41 год н. э.

Быстроходная трирема[2] завершала трёхдневный переход из Италии на Корсику. Попутный ветер – моряки называют его «беневент» – хорошо наполнял прямоугольный парус, позволяя корабельным гребцам отвлечься на другие дела. Огромные нарисованные глаза на носу триремы и корма в виде рыбьего хвоста сделали боевой корабль похожим на диковинного монстра, а «чешуя» из развешанных по сторонам бронзовых щитов только усиливала это сходство.

Трирема принадлежала римскому флоту, инспектировавшему определённый участок Средиземного моря. На это указывал выдвинутый далеко вперёд металлический таран в нижней части, а ещё «ворон» – приподнятый трап с крюком, напоминавший клюв гигантской птицы. При абордаже его сбрасывали на вражеский корабль, и он надёжно «впивался» в палубу, куда римские воины перебегали по трапу, чтобы схватиться с врагом на его территории. Обычно этот манёвр заставал врага врасплох и заканчивался успехом римлян. Но команда триремы к боевым действиям не готовилась, поскольку ещё сто лет назад Помпей Великий[3] окончательно разобрался с пиратами, свирепствовавшими по всему Средиземноморью.

Три дня назад трирема отбыла из римской гавани Остий, приняв на борт центурию[4] легионеров-пехотинцев. Пока открытое осенним ветрам судно уверенно приближалось к своей цели, кто-то из них безмятежно спал, кто-то пребывал в отрешённом созерцании морского пространства, а кто-то думал о предстоящей службе на чужбине. Вместе с командиром, центурионом Спурием, воины должны были сменить ветеранов гарнизона. Что ожидает их на земле гордых корсов, за триста лет не смирившихся с положением жителей второстепенной римской провинции, – никто не знал. Но долг есть долг, и командир центурии лично обеспечивал его беспрекословное исполнение, о чём в том числе свидетельствовали шрамы на спинах легионеров, рискнувших пойти против слова центуриона и нарушить дисциплину.

Не узнать центуриона среди рядовых воинов было невозможно. Он всегда был в серебряных доспехах, при мече, кинжале, а в руке держал жезл из гибкой виноградной лозы – тот самый, которым проходился по спинам непокорных пехотинцев. Сейчас Спурий лежал в тени плаща, подпёртого короткими копьями – гастами (эта нехитрая конструкция часто выручала легионеров в походах). Командир центурии вяло сопротивлялся непреодолимому желанию заснуть, временами проваливаясь в глубокую дрёму. Но казалось, что даже сквозь сон он видит всё, что происходит на палубе, контролирует каждое действие своих воинов…

В Остии, когда трирема начала загрузку отряда легионеров, к Спурию подошёл человек, по виду и одежде – государственный служащий. Он представился курьером императорской канцелярии и без промедления вручил тубус – кожаный пенал с красной печатью на шёлковой нити. Судя по виду тубуса, внутри хранился документ чрезвычайной важности. На словах курьер передал, что Луций Анней Сенека Младший лишён привилегий сенатора и высылается на Корсику без определённого срока пребывания, о чём и сообщалось в эдикте императора Клавдия. Центуриону приказано передать ссыльного вместе с сопроводительным документом под надзор наместника римской провинции. Курьер показал на лектику[5], которую охраняли два преторианца.

– Помни, центурион, что Сенека – личный враг нашего императора. Понятно, с корабля не сбежит, и всё равно следи, чтобы ничего не натворил. Отвечаешь головой!

