеешь дело. Даже если это старые легенды, которые кому-то покажутся наивными. Но я знаю, что сказки не всегда выдумки.

Гостья лукаво взглянула на мою невесту и неожиданно улыбнулась. Получилось хищно и немного пугающе.

— Вам ли не верить, — произнесла Ия со значением. — И дело не только в том, что рядом с вами стоит легенда…

Нечаева напряглась, словно приготовилась к прыжку. Воздух стал тягучим и тяжелым. Сато медленно подняла ладони в жесте капитуляции и негромко пояснила:

— Я не угроза, госпожа Кошка. Никогда бы не посмела прийти в этот дом со злом.

— Уверены? — холодно поинтересовалась Арина Родионовна. — Я слышала, что лисы бывают непредсказуемы и опасны.

— Не для тех, кому благодарны, — возразила женщина. — Просто хочу пояснить, что знаю правду.

— Какую? — осторожно уточнил я.

— Вы касаетесь смерти, но выпроводили ее из своего дома. Тут обитают мертвые, я это чую. Но есть и что-то другое. То, чего ощутит простой смертный. Если моя невестка поймет это, простите ей это знание. Доверьте свою тайну.

Мы с Нечаевой переглянулись, поняв, что гостья говорит о Виноградовой. Она пришла не только для того, чтобы рассказать легенду, но и попросить о мире для своих близких.

— Моя семья не предаст вас, — продолжила женщина, поправляя прическу. — Даю вам слово.

— Значит, войны меж нами не будет, — вместо меня ответила Арина Родионовна.

— Будет мир, — добавил я весомо.

Сато кивнула, и на ее лицо вернулась безмятежность, стирая пару десятков прожитых лет.

— Благодарю. Вы пообещали мне больше, чем я просила.

Женщина накинула пальто, и я проводил её до двери. Там она задержалась, взглянула мне в глаза:

— Берегите себя, мастер Чехов, — тихо сказала она.

— Спасибо. Я постараюсь.

Лиса кивнула, и на её губах мелькнула слабая улыбка. Затем глаза остановились на ком-то за моим плечом и вспыхнули любопытством. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто стоит позади.

— Всего доброго, — вежливо попрощалась гостья и покинула приемную. Я смотрел, как её силуэт растворяется в арке в вечерних сумерках.

Елисеев прошелся по дорожке и прикрыл узорчатую дверь, отделяющую двор от улицы. У его ног крутился распушившийся кот, который провожал Сато недовольным взглядом.

— Вот так история, — послышался за моей спиной голос Яблоковой. — Я чувствовала, что этот Щукин не так прост.

Я не был удивлен, что Людмила Федоровна оказалась свидетелем нашей беседы. Она точно знала, на какой ступени лестницы надо стоять, чтобы разговор из приемной был слышим, словно беседуют рядом с ней. Потому лишь вздохнул и закрыл дверь.

— Теперь мы хотя бы в общих чертах знаем, с кем имеем дело.

Яблокова поджала губы и покачала головой.

— Знания из слухов и легенд, — поправила она меня. — Кто поймет, сколько правды в тех историях? А сколько выдумок и страхов деревенских жителей.

— Не скажите подобное при Фоме, пожалуйста, — усмехнулся я. — Он и сам в каком-то роде выдумка деревенских жителей. Я ведь и шаманов считал сказочными персонажами. А они вот — между нами живут и ходят.

— И не поспоришь, — примирительно вздохнула женщина. — Эта Сато и про меня поняла. Верно?

— Она лиса, — сообщил я, словно это все объясняло.

— Фома мне рассказывал о таких. Он с ними встречался, — кивнула Яблокова и невинно добавила, — Вокруг одного небезызвестного некроманта собирается любопытная компания. Никого простого.

Арина Родионовна тихо засмеялась.

— Ведь Павел Филиппович у нас счастливый. У него однажды в доме будет сорок кошек.

— И один пес, — фыркнула Яблокова и быстро сплюнула через плечо, чтобы затем постучать по деревянному дверному косяку.

Я решил не вмешиваться в женскую беседу и вынул из кармана телефон. Нашел в списке контактов Морозова и набрал номер.

— Слушаю, Павел Филиппович, — послышалось из динамика.

— Простите, что так поздно… — начал я.

— Ничего, — перебил меня бывший кустодий.

Я быстро пересказал Александру все, что узнал от Сато. Морозов слушал меня внимательно не перебивая.

— Занятная выходит история, — произнес он после того, как я закончил. — Откровенно говоря, о таких существах я не слышал. Вы уверены в том, что все так и есть?

— Я доверяю не только словам моего информатора. Но и чутью Фомы Ведовича. Он ощутил этого духа, как кое-кого большего, чем тотем.

— И не только он, — признал Александр Васильевич. — Вальдоров отчитался, что встретил нечто новое и очень опасное.

— К слову о Константине, — кисло отозвался я.

— А что с ним не так? — сухо уточнил родич.

— Он владеет своеобразным талантом… — начал я.

— Как и многие кустодии, — не стал возражать Морозов. — Вас это каким-то образом коснулось?

Вопрос был задан с деланным безразличием. Но я ощутил хищный интерес. И отчего-то понял, что жизнь Вальдорова прямо сейчас стала стоить меньше.

— Нет, — торопливо ответил я и мысленно выругался, поняв, что напрасно поспешил. — Он проявил интерес к Фоме Ведовичу. Полагаю, что вашего сотрудника беспокоит, что пост главы нового отделения занял вчерашний простолюдин.

— Вы заблуждаетесь, — улыбка кустодия ощущалась даже через телефонную трубку.

— Он испытывает неприязнь к людям без титула?

— Мастер Вальдоров не любит многих. И дворян и тех, кто не имеет фамилии. Он обладает тяжелым характером, который большинству не по вкусу. Но служит империи и служит безупречно. Однако, если он перейдет грань… — Морозов сделал многозначительную паузу, — я лишь прошу не оглядываться на любые его заслуги.

— Это разрешение? — удивился я.

— Словно оно было нужно, мальчик мой, — хмыкнул старик, напоминая, что мы с ним на самом деле родня. — Какие бы заслуги ни имел человек, он никогда не станет для меня выше моей крови. Если понадобится помощь…

— Нет. Я справлюсь со всем сам, — твердо ответил я.

— Хорошо, — уже мягче продолжил старик и добавил, — передавайте привет домашним. И вам не стоит беспокоиться об Арине Родионовне. За ее квартирой присматривают.

— Полагаете, этого достаточно? — немного нервно осведомился я.

— Да.

Одно это слово меня успокоило, потому что прозвучало оно весомо и уверенно.

— Нужно будет попытаться поискать легенды про этого Змия в архивах Синода. Спасибо, Павел Филиппович, — продолжил Морозов.

Затем он попрощался и завершил вызов. Я же убрал телефон в карман.

— Уже поздно, — произнес, обращаясь к стоявшей в приемной Нечаевой. — А день выдался тяжелым.

Девушка с неохотой кивнула, соглашаясь со мной:

— Пора домой, мастер Чехов.

Арина Родионовна взяла стоявшую на столе сумку и подошла ко мне. Я же проводил девушку до машины с номерами кустодиев.

— Напишите, как доберетесь домой, — попросил я, распахивая для Нечаевой заднюю дверь.

— Хорошо, Павел Филиппович, — ответила она и подарила мне улыбку. — Доброй ночи.

— Доброй, — я закрыл за ней дверь. Машина выехала полосу асфальта, я проводил ее взглядом.

Потом посмотрел на другую сторону дороги, заметив автомобиль с наклейкой на дверце. Это был символ фирмы «Волкова». Видимо, кадет решил тоже уважить некроманта охраной. Или все прозаичнее и мой давешний гость приказал присмотреть за Яблоковой. Чуть поодаль стоял парень из «Сынов». Он приложил пальцы к краю шляпы, давая понять, что не скрывается. Я ответил вежливым кивком и направился в арку.

— Тут и мышь не проскочит без того, чтобы ее заметили, — буркнул Евсеев, стоя в тени стены.

— Уж лучше пусть будет так, — вздохнул я. — Поверь, охраны много не бывает.

— Пока этих охранников убивать будут, я успею зарядить ружье настоящими патронами, — сурово ответил мужчина.

— Лучше спрячь в это время котов, — усмехнулся я. — Поверь, Людмила Федоровна тебе не простит, если ты не защитишь питомцев. Она к ним привязалась.

— Это я смогу, — с видимым облегчением улыбнулся дворник. — Ворота запирать, или вы еще кого-то ожидаете?

— Запирай, — велел я. — Когда постучат свои тогда и открой…

— Все свои дома сидят, телевизор смотрят. Только чужие шастают, — проворчал Козырев, высунувшись из стены.

Я не стал спорить и поднялся по ступеням крыльца. В гостиной было пусто. А из-за закрытой двери Яблоковой доносилось приглушенное бормотание телевизора.

Я прошел в спальню, устало сел в кресло, откинулся на спинку и взглянул на пляшущую на стене тень. Из приоткрытого окна слышались приглушенные голоса гуляющих по набережной людей, гудки катеров и далекий лай собаки.

— О чем задумались, мастер?

Голос Бориса заставил меня обернуться. Призрак и не собирался смущаться того, что вновь вошел в мою комнату без спроса.

— Стало интересно, Щукин сошел с ума от жажды мести, или сущность этого Змия поработила его волю и заставляет оставаться в городе, — ответил я. — Он в розыске во всей Империи. Но упорно продолжает напоминать о себе.

— Это безумие, — согласился со мной призрак, показавшись неожиданно серьезным. — И это делает его опасным.

Борис Николаевич по своему обыкновению пытался пригладить седые всклокоченные волосы. Но это ему не удавалось. Он стоял у книжной полки и с задумчивым видом рассматривал корешки книг.

— Здесь не хватает двух экземпляров до полного собрания, — пробормотал он, указывая на полку. — А вот эти стоят неправильно.

Мне показалось, что Борис уже говорил подобное. Что, в общем-то, не было удивительно для призраков. Они часто могли зациклиться на чем-то.

— Напиши мне список нужных книг. Я обязательно прикуплю по случаю. А те, что стоят неправильно — переставь по своему вкусу.

— Хорошо, — удовлетворенно протянул библиотекарь и легко вынул пару книг, чтобы поменять их местами. — Двух томов не хватает…

Повторил он, потеряв интерес к разговору и рассматривая одну из книг с особой любовью во взгляде.

— Мастер, — раздался голос из стены и показалась голова Василия. — Ваш батюшка приперся. Вы его ждали?

— Границы, — тяжело вздохнул я и закатил глаза.

— Чего с ними? — не понял Козырев и хитро прищурился, — Погнать, что ли, князя? А меня потом Людмила Федоровна за это не заругает?

— Ты опять приперся без приглашения, — флегматично пояснил мое недовольство Борис Николаевич и провалился сквозь пол до того, как его приятель успел ответить.

— Вы не обижайтесь, Павел Филиппович, но я однажды не сдержусь и поколочу этого выскочку. Вот дождется он у меня, — запальчиво произнес Козырев.

— Не стоит, — отозвался я, поднимаясь на ноги. — Большая сила — это большая ответственность. И тебе надо проявить мудрость…

— Мне и дочка это говорит, — с готовностью кивнул Василий. — Что надо жалеть слабых. Да и не хочу зашибить я этого задохлика. Ведь потом совестно будет.

— Именно, — я назидательно поднял указательный палец. — Прояви благородство.

С этими словами я вышел из комнаты и направился по лестнице на первый этаж.

Отец стоял снаружи и не собирался стучать в дверь.

— Знал, что твои призраки сообщат обо мне, — пояснил он свое бездействие.

— Ты решил не заходить в дом? — удивился я.

— Немного припозднился, — неловко пояснил князь и бросил взгляд на второй этаж, в окно хозяйки дома, в котором мерцал голубоватый свет от телевизионного экрана. — Не хотел беспокоить…

— Как скажешь, — я вздохнул, понимая, что вмешиваться в отношения этих двоих не имею права. — Но я рад, что ты нашел время, чтобы заглянуть. Присядем?

Я сделал приглашающий жест в сторону лавки между кустами роз. Князь кивнул и уселся, отодвинул одну из веток. И зашипел, поцарапавшись об острый шип.

— Никогда не дружил с растениями, — скривился он. — Всегда забывал дарить цветы, когда надо было.

— Теперь понятно, в кого у меня этот талант, — ухмыльнулся я. — Но эти розы любит Яблокова. Они растут здесь еще с того времени, как она была жива в первый раз.

— Ясно, — коротко ответил отец и понизил голос до хриплого шепота. — Как она?

— Справляется, — я пожал плечами. — Иногда забывается и говорит вслух, думая, что ее неслышно. Или смотрит в окно с тоской.

— Справляется, — повторил мужчина и уточнил, — ты знаешь, как это с ней случилось? Она говорила?

— Ничего конкретного, — нахмурился я. — Мне кажется, что она не хочет вспоминать об этом. Но ты наверно в курсе…

— С чего ты решил? — отец смутился.

— Неужто не выяснил? — опешил я.

— Ну… — гость пожал плечами, а потом тяжело вздохнул, — в то время было много происшествий. Настолько, что каждое из них даже не оформляли как положено.

— Ты просматривал записи, я в этом уверен. Как минимум сделал это не так давно. Верно?

Старший Чехов отвел взгляд, но кивнул. Потом снова посмотрел наверх.

— Если честно, то я надеялся, что она скажет тебе хоть что-то. Потому как известно очень мало. Кто-то пришел в этот дом и вышел из него живым. Не всех погибших сумели опознать. Связи между ними не нашли. Да и не особенно искали, если откровенно. Такие были времена.

Отец словно оправдывался. Это было непривычно.

— Понимаю, — успокоил я его. — Как я догадался, это был кто-то знакомый для Любови Федоровны…

В этот момент над нами распахнулось оконная рама и наружу высунулась голова Яблоковой.

— Имейте совесть, господа, — негромко заявила она. — Или говорите громче, чтобы я могла разобрать слова. Или тише, чтобы не бубнить, заглушая телевизор.

— На пульте есть кнопочка со стрелочкой, — подсказал я. — Нажмите на нее, и громкость увеличится.

Людмила Федоровна направила на меня пульт и демонстративно нажала на одну из кнопок.

— Не работает, — недовольно протянула она. — Может, батарейки сели.

— Доброго вечера, — смущенно поздоровался отец.

— Филипп Петрович? Вы ли это? — ахнула Яблокова с преувеличенным удивлением. — Простите, я не думала, что это вы к нам пожаловали. Иначе не стала бы любопытничать. Я обычно веду себя деликатно.

— Не сомневаюсь в этом, — совершенно серьезно ответил князь.

Я подумал, что мне есть чему у него поучиться. По крайней мере, он умел держать лицо, словно верил в то, что сказала собеседница.

— Почему вы решили остаться снаружи? — спросила Яблокова, поправляя волосы, которые упали на ее лицо.

— Хотелось для разнообразия подышать свежим воздухом. Кабинетная работа утомляет.

— Я вас очень понимаю. Мне тоже приходится много времени проводить дома. Ну… вы и сами это знаете, — женщина словно смутилась своих слов и коротко попрощалась, исчезнув в комнате. Но рама осталась открытой. Мне подумалось, что она сделала это нарочно. Видимо, услышала часть нашего диалога и таким вот образом дала понять, что не хочет обсуждения ее смерти.

— Я тут узнал кое-что про Щукина, — решил я сменить тему.

— Морозов мне уже сообщил о духе. Никогда не любил змей, — неожиданно признался князь.

— Змий, — поправил я его.

— Щукин опаснее не только из-за этого духа.

— Что ты имеешь в виду?

— Он как бешеный зверь, — пояснил отец. — Ему нечего терять.

— Интересно, что этот «бешеный зверь» собирается делать в городе?

— Вряд ли у него есть план, — ответил князь. — Просчитать все, когда тебя ловит вся жандармерия Петрограда очень сложно. Даже имея такого духа-покровителя. Скорее всего, он просто импровизирует и подстраивается под обстоятельства.

— То есть, опасный противник еще и непредсказуем, — заключил я.

— Одно я знаю точно — его интересует наша семья. Хотя мне непонятно, как можно столько времени потратить на месть.

— Быть может, у него ничего больше не осталось, — мрачно предположил я.

— Звучит жутко, — кивнул отец и с какой-то невыразимой тоской посмотрел на открытое окно. — Знаешь, сын, мне пришла в голову мысль, что жить надо не прошлым и не будущим. Сегодня — это все, что у нас есть на самом деле.

— И что ты собираешься делать с этим открытием? — едва слышно спросил я.

— Для некоторых уже поздно что-то менять, — выдохнул он, резко встал на ноги и поправил манжеты рубашки. — Мне пора. Дела…

— Конечно.

Мы оба понимали, что он лжет. Никаких дел у Филиппа Петровича не было. Но остаться здесь князь не мог.

Я проснулся до того, как прозвенел будильник. Открыл глаза, некоторое время лежал, глядя в потолок. Затем тихо встал с кровати. За окном накрапывал дождь. Небо затянули серые облака, и день обещал быть пасмурным. Но я все равно приоткрыл раму, впуская в комнату свежий воздух, который почти сразу наполнил помещение бодрящей прохладой. Направился в ванную, быстро привел себя в порядок и вернулся в спальню. И почти не удивился, увидев приготовленный для облачения костюм.

— Видимо, личные границы здесь никого не волнуют, — проворчал я больше для порядка. Было бы странно воспитывать взрослых людей, которые уже умерли и вели себя так, как считали правильным и нужным.

Бабушка держала своих призраков в строгости. Всех, кроме личного помощника, которому позволяла разные вольности. Впрочем, Лука никогда не переходил грань и почитал Софью Яковлевну еще при жизни. Смерть сделала его восхищение еще очевиднее. Мне же достались до невозможности вредные призраки. Хотя, может, все немного не так и на самом деле это им достался слишком добрый некромант.

С этими мыслями я облачился в синий костюм, белую рубашку и повязал шелковый шейный платок. Почти автоматически нацепил на манжеты запонки с гербами семьи и оценил свое отражение в зеркале.

Из гостиной послышался знакомый голос, и я не смог сдержать улыбки. Торопливо распахнул дверь и увидел Фому Ведовича, который сидел за столом с газетой в руках.

— Утро доброе, вашество, — поздоровался он и нахмурился, — Что-то вы сегодня рановато встали. Надеюсь, это не мы вас разбудили?

— Нет, вчера я вовремя лег. Вот и успел выспаться.

Яблокова сухо усмехнулась и пояснила Питерскому:

— К нему вчера батюшка приходил. Они сидели, как подростки на лавке под моим окном и шептались о всяком.

— Ничего мы не шептались, — смутился я. — Просто беседовали.

— Про меня, между прочим, — обвинительно заявила женщина. — Представляешь, Фомушка? За моей спиной!

— Как же вы так, — парень покачал головой, но глаза его блеснули озорством. — Стоило мне оказаться вдали от дома, как вы решили обидеть нашу женщину!

— Кот из дома — мыши в пляс, — кивнула Людмила Федоровна и бросила на меня осуждающий взгляд.

— Ну, хорошо, что не крысы, — примирительно улыбнулся я.

Яблокова встала с кресла и направилась на кухню. Но остановилась на пороге и не оборачиваясь заявила:

— Если Филипп Петрович желает что-то знать о моей смерти, то пусть наберется мужества и спросит меня обо всем сам.

В ее голосе скользнула глубокая обида, которая враз смыла улыбку с моего лица.

— Простите, — тихо сказал я.

— Я не могу на тебя злиться. Ты мне не чужой, Павел, — ответила Яблокова и скрылась на кухне, чтобы почти сразу загреметь посудой.

— Ну вы дали маху, вашество, — торопливо забормотал Фома. — Додуматься — говорить о таком под ее окном. Хоть бы отошли подальше.

— Мой промах, — кивнул я и заговорил чуть громче, — Как ты обустраиваешься на новом месте?

— Вы наверно думаете, что я в своем доме ночую? — хмыкнул Питерский. — А я в участке сплю на кушетке.

— Это еще что за новость?! — возмутилась Яблокова, внося в гостиную чайник. — Не вздумай становиться трудоголиком. Хватит одного Павла. Но с него спроса нет — некромант он и хуже уже не станет. Но ты ведь совсем другое дело. Нельзя спать во всяких там кабинетах. Особенно когда есть свой дом. И еще тот, в котором ты жить намерен.

— Спасибо вам, Людмила Федоровна. За то, что не гоните и не торопите с переездом.

— Ты всегда в этом доме можешь остаться, — вторил я соседке. — И не как гость.

— Верно, — улыбнулась женщина и налила в мою чашку свежий чай, а потом осторожно осведомилась. — Что-то не видно Иришки.

— Она помогает матушке в семейных делах, — вздохнул Фома.

— Что за дела? — бесцеремонно уточнила Яблокова.

— Они уехали за город, к родне, — смущенно пояснил Питерский. — Я вас прошу не обижаться, что Иришка оставила вас без помощи…

— Брось, — Людмила Федоровна шлепнула его по плечу. — Мне только в радость развлекаться на кухне. Теперь, когда можно пробовать все, что готовишь — это становится интересным. Просто меня беспокоит, что твоя невеста уехала…

— Отлучилась по делам, — мягко поправил ее Фома, но фраза прозвучала с сомнением.

Мы с Яблоковой обменялись настороженными взглядами, но продолжать тему не стали.

— Оно и к лучшему, что Иришка с матушкой в деревне, — проговорил Питерский. — Когда в столице этот Щукин отирается…

— Тут ты прав.

Я быстро пересказал ему то, что узнал от Сато. Фома слушал и не перебивал. Лишь становился мрачнее с каждым словом.

— Я слышал про что-то похожее, когда был совсем мальчишкой. Старики говорили о тех, кто шепчет в горах у дальних кордонов, но только никто не верил в эти сказки. Кто ж мог подумать, что в легендах есть правда. И этот Шуршащий…

— Шепчущий, — поправил я.

— Не суть, — скривился парень, — если он ищет себе человека, то я бы на вашем месте поостерегся.

— В каком смысле?

— Павел Филиппович, вы хоть и умный, но порой самого очевидного не замечаете, — Фома покачал головой. — Кто подойдет для этого Змия больше всего? Кто, если не носитель редкого дара. Да к тому же талантливый.

— Думаешь, что Змий охотится… на меня? — нахмурился я.

— Странно, что вы об этом не подумали, — вздохнул парень.

Я замолчал, прокручивая в голове череду событий, связанных с Щукиным. Домашние мне не мешали. Питерский с удовольствием ел оладьи, а Яблокова подливала ему чай.

Внезапно входная дверь распахнулась, но шагов не послышалось. Через несколько мгновений на лестнице показался Ярослав, который нес перед собой корзину.

— Подати принесли? — осведомилась Людмила Федоровна с усмешкой.

— Для госпожи Елисеевой, — с готовностью подтвердил бывший культист и протянул женщине записку.

— Это еще что за новость…

Яблокова пробежала взглядом по строкам и фыркнула.

— Кого-то в детстве не пороли и в угол не ставили. А потом люди удивляются, что вырастают всякие…

Она бросила бумажку на стол, позволяя увидеть содержимое письма.

«Могу ли я надеяться на краткое свидание с несравненной Елисеевой сегодня вечером? Буду ждать любого ответа со смирением и надеждой». Далее был записан номер телефона.

— А кто такая Елисеева? — с любопытством спросил Фома.

— Кто еще тут может быть несравненной? — я постарался сказать это без тени улыбки, и указал на покрасневшую Яблокову.

— Вы фамилию решили сменить? — не понял Питерский.

— Может, и сменю, — отозвалась она с легким раздражением. — В конце концов, какие мои годы. Вот возьму и схожу на свидание. А там глядишь, и замуж выйду.

— Дело хорошее, — кивнул я.

Женщина внезапно сурово поджала губы, обожгла меня мрачным взглядом и направилась в приемную.

— А что с податями делать? — бросил ей вслед Ярослав.

— Все отнести в приют, — женщина пнула корзину и насторожилась, когда в ней что-то звякнуло.

Наклонилась и вынула вложенный между шоколадом и фруктами флакон с шелковой кисточкой.

— Что это? Яд? — насупился Фома.

— Парфюм, — сухо поправила его женщина и глубоко потянула в себя воздух, приподняв крышку пузырька. — А этот хлыщ знает толк в подарках. Так уж и быть. Себе оставлю. Буду мух отпугивать.

Она ушла вниз, а Фома тихо пробормотал:

— У нас ведь нет мух.

— Кто-нибудь обязательно принесет на себе. Есть те, кто очень привлекает мух, — донеслось с первого этажа, и я в очередной раз подивился острому слуху соседки.

— Какие у вас планы, вашество? — спросил друг, меняя тему разговора. — Хотел бы составить вам компанию.

— Просто так решил прогулять рабочий день? — недоверчиво прищурился я.

— Мы с Морозовым договорились, что вас не стоит оставлять одного до того, пока Щукин ошивается недалече.

— У дома дежурят кустодии, — махнул я рукой в сторону окна.

— От меня может будет больше толку, — проворчал Фома и добавил, — да и мне будет полезно отвлечься от службы.

— Раз так, то вместе поедем по делам. Мне как раз нужен жандарм для того, чтобы осмотреть мельницу.

— Мышей искать будем? — мигом оживился парень.

— Мишу, — поправил я друга и коротко пересказал ему историю о поисках приютского мальчишки.

— Едем, — парень поднялся на ноги, потом спохватился и хотел собрать посуду.

Но тут из стены выскользнул Борис Николаевич и с легкостью сгреб стопу тарелок и понес их на кухню.

— Силен, — заметил Питерский, провожая призрака напряженным взглядом.

Мы спустились на первый этаж. Людмила Федоровна листала карточки вчерашних клиентов, сверяя почерк в росписях в полученной запиской.

— Проверьте дело Полянского, — посоветовал я.

— Этого высокомерного… — удивилась женщина и покачала головой. — Мало пороли. Ох, мало…

Мы вышли из дома и направились к машине. Фома придирчиво осмотрел авто, а потом заметил, что сиденье сдвинуто.

— Только не говорите, что вы давали водить Арине Родионовне, — вздохнул он.

— Хуже, — решил поябедничать Ярослав, оказавшийся рядом. — Людмила Федоровна гоняла по Петрограду.

— Ну, в ней я не сомневаюсь, — неожиданно спокойно отреагировал Питерский. — Она опыт вождения имеет.

Мы сели в салон, где Фома быстро отрегулировал сиденье и поерзал на нем, словно проминая под себя.

— Тебе выделили служебный транспорт? — спросил я, когда машина покатилась к арке.

— Предложили дорогущую. Но я попросил что-нибудь попроще. Незачем злить подчиненных. Да и привлекать внимание горожан не стоит. А уж если понадобится ехать за город, то и вовсе будет ни к чему блистать роскошью.

— Тут не поспоришь, — кивнул я, признавая мудрость друга.

— Это вам, княжич, надо поддерживать статус фамилии. А я могу позволить себе чуть больше, — добавил Фома и улыбнулся мне.

За аркой я увидел кустодиев, которые о чем-то переговаривались с парнем из «кадетов». Заметив наше появление последний мигом оставил разговор и поспешил в машину.

— Поедем с сопровождением, — хмыкнул я.

— Можно и без него, — флегматично отозвался Питерский и подал знак кому-то в тени здания. Почти сразу от дома наперерез машине с наклейкой фирмы Волкова вышло несколько парней.

— Спасибо.

— Пустое, — отмахнулся Фома. — Незачем нам свидетели, да и чем этот нам поможет, если рядом окажется Щукин?

— Не станет он лезть на рожон, — я пожал плечами.

— И я так думаю. После нашей с ним встречи Змий будет осторожнее. Он не учел шаманов в городе. Не думал, что наш брат тут его будет выслеживать.

— Привыкаешь к отчеству? — спросил я с любопытством.

— Само как-то получается, — смущенно признался парень. — Словно я всю жизнь так звался. И не был Непутевым.

Так за дружеской беседой мы доехали до мельницы. Машину решили оставить в тени дерева у соседнего особняка. Любопытная собака подошла к ограде и внимательно взглянула на Фому. Шерсть на ее загривке приподнялась. Животное попятилось на дрожащих лапах.

— Кыш, — лениво велел шаман, и зверь сорвался прочь. Молча, без лая и визга. Словно не решаясь привлечь к себе внимания.

Солнце не пробивалось сквозь облака. Хотя они не казались уже такими плотными, как утром.

В воздухе пахло свежей выпечкой, печным дымком и чем-то едва уловимым — покоем.

Во дворе показалась Василинка. Заметив нас, девушка настороженно замерла на тропе, с тревогой вглядываясь в моего спутника. А потом уверенно направилась к нам. Хотя мне показалось, что она шла тяжело, словно каждый шаг давался ей с трудом. Оказавшись у ворот, девушка взялась за металлические прутья створки и мрачно поинтересовалась:

— С добром или с худом вы к нам пожаловали, господа?

Я поразился тому, что страха на лице девицы не читалось. Словно к ним каждый день приходил некромант и здоровяк, от вида которого сбегают собаки.

— Худого не задумали, — пробасил вместо меня Фома и коротко поклонился. — Не пустишь — вернемся с бумагами и с чужими, которые церемониться не станут. Ворота сломают, двери вынесут, в доме натопчут и батюшку твоего за белы руки выведут.

— Это еще почему? — вскинулась Василинка.

— Потому что он отдал документы Миши приютскому парню.

— Неужели? — хитро прищурилась дочь мельника. — Это он сам так сказал? Что ему отдали чужие бумаги?

— Он мертв. И мне ответил мертвец. Они не лгут некроманту, — сурово припечатал я.

— Умер, стало быть, — пробормотала девушка и на ее лицо набежала тень.

— Мы не виним вас в смерти того парня, — добавил я. — Но мне нужно понять, зачем вам понадобилось скрывать Мишу.

Василинка глянула на меня исподлобья, будто ножом полоснула. Потом резко дернула на себя створку ворот и распахнула ее.

— Входите, ежели и впрямь худа не задумали. С батюшкой поговорите. Он вам все и скажет.

Она отвернулась и повела нас к дому. Питерский не отставал. Он втягивал воздух носом, словно пытаясь различить какой-то аромат.

— Странное тут место, — тихо сказал я ему.

— Сильное, — качнул головой парень и чихнул.

— Здрав будь, — бросила через плечо наша проводница.

— Твоими молитвами, — уважительно ответил Фома.

На пороге мы замешкались. Питерский тщательно вытер подошвы ботинок, потом снял с головы кепку и сунул ее в карман пиджака. Я тоже потоптался по коврику и лишь потом переступил порог дома.

В доме было тепло. Живой огонь в камине потрескивал, рядом спал свернувшийся калачиком кот, а на полке под окнами остывали подносы с пирожками. Комната жила: всё здесь дышало заботой и простыми человеческими делами. Василинка поправила платок на голове и пошла вглубь дома.

— Батюшка в кабинете. А я… я потом подойду.

Герасим Игнатьевич стоял у окна, за которым припустил холодный дождь. Мужчина не обернулся, когда мы вошли.

— Я знал, что вы не отступитесь, — сказал мельник. — Упрямый вы человек, Павел Филиппович.

Он медленно повернулся. В руках у него была старая деревянная шкатулка, покрытая темным лаком, с вытертым резным узором.

— А где ваш давешний сопровождающий? Неужто укатил в Московию?

— Я пришел говорить не о нем.

— Отчего же? — мужчина нахмурился. — Ведь это ваш наниматель. И он твердо намерен увезти с собой мальчишку, который станет отдавать долг за семью, которой у него нет, никогда не было и не будет впредь. Разве это справедливо? Разве по-людски?

Мельник смотрел на меня без злости. Но было в его глазах что-то темное и опасное. Словно я глядел на дикого зверя.

— Вы пришли за мальчишкой. За Мишкой…

— Мы пришли за правдой, — подал голос Фома и словно невзначай стал между мной и хозяином дома. — И вам ли не знать, что мастер Чехов не из тех, кто обижает слабых.

— Здесь слабых нет, — усмехнулся Герасим Игнатьевич. — Но, может нам обсудить это за чашкой чая? Пойдемте на кухню. Так как раз самовар поспел.

На кухне было уютно. Василинка разливала чай по кружкам. На столе стояло малиновое варенье, сметана, чашка с мёдом и целая россыпь небольших румяных булочек. Чай был с липой. Сладкий, тягучий.

Здесь мельник перестал казаться хищным. Может, все дело в свете, который упал на его лицо, проявив глубокие морщины вокруг глаз. Или причина была в дочери, что смотрела на отца с затаенной тоской.

— Мишка хороший, — произнёс старик просто. — Глупости в нём есть, как и во всяком, но душа у него — светлая. Не рваная. Удивительно редкая сейчас вещь. Особенно у тех, кто растет без семьи, без ласкового слова и доброй руки. Ко мне каждый год приходят работники. Как выпускаются из приюта, так и идут. Я каждого проверяю. Даю посильную работу, одежу, еду и кров. А потом оставляю целковый на виду. И притворяюсь поначалу, что не заметил, как его взяли.

— Все берут?

— Все.

— А Миша? — спросил я.

— И он взял. Потому что сложно пройти мимо денег, когда они лежат и к себе манят. Вот только он через два дня сам пришел и отдал мне эту монету. И признался, что хотел ее присвоить.

— Хороший мальчишка, — выдохнул Фома.

— Я не стану его забирать силой, — тихо сказал я.

— Хорошо, — кивнул мельник. — Но я хочу, чтобы вы поняли, почему он остался.

Мужчина открыл шкатулку. Внутри лежали бумаги. Свидетельство о рождении. Новое имя: Матвей Герасимович Корабельный. Выровненные буквы, штемпель, подписи. Всё законно. Всё уже сделано.

— Сначала я просто хотел помочь. Бросить человеку верёвку, когда он в яме. Дать крышу, тепло. А потом… Потом я увидел, что он не только держится за эту верёвку, но и тянет за собой других. Он способен быть опорой.

Он выдохнул. Долго смотрел в кружку, прежде чем продолжить:

— Моя Василинка… Она будто бы знала с первой встречи. Смотрела не как на работника, а как… как девица, которая уже выбрала. И я понял: если он уйдёт — она не сможет другого полюбить. Не поверит, не примет. Она вся в меня и выбрала один раз. Мы с ней однолюбы.

Я хотел было что-то возразить, но мельник поднял руку:

— Не сочувствуйте. Это не горе. Это дар. Просто… с таким даром живут труднее.

На кухню вошел парнишка в великоватой рубахе и широких штанах. Он был аккуратно подстрижен и выбрит, хотя щетина у него была редкой и светлой и вряд ли нуждалась в бритве.

— Мастер, — Миша остановился. В его голосе дрожала и решимость, и боязнь быть неправильно понятым. — Я… я хочу остаться.

— Уверен?

— Да. Не потому, что здесь тепло и пирожки. Не из-за нового имени. Я хочу быть с ней, — он взял Василинку за руку. — И не хочу оставаться Мишкой, который выжил случайно. Я хочу стать человеком, которого принимают не из жалости. А за то, какой он есть. Хочу начать жить по-новому.

— И ты не боишься, что люди узнают? — спросил Фома. — Про прошлое?

— Бояться — это каждый день умирать понемножку. Я больше не хочу. У меня есть всё, чего мне не хватало: имя, работа, любовь. Мне больше не нужно бегать, чтобы что-то доказать.

Он взглянул на Василинку.

— А я его никуда не отпущу, — твёрдо сказала она. — Хотите — ругайте. Хотите — считайте, что я глупая. Но я люблю его. И если не будет его, то не будет во мне больше радости.

— А зачем было менять имя? — нахмурился Питерский. — К чему все эти сложности?

Мельник вздохнул и пояснил:

— Император когда-то прогнал меня со двора. И наказал тем, что отнял у моих детей отчество. То есть после моей смерти государь может отнять у дочерей наследство. Потому как оно передается только тем, у кого есть титул. Все мои дочки выбрали себе мужей по сердцу. И каждый из простых. Я всегда был только рад такому выбору. Но сейчас… я старею.

— Батюшка… — Василинка прижала ладонь к груди.

— Я не боюсь уходить. Но это место должно остаться в хороших руках. Оно сильное, но может служить злу, ежели его не держать крепко.

Я был смущен и озадачен. Но, взглянув на Фому, понял, что для него как раз все было ясно как день.

Глаза мельника были сухими, но в уголках скрывался блеск.

— Мишка мой теперь. И не потому, что я дал ему бумаги. А из-за того, что я увидел в нём своё продолжение. Не по крови — по сути. И он справится с этим местом. Потому что у него сердце.

— И что с ним? — спросил я, прежде чем прикусить язык.

— Оно у него есть., — был мне ответ.

Мы вышли к машине. Фома сел за руль, и едва я занял место на пассажирском сиденье, живо уточнил:

— Куда едем, вашество? Домой?

Я покачал головой:

— Мне надо съездить за город к мастеру Корчагину. Знаешь такого?

— Мы на рынке покупали продукты с его огородов, — кивнул Питерский. — У него ферма в сторону Мурино располагается. А туда одна дорога ведет.

— Тогда в путь, — распорядился я. Питерский завел двигатель, и авто выехало на шоссе.

Некоторое время мы молчали, размышляя каждый о своем. Я о том, куда вывело дело мельника, а о чем думал Фома, было мне неведомо. Парень расслабленно вел машину, едва слышно насвистывая под нос незатейливую песенку. Мотив отчего-то казался мне знакомым.

— Такое ощущение, что надвигается буря, — пробормотал он, когда машина свернула с проспекта в сторону пригорода.

Я только кивнул. Небо над Петроградом сегодня и правда было серым. А ветер тащил со всех сторон к городу черные низкие тучи.

— И ветер усиливается, — добавил Фома. — Нехороший это знак, мастер.

Я взглянул на Питерского, и тот усмехнулся, словно пытаясь отогнать дурные мысли.

— Решил изменить стиль? — уточнил я, чтобы сменить тему разговора.

— Стиль? — не понял Фома.

— Ну, ты вроде стригся как-то по-другому, — пробормотал я. — Или еще чего.

— Приходится, — вздохнул Фома. — По уставу нужно стричься коротко, а по моей породе коротко нельзя. Вот, приходится сохранять золотую середину.

— Из-за ушей? — улыбнулся я.

— Иногда появляются, окаянные, — подтвердил Фома. — Я и кепку себе прикупил, чтобы не опрофаниться. А то вдруг, как выскочат при ком-то особенно чувствительном. И придется мне потом долго извиняться.

— Или наоборот. Кто-то решит, что ты слишком красивый.

— Это только Иришка считает мои уши красивыми, — смутился парень.

— И Яблокова, — добавил я. — Она всю твою кошачью форму считает замечательной.

— Скажете тоже «замечательной», — проворчал Питерский, но было заметно, что ему это слово понравилось. — Если бы каждого можно было бы впечатлить котом.

— Ты про Вальдорова? — спросил я.

Парень за рулем помрачнел.

— Про него даже вспоминать не хочется. Чего это вы про него заговорили?

Я рассказал про встречу Константина с Гришаней. А потом поведал и про собственную беседу с кустодием перед спектаклем.

— И чего ему неймется, законнику этому, — фыркнул парень.

— Разберемся, — ответил я уверенно. — Сдается мне, что придется повоевать, если он не перестанет. Но мне кажется, наш последний разговор слегка привел его в чувство.

— Зажать бы его в темном углу и набуцкать хорошенько, — пробормотал Фома и добавил, — но ведь потом придется на дуэль идти. И все станет серьезнее некуда.

— Александр Васильевич дал добро наказать Вальдорова, если он пересечет границу дозволенного, — добавил я.

Фома покачал головой:

— Зря вы так. Я про то, что мастеру Морозову пожаловались. Вдруг он решит, еще, что мы маленькие да неразумные и за нас пойдет заступаться. Потом в жизнь не отмоемся от такого позора.

— Не переживай, — улыбнулся я. — мы договорились, что он не станет вмешиваться.

Пейзаж за окнами менялся: брусчатка сменилась щебнем, потом асфальт остался позади, и машина закачалась на просёлке. На обочинах начинались зеленые поля, между которыми темнели деревья и кусты.

— Вы уверены, что нужно встретиться с этим Кочергиным лично? — спросил Фома, когда мы проезжали мимо выкрашенного в красный цвет амбара.

— Уверен, — ответил я. — Не люблю посредников. Если человек хочет, чтобы ему помогли — он должен сказать об этом сам.

— Справедливо, — кивнул парень и не стал больше ни о чем спрашивать.

Усадьба Кочергина стояла на возвышении — светлый дом с резными ставнями и покатой, вымытой дождем крышей. Возле крыльца были аккуратно сложенные поленницы. А за домом начинались широкие, до горизонта поля, на которых виднелись огромные теплицы. Воздух пах сырым деревом и травой.

— Красиво здесь, — вздохнул Фома.

Я только кивнул, рассматривая ряды молодых яблонь.

Машина подъехала к крыльцу дома, и Питерский заглушил двигатель. Я вышел из авто и направился к дверям.

На крыльцо вышел высокий, седой, плотный мужчина, в простой рубахе, подпоясанном старым ремнём. Руки были натруженными, с грубой потрескавшейся кожей. И поначалу я принял его за слугу, который заметил гостей и вышел, чтобы их встретить. Но едва он взглянул на нас, я понял, что ошибся. Это был взгляд человека, несклонного к компромиссам. Жесткого и прямолинейного. Мужчину, который своим примером показывает работникам, что значит тяжелый, но честный труд.

— Мастер Кочергин? — на всякий случай уточнил я, поднимаясь по ступенькам.

— Он самый. Павел Филиппович, верно?

— Все так. А это мой приятель, начальник специального отдела жандармерии — Фома Ведович Питерский.

— Признаться, мы с вами едва не разминулись, — усмехнулся мужчина и почесал затылок. — Потому что я как раз собирался ехать к вам в офис.

— Неподалеку были дела, и я решил заглянуть к вам, — усмехнулся я. — Простите, что без звонка.

— Ничего, — просто ответил хозяин усадьбы. — Давайте в горницу войдем. Ветер нынче колючий.

Он развернулся и вошел в дом. Мы переглянулись, и Фома едва заметно кивнул. И мы последовали за ним.

Усадьба была теплой, с высокими потолками и большими окнами. От внушительной беленой печи тянуло жаром и сушёными травами. Скрипели дощатые половицы, где-то шуршал самовар. Мы прошли через прихожую, миновали комнату с образами святых над темным дубовым шкафом. Затем вышли на светлую просторную кухню. На подоконнике стояли горшки с луком и зелень. В центре комнаты расположился большой стол. На нем — большая миска с медом и глиняное блюдо с круглыми булочками.

— Прошу, садитесь, — предложил Кочергин, указывая на свободные места. — Не деликатесы, но всё своё. Домашнее.

Мы разместились в удобных деревянных креслах. Фома снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку. А через мгновение в комнате появился мужчина с подносом, на котором стоял чайник. Слуга разлил отвар в тяжёлые глиняные кружки и молча удалился.

— Спасибо, — произнес я и сделал глоток. Отвар был с липой, донником и чем-то теплым, напоминающим мне вечера в деревне в августе. Кочергин положил себе в напиток кусок желтоватого сахара, а потом заговорил:

— Не стану вас уговаривать. И жаловаться тоже. Просто побеседуем как есть.

Я молчал.

— Моя история началась не с бумаг. А с этого места. Когда-то она была никому не нужна. Здесь был заросший травой пустырь. Я позаботился о земле. Потому что сам я природник. Большая часть моей жизни влиты в почву под деревьями. Я никогда не жаловался, не просил у Империи помощи. Лишь однажды оформил земли в бессрочную аренду.

— Не выкупили? — уточнил я.