Кто такой Луций Анней Сенека и по какой причине он оказался на время подопечным Спурия, знал, наверное, весь Рим. Прошёл слух, будто сорокалетний сенатор, блиставший в судах остроумием и глубокомыслием, совратил племянницу императора Юлию, вдвое моложе себя. Сенека слыл примерным семьянином и до этого не был замечен в порочных развлечениях, поэтому большинство не поверило в эту историю. И всё же нашлись те, кто допускал, что сенатор, пользуясь влиянием на умы римских граждан, дерзнул на преступную связь с членом императорской семьи ради того, чтобы дискредитировать Клавдия, показать, что императорская фамилия – вовсе не небожители, недосягаемые для простых смертных. А этот дерзкий замысел уже попахивал государственным переворотом…

Спурий распорядился сопроводить Сенеку на корабль и разместить так, чтобы за ним было легко наблюдать. «Спальней» для бывшего сенатора оказалась тесная каморка без окон под палубой, малопригодная для пребывания в ней знатного римлянина. Воздух спёртый, из мебели – одна лавка с матрасом из прелой овечьей шерсти… Сенека задыхался здесь. Возможно, именно поэтому он часто поднимался наверх (что вполне устраивало центуриона). Но была тому и другая причина. В самом начале плавания внезапно налетел сильный ветер, поднял волну. Трирему начало трясти, она пугающе заскрипела всеми своими деревянными частями. Сенека содрогнулся – шторм всколыхнул воспоминания о юности, которые он усердно прятал в затаённых уголках своей памяти.

Это было давным-давно – друг пригласил Луция в недолгое плавание на наёмном судне. Ничего не предвещало беды. Хозяин судна уверял, что плохой погоды не предвидится. Но так же неожиданно, как сейчас, поднялся ветер, порывы которого крепчали с каждой секундой. Небо заволокло угрожающе низкими тучами. Луций почувствовал себя плохо и попросил пристать к берегу, пока ещё близкому. Хозяин отказался:

– Не так страшна буря, как суша! Скалы кругом – разобьёмся!

Луций в тот момент уже не отдавал себе отчёт в том, что будет лучше – остаться на судне или добраться до берега вплавь. Безысходность не оставляла времени на раздумья. С детства отлично плавающий, он схватил сумку с ценными вещами и – как был, в одежде, – бросился в воду.

Волны то подбрасывали его вверх, как тряпичную куклу, то неумолимо влекли вниз – в смертельную пучину. Но, собрав остатки сил и воли в кулак, Сенека всё-таки доплыл до берега. Едва ощутив ногами твердь, он кое-как выбрался на скользкие камни и отполз на безопасное расстояние. Восстановив силы, вернулся домой и с тех пор зарёкся плавать морем. Вероятно, он остался бы верен обещанию, данному после пережитого ужаса, если бы не непредвиденное «путешествие» к Корсике.

Холодея от ужаса, он в красках представлял, как безжалостная водная стихия крушит судно, врывается в его каморку и уносит с собой, и с горькой иронией думал, что сейчас его жизнь, как и жизни остальных людей на корабле, зависят… от толщины и прочности досок! Расстояние до смерти – три-четыре пальца!.. Терпеть это было невыносимо, и в какой-то момент Сенека не выдержал – бросился к двери и выбежал на верхнюю палубу.

Там дышать стало легче, и реальность показалась не такой уж мрачной. Бушующая стихия больше не пугала – она завораживала своей мощью и силой.

Море казалось огромным, а небеса – бездонными. Всё это заставляло думать о том, как велик мир, который ещё предстоит познать. Но человек, который боится, не познает ничего. В очередной раз глубоко вдохнув, Сенека вдруг почувствовал, что страхи отступают. «Если всю жизнь ожидать, что с тобой приключится что-то нехорошее, то зачем тогда вообще жить? – сказал он себе. – Самые безопасные корабли – те, которые стоят на берегу».

О том, что Корсика близко, возвестили крики шумных чаек. Птицы жадно хватали рыбью мелочь с поверхности моря и яростно дрались за добычу, пытаясь отнять друг у друга. «Надо же! Как они похожи на людей, готовых на всё ради выживания», – подумал Сенека.

Мимо проходил кормчий.

– Сальве[6]! – остановил его Сенека. – Скажи, а твой корабль выдержит бурю?

– Сальве! Не волнуйся, у меня самый надёжный корабль из всех, какие только можно представить! Это ведь боевое судно. Оно построено с тем расчётом, чтобы выдерживать множественные атаки врагов, не то что бурю.