— Именно, — вздохнул мужчина. — Наследственных прав на эту землю никто не имел. Она была бесхозной и признана непригодной для земледелия. А теперь все поменялось. Земля стала плодородной. И приглянулась тем, кто в нее и капли сил не вложил. Мы обустроили здесь фермы, сад, выпасы для скота. Разводим коров да лошадей.

— Что случилось?

Он сделал глоток чая, медленно, как подбирая слова.

— С прошлого года стали проходить внезапные проверки. Один за другим прилетают штрафы за вывоз мусора, загрязнение воды, за плесень на яблоках. Только вот, мастер адвокат, какая оказия: мусор у нас органический, загрязнять воду нечем, плесени отродясь не было, вы же понимаете. А бумаги с нарушениями есть. Прошлогодний урожай пришлось сдать за копейки перекупщикам. В этом году вырастить удалось много, а вот продать не дают. Мне жалование работникам платить нечем. Они за еду работают. Сами овощи в город, сбывать возят с лотка. Тем и живут. И меня на плаву держат.

Я кивнул.

— А на днях ко мне пришёл человек. С документами. От крупной агропромышленной компании. И предложил: подпиши договор. И не будет тебе больше проблем.

Он криво усмехнулся.

— Меня, по его словам, сделают управляющим. Земля в аренде и никто ее не отнимет, но сам я тут буду только на лавке сидеть и глазами хлопать. Мол, все технологические, — он запнулся на этом слове, словно оно было для него чужим, — процессы уже давно отлажены. Работников моих, правда, уволить придется. Всех. А ведь они со мной много лет. Семьями работают. Дома построили. Там, у реки.

Он замолчал. Фома сжал чашку в руках. Я видел, как в его пальцах заиграли сухожилия, а костяшки побелели.

— Я не герой, — сказал Кочергин. — Просто люблю землю, а она меня терпит и кормит. Я здесь не потому, что выгодно. Потому что иначе не умею. Ничего не умею, кроме как вливать в эту землю силу.

Мужчина как-то ссутулился и сразу показался старше своих лет. Опустил глаза и тяжело задышал. А потом продолжил:

— Если я подпишу — я не смогу смотреть на себя в зеркало. А не подпишу — потеряю все на штрафах и запретах. И дом заберут и землю, на которой я стою тоже.

Он поставил чашку на стол и посмотрел на меня. В его взгляде была только горечь.

— Не нужны мне большие деньги. Я не хочу войны, но я не подпишу.

И он добавил, тише:

— Просто помогите мне остаться человеком. Про вас говорят, что вы можете, мастер Чехов.

Я долго смотрел ему в лицо. В эти руки, потрескавшиеся от земли, в чай, оставшийся в чашке. А затем ответил:

— Я возьмусь. Но предупреждаю: просто не будет.

Мужчина кивнул. Но больше ничего не сказал.

Мы выпили чай молча. А перед уходом хозяин усадьбы протянул Фоме небольшой полотняный мешочек.

— Для вас, мастер. Это мята. Ее моя супружница растит у ручья. Думаю, вам понравится пить ее с чаем.

Питерский покосился на меня, а потом — на Кочергина, и вдруг тихо произнес:

— Спасибо, что вы есть, мастер. Пока такие вот люди еще живут, Империя будет стоять.

Кочергин ничего не ответил, только устало улыбнулся.

Мы вышли из дома, спустились с крыльца и сели в машину. Питерский молча завел двигатель, развернул авто и поехал прочь. А когда я обернулся, Кочергин всё ещё стоял на крыльце, провожая нас взглядом. Прямо, спокойно, как человек, которому ничего больше не надо доказывать.

Мы выехали на шоссе, и Фома едва слышно произнес:

— Вы ведь сдюжите, вашество? Возьметесь за дело?

— Да, — уверенно произнес я.

Питерский ничего не ответил. Только едва слышно выдохнул и уставился на дорогу. А я отвернулся к окну, где мелькали пахнущие дождём деревья. И думал о том, что остаться человеком — это самый трудный выбор. Самый трудный, но самый правильный.

Мы приехали домой уже ближе к вечеру. Я вошел в приемную и сразу же уловил едва заметный аромат лесных трав. Улыбнулся и поднялся на второй этаж, где за столом меня встретили Арина Родионовна и Яблокова. А на столе уже стоял заварник и тарелочка с печеньем.

— Вы опять весь день у плиты провели? — уточнил я, проходя в комнату и усаживаясь в свободное кресло.

— В почтовый ящик кинули записку, — пояснила женщина. — Те мальчишки из приюта обещались прийти к вечеру.

Она взглянула на висевшие на стене часы, словно намекая: гости вот-вот прибудут.

— Понятно, — вздохнул я. — Значит, мне предстоит тяжелый разговор.

— Мишку все-таки убили? — ахнула Нечаева, прижимая ладони к лицу.

— Хуже, его приняли в семью. Под новыми документами. И мальчишкам придется с этим смириться.

— Почему? — не поняла Нечаева.

— Потому что парню придется начать новую жизнь, — хмуро ответила Яблокова. — И оборвать все старые контакты.

Из моего кабинета донеслось бормотание Бориса Николаевича, проверяющего шкафы с книгами.

— У нас гости, — тихо сказала Арина Родионовна, выглянув в окно и тихо улыбнувшись.

— Что ж, — попросил я, разливая по чашкам чай. — Пускай заходят.

Арина Родионовна и Яблокова вышли на кухню, оставив меня одного для серьезного разговора. А через несколько мгновений в гостиную молча вошли Ленька и Ванька. Без обычного топота, без храброго притворства. Обувь была аккуратно вычищена, а целые приютские курточки образцово застегнуты на все пуговицы.

— Добрый день, мастер Чехов, — хором поздоровались они.

— Добрый, — ответил я и указал на свободные кресла. — Присаживайтесь. Что-то случилось?

— Мы были на мельнице, — нахмурившись, начал Ленька. — Нам никто не открыл. Мы постояли немного, подождали. А потом дядька, который в лавке торгует, сказал, что Мишка теперь стал другим. Что у него новая фамилия и будто бы и не сирота он вовсе.

Ванька молчал, глядя в пол.

— Вы знали? — резко спросил Ленька. — Вы знали, а нам не сказали?

Я помедлил. Затем кивнул.

— Да. Знал. И если вы мне позволите — я вам расскажу всё. Но сперва…

Я встал, обошёл стол, опустился перед ними на пятки. Мой голос был мягким, но твёрдым:

— Сначала — вы должны поклясться. По-настоящему. Что ни слова не скажете другим. Ни в приюте, ни на улице, ни за пирожками, ни среди друзей. Это Мишкина жизнь. Его выбор. И он вам доверяет. Договорились?

— Клянусь, — прошептал Ванька сразу.

Ленька замешкался. А потом — всё-таки кивнул. И пробурчал:

— Клянусь.

И я начал рассказывать. Просто и без лишних вычурных слов. Говорил о Мишке, как о человеке, который долго искал, где ему стать собой. О том, что мельник не просто дал ему крышу, но увидел в нём семью. Что дочка мельника полюбила Мишу, а тот — её. И что они решили остаться вместе. Начать новую жизнь.

— Его не похитили, — спокойно завершил я. — Не подкупили. Он не сбежал. А выбрал это добровольно. Так, как велело ему сердце.

— Без нас, — бросил Ленька и тут же прикусил язык.

— Ты злишься? — уточнил я.

— А как же? — выпалил мальчишка, вскакивая со стула. — Мы же с малолетства вместе. Мы же договорились! А он — вон! Его теперь и не сыщешь. И всё у него есть. А у нас? Опять обратно в приют?

Голос предательски дрогнул. И в его глазах я заметил вовсе не гнев, а детский, хрупкий страх быть лишним.

— Замолчи, Лёнь, — вдруг твёрдо сказал Ванька. Голос был не громкий, но уверенный, что Ленька сел обратно, как по команде.

— Завидовать чужому счастью — грех, — продолжил мальчишка. — Мишка нас не бросил. Он просто нашёл то, что нам пока не встретилось. Вот и всё. А ты думаешь, если бы он остался с нами, то был бы счастлив? Он что, игрушка? Весь век по дворам шастать и ждать, пока мы подрастем?

— Но он же… наш, — прошептал Ленька и сжал кулаки. — И всегда был с нами.

— Был, — спокойно подтвердил товарищ. — И останется. Только теперь по-другому. Он жив. У него есть дом. И он достоин этого, понял? Мишка это заслужил.

Тон Ваньки был взрослым. Не строгим, просто усталым. И в нём было столько тяжести, что я вдруг очень чётко почувствовал: этот мальчик повидал многое. И многое вынес. И в груди у меня что-то сжалось.

— Ванька… — тихо сказал я.

— Всё нормально, мастер. Я просто понял, что быть взрослым — это не когда тебе штаны по размеру дают. А когда ты умеешь отпускать.

Он опустил взгляд. И аккуратно переложил с колена на стол свою шапку — мятую, но выстиранную.

— Мы будем ждать. Не того, что нас спасёт. А того, кто скажет: «Вот ты и дома. Оставайся». Как Мишке.

— Я помогу вам, — пообещал я и сам понял, что слово сдержу. — Всем, чем могу.

— Не надо, мастер-некромант. Мы сами справимся, — отмахнулся Леонид.

— Дают — бери, а бьют — беги, — перебил его младший товарищ и прямо взглянул на меня, — Ежели и впрямь поможете, то век вас не забудем. А если нет, то обид держать не станем. Мы все понимаем и ничего от посторонних не ждем.

Я поднялся на ноги, тяжело выдохнув. Как будто не с мальчишками говорил, а с людьми, прожившими целую жизнь.

— Печенья хотите?

— Конечно, — Ленька всхлипнул, но кивнул. — Но только с орехами. Без изюма.

— У нас без изюма нет, — хмыкнул я. — Так что…

— Как и в жизни, — тихо вставил Ванька. — Бери с тем, что дали. Или иди с пустыми карманами.

Они просидели в гостиной еще какое-то время. А когда дети ушли с бумажным пакетом в кармане и медом на губах. Я долго стоял у окна и смотрел, как они удаляются, скрываясь в арке двора. Два силуэта под фонарём, один живой, суетливый, другой — странно спокойный, будто не мальчишка, а старый боец, неведомо как попавший в тело ребёнка.

И что-то в этом спокойствии заставляло меня едва слышно пробормотать:

— Пусть все сбудется. И у тебя однажды обязательно тоже случится «останься».

Остаток вечера прошел обычно. Я пересказал Арине Родионовне и Яблоковой историю Мишки и то, как к этому решению отнеслись его друзья.

— Бедные дети, — покачала головой Людмила Федоровна, когда я закончил рассказ. — Иногда мне кажется, что у таких вот мальчишек словно бы украли детство. И они с малолетства становятся взрослыми.

Я только кивнул, вспомнив не по годам рассудительного Ваньку.

— Вы же обещали им помочь, Павел Филиппович, — глядя на меня, произнесла Нечаева.

— И это не пустые слова, — тотчас ответил я. — Мне нужно будет решить один вопрос. И в ближайшее время я им займусь.

— Правильно, — пробормотала бухгалтер и мягко погладила меня по плечу.

Мы поболтали еще какое-то время, а затем Яблокова сослалась на интересный сериал и покинула гостиную, а Арина Родионовна засобиралась домой.

— Поздно уже, Павел Филиппович, — произнесла она, вставая с кресла.

— Давайте я вызову вам машину, — предложил я.

Проводил девушку до арки и усадил в подъехавшему автомобилю. Арина Родионовна на прощание коснулась моей щеки и сказала едва слышно:

— Постарайтесь выспаться, Павел Филиппович. Вы себя не бережете.

Я смотрел вслед уезжающему такси, пока оно не скрылось из виду. А потом вернулся в дом.

В гостиной меня встретил Фома, который сидел за столом и пил чай. А перед ним стояло блюдо с медовыми пряниками, которые Яблокова испекла с утра. Парень с осторожностью поддевал пряник за край, как будто тот мог внезапно ожить и укусить его за палец.

— Ты же вроде собирался домой, — уточнил я, проходя к столу.

— Да скучно там одному, — буркнул Фома. — Если вы не возражаете…

Я только покачал головой:

— В этом доме всегда тебе рады.

Некоторое время мы сидели в гостиной, распивая горячий чай. Аромат мяты, зверобоя и чабреца мягко витал в воздухе, смешиваясь с пряным запахом выпечки. А спустя несколько минут, гость решил нарушить это молчание.

— Всё-таки хорошо, что у нас есть возможность вот так вот сесть, чаю попить, — пробормотал Фома, прихлёбывая отвар из своей огромной кружки. — А то ведь иной раз забудешь, что такое — простой тихий спокойный вечер.

Я посмотрел на него поверх чашки. В приглушённом свете лампы Фома казался немного старше — не по лицу, а по внутреннему спокойствию. Он будто выдохнул всё напряжение, что накопилось за день, и теперь мог просто оставаться собой.

— Такие вечера, — сказал я с улыбкой, — делают мир уютным. Таким его можно принимать. Особенно после недавних событий. Они помогают набраться сил.

Фома кивнул. Несколько секунд он молчал, а потом нехотя добавил:

— Я раньше думал, что доброта — это слабость. Что если будешь мягким, тебя затопчут. Пытался быть сильнее и мрачнее. А теперь… не знаю.

Он замолчал, глядя куда-то в пространство между паром от чая и бликами света от уличного фонаря, что отсвечивал в окно. Словно бы что-то вспоминая. Я молча выжидал, когда он продолжит.

— Знаете, Павел Филиппович… — начал собеседник, но уже чуть тише. — Я ведь в последнее время многое понял. Что не нужно бояться быть добрым, например. Вот прямо так — по-настоящему добрым, не ради похвалы или благодарности. Просто потому, что иначе нельзя. И я заметил: если кто один начинает так жить, то и другие подтягиваются. Словно свет от свечки — не греет весь дом, но в темноте её всегда видно.

Я усмехнулся:

— Не думал, что услышу от тебя такую философию на ночь глядя.

— А я и не догадывался, что её во мне столько, философии этой, — вздохнул Фома и взял кружку обеими руками. — Просто… я не хочу жить в мире, где всё решает сила. Мы и так каждый день на грани. Хочется, чтобы хоть дома можно было быть человеком. Или котом, — добавил он и быстро улыбнулся.

— Доброта не делает нас слабее, — ответил я после короткой паузы. — Она даёт опору. Не только тем, кому мы помогаем, но и нас самим.

Фома кивнул, будто запомнил каждое слово. Потом все же выбрал пряник и сказал:

— Вы меня своей добротой согрели изнутри. И я теперь сам могу греть других. Хорошо это, Павел Филиппович.

Я не ответил. Просто ощутил, как внутри становится легче. Словно кто-то впустил в этот вечер немного света.

А за окном медленно опускалась ночь, мягкая и спокойная. И в доме, полном мёртвых, живых, теней и памяти, возникла вдруг тишина, в которой было место добру.

*****

Утро было тёплым. В окно мягко лился свет. Я быстро встал с кровати, привел себя в порядок, оделся и покинул комнату. И через несколько минут уже сидел за кухонным столом, где лениво отламывал тёплый, чуть похрустывающий край булочки. По комнате разносился запах топлёного масла, сдобы и запечённых яблок. Таким нехитрым образом хозяйка с утра решила устроить «небольшой пир», как она выразилась.

— Фома укатил ни свет ни заря, — нервно вздохнула Яблокова. — Едва смогла уговорить его поесть. Дала ему с собой пряников и кусок пирога. Ты не заметил, что он немного осунулся?

— Может, все дело в службе, — предположил я.

— А мне думается, в том, что Иришка задержалась в деревне, — возразила женщина. — Я осторожно его расспросила…

— Осторожно? — уточнил я с иронией.

— Я умею быть деликатной, — насупилась моя собеседница. — Неужто ты думаешь, что я могу обидеть нашего котика?

— Конечно, нет, — согласился я, понимая, что Людмила Федоровна и впрямь никогда бы не причинила боль шаману. — И что вы выяснили?

— Иришка с матушкой уехала за город, чтобы помочь родне. Зинаида взяла отпуск на работе. Правда, я так и не поняла, что там произошло. Но Фома считает, что все к лучшему, пока этот змий в городе. Скорее бы его поймали.

— Всему свое время, — тихо сказал я и добавил, — Но вы мне кажетесь немного напряженной. Неужто все дело в отъезде Иришки из города?

— Вовсе нет. Утро началось с нервов. Я заказала каталоги с мебелью и тканями для дома. Хотела случайно подложить их потом Иришке, чтобы затем отметить через Василия, что она рассматривала особенно долго. Хочу сделать молодым подарок.

— Это вы хорошо придумали, — кивнул я. — Но что-то пошло не так? Верно?

— Возмутительно! — вдруг громко заявила Людмила Фёдоровна, ставя на стол блюдо с пирогом так решительно, что чай в моей чашке качнулся.

— О чем вы? — не понял я.

— Сегодня я узнала, что эти негодяи подняли цены на ковры! И не просто на любые, а на те, что из Азиатской Империи. Ручной работы, шерстяные с бахромой! Ценник поставили в два раза выше. Но с этим бы я смирилась. Однако при такой цене узоры на них все какие-то унылые. Раньше делали ковры яркие, красные, со сложными узорами и закорючками. Их можно было пальцем обводить и фантазировать о том, что какая-то закорючка — это лошадка, а какая-то — заяц. В каждом приличном доме у кровати ребенка висел такой ковер. Чтобы книжки на ночь не читать достаточно было повернуть дитятко к ковру носом. И пусть сам себе придумывает историю. И развивается. А теперь и глянуть не на что. Все сплошь серые, словно вытертые от времени.

Я медленно повернул голову и приподнял бровь.

— Простите, Людмила Фёдоровна…, но дались вам эти ковры? У нас, кажется, под ногами мягко, стены дышат, а в кладовой всё ещё лежат два запасных, свернутых в рулон.

Женщина всплеснула руками и величественно уселась напротив меня, пододвигая к себе чашку.

— Не в коврах дело, Павел Филиппович! А в принципе! Сегодня они поднимут цену на ковры, а завтра на что? На соль? Послезавтра — на хлеб! А потом и до сахара доберутся! И что тогда? Что мы скажем детям, которые хотят утренний чай с кусочком рафинада?

Я опустил взгляд в чашку и торопливо сделал глоток, чтобы не выдать себя смехом. Тепло пронеслось внутри, и я украдкой усмехнулся.

— Вы полны решимости, — заметил я, всё ещё скрывая улыбку. — Хоть у нас нет нужды и детей, которым полезен ковер и рафинад.

— Я ратую за справедливость! — отрезала Яблокова и вздохнула, глядя в окно. — Вот глядишь на это солнце, думаешь: авось всё уладится само, люди опомнятся. А они — бах! — и снова цены поползли вверх. И не на золотые часы, а на ковры. А ковёр — это лицо дома, между прочим! Лицо! Ковер порой задает тон всей комнате.

Я хмыкнул:

— Всегда полагал, что лицо нашего дома больше похоже на ваш строгий взгляд у двери, когда я прихожу позже обещанного.

Яблокова сощурилась, но уголки её губ невольно дрогнули.

— Очень смешно, — фыркнула она. — Но вот ты не верь, а я тебе говорю: следи за ценами на соль. Глазом моргнуть не успеешь, как Империя падет.

— Из-за дорогих азиатских ковров? — невинно уточнил я.

— Все начинается с малого, — весомо заявила Яблокова и бросила в свою чашку пару кусочков сахара.

Я кивнул. А в груди почему-то сделалось теплее. Быть может, от булочек. Или, потому что Людмила Фёдоровна снова была жива. Не просто ходила по дому и подавала чай, а ругалась, возмущалась, жаловалась на несправедливость мира и предрекала конец порядка из-за ковров. А значит, с ней всё в порядке.

Допил чай и уже собирался подняться, чтобы отправиться вниз, как скрипнула входная дверь. Шаги по лестнице были лёгкими, почти невесомыми. По характерному ритму я безошибочно узнал, что прибыла Арина Родионовна.

— Доброе утро, — прозвучал через несколько мгновений её голос от двери кухни. — Читали новости? В имперских ведомостях пишут о подорожании ковров. Особенно тех, что из Азиатской Империи.

Я не удержался и громко рассмеялся, и девушка нахмурилась:

— Что-то не так?

— Неужели и вы теперь в этом клубе обеспокоенных коврами? Осторожно, у нас в доме это уже обсуждают на уровне государственной угрозы.

Арина стояла в дверном проеме, прижимая к груди аккуратную папку с бумагами. На ней было привычное уже синее платье, а щеки слегка порозовели. Девушка смотрела на меня с тем самым выражением, что всегда разбивало во мне привычную сдержанность. Невинным и искренне доброжелательным.

— Я просто интересуюсь последними новостями. Да и матушка моя очень уважала эти старые красные ковры, — с готовностью пояснила она.

Я тихо усмехнулся, взял её за руку, осторожно, почти церемонно. И, не отпуская взгляда, коснулся костяшек пальцев губами. И негромко произнес:

— Полагаю, нам не о чем беспокоиться. Ковров на наш век хватит.

Губы Арины тронула едва заметная улыбка. Она хотела что-то сказать, но я уже направился мимо нее к лестнице.

— Буду в своем кабинете. Хочу подготовиться к делу Кочергина.

Я уже спускался по ступеням, как услышал голос Людмилы Федоровны:

— Вот! Видите?! Даже барышни из хороших семей уже встревожены! Всё! Начинается! Сначала ковры, потом соль! Я же говорила!

— И хлеб, — тихо, и с озорной теплотой добавила Арина Родионовна.

— Вот именно! — воскликнула Яблокова, будто услышав саму истину. — Хлеб и соль! Опора! А как опора дрогнет — держитесь!

Я приостановился, оглянулся и позволил себе ещё одну короткую улыбку. Дом жил, кипел, возмущался, спорил. И это было прекрасно.

****

Я вошел в кабинет, достал из ящика стола несколько чистых листов, и принялся делать заметки по делу Кочергина. На втором этаже кто-то из призраков негромко напевал старинный романс, будто бы для себя. Яблокова время от времени бурчала, перебирая сокровища в кладовой. И я так погрузился в размышления, что не заметил, как в приёмной скрипнула входная дверь. А через несколько мгновений раздался вежливый, бархатный голос Арины Родионовны:

— Павел Филиппович, к вам Дмитрий Васильевич Шуйский. Пропустить?

— Конечно, проводи, — не отрываясь от своего занятия, отозвался я.

Девушка кивнула и вышла в приемную. А через несколько мгновений дверь кабинета приоткрылась и сначала появилась секретарь, с подносом, на котором дымился свежий чайник и стояли две чашки. Следом за ней, вошёл Дмитрий Васильевич.

— Добрый день, Павел Филиппович, — кивнул он, входя и закрывая за собой дверь. — Простите, что без предупреждения.

— Вам не нужно предупреждать, — ответил я с улыбкой. — Проходите, присаживайтесь.

Арина Родионовна поставила поднос на низкий столик у окна, аккуратно разлила чай. Когда её пальцы коснулись ручки моей чашки, я невольно поймал на себе её взгляд. Чуть улыбчивый, внимательный, и как всегда немного ироничный. Она тихо покинула кабинет, оставив за собой запах зелёного чая.

Дмитрий разместился в кресле напротив. Он взял чашку, подержал ее в руках, глядя на пар, и словно бы собираясь с мыслями. И только потом заговорил:

— Я пришёл к вам не по делу. Ну, то есть не по службе, — уточнил он, бросив на меня короткий взгляд. — Речь пойдёт об Алисе.

Я кивнул, не перебивая, и отметил, как ловко он заменил привычное «Мастер Белова» на «Алиса». А еще голос главы охранного отделения хоть и звучал твёрдо, в нём послышалось что-то едва уловимое, нечто тёплое, чего я прежде в нём не замечал.

— Я… — он усмехнулся, будто самому себе, — долго считал, что способен быть только начальником. Офицером. Что всё остальное — роскошь, которую могут себе позволить другие. Те, у кого нет вечного долга перед Империей. Но потом…

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Потом появилась она. И оказалось, что рядом с ней я… не просто князь, не начальник охранного отделения. Я словно ожил. Начал чувствовать.

Гость взглянул на меня, а затем продолжил:

— И я долго думал по поводу всего этого. Не потому, что сомневался в ней. Скорее не доверял себе. Смогу ли я быть семьянином. На мне было слишком много обязанностей. Долг, титул, привычка быть нужным и сильным.

— Всё это иногда заслоняет простые вещи, — пробормотал я, и Дмитрий кивнул:

— Но… я хочу, чтобы Алиса знала: я не просто рядом, я выбираю её. По-настоящему. И намерен сделать ей предложение.

Он посмотрел на меня с открытой, уязвимой честностью. Затем немного помолчал, отпил чай, будто дал себе пространство на выдох, и только потом добавил:

— Вопрос в том, когда. Буквально на днях она получит титул. Но если я сделаю это сразу после, не подумает ли она, что причина в новой фамилии, а не в ней самой?

Я внимательно посмотрел на него. На крупные ладони, уверенно обхватившие кружку. На прямую спину. И на то, как напряжённо он выжидает моего ответа — не как князь, а как человек, которому хочется получить поддержку.

— Дмитрий Васильевич, — сказал я мягко, — я не раз видел, как вы смотрите на неё. И знаю, как она смотрит на вас, когда думает, что никто не замечает. Между вами уже всё случилось. Не в том смысле, о котором любят судачить в высоком обществе, а в самом важном. Вы рядом, вы настоящие. Всё остальное — просто узаконенное продолжение. Алиса не из тех, кто смотрит на титулы, когда речь идёт о чувствах. Да, она гордая, и справедливо будет отдать должное её достижениям. Но она поймет: что для вас важнее, титул или она сама. А значит, вы можете говорить с ней открыто. Главное, делать без тайных условий и оговорок. И поверьте, она это оценит.

Он слушал молча, глядя в чашку, а потом чуть улыбнулся. Впервые с того момента, как вошёл.

— Вы правы. Как всегда. Спасибо, — негромко сказал он. — Это много значит. Больше, чем вы думаете.

— Только не затягивайте, — усмехнулся я. — Если уж решились — действуйте. Она сильная, да. Но и сильным людям иногда нужно быть чьей-то опорой. И знать, что их тоже выбрали. Не из расчёта, а сердцем.

Он поставил чашку на стол, поднялся. Я тоже стал на ноги.

— Когда всё закончится, и если она скажет «да»… вы будете свидетелем?

Я улыбнулся.

— Сочту за честь. Только не забудьте предупредить меня заранее. Я приготовлю для вас особый подарок. Говорят, нынче в цене ковры.

Он тихо засмеялся, кивнул ещё раз, крепко пожал мне руку и вышел из кабинета, оставив после себя тонкий шлейф парфюма. А я сел обратно и, впервые за утро, отложил бумаги в сторону. Потому что в воздухе осталась тёплая тишина. Та самая, из которой, наверное, и складывается то, что потом называют семейным счастьем.

Некоторое время я молча сидел в кресле, допивая чай и глядя в окно. За ним неспешно текло летнее утро. Затем покосился на лежавший на краю стола лист с пометками по делу Кочергина.

После встречи с помещиком я вдруг четко понял: проиграть это дело было нельзя. А значит, нужно было разработать план по решению вопроса. И сделать все надо было так, чтобы агрохолдинг больше никогда не вернулся в эти земли.

— Павел Филиппович.

Голос Нечаевой вырвал меня из раздумий. Я отвел взгляд от листа бумаги, и посмотрел на стоявшую в дверном проеме девушку.

— О чем задумались? — уточнила секретарь, заметив, что я обратил на нее внимание.

— О том, что неправильно это, когда мастера-природника, который любит землю, хотят согнать с места. А он вложил в эту самую землю всего себя. К тому же его работников собираются разогнать без выходного пособия.

— Вы о деле Кочергина? — уточнила Арина Родионовна.

— О нем самом, — я кивнул. — Мы побывали у него с Фомой. Очень порядочный человек. Любит землю, ценит простых людей, умеет трудиться.

— Чем я могу помочь? — тут же деловито осведомилась Нечаева.

— Найди всю информацию про этот холдинг. Что за организация, и кто входит в совет управления. И назначь встречу с главным приказчиком на ближайшее время, которое будет доступно.

Девушка кивнула и вышла за дверь. Я же откинулся на спинку кресла, вынул из подставки ручку, и задумчиво повертел ее в пальцах.

Компания действовала слишком нагло. Штрафы, проверки, а потом явление спасителя с договором, который нельзя подписывать. Но приходится. Наверняка были те, кто отказывался. И поплатились за это.

Схема, которую они использовали против Кочергина, была отработанной на других крупных имениях.

Размышления прервал зазвонивший в кармане телефон. Я взглянул на экран. Номер был незнаком. Нажал на кнопку приема вызова:

— У аппарата.

— Павел Филиппович, хотел бы поблагодарить вас за то, что помогли моей дочери, — послышался в динамике незнакомый мужской голос.

— С кем имею честь вести беседу? — уточнил я.

— Простите, где мои манеры. Меня зовут Виталий Тимофеевич Миронов.

— Миронов, — пробормотал я вспоминая.

— Я отец Киры. Несносная девчонка все-таки проболталась, что обращалась к вам за помощью в решении дела с доходным домом, где она снимала квартиру.

— Это было несложно, — усмехнулся я, вспомнив растерянную девушку, которая пришла ко мне на прием в первые дни практики. — И даже не потребовало особых знаний в праве. Надеюсь, приказчица того доходного дома больше не досаждает Кире Витальевне?

— Нет, что вы, — ответил Виталий Тимофеевич. — После вашего представления она стала как шелковая.

— Это хорошо, — довольно произнес я.

— Я прибыл в Петроград по делам, и, пользуясь случаем, хотел бы лично выразить вам благодарность за помощь моей дочери. Вы не против отобедать где-нибудь?

Я взглянул на часы. Стрелки приближались к полудню:

— А на какое время…

— Время выбираете вы, Павел Филиппович, — перебил меня мастер Миронов. — Я понимаю, вы человек занятой.

— Тогда давайте встретимся через час, — решил я. — И так как я выбрал время, вам назначать место.

Мужчина усмехнулся, поняв мою отсылку к дуэльному кодексу:

— Давайте в ресторане «Арсенал»? — предложил он.

— Хорошо, — согласился я, и, попрощавшись с Виталием, завершил вызов.

В кабинет вошла Арина Родионовна. В руках девушка держала несколько листов:

— Вот, — секретарь прошла к столу и положила передо мной бумаги. — Все, что удалось найти.

— Спасибо. Можете пересказать коротко?

Арина Родионовна присела в кресло и охотно заговорила:

— Холдинг зарегистрирован под названием «Содружество Земледельцев». Основан в самом начале Смуты. В состав входит несколько крупных землевладельцев и крупные землевладельческие объединения. Плюс имеет свободные акции, которые продаются на Петроградской бирже. Последние несколько лет акции растут в цене. Контора зарегистрирована здесь, в Петрограде, но имеет крупные агрохутора почти во всех княжествах. Активно скупают земли у разорившихся помещиков, причем готовы платить дороже, чем земля бы ушла с торгов. Компания активно автоматизирует рабочие процессы, разрабатывает и внедряет новые способы, повышающие урожайность. Основные виды деятельности — это выращивание крупного рогатого скота, производство мяса, мясных и молочных продуктов, выращивание овощей, фруктов и зерновых. Годовой оборот более ста тысяч рублей в год.

Я смотрел на неё с благодарностью. Девушка перечисляла все четко и по делу.

— Спасибо, Арина Родионовна. Уж не знаю, как вам удалось так быстро собрать информацию…

— Пришлось звонить отцу. У него свои источники, — улыбнулась девушка, но через секунду, лицо ее помрачнело. — Вам попался серьезный противник, Павел Филиппович. Это единственная крупная компания в Империи. Папенька уверен, что за этими компаниями-учредителями, стоят чиновники. А может быть, и члены Сената или Государственной Думы.

— Тем интереснее будет дело, — напряженно улыбнулся я. — Быть может, я наконец буду вынужден использовать последнее средство некроманта.

— Вы про свое обаяние? — мягко уточнила девушка.

— Конечно, про него, — рассеянно согласился я.

— Призраки нашептывают Яблоковой, что вы пообещали Дмитрию Васильевичу подарить ковер, — хитро прищурилась Арина Родионовна.

— Козырев?

— Борис Николаевич, — усмехнулась девушка. — Сдается мне, что он хочет стать любимым призраком в доме.

— Ему просто нравится подначивать Василия.

— Предполагаю, что князь Шуйский, наконец, решился сделать предложение мастеру Беловой? — спросила Нечаева.

— От вас ничего не скроешь, — я пожал плечами.

— Неужели он ждал вашего одобрения?

— Несмотря на то что Дмитрий стал князем, он не приобрел в высоком обществе друзей. Ему просто нужна поддержка.

— Не только, — загадочно заявила девушка. — Быть может, он не понимает очевидного, но даже несмотря на свое происхождение, он все же стал князем, наследником великой фамилии и родственником императора.

— К чему вы ведете?

— Он стал завидным женихом. Я не удивлюсь, если его попытаются скомпрометировать и вынудить вступить в договорной брак.

— Вряд ли такое можно провернуть с Шуйским. Он все же князь.

— Павел Филиппович, вы ведь не думаете, что не найдутся желающие помешать его браку с Беловой? Даже учитывая, что она получит титул за заслуги перед отечеством? — девушка вздохнула и продолжила, — Ему стоило сделать это пару недель назад. Тайно обвенчаться и объявить об этом на торжестве, где Алиса официально получила бы отчество своего отца.

— Вероятно, он сможет решить этот вопрос с самой Алисой, — предположил я.

— Она умная. И думаю, что сумеет организовать все как надо. А вам надо позаботиться о деле, за которое вы взялись.

Арина Родионовна подбадривающе улыбнулась, словно говоря, что не сомневается в моих силах. А потом покинула кабинет. А следом из помещения вышел и я. Пора готовиться к встрече с Мироновым.

Я поднялся на второй этаж, вошел в комнату, снял домашний пиджак и вынул из шкафа строгий, серого цвета с чёрным воротником. К нему после долгих раздумий выбрал темно-синий галстук с едва различимыми полосками. Застегнул на белых манжетах рубашки подаренные бабушкой запонки.

— Красивый какой, — раздался за спиной голос Яблоковой, которая по старой привычке зашла ко мне без стука. — Прямо хоть сейчас на прием к генерал-губернатору. Или самому Великому Князю.

— Нет, звонил Миронов, — отозвался я. — Хочет встретиться лично, чтобы поблагодарить за помощь его дочери.

— Вот оно что, — пробормотала Людмила Федоровна. — Миронов, Миронов…

— Я помогал его дочери, Кире, решить вопрос с управляющей доходного дома, — ответил я, застегивая на запястье хронометр. — Она вроде бы студентка, училась на лекаря. Или только поступала…

— Нужное дело, заводить социальные связи, — отметила Яблокова. — А ну-ка обернись.

Я послушно повернулся, и Людмила Федоровна придирчиво меня осмотрела. Затем покачала головой, подошла ко мне, перевязала узел галстука и поправила манжеты:

— Вот теперь отлично, — вынесла она заключение.

— Спасибо, — поблагодарил я ее. — С радостью бы поболтал с вами еще…

— Иди уже, — махнула рукой соседка. И я вышел из комнаты. Спустился на первый этаж, вышел на крыльцо, пересек двор и вышел из арки. И через мгновение, передо мной затормозила машина, за рулем которой сидел Гришаня:

— Доброго денечка, мастер, — высунувшись в окно, поприветствовал он меня. — Едем куда?

— В «Арсенал», — ответил я, открыл дверь и сел на переднее сиденье. Гришаня вывернул руль, и машина выехала на дорогу.

Ресторан с говорящим названием располагался на месте старого арсенала. Рядом тянулись старые казармы Первого кавалерийского и Михайловского полков. Он стоял у самой воды на Офицерской набережной.

К указанному адресу мы прибыли за десять минут до назначенного времени.

— Я вас на парковке подожду, мастер, — произнес Гриша, высаживая меня у входа в здание.

Я кивнул:

— Спасибо.

Вышел из машины и подошел ко входу. Улыбающийся швейцар открыл передо мной дверь, за что получил мелкую купюру, и я вошел в холл, где меня встретил распорядитель:

— Мастер Чехов, прошу за мной. Виталий Тимофеевич уже ждет вас.

Он направился вглубь зала. Я последовал за ним.

Мастер Миронов заказал стол на пристани, оборудованной под летнюю веранду кафе. С деревянной площадки открывался прекрасный вид на набережную, огороженную. от реки толстыми, выкрашенными в черный цвет цепями, и остров, на котором виднелась крепость Петра и Павла. Распорядитель подвел меня к нужному столу, за которым меня уже ожидал высокий мужчина с крепкими руками и прямой спиной. Его взгляд был направлен на крепостные стены, будто в них всё ещё жила память о выправке и долге. Но едва я подошел, мужчина встал и протянул ладонь для приветствия:

— Добрый день, Павел Филиппович.

— Виталий Тимофеевич, — я ответил на рукопожатие

Он сдал мои пальцы крепко, но сдержанно. Мы обменялись короткими кивками, сели.

— Благодарю, что согласились на встречу, — начал Миронов.

Я кивнул. Уточнил:

— С Кирой всё в порядке?

— В полном. Поступила на учебу, с сентября начнет постигать лекарскую науку. Стала увереннее. Думаю, благодаря той истории, когда вы показали, как нужно поступать в ситуациях, в которых тебя притесняют. Ну и еще целыми днями рассказывает про молодого адвоката из Петрограда.

Мы сделали заказ подошедшему официанту.

— Кира не сразу призналась, — сказал Виталий, когда официант записал все в блокнот и удалился. — Вернее, случайно проболталась, что ей пришлось обращаться за помощью. Уж не знаю, почему она решилась пойти к адвокату, а не попросила о помощи меня.

— Видимо, беспокоилась, что ваши методы окажутся слишком… радикальными, — ответил я, начиная понимать, почему Кира пришла к адвокату, а не обратилась к отцу.

Мужчина улыбнулся:

— Я вырос в военном городке, среди офицеров во времена, когда Смуты еще не было на горизонте. А при Демидовых проявление слабости считалось пятном на чести. Своей и семейной. А уж в Смуту такие вопросы решались просто.

— Времена меняются, — ответил я. — Сейчас такое уже может подвести вас под уголовное преследование.

— И за это спасибо, Павел Филиппович, — после недолгой паузы произнес Миронов. — Потому что я привык решать вопросы по-старому. И кто знает, чем бы могла закончиться эта история, если бы я в нее вмешался.

— Хорошее место вы выбрали для встречи, — произнес я, чтобы сменить тему для разговора.

— Здесь светло, — ответил Миронов. — Тихо, уютно. Раньше неподалеку стояла наша часть. Поэтому я люблю это место скорее по привычке. Ну и ностальгия по временам, когда мы, молодые курсанты, тайком уходили по вечерам в увольнительную в город. Посещали закусочные, общались с девушками, гуляли до утра, опасаясь попасться на глаза патрулям. А потом торопились обратно в казарму, чтобы успеть на утреннее построение. Эх, молодость…

Он вздохнул, словно бы заново переживая эти события, и продолжил:

— Ну и владелец этого заведения — мой давний приятель. Идея открыть ресторан на месте старого арсенала принадлежала ему.

— Тоже бывший военный? — поинтересовался я, и Миронов кивнул:

— Раньше был моим командиром. А теперь я поставляю ему продукцию для его ресторана. А по выходным мы иногда собираемся в моем поместье, чтобы обсудить новости, выпить вина и прокатиться на лошадях.

Я аж рот открыл от удивления. За множеством событий последних месяцев, из головы совсем успело вылететь, что Кира говорила, кто ее отец. Помещик и землевладелец. И я мысленно поблагодарил Искупителя и Фортуну за то, что согласился на эту встречу, а не сослался на дела.

— Поместье? — беспечно уточнил я, и Виталий кивнул:

— Я занимаюсь разведением скота и переработкой мяса для лавок и ресторанов Империи. И без ложной скромности могу сказать, что мое клеймо служит знаком качества продукции уже более десяти лет.

— У вас свой агрохутор? — уточнил я.

— Да, рядом с поместьем. Я сам большой любитель работать в полях, за что меня уважают работники. Хутор небольшой, в пару десятков домов, хлевом да перерабатывающим цехом. Так что Павел Филиппович, я часами могу рассуждать про породы скота и особенности выращивания телят. А лошади…

— Скажите, а вы слышали про «Содружество Земледельцев»? — быстро уточнил я, понимая, что разговор уходит в другое русло.

При упоминании агрохолдинга, Миронов скривился, будто отведал лимон:

— Слышал ли я? Эти, с позволения сказать, «люди» вечно суют свой нос туда, куда не просят. Разоряют помещиков, скупают земли за бесценок, и на этих землях строят автоматизированные цеха, в которых скот кормится с конвейерных линий, а в корм добавляются всякие зелья для роста, чтобы пятимесячный теленок весил как годовалый. Никакого контроля со стороны лекарей. А уж земли, на которой они выращивают урожай, после их земледелия… Напичканная удобрениями, она плодородит два-три сезона, а затем превращается в сухой песчаник, хоть карьер копай. Они называют это технологическим прогрессом. Но это самое настоящее техноварварство, юноша. Бездушный подход к делу ради увеличения прибылей.

— Вам предлагали продать поместье? — уточнил я.

— Предлагали, — кивнул Миронов. — Но у меня есть много друзей среди «кадетов», которые пока еще имеют вес в Петрограде. Поэтому они от меня отстали. На время. Как вы говорите, «времена меняются», и скоро грубая сила перестанет запугивать промышленников и землевладельцев, которые прикрываются законом, но сами же при этом этот закон нарушают.

— Серьезные люди, наверное, стоят за всем этим, — заметил я.

— Вы даже не представляете насколько, Павел Филиппович. Все акционерные марионетки в совете — это просто отвод глаз. А истинные хозяева этой компании в министерствах. Потому у них так легко и выходит творить всякое.

Я только кивнул.

— А что вы так заинтересовались этой компанией? — уточнил Миронов.

— Получил дело от одного помещика, у которого хотят купить землю, — ответил я. — А тот не хочет уступать.

Миронов помрачнел:

— На его месте я бы согласился на предложение, мастер Чехов, — ответил он. — Потому что дальше цена будет только уменьшаться. А положение этого несчастного будет становится все хуже. Если у него нет надежного прикрытия среди государевых слуг или бывших военных. Это объединение начинает менять методы, подкупая лекарей. А те пишут фиктивные заключения о болезнях скота, организовывают земельные блокады и делают прочие дурные вещи, против которых «кадеты» уже не помогут.

— Я все же попытаюсь отстоять интересы своего клиента, — мягко улыбнулся я.

— Ну, если на этого трехглавого змея найдется управа, вам многие скажут спасибо, Павел Филиппович, — после недолгого молчания произнес Миронов. — И если вам нужна будет помощь — обращайтесь. Постараюсь помочь всем, чем смогу.

Он протянул мне ладонь, и я ответил на крепкое рукопожатие, скрепляя этот временный союз.

Обед получился вкусным. И поэтому я ел, не торопясь.

— В этом ресторане подают превосходное мясо, — заметил Миронов, когда я подцепил вилкой кусочек жаркого.

— Знаю, мой помощник покупал для готовки, в том числе, и вашу продукцию, — усмехнулся я.

Помещик чуть склонил голову, уголки губ едва тронула улыбка.

— На моих хуторах все натуральное. В мясо не добавляют эликсиры для роста, хлеб настоящий. Молоко парное, а не порошковое. И работают люди, которые знают в этом толк, а не бездушные машины.

Он говорил просто. Как о чём-то, что само собой разумеется. Как человек, который навроде титана держит хозяйство на своих плечах и понимает, что, стоит расслабиться, всё разрушится. И я только кивнул в ответ, понимая, что в этом Миронов и Кочергин очень похожи.