– Ты успокоил меня, – просиял Сенека. – Значит, на твоём корабле в плавании можно ничего не бояться.

– О нет! Ни один – даже самый крепкий – корабль не избавлен от возможности крушения. К примеру, от подводных камней, которые таит в себе море. Поэтому моряки всегда уповают на милость богов!

– Тогда что зависит от кормчего?

– Боги милостивы, но не станут управлять кораблём за меня. В остальных случаях, когда речь не идёт об удаче, от меня зависит всё! Корабль, управляемый умелым кормчим, плывёт и с изодранным парусом, и даже когда снасти сорвёт, невредимым приходит в гавань. Непогода на море вредит кормчему, но не ломает его, а только делает сильнее.

Кормчий вдруг вспомнил, что матросы ожидают его указаний, и поспешил к ним, оставив пассажира скучать на палубе.

Одиночество Сенеки было недолгим.

– Как самочувствие после ночи, сенатор? – раздалось вскоре за его спиной. Сенека обернулся и увидел Спурия, который явно собирался не просто справиться о здоровье, а настроился на долгую беседу.

– Эта «болтанка» многих свалила, – не дождавшись ответа, продолжил центурион. – Моряки-то – народ бывалый, а вот те, кто привык чувствовать твёрдую землю под ногами, до сих пор в себя прийти не могут. Ладно легионеры… Гладиаторов – и тех подкосило!

– Гладиаторов? – удивился Сенека. – Откуда они здесь?

– Из Капуи, где находится лучшая в империи школа.

– И где начался бунт рабов?

– Именно так. Мне велено доставить этих троих на Корсику и передать наместнику. Он их хозяин.

– Но зачем гладиаторы на острове?

– Нередко бойцов арены используют в качестве телохранителей. В то же время публика в провинции изголодалась по зрелищам. Наместник императора обязан следить не только за порядком на вверенной ему территории. Приходится думать и о таких вещах, как развлечения для народа.

Сенека с пониманием кивнул:

– Я слышал, содержание гладиаторов дорого обходится хозяевам. Поэтому их часто сдают в аренду – чтобы оправдать затраты.

Центурион рассудил, что знакомство с опальным сенатором состоялось. Можно продолжить:

– А как сенатор относится к боям на арене?

Сенека отреагировал брезгливой гримасой:

– Я не любитель гладиаторских представлений. Мне неприятно смотреть на арену, и я испытываю отвращение при виде неистовствующей публики, которая бранит одного за то, что не прикончил соперника сразу, а другого – что не выкладывается сполна в бою. Реки льющейся крови словно пьянят зрителей. И, по мне, это прескверно.

– Но это же в традициях наших предков.

– Традиции бывают разные. Что-то из них нам близко, а другие мы не воспринимаем. И я не одинок в этом. Цицерон, кстати, тоже не находил удовольствия в наблюдении за, как он говорил, оголтелой толпой, ревущей вокруг арены. Считал расточительством проматывать целые состояния на бои гладиаторов и травлю диких зверей ради непристойного зрелища.

Спурий был явно не удовлетворён ответом:

– Римляне из знатных семей выходили с оружием на арену с единственным желанием – помериться храбростью и мужеством. Некоторые сенаторы добровольно становились гладиаторами, и даже император Калигула был одержим этой страстью.

Сенека непроизвольно скривил губы, словно наступил на слизняка.

– Уже само имя этого правителя вызывает у меня неприятие, а подобные его увлечения – и подавно. Мне также непонятно поведение некоторых знатных матрон[7], готовых отдаваться гладиаторам в казармах, пропитанных запахом пота, крови и нечистот! Словно египетские благовония, римлянки вдыхают этот запах с вожделением, чтобы затем бесстыдно делиться с подругами впечатлениями.

Спурий продолжал упорствовать:

– Но многие женщины из благополучных римских семей обучаются в гладиаторских школах. Что на это скажет сенатор?