— И за это нас пытаются выжить, — продолжил Миронов. — Мы простые помещики, отрицающие прогресс. Люди, которые стараются делать своё дело честно. И поэтому простые работяги мешают холдингам. Вы не подумайте, я не жалуюсь. У меня всё есть. Земля, которую я знаю, люди, которым я доверяю. Просто «Содружество» — это машина, которая уничтожает и перемалывает все.

Он посмотрел в сторону реки, задержал взгляд на воде. Некоторое время мы молчали. Только порывы ветра шевелили край тканевой скатерти. Подошедший официант убрал со стола пустую посуду и поставил перед нами чайник с отваром и пару чашек.

— Спасибо вам, Павел Филиппович, — произнес Миронов. — За то, что не дали Киру в обиду, а поступили по совести. Да и решили все быстро, не прибегая к суду и огласке. Не все адвокаты такие. Другой бы стал настаивать на процессе ради компенсации, тянуть время, чтобы вытянуть с клиентки побольше. Чтобы покрасоваться потом на потеху публике.

— Я просто делаю свою работу, — спокойно ответил я.

— Значит, ещё не всё пропало, — произнес Миронов.

Мы, не торопясь, допили чай. Немного молча постояли у перил. Помещик смотрел в сторону крепости, будто что-то обдумывал, а потом повернулся ко мне.

— И огромное вам спасибо за то, что хотите прижать это «Содружество», Павел Филиппович. Мало кто решился бы в одиночку выйти против этой корпорации.

Я усмехнулся:

— Не знаю пока, выйдет ли прижать.

— Даже попытаться — это уже большое дело, — возразил помещик.

По настоянию Миронова он оплатил счет, сославшись на то, что это меньшее, что мужчина может сделать в ответ за помощь его дочери. Мы покинули беседку, вышли из ресторана и обменялись рукопожатием. Миронов и неторопливым прогулочным шагом направился вдоль берега, а я пошел к парковке.

Гришаня, как и договаривались, ждал меня в машине. Он сидел, откинувшись на спинку водительского сиденья и выкрутив на всю громкость радиоприемника. Парень был так увлечен этим занятием, что не заметил, как я подошел. И лишь после того, как я постучал костяшками пальцев в окно, он обернулся, торопливо притушил музыку и открыл дверь изнутри.

— Ну как, мастер? — спросил он, когда я устроился на сиденье.

— Интересная вышла встреча, — ответил я. — И удачная. Миронов помещик, причем крупный. Так что вышло узнать много полезного.

— Говорят, у него хутор под Вележем, — ответил Гришаня. — Мясо своё поставляет. Клеймо с быком в венке.

— Значит, теперь ты у нас гастрономический эксперт? — усмехнулся я.

— Вкусная же еда, — заводя двигатель, просто ответил Гришаня. — И денег своих стоит. Я, знаете ли, в мясе разбираюсь.

Машина тронулась, и водитель уточнил:

— Так, а в чем полезной-то встреча была?

— Миронов много рассказал про «Содружество Земледельцев».

Водитель повернулся ко мне и удивленно поднял бровь:

— А на кой-оно вам?

— Потому что не так давно я взялся представлять интересы помещика Кочергина, который имеет спор с этим агрохолдингом, — ответил я, и Гришаня покачал головой:

— Серьезное дело. У них свои люди на государевой службе. Говорят, эти люди могут закрыть землю на карантин, просто потому, что ветер не в ту сторону дунул. А потом приходят с бумагой — мол, продай, пока еще хуже не стало.

— А еще у них наверняка есть целый штат юристов, — добавил я. — Которые делают все так, что прикопаться сложно. А обвинить компанию в попытке захвата земель и вовсе…

— И какой план, мастер? — деловито уточнил Гриша. — Можно, конечно, по старинке, намекнуть, забросив ночью бутылку с горючей смесью в окно офиса… Это могу сделать я, чтобы на вас тень не пала.

— А потом я буду защищать тебя в суде, чтобы ты не получил каторжный срок за поджог, — резонно возразил я. — Компании же быстро выплатят страховку, и может быть даже выйдет в плюс.

Гришаня усмехнулся и покачал головой:

— Крупные компании отжимают мелкие предприятия, вынуждая владельцев продавать их за копейки, но бандиты все одно «Сыны». Парадокс.

— Несправедливо выходит, — согласился я. — Хотя, с другой стороны, если бы у «Сынов» была такая поддержка…

— Тоже верно, — признал Гришаня. — Эх, уходит эпоха.

В салоне на несколько минут наступила тишина. А затем водитель уточнил:

— Что скажете, Павел Филиппович? Можно будет прижать это «Содружество»? У вас наверное и план имеется?

— Попробуем, — отозвался я. — Но нужно сделать всё правильно.

— Боитесь, что не выгорит? — лукаво уточнил водитель

— Не хочется, чтобы еще один хутор сгорел дотла, — ответил я, хотя в душе уже зрела решимость завершить это дело победой. Такие, как «Содружество» не должны чувствовать себя безнаказанным. Осталось только понять, как это устроить. И сначала я хотел поговорить с приказчиком компании. А дальше уже продумывать стратегию.

Машина высадила меня у крыльца. Я поблагодарил водителя, вышел из авто, поднялся по ступеням и вошел в приемную. Арина Родионовна сидела за своим столом и разговаривала с кем-то по телефону. Заметив меня, она попрощалась с собеседником и положила трубку.

— Не могли бы вы назначить мне встречу с представителем «Содружества»? — уточнил я.

Девушка кивнула, вынула из стола толстый цветастый справочник и принялась листать страницы. Я же прошел в свой кабинет, закрыл за собой дверь и сел в кресло.

Нечаева вошла в помещение спустя несколько минут. Остановилась у входа и произнесла.

— Приказчик Семён Игнатьевич ждёт вас сегодня, в половине четвертого.

Я кивнул.

— Отлично.

Взглянул на часы. До назначенного времени оставался час.

— Спасибо. И как вам только удалось договориться?

— Мало кто может мне отказать, когда я вежливо о чем-то прошу, — усмехнулась помощница.

Я с неохотой встал с кресла и поправил манжеты рубашки.

— Придется выехать прямо сейчас.

— Я уже позвонила вашему новому водителю. Он не успел далеко отъехать. Если не возражаете, то могу сопроводить вас, — предложила Арина Родионовна, но я покачал головой:

— Не стоит. Я не знаю, чем может обернуться этот разговор. Но точно не хочу, чтобы люди, представляющие интересы подобной организации, знали о моих слабостях.

— Вы обо мне? — девушка взяла меня за руку.

— Надеюсь, вас это не обижает, но мне будет спокойнее, если вы окажетесь не втянутой в эту историю. К тому же, не хотелось бы, чтобы у вашего папеньки возникли проблемы.

— Вряд ли кто-то решиться ссориться с отцом, — нахмурилась Нечаева, но все же призналась, — Но возможно все.

Затем она приподнялась на носочки и едва слышно прошептала мне в губы:

— У вас все получится.

На ладони девушки замерцали искорки. По коже прокатилась приятные покалывания, и в душе стало спокойно.

— Спасибо, — ответил я, мягко коснулся губами ее щеки и покинул кабинет.

Такси уже стояло во дворе. И едва я вышел на крыльцо, из окна высунулся улыбающийся Гришаня:

— Я парням позвонил, мастер, — произнес он. — Они уже выдвинулись.

Я спустился по ступеням и сел на переднее сиденье. Уточнил:

— Зачем?

Водитель удивленно взглянул на меня:

— Ну как зачем? Мне позвонил ваш секретарь, сказал, что вы едете разговаривать с «Содружеством». А что мы там вдвоем наговорим? Вот я и позвонил Плуту, чтобы он выделил бригаду. Чтобы видно было, что за вами стоят Сыны.

— Мы будем просто говорить, — ответил я. — Вернее — я. Это стандартная процедура перед тем, как подавать заявление в суд. Встреча назначена в их офисе через час.

Я замер, только сейчас осознавая то, что услышал от Гришани. И переспросил:

— То есть, Плут направил «Сынов» для поддержки?

— Будут ждать нас у офиса, — подтвердил парень. — Компания хороших ребят никогда лишней не будет. Верно я думаю?

Я только покачал головой, тщательно скрывая улыбку. И попросил:

— Поехали, а то на встречу опоздаем.

Гришаня пожал плечами и завел двигатель. И авто выкатилось со двора.

Офис «Содружества» располагался в отдельном трехэтажном здании на Деловой стороне. Рядом стояли высокие башни сетевых гигантов и крупных промышленников.

Гришаня остановился неподалеку от здания, заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Вроде здесь, мастер.

Он указал на нужное строение и продолжил:— Выглядит как музей высокомерия.

— А ты в душе поэт, — усмехнулся я. — Подожди меня в машине.

Водитель нехотя кивнул, но все же выдал:

— Я зря что ли каждый день надеваю костюм, вашество? Или вы беспокоитесь, что я там кого-нибудь укушу?

— Тебе надо пообщаться с Евсеевым, — усмехнулся я. — Он тоже однажды укусил жандарма.

— Да ну! Неужто это ваш дворник был тем, про кого в Петрограде анекдоты складывают?

Я улыбнулся, вышел из машины и огляделся. А затем направился к дверям здания. И со всех сторон ко мне потянулись призраки. Впрочем, это уже не удивляло.

Непривычным было то, что за моей спиной начали возникать люди в неброской одежде и тяжелых ботинках. Лица этих провожатых были скрыты капюшонами. Они появлялись словно из ниоткуда, и шли на некотором расстоянии позади меня. Молча, не переговариваясь. Будто бы эта манифестация вышла спонтанной. Но это сработало. Потому что дружина «Содружества», которая заметила этот маневр, начала стягиваться к воротам.

Я остановился, обернулся. За моей спиной стоял десяток человек. Заметив, что я обратил на них внимание, один из них вышел вперед и кивнул. Я покачал головой в ответ. Парень пожал плечами и подал едва заметный знак, «Сыны» сделали несколько шагов и словно растворились в пустом дворе. Я же подошел к воротам:

— Меня зовут Павел Филиппович Чехов, я представляю интересы помещика Кочергина, — начал я, вынимая из кармана удостоверение.

— А эти ребятки с вами приехали, Павел Филиппович? — уточнил один из дружинников.

— Какие ребятки? — я старался притвориться удивленным. — В Петрограде нет комендантского часа. Каждый житель империи может прогуливаться где пожелает.

Дружинники переглянулись, и открыли ворота.

— Семен Игнатьевич уже ждет вас, — произнес самый старший из них. — Вас проводят, мастер адвокат.

Я улыбнулся:

— Спасибо.

Один из дружинников направился к зданию. Я последовал за ним, отметив, что «Содружество» имеет достаточно сильные позиции, раз может позволить себе частную дружину. Потому что черной форме бойцов красовался незнакомый мне герб.

Сопровождающий поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел в здание. Мы оказались в прохладном помещении с мраморным полом и высоким потолком. На месте распорядителя сидела женщина лет двадцати. Заметив нас, она сразу же улыбнулась. Вышло это у нее почти естественно.

— Добрый день, Павел Филиппович. Вас уже ожидают, — произнесла она со взвешенной вежливостью.

Вслед за дружинником я поднялся по широкой лестнице на третий этаж. Боец остановился у самой дальней двери с табличкой «С. И. Викторов». Дружинник постучал и, дождавшись приглушенного «войдите», открыл передо мной дверь.

Кабинет приказчика оказался просторным, с панорамным окном и темной мебелью из натурального дерева. А на столе стояла шахматная доска с разыгрываемой партией. У окна, спиной ко мне, скрестив руки за поясницей, стоял мужчина в тёмном костюме с красным галстуком. Он обернулся, не спеша, будто знал, кто перед ним. И мне не понравился его взгляд. В нем скользнуло что-то звериное.

— Павел Филиппович, — приветствовал он меня мягко, но без теплоты. — Прошу, проходите.

Мужчина указал на свободное кресло у стола. Я прошел в кабинет, приблизился к хозяину, пожал протянутую руку. Ладонь была сухой и твердой.

— Надеюсь, встреча будет полезной для обеих сторон. Я представляю интересы Кочергина. И хотел бы попытаться уладить вопрос без лишнего шума.

— Это разумно, — признал Семён Игнатьевич. — Кстати, я оценил вашу манифестацию. Решили начать разговор с демонстрации силы? Недурно.

— О чем вы? — уточнил я.

— О процессии из «Сынов», которые приехали для массовки, — ответил мужчина. — Это было лишнее. Поверьте, я уже в курсе, что вы иногда сотрудничаете с Гордеем Михайловичем. Который еще недавно был Плутом.

Я улыбнулся:

— Думаете, мне нужна была защита этой организации? Уверяю вас, мне вполне хватает поддержки, которую дает мой цвет силы. Знаете ли, что мертвых в городе в разы больше чем живых?

— Догадываюсь, — ответил приказчик. — Я неглупый человек, Павел Филиппович. И поэтому занимаю свой пост. Именно за это меня и ценит руководство. Когда мы обратились к Кочергину, я знал, что обращение к вам это вопрос времени. Поэтому я собрал о вас некоторую информацию. О том, что вы сотрудничаете с «Сынами», что дружите с кустодиями. А сами вы любите… нестандартные методы. И это вызывает уважение, мастер Чехов. Правда. Но увы, в отличие от того недотепы, который по недоразумению возглавлял порт, я не так глуп. И ваш фокус с призраками не сработает. У нас есть целый штат шаманов, Павел Филиппович.

— Неужели? — я сделал вид, что удивлен.

— Мы работаем по всей империи и давно уже сотрудничаем с шаманами. Раньше, чем официально был сформирован особый отдел в жандармерии Петрограда. И если на землях Кочергина вдруг появятся призраки, это только сбавит цену за участок. А после покупки эти призраки будут развоплощены. К слову, то что ваш отец командует императорскими полками тоже идет нам только в плюс.

— Почему? — не понял я.

— Потому, что в случае попытки вашего давления, репортеры могут начать писать, что «Содружество» подверглось рейдерскому захвату со стороны силовых структур. Ну, знаете, эти репортажи в которых ведущие плачут о том, как отнимают все у честных промышленников.

— Это угроза? — уточнил я.

— Ни в коем случае, — приказчик сдержанно улыбнулся. — Просто констатация факта. Мы тоже можем играть по таким правилам. И у нас хватит ресурсов для ведения этой игры. Хотя, признаться, я не понимаю, причины спора. Мы просто предложили Кочергину продать участок, мастер Чехов

— Под «предложением» вы имеете в виду проверку санитарной службы, закрытие фермы под предлогом «риск эпидемии»? Или штрафы за мусор?

Приказчик равнодушно пожал плечами:

— Мы лишь уведомили соответствующие службы, что имеются основания. Всё остальное — их инициатива.

Я взглянул ему в глаза и не отводил взгляда.

— Значит, вы не отрицаете давление на собственника?

— Мы просто стараемся убедить в выгодности сделки. Всеми законными способами. Только и всего.

Я медленно выдохнул.

— Я понимаю, что вы работаете по отработанной схеме. Но вы не учли одного — Кочергин не сдается. И у него есть адвокат.

Приказчик чуть наклонил голову.

— Адвокат, который будет долго судиться и в итоге, возможно, проиграет, испортив репутацию? Или, быть может, неожиданно получит выгодное предложение и откажется от дела. Так ведь тоже бывает?

— Со мной не бывает, — спокойно отозвался я.

— Тогда советую вам искать поводы для подачи жалобы в Промышленную палату, — тихо ответил мужчина. — Я передам вашу позицию руководству. Не думаю, что это что-то изменит. Но счёл бы разумным дать вам знать: с этого момента наша компания будет использовать все законные методы для защиты своих интересов.

— Прекрасно, — ответил я и поднялся с кресла.

Он тоже встал. Мы обменялись рукопожатием, которое длилось на полсекунды дольше, чем нужно. Я вышел из кабинета и вздохнул. Как я и предполагал, встреча закончилась ничем. Теперь нужно искать способы отвадить компанию от Кочергина. А еще лучше отучить самоуверенный в своей безопасности агрохолдинг действовать так нагло.

Мне вспомнились слова Миронова о том, что «Содружество» это машина, которая перемалывает все, попавшееся ей на пути. И в душе начал разгораться азарт. Потому что теперь мы будем играть всерьез.

Я подошел к машине, и при виде меня Гришаня оживился:

— Вашество, как все прошло? — спросил он, едва я сел в машину.

— Ожидаемо, — усмехнулся я.

— Удалось убедить барыгу отстать от хороших людей? — парень просиял.

— Увы, но нет, — вздохнул я. — Это было бы слишком просто. Да я и не ждал такого исхода от этой встречи.

— Разве? — нахмурился водитель, трогая машину с места. — Я-то посчитал, что вы легко размажете этого ухаря. Вам ведь несложно припугнуть его кем-то из мертвых. Попросить кого-то из призраков пару ночей стягивать с него одеяло. Или тапком там по морде постучать. И любой сговорчивее станет. А призраки только рады будут вам служить.

— С чего ты это взял? — уточнил я с деланным безразличием.

— Я видел в ангаре, как они на вас смотрели, — лукаво прищурился парень. — И у дома мельника. Так собаки глядят на хозяина. С преданностью во взгляде.

Гриша покосился на меня через зеркало заднего вида. Будто хотел убедиться в своей правоте. Я флегматично пожал плечами, но решил разъяснить ситуацию.

— Можно припугнуть кем-то из мертвых. Тут спорить не стану — подобная мысль меня посещала. Но эта карта может оказаться вовсе не козырной.

— Как это? — не понял я.

— Стоит понимать, что такие люди могут нанять шаманов, а скорее всего уже это сделали. Во всяком случае так сказал приказчик.

— Найти шамана не так уж легко, — засомневался Гриша.

— Это в Петрограде шаманы недавно официально признаны. А за пределами столицы о них знают давненько. У нас принято считать провинциалов наивными и недалекими. А меж тем они ведают о жизни куда больше.

— Ваша правда, — кивнул водитель.

— «Содружество» много лет работает за пределами крупных городов, — продолжил я. — Я уже попытался разыграть призрачную карту, и приказчик на нее не повелся. Наверняка он даже был готов к такому раскладу. И теперь везде дежурят шаманы, которые в случае чего засвидетельствуют, что я натравил на несчастного приказчика или одного из учредителей мертвых. Со злым умыслом. И мне вменят злоупотребление силой.

— Я об этом не подумал, — нахмурился Гришаня. — Сложно у вас, у благородных.

Я на подобное заявление лишь усмехнулся, понимая, что парень и сам не совсем простолюдин. Но у него здорово получалось играть в парня с низов.

— Ты никогда не думал играть на сцене? — спросил я с улыбкой.

— Волки в цирке не выступают, — буркнул он с показной обидой, но в глазах плясали черти. — Куда вас везти? Домой?

Я задумался на пару секунд и вынул из кармана телефон. Быстро нашел в списке номер отца. Тот взял трубку почти сразу.

— Привет, — начал я, едва услышав его голос. — Хотел узнать, быть может я составлю тебе компанию за обедом?

— Ты будешь кстати. Я в кои-то веки смог, наконец, уговорить Софью Яковлевну встретиться со мной в ресторане, и мы выбрались в город. Так что если ты не возражаешь против семейной встречи, то подъезжай…

Спустя секунду в динамике послышались шорохи, а затем раздался голос бабушки:

— Если ты собирался посплетничать по-мужски, говори сразу. Тогда я уеду и оставлю вас с Филиппом наедине. Но имей в виду: направлюсь в твой дом и устрою там беспощадный девичник.

— С удовольствием встречусь с тобой, — ухмыльнулся я.

— Я умею угрожать, — фыркнула княгиня и вернула трубку отцу.

— Ты все слышал, — буркнул он. — Мы в ресторане «Имперская булка».

Короткие гудки свидетельствовали о том, что князь прервал разговор.

— Ты знаешь, где находится…

— Конечно, — отозвался Гришаня до того, как я озвучил наименование заведения.

Я запоздало подумал, что парень имеет чуткие уши и наверняка может слышать больше чем простой смертный. Но комментировать это не стал. У каждого из нас были свои таланты, которые мы пытались скрывать от общества. Потому что многие были к такому не готовы.

Нужное мне заведение располагалось неподалеку от центра. Снаружи распознать ресторан можно было лишь по вывеске с названием.

— И как тут кормят? — уточнил я у водителя, когда он открыл для меня дверь машины.

— Почем же я знаю? — удивленно уточнил парень, но продолжил, заметив мой скептический взгляд. — Булки здесь не особенно хороши. Сладкое тут стоит дорого. Но как по мне, так гадость редкая. А вот мясо у них годное.

Гришаня глубоко втянул в себя воздух носом, а потом добавил:

— Рыбу не берите. Она сегодня несвежая.

Я кивнул и направился ко входу, размышляя о том, насколько мы разные с теми, кто имеет животную ипостась.

Ресторан внутри оказался небольшим, уютным, с приглушённым светом и легкими шторами, которые слегка колыхались от движения воздуха.

Навстречу мне вышел распорядитель.

— Павел Филиппович, вас ожидают, — он коротко поклонился и сделал приглашающий жест.

Я почти сразу увидел родственников, занявших стол у окна.

Они уже заказали блюда. К моему облегчению рыбу родственники проигнорировали: перед отцом стояла тарелка с ломтями мяса. Бабушка вела оживлённую беседу с официантом, который смущённо улыбался, наполняя ее бокал рубиновым напитком.

Я подошёл и тихо кивнул, чтобы не прерывать разговор. Бабушка первой повернулась, и её лицо озарилось тёплой улыбкой:

— Вот и ты, Павел. Мы как раз сегодня рассуждали, что ты у нас на редкость занятой. Вечно не имеешь времени для того, чтобы увидеться с дорогими людьми.

— Бывают счастливые случаи, когда дела подождут, — ответил я и поцеловал бабушке руку. Затем поприветствовал отца. — Добрый день, Филипп Петрович.

Он кивнул в ответ и чуть улыбнулся:

— Рад, что пришёл. Сегодня здесь подают отличное мясо.

Я уселся напротив, и официант почти сразу принес для меня приборы и воду. Атмосфера была спокойной, по-семейному теплой. Я позволил себе откинуться на спинку стула, слушая, как бабушка щёлкает языком, описывая недостатки здешнего десерта — не для того, чтобы пожаловаться, а просто из любви к анализу.

— …вот скажи, — обращалась она к отцу, — если у повара руки золотые, почему мусс у него каждый раз будто из глины? Я ведь не ругаю, я спрашиваю по существу!

— Может, у него золото в пальцах, а не в рецептах, — заметил я и тут же получил от неё шутливый взгляд, полный притворной строгости.

— Ох, как остроумно, мастер адвокат. Вам лишь бы защищать кого-нибудь. Даже здесь нашел себе клиента.

— Не хотелось бы, чтобы ты затаила обиду на несчастного кондитера. Злить некромантку — не к добру.

— Ладно, с десертом переживём. А вот с Щукиным… — она посерьёзнела, вернув бокал на подставку. — С этим уже не до смеха.

Я встретился взглядом с отцом. Он молчал, но вид у него был внимательным, сосредоточенным.

— Он всё ещё скрывается? — уточнил я, расправляя салфетку на коленях.

— Негодяй прячется в тени, — тихо сказал отец. — Александр Васильевич поделился со мной своими соображениями. Нам кажется, что Щукин мог с самого начал нацелиться на тебя.

— Только не подумай, что мы пытаемся тебя в чем-то обвинить, — вмешалась бабушка, наклоняясь чуть ближе.

— Мне такое и в голову не приходило, — отмахнулся я. — Но если он самого начала выбрал меня как жертву, то отчего тянул с исполнением плана.

— А был ли он у него, — Софья Яковлевна скривила губы. — Быть может в момент приезда он все еще был в себе. И следовал первоначальному плану — уничтожить нашу семью.

— Мне правда сложно представить, как долго он жаждал мести, — пробормотал отец. — И выбрал момент, когда мы вернулись с Охоты.

Последнее слово князь произнес очень тихо, чтобы услышать его могли только те, кто сидел за столом.

Я посмотрел на их лица. Это были люди, на которых я мог опереться. И которых мне хотелось защитить. Не формально, а по-настоящему.

— Я не желаю, чтобы кто-то из вас пострадал, — тихо сказал я.

— Ты настоящий Чехов, — мягко произнёс отец. — Упрямый, конечно…

— И в кого он такой, интересно? — с показной задумчивостью хмыкнула княгиня.

Нам принесли горячее. Некоторое время мы ели без разговоров, каждый думая о своём. Но это было молчание не тяжёлое, а доверительное. Такое, какое бывает только в кругу тех, на кого не нужно производить впечатление.

Я хотел узнать, как поживает мачеха, но не хотел спросить об этом при бабушке. Но она все решила за меня, и сама подняла эту тему:

— Как поживает Маргарита Ивановна? Не слишком ли она долго гостит в монастыре?

— Ей легче на святой земле, — хмуро ответил Филипп Петрович.

— Я могла бы сказать о том, что поползут слухи, что свет начнет судачить о причинах ее заключения в стенах храма. Что кто-то может предположить, что ты таким образом решил избавиться от неугодной супруги…

— Об этом сплетничают? — неприятно удивился я.

— Конечно, — ответила княгиня. — В высоком обществе не так много поводов для пересудов.

— Мне плевать на эти разговоры, — отрезал отец.

— Нам всем все равно, — отозвалась бабушка и положила ладонь на плечо сына. — Любому, кто посмеет заговорить об этом при мне, придется забыть о здоровом сне в ближайший год.

— Тогда зачем ты об этом заговорила? — князь выглядел раздраженным.

— Я хочу быть уверена, что у вас двоих все хорошо. Что вы не на пороге расставания.

— Об этом и речи не шло, — отец выглядел раздосадованным. — Мы не ругались и не скандалили. Но у Маргариты ухудшилось самочувствие.

— В твоем присутствии? — словно невзначай уточнила бабушка.

— Не только, — вздохнул отец. — Она перестала спать по ночам. Вздрагивала от каждого звука. Ко всему прочему она почти прекратила есть. Ей становилось плохо от вида любой еды. А потом… — мужчина бросил на меня короткий взгляд и все же сказал, — она начала задыхаться.

— Насколько эти приступы походили на те, которыми страдала Лилия? — прямо спросила Софья Яковлевна.

Отец замер. Стало понятно, что он тоже провел эту параллель с произошедшим с моей матерью много лет назад. Но не хотел говорить об этом вслух. Быть может даже не желал признаваться самому себе, что между смертью первой жены и состоянием нынешней супруги есть некая связь.

— Там ей лучше, — повторил он, словно оправдываясь. — Сегодня мы встретились. Маргарита выглядит здоровой. И очень просила позволить ей остаться при храме.

— Ты ведь понимаешь, о чем я беспокоюсь на самом деле? — бабушка вздохнула. — Она может родить некроманта.

— Это не приговор, — возразил отец. — Если ты считаешь, что я повторю свою ошибку…

— Думаю, что речь вовсе не об этом, — предположил я. — Полагаю, что бабушка беспокоится о том, что жрецы могут претендовать на твоего ребенка.

— Они способны заявить, что ребенок погиб при родах. Или что мать с малышом сбежала от мужа деспота, — закивала Софья Яковлевна. — Мне кажется, что слухи создаются именно с целью выставить Маргариту несчастной женщиной, которая нашла себе приют в храме.

— Глупости, — ответил отец, но я заметил, как он помрачнел. — Маргарита бы никогда не поступила так со мной… с нами…

— Она — женщина в уязвимом состоянии, — возразила княгиня. — И было бы правильно оградить ее от влияния заинтересованных лиц.

— Ты говоришь так, будто наш ребенок — ресурс…

Отец запнулся, видимо, поняв, что недалек от истины.

— Я не думал об этом с этой стороны, — продолжил он хмурясь.

— Если ты не возражаешь, то я попробую выяснить все по своим каналам, — предложила бабушка. — Ты знаешь, что я никогда не мешала вашим отношениям. Маргарита не считает меня врагом. Думаю, мы сможем с ней найти общий язык.

— Я был бы тебе признателен, — с облегчением проговорил отец. — Только прошу на нее не давить. Маргарита с виду несгибаемая и холодная. Но она очень беспокоится о ребенке. Боится, что случиться дурное. Именно потому я не стал возражать против ее отъезда. Я не стану неволить ее или диктовать условия. Пусть весь свет считает меня деспотом. Мне нет дела до этих слухов. Но свою супругу я не подведу.

Он смял салфетку с такой силой, словно собирался выдавить из нее влагу. Но опомнился и разжал кулак.

— За последние годы мы с ней стали близки. Быть может, между нами нет страсти, как между многими супружескими парами. Но я предан ей, как дорогому другу. И не жду от нее предательства.

— Не переживай — Софья Яковлевна улыбнулась ему. — Обещаю, что не стану обижать Маргариту. Я не делала этого раньше и не собираюсь начинать сейчас.

Мне было удивительно видеть отца таким. Все прошедшие годы я считал его холодным, но за несколько последних рнедель рассмотрел другую сторону князя Чехова.

— Могу обещать не приближаться к Маргарите Ивановне, — подал голос я. — Она наверняка перешагнула через себя, когда приезжала на Охоту.

— Ей было страшно оказаться рядом с тобой, — согласился отец. — Но она не бросила семью с тот момент.

Я не стал возражать, хотя про себя подумал, что Маргарите просто пришлось исполнить долг.

— Мы все это ценим, — ответила за меня бабушка.

Я отставил тарелку, вспомнил о мальчишках, взглянул в окно, где на набережной проходила стайка ребятни. Отчего-то в памяти всплыла история с Мишкой и его друзьями. И внезапно понял, что сижу за столом с человеком, который может многое изменить.

— Я хотел спросить… Знаю, что ты курируешь приют на Обручевской. Тот, где содержатся трудные мальчишки.

Он кивнул, казалось, удивленный моим вопросом:

— Уже несколько лет. Стараюсь, чтобы подростки вышли в мир законопослушными подданными. Иногда помогаю с трудоустройством в подмастерья. В общем — делаю все, что могу. По мере сил, конечно.

Я замялся, а затем произнес:

— Мне нужно помочь паре воспитанникам. А если повезет, то не только им. Ты можешь подсказать, с кем говорить?

Филипп Петрович нахмурился:

— Помочь по работе? Они что-то натворили?

Я покачал головой:

— Нет. Всего лишь подростки с тяжелой судьбой.

Отец тепло улыбнулся:

— Просто приезжай. Я сам представлю тебя кому нужно.

Я кивнул. И почувствовал, как внутри становится легче. Словно тяжелый камень, который лежал на душе с тех пор, как приютские покинули мою гостиную, наконец покачнулся. Открыл было рот, чтобы поблагодарить отца, но в этот момент бабушка негромко поставила вилку на край тарелки, аккуратно отёрла уголок губ салфеткой и пристально посмотрела на меня:

— Темный мастер, который решил помогать заблудшим детям, — медленно произнесла она. — Воистину неисповедимы пути Искупителя.

— Я…

— Не думай, что я против, — поспешно ответила Софья Яковлевна. — Я только за. Но если решил помогать этим мальчишкам, делай это как положено.

Я приподнял бровь, чуть улыбнулся. И уточнил:

— Это как?

— Не впустую, — отрезала бабушка. — Съездить, пожалеть, пообещать, принести кому-то новую куртку — это, конечно, приятно. Но это всё равно, что голодного хлебом угостить. А дальше?

Я молчал. Отец тоже отложил приборы и с интересом посмотрел на Чехову, ожидая продолжения.

— Нельзя помогать наполовину, — проговорила бабушка. — Эти ребята не просят жалости или снисхождения, Павел Филиппович. Им нужна опора. И если уж ты решил им эту опору дать, то наставь их на правильный путь. Дай им, к примеру, шанс выучиться какому-то делу. Настоящему, нужному. Пусть станут токарями, пекарями, ветеринарами — да хоть часовыми мастерами. Только чтобы руками, с головой и честью. Ты это можешь.

— Каким образом? — не понял я. — Я не токарь и не часовщик. Я адвокат.

Заметил, как отец прикрыл ладонью рот, пытаясь спрятать улыбку. Видимо, он уже понимал, к чему клонит бабушка.

— Тебе не нужно быть часовщиком или токарем, — ответила Чехова. — Ты народный адвокат. Который, благодаря своей репутации, может помочь сотням. Который способен устроить такого приютского подростка куда угодно. Просто договорившись с нужным человеком. И я уверена: мало кто из этих людей сможет тебе отказать.

Я не ответил. Просто сидел и чувствовал, как внутри загорается какое-то новое, непонятное чувство. Будто бабушка так просто всё по полочкам. И вдруг стало понятно: можно заявиться в приют с коробкой яблок и уйти с лёгкой совестью. А можно остаться. И помочь этим детям. И многим другим.

— Спасибо, — тихо сказал я. — Наверное, вы правы.

Бабушка кивнула, снова взяла вилку и совершенно буднично добавила:

— Конечно, права. Это же элементарно.

Я усмехнулся:

— Никогда бы не подумал, что работа адвокатом по назначению может принести столько связей, которые будут полезны для других.

Софья Яковлевна вдруг мягко улыбнулась:

— Считай, что это связи во спасение, Павел Филиппович. Так ты сможешь помочь. Не об этом ли ты мечтал, когда устраивался работать адвокатом.

Я покосился на отца, и Филипп Петрович кивнул:

— Твоя бабушка говорит правильные вещи.

Он покачал головой и продолжил:

— Признаться, никогда бы не подумал, что от адвоката может быть польза для общества.

— Все когда-то меняется, — ответила за меня бабушка. — И даже от адвоката может быть польза.

После обеда мы ещё немного посидели, не торопясь, как это бывает, когда разговор тёплый, а чай в чашке ещё не остыл. Бабушка, как всегда, плавно перешла на тему новостей. Она не касалась официальных новостей, которые печатали в газетах, а говорила о тех, что циркулировали в верхах: через ужины, приёмы, вечеринки, где шёпотом рассказывались не цифры и указы, а взгляды, слухи и намёки.

Информацию Софья Яковлевна подавала с артистизмом. Сначала она невзначай упоминала какую-то фамилию. Словно бы случайно, вскользь, между двумя глотками чая. Затем, сделав вид, что вспомнила что-то вдруг крайне важное, уточняла:

— Вы, кстати, слышали про недавнюю историю с младшим Бирюковым?

Я и отец переглядывались и качали головами. Бабушка театрально поджимала губы, морщила лоб:

— Да вы что! Совсем от жизни отстали. Работа, работа… Ни новостей не знаете, ни приличного скандала не цените. Стыд и позор.

После чего начинала подробно обо всем рассказывать с видом человека, вынужденного срочно ликвидировать наше невежество. Голос её наполнялся сочными интонациями, брови оживлённо двигались, а в рассказах, порой, было больше драмы, чем в старинных романах. Мы слушали, перебивая лишь короткими репликами и тихими смешками. Даже отец, суровый и немногословный, иногда не мог удержаться от ироничного комментария. Мне подумалось, что мы много упустили за эти годы, пренебрегая такими теплыми семейными посиделками.

— А этот его зять… да-да, тот самый, — продолжала бабушка, — опять устроил сцену в Летнем театре. Представляете? Сорвал выступление, потому что перепутал актрису с гувернанткой своей дочери. Слухи, конечно, преувеличивают, но, как говорится, дыма без огня…

Чай в чашках постепенно остывал. Мы допивали его неторопливо, вдыхая лёгкий аромат мяты. За окнами ресторан уже наполнялся другими голосами, приходили новые гости, официанты передвигались с подносами, ловко лавируя между столиками.

Когда разговоры плавно сошли на нет, мы попросили счёт. Его, опередив всех, оплатил отец. Я было поднял брови и потянулся за бумажником, но тот только покачал головой.

— Вот ещё, — фыркнул он, доставая портмоне. — Не хватало мне начать грабить адвокатов по назначению и судей на пенсии.

Бабушка насупилась, как будто собиралась возразить, но в следующую секунду рассмеялась, довольная тем, что её ирония в беседе так ловко отразилась в шутке сына. Отец что-то пробормотал себе под нос. Это походило то ли на извинение, то ли на уточнение. Но никто из нас уже не обратил внимания. Или сделал вид. Потому как я понимал, что отцу нужно было отвлечься от тяжелых мыслей. И бабушка смогла сотворить невозможное — князь Чехов улыбался.

Мы вышли из ресторана в аккурат тот час, когда день ещё не ушёл, но уже уступал место вечеру. Город дышал иначе — медленнее, глубже. Воздух налился прохладой, и ветерок принёс с собой аромат влажной земли, лип и камней, нагретых за день.

Солнце клонилось к горизонту, пробиваясь между крышами домов, и рисовало на мостовой длинные, чуть размытые тени. Люди шли мимо, кто с сумками, кто под руку, кто задумчиво, с книгой под мышкой. И в этой вечерней обыденности, в мягком шуме улицы, было что-то очень правильное.

У входа в ресторан мы попрощались. Бабушка легко коснулась моей руки — с той самой доброй снисходительностью, которой она пользовалась ещё с моего детства, будто бы говоря: «ты, конечно, взрослый, Павел, но для меня ты всё равно останешься мальчишкой с перемазанными чернилами пальцами». Отец, чуть кивнув, взял её под руку, и они неторопливо направились к припаркованной машине с фамильными номерами.

Я остался у порога. Постоял немного, пока их силуэты не скрылись в салоне, и автомобиль не тронулся плавно, скользнув в поток. Только когда задние фары растворились в вечернем движении, я вынул телефон и набрал номер Гришани.

— Встреча закончилась? — голос его был бодрым.

— Да. Жду тебя у «Булки», — ответил я.

— Уже рядом, мастер, — отозвался Гриша, и тут же, не удержавшись, добавил с нажимом: — Как мясо? Вкусное?

— Удивительно годное, — сказал я с улыбкой. — Спасибо за рекомендацию.

— А рыбу-то не взяли? — тут же уточнил он, и в голосе его прозвучала откровенное лукавство.

— Решил последовать твоему совету, — коротко ответил я.

— Вот и славно, — удовлетворенно подвёл итог Гришаня. — Минуты через две буду. Только пробку объеду. Я быстро.

— Жду, — сказал я, отключил вызов и убрал телефон в карман.

Некоторое время просто стоял у поребрика, прислушиваясь к шуму города. Вечер медленно распахивался, словно книжка, которую давно не открывали. Где-то звякали ложки, кто-то звал ребёнка, чей-то пес бегал по кругу с палкой в зубах. Свет от фонарей мягко лег на мостовую, и лица прохожих стали чуть менее четкими.

Я думал о «Содружестве». О встрече. О тех взглядах за вежливыми улыбками, в которых читалась прямая насмешка: «мы знаем, кто вы такой, мастер Чехов, и давно научились читать ваши ходы».

Старые уловки больше не сработают. Значит — нужна новая партия. И ход в ней должен быть не эффектным, а точным. А каждый шаг должен быть выверенным и тщательно взвешенным. Надо будет подумать. И, возможно, не в одиночку.

Как раз в этот момент на дороге показалась знакомая машина. Гришаня подрулил к обочине с привычной уверенностью, и в следующую секунду выскочил из-за руля, словно театральный камердинер, с широкой ухмылкой и преувеличенной грацией, распахнув передо мной заднюю дверь.

— Прошу, присаживайтесь, мастер, — сказал он торжественно, будто предлагал место в карете.

— Благодарю, — не стал сдерживать улыбку я.

Я опустился на сиденье, устроился поудобнее. Гриша обогнул машину, занял своё место за рулём, и через секунду мы уже мягко тронулись. Салон был чуть прохладным, пах привычными травами, которые так уважал мой новый водитель.

За окном скользили огни, улицы начинали жить своей вечерней жизнью, с фонарями, прогуливающимися парами, голосами зазывал, которые приглашали прохожих в кино или на вечерние представления, и запахом сладкой выпечки из поздно закрывающихся булочных, которые активно заманивали покупателей скидками.

Я смотрел в окно, не думая ни о чём определённом. Впереди было много дел, много решений. Но сейчас — была дорога. И вечер. И Гриша рядом, что-то тихо напевающий себе под нос, будто бы и сам чувствующий: главное ещё впереди, но сейчас — всё хорошо.

— О чём задумались, мастер? — спросил Гришаня.

Я медленно повернул голову. Его голос был обычным, но в нём чувствовалось то внимательное участие, которое я особенно ценил — когда не лезут с расспросами, а просто предлагают беседу.

— О приютских детях, — ответил я спокойно.

Гриша удивлённо посмотрел на меня, не сбавляя скорости.

— Это о которых?

— Которые предложили мне дело мельника, — пояснил я. — Ты наверняка видел, как они приходили в мой кабинет. Хочу попытаться им помочь. Не формально, а по-настоящему.

Он медленно кивнул и не сразу ответил. Некоторое время в машине снова воцарилась тишина. Потом Гриша заговорил, не оборачиваясь:

— Знаете, Павел Филиппович… я с малолетства среди таких ребят был. Много с кем пересекался. И могу сказать…

— Что помогать нужно делом, — перебил я его тихо. — А не просто возить подарки. Моя бабушка тоже так считает.

Он хмыкнул, но не в раздражении, а скорее с пониманием.

— Я не совсем о том говорю, — сказал он. — От молодняка из «Сынов» — тех, кто помоложе, я часто слышал одну и ту же историю. Про людей, которые приезжали в приюты. С книжками, с речами. Рассказывали, как важно быть добрым, честным, как надо верить в себя. Возили в кино, в парки. Иногда приносили подарки. Словно праздник на один день. И уезжали.

Я не перебивал парня, позволяя ему выговориться.

— А потом, — продолжил он, — больше не появлялись. Неделями. Месяцами. Годами. А пацаны ждали. Не все, но некоторые, особенно жадные до чудес. Ждали, что к ним вернутся. Что скажут: «Как вы тут? Что нового?» Хоть кто-нибудь.

Он замолчал. И только потом, уже сдержанно, но как-то особенно звонко сказал:

— И вот тогда, когда понимаешь, что никто не вернётся… наступает такая штука… озлобленность, что ли. И ещё хуже — пустота. Не напоказ, а внутри. Тихая такая. Без истерик. Просто вера уходит. В добрых людей. В то, что кому-то не всё равно.

Я почувствовал, как в груди что-то крепко сжалось. Словно в том, что он сейчас говорил, была не просто правда, а часть какой-то моей собственной тревоги. Я представил как с каждый месяцем мрачнеет Леонид, как теряет надежду маленький Ванька.

— Я не хочу так поступать, — тихо произнёс я. Не как обещание — как признание самому себе.

— Вот и хорошо, — кивнул Гриша. — Потому что хуже нет, чем дать надежду — и отобрать. Это всё, что у них есть, Павел Филиппович. Даже не одежда, не крыша. А надежда, что где-то есть кто-то, кому они не безразличны. Что кто-то помнит и вернется.

Машина свернула на боковую улицу, и на какое-то время мы ехали в полной тишине. Я смотрел в окно, но видел уже не улицы. Видел мальчишек с настороженными глазами. Видел, как они сидят на подоконниках, прислушиваясь к звуку подъезжающей машины. Видел, как они делают вид, что им не важно, кто приехал и зачем, но у каждого внутри шевелится слабое, упрямое «а вдруг?»

— Значит, вернусь, — тихо сказал я. — Сначала один раз. А потом — ещё. И ещё. Пока не поверят. А если не поверят — всё равно вернусь. Потому что с них начинается что-то большее. Новое.

Гриша кивнул и выдохнул с лёгкой улыбкой:

— А не зря в народе говорят, что некромант к добру.

— Неужели? — я невольно засмеялся.