– Виной всему тяга к наслаждениям, ибо каждый порок бьёт через край наслаждениями! Я опечален, но не имею права осуждать римлян за то, что они получают удовольствие при виде убийства. Они приходят на представление, уже одержимые страстями – в предвкушении эмоций, с надеждой выиграть заключённое перед поединком пари. Беда для нас, римлян, в том, что мы привыкли получать наслаждение, порождённое яростью и насилием, и всё это в концентрированном виде преподносят сражения гладиаторов.

Ответ смутил центуриона. Он оставил пассажира в покое и вернулся к воинам. А Сенека занялся собственными размышлениями.

Они были безрадостными: сколько месяцев или лет продлится его непредвиденная ссылка?.. Понятно было одно – придётся надолго расстаться с привычным образом жизни в Риме, привыкать к новым условиям. «Неужели меня ожидает судьба Овидия[8], упокоившегося в земле скифов, куда он был выслан Августом? Десять безотрадных лет ожидал помилования несчастный автор любовных элегий! Но Овидий хотя бы знал, за что страдает». Всесильный правитель Рима не простил Овидию «безнравственную» поэму «Искусство любви»! А Сенеке приходится лишь догадываться, что основанием для его ссылки является чудовищная ложь. Благо он хорошо усвоил наставления отца, мудрого Сенеки Старшего, и знал, как следует поступать в подобных случаях:

«…Атлет не способен победить сильного соперника, если тело его не украшено синяками и ссадинами от прежних схваток. Вступая в бой, не расставайся с надеждой победить. Ты упал – не падай духом; опрокинутый, всякий раз вставай ещё более непреклонным!» 

В один день Сенека превратился в преступника и изгоя, которому было запрещено общение с родными и близкими. Где-то далеко остались дом, друзья – образованные, утончённые, отзывчивые. А впереди ждал не самый дружелюбный остров, климат которого к тому же совсем не подходил Сенеке, перенёсшему в молодости серьёзную болезнь, едва не унёсшую его жизнь.

Эта ссылка продолжала череду несчастий, выпавших на долю Луция за последнее время. Не так давно он женился, выбрав наконец женщину с добрым нравом. По вечерам, видя его за рабочим столом, она садилась рядом, а он рассказывал ей, чем занимается и что в этот момент получается, а что – нет. Делился новостями за день. При этом говорил: «Буду озирать умственным оком весь прошедший день и взвешивать свои поступки, как поступали пифагорейцы[9]».

Год назад жена умерла при родах, оставив ему сына, первенца Луция. Мать Сенеки, Гельвия, взяла младенца к себе в дом, заботилась о нём как могла. Через месяц от неё пришло письмо, что малыш простудился и умер. Незадолго до мрачных событий в испанской Кордубе, на родине, умер отец, Сенека Старший.

После смерти отца Сенека получил свою долю в наследстве. Император Клавдий, по закону о ссылке, отобрал всё имущество в казну. Сенатор остался практически без средств, необходимых для привычного ему существования. О боги! Где же справедливость и милосердие в этом мире?

В какой-то момент трирема «подпрыгнула» на большой волне и, вздрогнув, скатилась вниз. Сенека удержался, вцепившись в поручень, но его с ног до головы обдало морской пеной, и по лицу долго ещё бежали струйки воды – солёные и горькие, как слёзы. В этот момент перед Сенекой вдруг возник образ отца. Он был как живой и говорил:

– В сложных ситуациях обращайся к философии. Без философии нет в жизни бесстрашия и уверенности: ведь каждый час случается так много, что нам требуется совет от философии, исключительно от неё… Она выковывает и закаляет душу, подчиняет жизнь порядку, управляет поступками, указывает, что следует делать, а от чего воздержаться.

– Отец, – обратился Сенека к своему первому и самому мудрому наставнику. – Фортуна изменила мне. Как вернуть её расположение?