Но Гришаня вдруг обернулся и спросил:

— Хотите, потом вместе поедем? Я там пару воспитателей знал. Давно. Может, остались. Хотел бы снова их увидеть.

— Поедем, — кивнул я. — Обязательно.

И впервые за весь день я почувствовал не усталость, а собранность. Как будто внутри что-то выровнялось. Появилась точка, от которой можно двигаться дальше.

Машина свернула к набережной, и я машинально повернул голову в сторону воды. Волны лениво перекатывались у берега, обнимая камни и отражая в себе огни вечернего города — витрины, вывески, окна кафе.

Где-то вдали скрипел трамвай. А за поворотом, с дальнего угла площади послышались звуки гитары — тонкие, прозрачные, как паутина на ветру. Кто-то наигрывал простую мелодию, перебирая струны чуть неуверенно. Будто пробовал, нащупывал музыку. И делал это не ради слушателей, а чтобы самому услышать.

Я задержал дыхание, ловя звук. Он был неровным, но в нём было что-то живое. Человеческое. В этой несовершенной мелодии чувствовалось что-то настоящее.

Гришаня свернул в знакомую арку и остановился у крыльца офиса. Фары скользнули по стене, коснулись вывески, чуть осветили ступени.

— Прибыли, мастер, — сказал он, повернув голову ко мне.

— Спасибо.

— На сегодня всё? — уточнил парень. — Или вы ещё куда собираетесь?

— Пока не планировал, — ответил я, расстёгивая ремень.

— Тогда если что — звоните. Цифры знаете.

— Знаю, — кивнул я и открыл дверцу.

Вечерний воздух был прохладнее, чем я ожидал. Я поднялся по ступеням, обернулся ещё раз — машина уже тронулась, и за её кормой снова растворился плеск тихой, неровной гитары. Я стоял на крыльце, вслушивался в эту почти невидимую музыку и думал о том, что, может, и жизнь — это такая же мелодия. Простая, невыученная до конца. Где важен не идеальный аккорд, а то, с каким сердцем ты играешь.

Потом толкнул дверь и вошёл внутрь.

Арина Родионовна сидела за своим столом, сосредоточенная, как всегда, с прямой спиной и аккуратно собранными волосами. Кончики пальцев легко бегали по клавиатуре. Время от времени девушка сверялась с блокнотом, который лежал справа от неё, раскрытый на аккуратной странице с заметками, написанными её узнаваемым чётким почерком.

Я остановился на пороге приёмной. Свет лампы над столом помощницы ложился мягко, золотистыми пятнами на её руках и скатерти, приглушая углы комнаты. Арина подняла взгляд, заметив меня, и лицо её тут же озарилось улыбкой.

— Добрый вечер, Павел Филиппович. Как прошла встреча?

— Ожидаемо, — отозвался я, проходя внутрь. — Компания не хочет идти на мировую, о чём честно меня и предупредили.

Она удивлённо приподняла брови, слегка наклонив голову:

— То есть…

— Придётся искать повод для обращения в Торговую палату, — сказал я, опускаясь в кресло у стены. — Или иной способ, чтобы прижать промышленников.

Арина Родионовна откинулась немного назад, сложила руки перед собой и покачала головой с лёгким, почти печальным недоумением:

— Не понимаю, почему они так уперлись в эту землю. Складывается ощущение, будто у Кочергина не просто хорошие угодья, а какая-то сказочная, прямо волшебная почва. Единственная в Империи, которая может спасти «Содружество» от краха.

Я усмехнулся, хотя и без веселья, и наклонился вперёд, опираясь локтями о колени:

— Причин, на самом деле, две. Во-первых, они хотят поставить на место адвоката Чехова. Показать, что не боятся. Даже людей из уважаемых домов, с именем, связями и определенной репутацией. Мне это сегодня прямо дали понять. Семён Игнатьевич, конечно, говорил вежливо, но намёк был очевиден: «мы знаем, кто вы, и всё равно не отступим.»

Арина нахмурилась, сжав губы в тонкую линию. Я продолжил:

— А во-вторых… Они не хотят создавать прецедент. Если «Содружество» отступит сейчас, другим промышленникам — особенно мелким, у которых земля пока ещё в собственности, то всем станет ясно: сопротивляться можно. И тогда сделки начнут сыпаться. Им важно, чтобы именно я проиграл. Чтобы это увидели другие. Чтобы почувствовали: даже если за тебя пошел Чехов, ты всё равно останешься ни с чем.

Наступила короткая пауза. Арина Родионовна смотрела в одну точку, будто обдумывая мои слова. Потом медленно кивнула:

— Вот оно как, — тихо пробормотала она. — Значит, дело вовсе не в земле.

— Власть, — сказал я, — куда более ценный ресурс. Земля здесь — всего лишь способ её продемонстрировать.

— Непростое выйдет дело, — с заметной тревогой сказала она.

— Впрочем, когда они были лёгкими? — ответил я.

Собеседница посмотрела на меня внимательно. А потом, с какой-то спокойной твёрдостью в голосе. Той самой, что всегда вызывала у меня уважение. И произнесла:

— Вы справитесь, Павел Филиппович. Я верю в вас.

Я поднял глаза и встретился с её взглядом. Он был прямой, открытый, без преувеличений, без красивых слов.

— Спасибо, Арина Родионовна, — сказал я тихо. — Иногда этого достаточно, чтобы начать сначала.

— Как и всегда, — раздался сверху знакомый голос, в котором и усталость дня, и ехидство вечной бодрости звучали поровну.

Я обернулся. Людмила Фёдоровна Яблокова медленно спускалась с верхнего пролёта, держась за перила. На лице женщины было всё то же выражение ироничной уверенности, которое я привык видеть после воскрешения Яблоковой из мертвых.

— Кто, если не вы, спасёт несчастных помещиков? — добавила она, поднимая бровь и подходя к столу.

— Тоже верно, — кивнул я, откинувшись в кресле. — Кто бы мог подумать, что выпускник лицея, который ещё пару месяцев назад получал диплом под аплодисменты, будет участвовать в разбирательстве Торговой палаты? Да ещё и против крупнейшей агропромышленной компании в Империи.

— За это короткое время ты стал слишком заметным, Павел, — Яблокова уселась на край дивана, сложив руки на коленях. — Народный адвокат. А значит — неудобный. Кому ж понравится, когда вчерашний лицеист указывает компаниям на грубые нарушения? Заставляет платить по счетам, устранять недоделки, компенсировать ущерб простым работягам. Да ты убыточен для капиталистов, Павел Филиппович. Им бы таких, как ты, в музей сдать. За стекло. И табличку рядом: «опасен для прибыли, не кормить».

Я тихо рассмеялся. Голос у моей соседки был сухой, как всегда, но за словами слышалась та теплая, тревожная забота, с которой она следила за моими делами.

— Работа у меня такая — защищать нанимателей, — усмехнулся я, поднялся с кресла и потянулся. — А к серьёзным делам лучше приступать с утра, на свежую голову. Иначе рискуешь сделать из промышленника жертву, а из юриста — посмешище.

— Верно мыслишь, — одобрительно кивнула Яблокова. — Здоровый сон и режим — всему голова. Ну и овсянка утром лишней не будет. Хотя бы ради приличия.

— Я вызову такси, — поспешно проговорила Арина Родионовна, которая всё это время сидела за столом, тихо словно не хотела мешать разговору, но, как всегда, всё слышала.

Я не стал возражать. Просто кивнул, глядя, как она быстро и точно оформляет заказ. Всё в ней было аккуратно — от движений до интонаций. Не из холодности, нет, а из внутреннего чувства меры.

Когда подъехала машина, я вышел с ней на улицу. Воздух стал заметно прохладнее, и лёгкий ветер пробегал по мостовой, приподнимая край её пальто.

У автомобиля я открыл ей дверцу и помог сесть.

— До завтра, — сказал я, мягко.

— До завтра, Павел Филиппович, — улыбнулась она чуть смущённо. И, уже устраиваясь на сиденье, вдруг взглянула на меня серьёзнее. — Я обязательно позвоню или напишу, когда войду в квартиру. Чтобы вы не переживали.

Я хотел что-то сказать в ответ, но лишь кивнул:

— Хорошо.

Я закрыл дверцу, и машина плавно тронулась. Я стоял на месте, пока её огни не скрылись в арке двора.

Потом развернулся и медленно поднялся обратно по крыльцу.

Яблоковой не было ни в приёмной, ни в гостиной. Дом встретил меня привычной тишиной — не глухой и не пустой, а той, что бывает только в хорошо устроенном жилище: мягкой, живой, наполненной мелкими знаками заботы.На столе стоял заваренный чайник с отваром. Лёгкий пар ещё струился от крышки, медленно рассеиваясь в свете лампы. Рядом — аккуратно поставленная чашка. Видимо, Людмила Фёдоровна оставила всё это на случай, если я решу перед сном немного погреться. Как обычно — не спрашивая, не навязывая, но зная наперёд, что может пригодиться.

Я не стал подходить к столику. Отвар подождёт. Или остынет — в нём всё равно оставалась та забота, которая и была главной. Я прошёл мимо, ступая тише обычного, будто боялся спугнуть покой и направился в свою комнату.

Там было темно. Я не зажигал свет. Приоткрыл окно, впуская внутрь спальни прохладный, речной воздух. Он ворвался свежей волной, пахнул тиной, камнем, влажной травой.

Я встал у окна и некоторое время просто стоял, прислонившись плечом к раме. В груди было глухо, но не тяжело. Не думал ни о статьях закона, ни о Содружестве, ни о грядущей битве, которую придётся вести на чужом поле. Думал о Кочергине — о его рукопожатии, крепком и немного дрожащем. О том, что он ждет помощи. И все еще продолжает верить.

Потом вспоминались мальчишки из приюта. Ванька с упрямым взглядом, за которым пряталась надежда. Слова бабушки: «если помогаешь, помогай по-настоящему». И Гриша, который сказал: «хуже, чем боль — это когда тебя забыли».

Я выдохнул. Медленно. И потянулся к прикроватному столику. Положил на него телефон. Снял пиджак, повесил на спинку кресла. Галстук развязался легко, словно сам понимал, что на сегодня всё. Я сел на край кровати, нащупал рукой кнопку лампы, и та, послушно, мягко загорелась, затопив комнату тёплым светом.

Лежавший на прикроватном столике телефон вдруг тихо пискнул. Я потянулся, взял аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивалось сообщение от Нечаевой.

«Я уже дома. Всё хорошо. Собираюсь спать. Спокойной ночи, Павел Филиппович.»

Я усмехнулся. Улыбка вышла тёплой, благодарной. Ответа не требовалось — её слова и так попали точно туда, куда надо.

Я разделся, снял с запястья и убрал на полку часы, поправил покрывало и лёг, ощущая, как тело благодарно отпускает день. Под пальцами — прохладная простыня, над головой — тишина, сквозь окно — еле слышный, но неумолимый шорох города.

Я прикрыл глаза. Дыхание стало ровным.

И вдруг, где-то в преддверии сна, когда ещё не спишь, но уже не совсем бодрствуешь, перед внутренним взором всплыл образ Арины Родионовны. Светлый. Очень живой. Она смотрела на меня с той самой улыбкой — чуть застенчивой, тёплой, внимательной. И, не мигая, заявила:

— Хотела сказать вам перед сном одну важную вещь. Вы со всем справитесь, Павел Филиппович. Мы со всем справимся.

Я хотел было ответить: «Спасибо», но слова не успели родиться. Её образ уже растворился в мягком сумраке. А я провалился в глубокий, спокойный сон.

Я проснулся задолго до того, как прозвенел будильник. Прохладные порывы ветра покачивали шторы, впуская в дом запах реки и сырой каменной мостовой. Я тяжело вздохнул, пожалев, что забыл закрыть перед сном окно.

С улицы слышались звонкие крики мальчишек, которые зазывали прохожих купить свежую утреннюю газету, шум машин и голоса чаек. Затем я поднялся и прошел в ванную, где быстро привел себя в порядок. Оделся, вышел в гостиную, где меня встретила Яблокова. Меня вдруг посетила мысль, что я привык к такому началу дня, словно всегда так жил.

Соседка сидела в кресле, закинув ногу на ногу. На столе перед Людмилой Федоровной уже стоял чайник с отваром и тарелка со стопкой блинчиков. В руках, женщина держала какой-то глянцевый журнал:

— Доброе утро, Павел Филиппович, — не отрываясь от чтения, произнесла она. — Садись завтракать, блинчики еще теплые.

— Доброе, — ответил я и сел за стол. Налил в кружку отвар, взял один из блинчиков, сложил его треугольником и окунул в тягучее вишневое варенье. — Что пишут в газетах?

Женщина закрыла журнал и бросила его на стол. Взглянула на меня:

— Про лекаря Родиона Нечаева, который получил какую-то премию от императорской канцелярии, — произнесла она. — За серьезное открытие в лекарском мастерстве. А ведь тот студентик, который пришел ко мне в роковую ночь, тоже был лекарем. Он, кстати, изменился. Стал взрослее, что-ли.

Я замер, как будто кто-то плеснул мне в лицо ледяной водой.

— Может быть, это не тот Родион.

Женщина усмехнулась и покачала головой:

— Я хорошо помню это лицо, Павел Филиппович, — ответила она. — А в журнале есть его фотокарточка. Он изменился. Повзрослел, в глазах появилась уверенность. Но это тот самый студентик. Надеюсь, это совпадение, Павел Филиппович. И этот лекарь не имеет никакого отношения к Арине.

Лицо Яблоковой было спокойным. Но я слишком хорошо знал соседку. И понимал, что она задумала.

— Как тесен мир, Павел Филиппович, продолжила Людмила Федоровна. — Тесен и несправедлив. Он даже не бежал из города. Не скитался всю жизнь, опасаясь, что его поймают. Все это время, он спокойно жил себе в Петрограде. Пока я скиталась в этих четырех стенах и пожирала призраков, чтобы не сдохнуть, этот человек сделал карьеру, стал уважаемым лекарем, получает премии из рук императорского секретаря.

Она взглянула на меня, ожидая реакции. И в этот момент где-то внизу послышался шум. Причем волновались призраки. А через секунду передо мной появился Ярослав:

— Мастер Чехов, к вам посыльный, — произнес он.

— Кто? — уточнил я.

— Призрак, — было мне ответом.

— И что ему нужно?

— Хочет передать послание, — сообщил Ярослав. — Мы можем его сожрать, только прикажите.

Но я покачал головой:

— Кажется, я понимаю, чей это посланник. Пусть пройдет.

Ярослав кивнул и исчез в полу.

— Давайте обсудим это потом, Людмила Федоровна, — произнес я и встал с кресла.

Женщина поджала губы, но кивнула:

— Хорошо, Павел Филиппович.

Я взял со стола чашку с отваром, спустился по лестнице и вошел в приемную, где меня уже ждал гость. Это был тот самый призрак, чей труп я видел в прозекторской. Он был окружен местными привидениями, облик которых был очень решительным.

— Доброе утро, мастер-некромант, — произнес гость. — Я пришел, чтобы…

— Передать весточку от Щукина, — перебил его я. — Который прячется неподалеку. Очень недальновидно. Потому что я легко могу сделать так, чтобы район перекрыли. И бывший жандарм уедет в камеру Мрачного Замка.

— Мастер Щукин просил передать вам, что у него есть одна очень интересная информация, — продолжил призрак.

— Какая же? — уточнил я. — Надеюсь, это чистосердечное признание во всех его душегубствах?

— Он расскажет все при встрече, — был мне ответ. — Но он сказал, что вас это заинтересует. Дело касается вашей покойной матери.

И в этот момент чашка выпала из моей руки. Ударилась об пол и со звоном разлетелась на сотню осколков.

— Где? — уточнил я.

— На старой мануфактуре Ильина, — ответил призрак. — И Щукин очень просил вас прийти одному.

Я усмехнулся:

— И где гарантии, что Щукин расскажет правду?

— Рассказывать будет не он. У него есть призрак, который поведает вам все. Если же Щукин почует, что на него устроили облаву, он развеет этого призрака.

Я кивнул:

— Буду через час.

Призрак-парламентер шагнул сквозь стену и исчез.

— Мастер… — в один голос начали было Ярослав и Козырев, но я только отмахнулся.

— Это очень похоже на ловушку, — добавил Борис. — Лучше и безопаснее будет оцепить район кустодиями, поймать его и уже в отделении узнать, что он хотел вам рассказать.

Я покачал головой:

— Щукин четко дал понять, что развеет призрака. И тогда все, что он знал…

Я замялся, откашлялся, потому что к горлу подкатил холодный ком.

…про неё, — выговорил я наконец. — Развеется вместе с ним. И сразу хочу вас предупредить: ни слова об услышанном Людмиле Федоровне. Во всяком случае, до моего возвращения. Всем ясно?

— А если она спросит? — лукаво уточнил Козырев.

— Старайтесь не попадаться ей на глаза, — заявил я. — А если начнет спрашивать — максимально уходите от ответа.

— Тогда она разозлится, — резонно заметил Ярослав.

— А если вы расскажете, то разозлюсь я.

Бывший культист вздохнул:

— Ладно, пойду посмотрю, что там делает Евсеев.

Он шагнул сквозь стену и скрылся на улице. Козырев задержался:

— Подождите минуту, Павел Филиппович, — произнес он и торопливо исчез в доме. Вернулся он спустя несколько секунд. Перед собой призрак тащил кусочек зеркала:

— Вот. Если что, дайте знать. И мы прибудем, — произнес он.

— Спасибо.

Я взял стекляшку и убрал его в карман пиджака. А затем шагнул к дверям, на ходу вынимая из телефон.

На всякий случай я отошел на пару кварталов от дома. И только после этого вызвал машину такси. Авто прибыло спустя несколько минут. Я открыл заднюю дверь, сел на сиденье и назвал адрес. Водитель покосился на меня в зеркало заднего вида, но не стал задавать вопросов. Молча кивнул, и машина выехала в указанную сторону. Я же откинулся на спинку кресла и уставился в окно.

Старая мануфактура Ильина располагалась на окраине города. Зданию было более ста лет, даже во времена правления Демидовых, после смены владельца оно продолжило работу. Только смута смогла убить производство, и за десятилетие здание пришло в упадок. Одно время здание даже хотели выкупить, но за время Смуты, у помещения появилось очень много собственников. Часть из которых до сих пор числились пропавшими без вести. Поэтому договориться о покупке не удалось, а затем мануфактуру просто забросили.

Водитель остановил машину у распахнутых ворот и кивнул в сторону заросшей высоким бурьяном территории:

— Прибыли, мастер, — произнес он.

Я вынул из кармана бумажник, отсчитал нужную сумму и, поблагодарив водителя, вышел из авто. Направился в сторону здания.

Под подошвами ботинок хрустело битое стекло и строительный мусор. А впереди, в нескольких шагах от меня, высилось двухэтажное здание, красные кирпичные стены которого были густо разрисованы разноцветными рисунками и исписаны надписями, частично затертыми временем и дождями.

Над входом чернела старая ржавая табличка, на которой едва читались буквы: «Товарищество Ильина». Двери в здание не было. На ее месте зиял черный провал. Я остановился у покосившегося крыльца, глубоко вздохнул, собираясь с силами, а затем шагнул внутрь. И усмехнулся, ощутив тянущее ощущение, которое бывает, когда одаренного отрезают от силы. Видимо, Щукин решил подстраховаться на случай, если прибудут жандармы. Вынул из кармана телефон. Связи в здании тоже не было.

Внутри было темно. Только редкие лучи пробивались сквозь выбитые стекла, разрезая пыльный воздух на полосы света. В этих лучах двигались, пыль и клочья паутины. Где-то в углу ритмично капала вода. Холл бывшей проходной был завален мусором: обломками кирпича, битым стеклом и куски черепицы. Справа чернела громада текстильного цеха. И от дверей виднелись покрытые грязью и пылью ряды перекошенных, проржавевших железных каркасов, которые когда-то были станками. Слева же, судя по засыпанным мусором остовам больших бочек, был цех, в котором красили ткани.

Я остановился у лестницы, которая вела на второй этаж, в административную часть здания. Громко произнес:

— Добрый день, мастер Щукин. Мне передали, что вы меня искали.

Мой голос гулким эхом разнесся по помещению. Некоторое время ответом было молчание. А затем послышался мужской голос:

— Добрый день, Павел Филиппович. Рад, что вы приняли мое приглашение. Прошу, проходите. Жду вас на втором этаже. Первая комната направо.

Я шагнул на металлическую ступень лестницы, которая угрожающе заскрипела под тяжестью моего веса. И принялся осторожно подниматься по крутой лестнице. Поднялся на второй этаж, свернул в правое крыло и остановился в проеме нужной комнаты.

В центре помещения стоял человек, в котором с большим трудом можно было узнать бывшего начальника специального отдела жандармерии. Былой лоск слез с него, и теперь передо мной стоял мужчина неопределенного возраста. Белки глаз были красными от недосыпа, под веками залегли темные мешки. Лицо покрывала щетина. А седые волосы были всклокочены. Рядом с ним был едва заметный призрак женщины, в рясе Синода. Второго призрака видно не было. Очевидно, выполнив свою роль, он пошел на корм Щукину.

Заметив мой взгляд, бывший жандарм только развел руками:

— Простите за мой внешний вид, Павел Филиппович. Жизнь в бегах, когда за тобой охотится вся жандармерия и кустодии Империи, накладывает свой отпечаток.

Я покосился в дальний угол комнаты, где лежал грязный матрас, и картонка, на которой стояла нехитрая посуда. Неподалеку чернело кострище, на котором, очевидно, беглый готовил еду:

— Стоит ли такая жизнь потраченных на нее усилий? — уточнил я. — Если бы вы сдались жандармерии, то уже сидели бы в теплой и уютной одиночной камере. Да и кормили бы вас трижды в день.

Щукин усмехнулся:

— Всему свое время, Павел Филиппович, — ответил он. — Те, кто меня знают, могут сказать про меня разное. И только в одном мнении они будут едины. Я всегда был за справедливость. Чтобы человек понес заслуженное наказание за преступления. Я хотел, чтобы ваш отец ответил за то, что сделал, но как итог, меня выкинули с должности как бродячего пса. Как вы считаете, это справедливо?