– Судьба, сын мой, это неизбежность. Изменить её нельзя. Вместо этого укрепляй дух, чтобы быть готовым встретить всё плохое, что она тебе преподносит. Для этого тебе и дана философия. Она учит сносить превратности случая…

– Вижу остров! – раздалось откуда-то сверху. Видение в тот же миг исчезло.

Сенека поднял голову – забравшийся на верхушку мачты матрос махал ему оттуда рукой. Сенатор помахал в ответ.

Трирема, словно почувствовав близость берега, поймала парусом ветер и ускорила бег.

Корни рода Луция Аннея Сенеки глубоко проросли в городе Кордуба, в Андалусии, завоёванной римлянами за двести пятьдесят лет до его рождения. Начиная с прадеда, семья Сенеки владела большими наделами земли, что позволяло заниматься сельским хозяйством и получать значительные доходы от поставок продовольствия для римской армии. Видимо, за эти заслуги члены семьи получили римское гражданство и были приписаны к всадническому сословию.

Со временем Андалусия обрела статус испанской провинции в составе Римской империи, а город Кордуба получил привилегии «самоуправляющейся римской колонии» с обязанностью содержать резиденцию наместника императора. Исходя из новых обстоятельств, кордубцы начали жить по римским законам, изучали латинский язык и посылали детей в Рим за «высшим образованием», открывающим дорогу к государственной службе. 

Отец Сенеки, полный тёзка сына – Луций Анней Сенека Старший, родился в период наивысшего расцвета Кордубы, когда там проживало до трёхсот тысяч жителей. В городе появилось всё, что давало право называться добротным римским поселением: храмы, театр и цирк с ареной для гладиаторских боёв, гипподром, где устраивались конные состязания, а аристократы состязались в умении управлять смертельно опасными квадригами. От прочих городов с испанским населением Кордуба отличалась квартальной застройкой домов, мощёнными камнем улицами, наличием городских терм, сложенных из розового мрамора. Вода из ближайших горных родников подавалась в термы, как и в дома богачей, по каменному водоводу – акведуку, а сточные воды отводились в подземные коллекторы – клоаки. Каменный арочный мост через бурную реку Гвадалквивир делил город на две части. Всё – как в любом городе Римской империи.

По семейной традиции Сенека Старший с юности готовился к востребованной деятельности адвоката. Усердно осваивал юридические науки, обучаясь у лучших адвокатов и риторов[10] Кордубы, посещал школу судебных ораторов. Когда услышал о знаменитом адвокате Цицероне, начал скупать записи его речей и штудировать их. Затем, имея намерение «сохранять простоту и здравый смысл в живом и непосредственном стиле своей речи», отпросился у родителей и поехал на несколько лет в Рим, чтобы иметь возможность посещать лекции самых известных судебных ораторов. И ужасно огорчился, когда узнал, что его кумир Марк Цицерон давно убит по приказу Антония[11].

Завершив юридическое образование в Риме, молодой адвокат Сенека Старший возвратился на родину, где начал судебную практику. Шли годы, адвокат выигрывал дела, клиентура разрасталась. Сенека Старший настолько погрузился в работу, что перестал думать о продолжении рода, хотя брак для римлян считался надёжной опорой государства. На вопросы родных и друзей Сенека привычно ссылался на Аристотеля, который говорил: «Семейный быт – это трата времени. Самая дорогая трата!» Адвоката не смущали строгие законы, по которым брак был обязателен для всех мужчин моложе шестидесяти, способных к зачатию детей, и женщин моложе пятидесяти. И только когда самому ему исполнилось пятьдесят, он заговорил словами Сократа: «Брак – хотя и зло, но необходимое».