Я пожал плечами:

— Не знаю, за что вы так ополчились на моего отца. Он делал то, что должен был делать.

Щукин хмыкнул:

— Потом, когда я, приложив массу усилий, наконец вернулся в Петроград и занял должность начальника специального отдела, мне опять пришлось столкнуться с вашей семьей. И итогом было новое отстранение.

— Насколько мне известно, вы помогали Свиридову, который оказался связан с черносотенцами. Так что вы легко отделались, потому что в противном случае к тому списку преступлений, которые вы совершили, добавилось бы еще столько же статей.

— Я всего лишь хотел развоплотить того злобного призрака, который жил в вашем доме!

— В протоколах обыска никаких призраков в моем доме обнаружено не было, — просто ответил я. — Может быть, вы ошиблись?

Щукин покачал головой, но промолчал.

— Я не могу вас винить, — продолжил я. — Вы просто ненавидите мою семью. Наверняка у вас есть для этого свои причины. Вы действуете как бешеный пес, стараясь доставить как можно больше вреда мне или моему отцу.

Бывший жандарм усмехнулся:

— Вот тут вы не правы. Я просто хочу справедливости. И поэтому пригласил на нашу встречу одну гостью. Вы ее не знаете, но поверьте, мне стоило великих трудов найти ее. И вызволить из места, где она почила. Но давайте сперва я расскажу вам одну сказку. А уже потом вы побеседуете с призраком. Итак, жили-были в столице Империи два человека. Молодой и амбициозный дознаватель третьего отделения жандармерии, и стажерка, которая попала на практику по распределению в это же третье отделение. Практикантка была юной, глупой, и угораздило ее влюбиться в этого молодого дознавателя. Только вот беда: дознаватель тот был счастливо женат. И очень любил свою супругу, не давая практикантке ни малейшего шанса. Но любовь, Павел Филиппович, очень сильное чувство. Оно способно согревать человека, а может выжечь его дотла. Так и произошло с этой практиканткой.

Щукин замолчал, с интересом глядя на меня.

— Пока так себе сказка, — ответил я. — Не стоит даже времени, потраченного на дорогу до этого заброшенного здания. И уж точно не стоит нахождения в этом сыром холодном кирпичном мешке, да еще и в вашей компании.

Бывший жандарм загадочно усмехнулся:

— Это только начало, — произнес он. — Самое интересное дальше, Павел Филиппович. Так вот: Демидовы держали под контролем все источники информации. А во времена Смуты, на прилавки хлынули сотни газет с кричащими заголовками про людей, которые живут в центре земли, про древние цивилизации, про магов и русалок. А еще появилось целое полчище гадалок и ведьм, которые обещали что угодно, за умеренную плату. И отчаявшись, девушка обратилась к такой ведьме за помощью. И ей повезло. Тогда Синод не выдавал патенты всяким колдунам, потому что реальных доказательств, что в простолюдинах может быть извращенный дар, не было. Да и сейчас настоящие одаренные встречаются очень редко. Так что среди колдуний находились самородки.

Я нахмурился, начиная понимать, к чему ведет Щукин. Вспомнилось старое дело с Альбиной и Темой. А жандарм продолжил:

— Юная практикантка была готова на все, только бы развести семью дознавателя. И решила навести отворот на женщину. Но любовь была настолько крепка, что даже отворотная сильная порча не смогла заставить женщину уйти из семьи. Но она смогла сделать так, что супруга начала чахнуть и умерла. Тогда все свалили на одержимость, и разбираться особо не стали. А юная практикантка начала охаживать убитого горем дознавателя, чтобы наконец быть вместе и жить счастливо. Правда, практикантке пришлось снова прибегнуть к заклятиям. И вот свершилось: свадьба, счастливая семья. Наконец, юная практикантка могла стать довольной.

По спине пробежал холодок, а внутри образовался неприятный ком. Я открыл было рот, но слова застряли в горле.

— По вашему лицу вижу, что вы узнали в образах героев, — восторженно произнес Щукин. — Но это еще не все.

— Не все? — усмехнулся я.

— Не все, — подтвердил бывший жандарм. — Знаете, что я заметил за долгое время работы жандармом? Наказание всегда настигает нарушителя правил.

— Судя по всему, не в этой истории, — пробормотал я.

— О нет, Павел Филиппович, — возразил жандарм. — Как раз в этой истории, за фасадом счастья прячутся озера слез. И злобы. Как я понял из разговора с нашей гостьей, любое вмешательство в естественный ход вещей накладывает отпечаток на того, кто вмешивается. И такой отпечаток лег на практикантку из нашей истории. Она должна была родить ребенка, но беременность проходила тяжело. И тогда практикантка обратилась к ведьме, благодаря которой загубила невинную жизнь. Та рассказал ей, что за забранную жизнь, практикантка должна заплатить жизнью кого-то из семьи. Такое вот проклятье. И тогда практикантка задумала хитрый план. У дознавателя был сын, который унаследовал темный некромантский дар. И практикантка решила принести в жертву его. Но она не учла того, что дар в мальчике уже проснулся раньше срока. Вернее, не дар, а особенность слышать призраков. Наверное, сработал стресс, который перенес мальчик после смерти матери. И когда практикантка ночью пробралась в комнату к мальчику, призраки, которые охраняли мальчика, напали на нее. Они не могли ее убить, но смогли напугать, пусть и ценой собственного существования. Они развоплотились, но и смертельно перепуганная практикантка сбежала из комнаты. И потеряла ребенка, которого носила под сердцем.

— Вот оно что, — холодно усмехнулся я. — Ну, хотя бы проклятье снялось.

— Нет, Павел Филиппович, это так не работает, — покачал головой Щукин. — Та практикантка тоже так думала. И поэтому, когда она второй раз забеременела, то особо не волновалась. Но судьбу не обманешь. А случайную смерть не выдашь за отданную сознательно. Проблемы были те же.

Он замолчал, глядя на меня:

— Поэтому практикантка сейчас живет в монастыре? — уточнил я, и Щукин кивнул:

— И думает, как бы избавиться от вас, Павел Филиппович. Или вы правда думаете, что вы такая крупная фигура, которая попала в поле зрения социалистов? Социалисты — это миф, мастер Чехов. Марионетки, которые были в руках крупных промышленников. Правда, марионетки идейные. После того как промышленников, которые их спонсировали, зачистили, движение развалилось само собой. Идейная борьба требует больших средств, а сейчас не начало века, когда можно грабить банки и организации, добывая деньги ради революции. Жила и Северок, которых наняла та… да ладно, Павел Филиппович, вы уже догадались, кто стоит за этой молодой практиканткой из истории. Так что давайте называть героев своими именами. Так вот: Жила и Северок, которые стояли за покушениями, действовали отнюдь не в интересах революции. А ради корыстной наживы. А Маргарита помогла им бежать в Мезоамерику.

— Почему не убила?

— Потому что понимала, что некромант рано или поздно найдет трупы или призраков. И сможет с ними поговорить. А оставлять таких людей в Империи… глупо. А вот как сложилась их судьба за океаном, мне неведомо. Скорее всего, они утонули во время пересечения океана. А может быть умерли уже на чужой земле. Но Маргарита избавилась от них совершенно точно. В уме вашей мачехе не откажешь.

— Но вы сказали у вас есть свидетель?

Я кивнул в сторону призрака женщины.

— Все верно. Это та самая ведьма, которая сжила со свету вашу мать. Маргарита убила ее после того, как узнала о проклятье. Тогда она еще не ведала, как раскроется ваш дар.

— Интересная сказка, — произнес я и обратился к призраку:

— Как тебя зовут?

— Прасковья, — проскрежетала та.

— Маргарита правда обращалась к тебе, чтобы убить княжну Чехову?

— Не убить, а устроить отворот, — ответила призрак. — Но вышло так, что княгиня сильно любила мужа. Приворот пришлось делать несколько раз, каждый раз прибегая к более серьезным методам. И получилось так, что княгиня не выдержала манипуляций, начала чахнуть, появились признаки одержимости. И она скончалась.

В словах призрака я слышал скорбь и раскаяние. Она понимала, кто перед ней стоит. Даже не чувствуя силы, которую заблокировали блокираторы, которые Щукин где-то украл. Она ощущала дар Мары.

— Ты ни в чем не виновата, — произнес я, крепко сжимая кулаки. — Ты всего лишь исполнительница. Настоящее зло прячется на святой земле.

— Не прячется, — поправил меня Щукин. — Пытается выжить. Расклад такой, что-либо умрете вы, либо она и ее ребенок.

— Не буду лить слезы по женщине, которая убила мою мать, — холодно ответил я и снова обратился к призраку. — Тебя убила Маргарита?

— Она отравила меня каким-то ядом. Давно.

— Чтобы ты ничего не рассказала про то, что Маргарита виновна в смерти моей матери?

— Да.

Я открыл было рот, чтобы задать новый вопрос, но в этот момент заметил, что стоявший в центре комнаты бывший жандарм вдруг исчез из поля зрения. Но развернуться я не успел. Сзади на шею упала петля, которая начала затягиваться, лишая меня воздуха. Я захрипел, пытаясь освободиться, но тщетно. Щукин держал крепко.

— Нападать… со спины, — просипел я. — Подло, мастер.

— Зато действенно, — прорычал Щукин мне в ухо.

Я впился ладонью в шнур гарроты, пытаясь оттянуть ее. А удавка сжималась на шее.

— Когда… я… обращусь…

— Я попросту съем тебя, — перебил меня Щукин. — А потом и всю твою семейку. Кроме Маргариты, которая скажет мне «спасибо»

Сознание начало угасать. Зрение сходилось в точку. Перед глазами прыгали круги. А боль в горле начала почему-то затихать.

Как же не хватает призраков, — отчего-то мелькнула в голове мысль, и в этот момент я вспомнил Козырева.

— Мастер Щукин, ты обещал отпустить меня, — послышался голос мертвой ведьмы, которая, видимо, прочитала мои мысли.

Я быстро сунул руку в карман, нащупав осколок зеркала, крепко сжал его в ладони, чувствуя, как стекло режет руку. Но в этот момент я был этому рад.

— Потом, — послышался голос жандарма. — Пока ты мне…

Я резко вынул руку и ударил сбоку, где должен был быть противник. А затем вдавил осколок и повернул ладонь, разрывая ткани и обламывая стекло. И ударил повторно.

Послышался вопль, и хватка резко ослабла. И я рухнул на грязный пол, жадно хватая ртом воздух. С трудом поднялся на ноги, сжимая в ладони осколок стекла. Щукин лежал в шаге от меня. Гаррота валялась рядом. А на левой штанине быстро набиралось темное пятно. На пол капало красное, образовывая лужу.

Я шагнул к противнику и с трудом прохрипел:

— Видимо, вскрыта артерия. Я бы вызвал вам скорую, мастер бывший жандарм, но увы, здесь не ловит связь.

Слова давались тяжело, словно в горле было полно битого стекла. Приходилось буквально выплевывать каждое слово.

Щукин попытался встать, но тут же рухнул обратно. Я же шагнул к нему, глядя в угасающие глаза противника. Он попытался было что-то сказать, но изо рта послышалось хрип и бульканье. Я же просто смотрел, как лужа на полу растекается все больше.

Через минуту, глаза бывшего жандарма затянула стеклянная поволока. А рядом с ним возник призрак. Он взглянул на меня, а затем бросился. И в этот момент, в его спину ударил крюк. А появившийся из портала в углу комнаты духолов дернул цепь, утаскивая сопротивляющегося, воющего жандарма за собой. Уже у портала, духолов остановился. Обернулся и коснулся кончиками пальцев краёв шляпы:

— Мара передает поклон, отмеченный, — произнес он. И я удивленно поднял бровь. Потому что впервые слышал, чтобы духолов говорил.

Гость тем временем прыгнул в портал, утягивая за собой Щукина. И я сел рядом с трупом, переводя дух.

— Хороший бой, — послышался за спиной шипящий голос. Я не стал оборачиваться. Слишком устал. К тому же я и без того знал, кто находится за спиной.

— Увы, но твоим проводником я не стану, — устало ответил я.

— Вариантов у тебя нет, — прошипел голос. — Ты простой смертный…

— Не стоит усугублять ситуацию, — послышался еще один голос. И этот голос был мне знаком. Я обернулся. В шаге от меня завис над полом полупрозрачное существо с торсом человека, длинным змеиным хвостом и вытянутой ящероподобной головой, которую венчал какой-то убор из перьев. Существо было огромным, плоская голова упиралась в потолок. А длинные руки касались пола. Тело существа было покрыто чешуей, и мне показалось, что на чешуйках светятся неведомые мне знаки-руны. За спиной виднелись сложенные крылья.

А в проеме стоял улыбающийся Рипер. Заметив, что я обратил на него внимание, он слегка поклонился:

— Мастер Чехов ясно дал понять, что не желает, чтобы ты составил ему компанию, — продолжил он.

Змей обернулся к нему:

— Мне нужен носитель, — прошипел он, но бывший глава «Сынов» только пожал плечами:

— Не всегда бывает так, как ты хочешь, — философски ответил он. — Я могу помочь тебе. А других вариантов у тебя нет.

Существо замерло, словно раздумывая, а затем кивнула:

— Воля твоя, сын Владыки Перекрестков.

Рипер усмехнулся. Шагнул к Змею и коснулся его. И существо мигом уменьшилось до размеров, что умещалось на ладони главы «Сынов».

— Спасибо, — пробормотал я.

Рипер задумчиво взглянул на меня:

— Я был вам должен, Павел Филиппович. За то, что вы подарили мне изделие мастера Карло. Так что теперь мы в расчете. Не люблю быть должным. Прощайте, мастер Чехов.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и покинул комнату, оставив меня одного.

Меня мутило. Сказывалась слабость после гарроты. Сознание плыло, готовое в любой момент меня покинуть. Комната вертелась, и я понимал, что скоро потеряю сознание. Но я упорно подобрался к телу Щукина, взглянул на призрака:

— Вещь, к которой ты привязана у него?

— В правом кармане, — был мне ответ.

Я сунул ладонь в карман брюк покойного. И сразу нащупал холодный амулет. Сжал его, вынул и раскрыл руку. На ладони блеснул кусок полированного камня, с белым кружком посередине. Усмехнулся, узнав руну чистого листа и выбора пути. Уточнил:

— Этот?

— Да. Отпусти меня некромант.

Я покачал головой:

— Сперва, ты должна рассказать моей семье то, что поведала мне. А потом я тебя отпущу. Слово аристократа.

Последние слова я произносил, уже делая усилие над собой. А затем провалился в черную пустоту.

На этом все. Любите страну:)

Далее вас ждет сцена после титров (листать дальше), а за ней и новая история Адвоката Чехова)

Она сидела у зеркала, не двигаясь, словно боялась, что любое движение разрушит тонкий, невидимый покров, которым она пыталась укрыться от самой себя. Комната дышала глухой тишиной. Как склеп, в котором всё живое осталось где-то снаружи. Свет от настенного бра скользил по стеклу.

В зеркале отражалась Маргарита Ивановна. Красивая женщина, ещё молодая, но уставшая. Волосы, обычно идеально собранные в гладкую причёску, распались на пряди. Щётка в её руке скользнула по прядям, вяло, почти механически. Потом она положила расческу на столик.

Ей не хотелось приводить себя в порядок. Не хотелось ничего. Ни чая, ни музыки, ни даже сна, который в последние ночи приходил всё реже.

Она закрыла лицо ладонями. И в этой тишине её плечи едва заметно дрогнули. Не рыдания, не истерика, а только дрожь. Тихая и молчаливая, та, которую не должен был видеть никто.

Потому что Маргарита Ивановна не плакала. Никогда. Или, по крайней мере, так думали все, кто знал её. Или думал, что знал. Она офицер, жена главы охранки, дама с железным характером. Та, что строит карьеру, наказывает врагов Империи, выступает с докладами, носит медали. Уверенная, прямая, холодная.

Никому и в голову не приходило, что самой крупной её победой стал брак. Не должность, не знаки отличия, не влиятельные друзья. Нет. Главным трофеем была фамилия, под которой её теперь знали. Чехова.

Когда она впервые увидела Филиппа Петровича, ещё будучи практиканткой, он казался ей совершенным. Высокий, сдержанный, с силой, которая ощущалась не в жестах, а в уверенном в молчании. Он говорил мало, но каждое слово ложилось точно. И если к этому прибавить его положение, фамилию, род, то не оставалось сомнений: он был мужчиной, которого нужно добиваться. Любой ценой.

Филипп был первый, кто не смотрел на неё с восхищением, но с вниманием. Кто замечал, но не ловился. Кто видел в ней не женщину, а коллегу. Партнёра. Никто не привлекал её сильнее, чем он. И когда Маргарита узнала, что ее избранник женат на простой, домашней, тихой Лилии, то лишь усмехнулась. Неужели та может стать соперницей?

Маргарита была умна. Прекрасно знала, как себя подать. Была сильной в каждом шаге, каждом взгляде. И талантливой. Её умение управлять воздушной стихией восхищало даже тех, кто держался от неё на расстоянии. Она умела поднять ураган. И в одном из сложнейших заданий, когда их с Чеховым поставили в пару, он впервые посмотрел на неё с интересом. Но только как на коллегу.

Князь был верен. Не декларативно, а по-настоящему. И верность его не шаталась, даже когда Маргарита стала рядом, красива, умна, блистательна. Он не сделал ни шага, ни намёка. Для него клятвы жене были живыми, даже когда та умирала.

Это обескураживало. Потому что мешало не просто планам, а всей сути Маргариты, привыкшей побеждать. Она не остановилась. И не сдалась. Пошла дальше. На шаг. А потом ещё на один.

А затем — на всё.

Она сама убила Лилию. Без истерик, без пены у рта. Просто убрала ту, что стояла у неё на пути. Ту, что мешала ей стать супругой своего мужчины. И вошла в дом Чехова. В его жизнь.

Но не в его сердце.

Филипп Петрович был идеальным супругом. Сдержанным, вежливым, надёжным. Он не давал ей поводов для ревности, не отказывал в поддержке, не упрекал. Он делал всё, что должен был делать порядочный муж. Всё — кроме одного.

Он не любил ее.

Князь был вежлив, учтив и надёжен. Никогда не повышал голоса. Никогда не упрекал. Но каждый день носил в кармане старые часы. Те, что были подарком Лилии. Те, в которых лежала её фотография — выцветшая, почти стёртая. С гравировкой: «От Лилии с бесконечной любовью».

Маргарита дарила ему другие — дорогие, соответствующие статусу. Он принимал. Надевал. А потом, как только выходные или мероприятия заканчивались, возвращал на место те старые. Словно под его кожей обитал ещё один человек, живущий прошлым. Живущий памятью о другой женщине.

Маргарита знала. Видела. Замечала, как он проводит пальцем по крышке с гравировкой, и его глаза затуманиваются воспоминаниями. Теми, которых у князя никогда не было с новой супругой.

«Если бы тогда у меня все получилось…»

Эта мысль возвращалась вновь и вновь. Как больной зуб, который невозможно вырвать. Она не жалела о содеянном — о Лилии. Та была слабой, тихой, слишком простой. Не ровня князю и не конкурентка Маргарите. Вторая супруга знала, что только она достойна быть рядом с князем. Не просто как жена, а как настоящая спутница. Как та, чья сила и ум достойны уважения. Лилия мешала. И потому исчезла.

Но мальчик…

«Вот тогда я оступилась.»

Она помнила всё до мелочей. Как стояла на пороге его комнаты. Как с холодной решимостью планировала сделать это аккуратно, без следов. Мальчишка бы просто умер. И тогда князь остался бы с ней. Только с ней. Без прошлого. Без якорей.

Но все пошло не по плану. Это отродье оказалось сильнее, чем она ожидала. Кто бы мог подумать, что Лилия родила некроманта? Что детеныш сумеет защититься? А потом его бабушка…

Когда Маргарита пришла в себя и решила повторить попытку, эта старая ведьма пришла в их дом и забрала ребенка. Увезла, спрятала и защитила, будто знала, что жить этому выродку оставалось недолго.

Маргарита не пошла за Павлом. Не потому что сдалась. Она поняла, что проиграла. Не битву с ребенком. Битву с женщиной, против которой Маргарита бы не выстояла.

С того момента мальчик был вне её досягаемости. Он рос, и с каждым годом становился напоминанием о том, чего она не завершить.

«Если бы тогда бабушка не вмешалась…

Если бы я успела — хоть на мгновение раньше…

Сейчас всё было бы иначе.»

Не было бы тени в глазах Филиппа. Не было бы прикосновений к памяти. Не было бы сына, в котором князь всё ещё видел Лилию.

Был бы её ребёнок. Её сын. Единственный. Центр мира Филиппа. Продолжение рода — не от прошлого, а от неё.

Теперь у неё был новый шанс. Шанс родить того, кто будет не напоминанием, а началом. Кто не принесёт с собой память, но будет только её и его.

— Я не смогла тогда… — прошептала она в темноту. — Но теперь смогу. Обещаю тебе, — склонилась к живому теплу под ладонью. — Ты будешь единственным. Ты будешь тем, кого он полюбит. Сначала — потому что ты его сын. А потом — потому что ты мой. Ему придется.

Слова звучали глухо. Но в них была сила. Тот ледяной решительный тон, с которым она выносила приговоры. Только теперь — себе. И тому, кого носила под сердцем.

Маргарита подняла голову и вновь посмотрела в зеркало. Женщина в отражении была всё той же — железной. Но впервые в её глазах светилось что-то ещё. Беспокойное. Человеческое.

"Я не отступлю второй раз."

Она закусила губу, не давая слезам вырваться наружу. Потому что Маргарита Ивановна не плачет. Не должна. Не имеет права.

Но в этот момент, она не знала, сможет ли исполнить то, что пообещала. Впервые за всю жизнь она страшилась будущего.

Следить за историей некромантом здесь: https://author.today/work/456782