Семья будущей избранницы Сенеки – из небогатого всаднического сословия – жила по соседству. Там росли две незамужние дочери, младшей из них – Гельвии – только-только исполнилось пятнадцать лет. Сенека приметил Гельвию в храме и уже к вечеру отправил к соседям опытную сваху. Родители девушки были бы рады сначала выдать замуж старшую дочь, но судьба поворачивалась так, как поворачивалась. Несмотря на большую разницу в возрасте жениха (уже ставшего к тому моменту успешным адвокатом) и невесты, родители Гельвии согласились на свадьбу. Сама Гельвия, желая поскорее избавиться от отцовской опеки, тоже долго не колебалась. Тот факт, что брак неравный, её не смущал – она надеялась продолжить домашнее образование, «чтобы обрести взаимопонимание в отношениях с супругом». Через много лет, когда у них родилось уже трое сыновей, Сенека признался, что на его выбор супруги повлияли два обстоятельства: во-первых, он прислушался к мудрым словам Гесиода[12]: «Молоденькой девице легче внушить благонравье», во-вторых, невеста приходилась дальней родственницей матери Цицерона, которую тоже звали Гельвией.

В родительском доме Гельвию воспитывала мачеха, в строгости и послушании. До замужества девушка успела получить хорошее домашнее образование – отец не скупился на учителей. Изучала различные искусства, знакомилась с текстами греческих мыслителей и вообще стремилась к знаниям, чем отличалась от многих других молодых римлянок. В замужестве Гельвия надеялась продолжить занятия философией, но супруг не поддержал её. Пришлось смириться, однако полученные в детстве и юности знания пригодились позже, когда родились сыновья.

Гельвия стала прекрасной хозяйкой и замечательной матерью. В заботах о внешности не делала ничего лишнего – не прибегала к белилам, румянам и прочим изощрённым косметическим притираньям; не носила платьев, которые скорее открывали тело, чем закрывали. Муж никогда не отказывал ей в просьбах и мог купить любое украшение, но они её не прельщали. «Лучшим украшением женщины является скромность», – любила говорить она, цитируя кого-то из философов. Она не стыдилась кормить детей грудью, хотя в других зажиточных семьях нередко отказывались от этого, считая сей акт неприличным.

Через год после свадьбы у супругов родился первенец Новат. Ещё через пять лет – Луций, третьим был Мел. Мать проявляла к детям особую нежность, но не баловала их, была строга в воспитании и, главное, с детства учила их совершать добрые поступки. Когда подошла пора начального обучения в домашних условиях, сама отбирала и нанимала учителей, следила за исполнением сыновьями уроков, гордилась их успехами. Так, при участии Гельвии, годы проходили в согласии и уважении между всеми членами семьи.

Из личного опыта Сенека Старший знал, что для сыновей домашнего обучения будет недостаточно. В замыслах было дать им настолько хорошее образование, чтобы в дальнейшем они смогли стать успешными адвокатами. Ради реализации мечты отец семейства купил в Риме вместительный дом, куда собирался переехать из Кордубы.

Однажды это свершилось. Семья Сенеки Старшего в полном составе перебралась в Рим, но с первых дней проживание в перенаселённом городе потребовало больших денежных затрат. А ведь наибольшая часть накопленных за благополучные годы средств ушла на приобретение жилья в престижном квартале. Иначе о богатых клиентах можно было и не мечтать.

Сенека продолжил адвокатскую практику, но римские коллеги, торчавшие с утра до вечера у зданий коллегий, не торопились уступать доходные дела провинциалу из Испании. Деньги от продажи имения и поступлений от арендаторов земли подходили к концу.

Решение пришло неожиданно. В это время Римским государством управлял принцепс[13] Август, известный покровитель искусств, особо ценивший поэзию. Он сам сочинял стихи, не лишённые достоинства, а когда читал их близкому окружению, с вожделением выслушивал слова одобрения. Наверное, ради этого он велел выстроить общедоступную городскую библиотеку, в которой в определённые дни посещал «литературные диспуты». Друзья с удивлением спрашивали: «Зачем это нужно народу?», а принцепс отвечал: «Пусть лучше в литературе тешат честолюбие, чем в политике».

Однако не следует думать, что с появлением общедоступной библиотеки течение политической жизни в городе хоть сколько-нибудь замедлилось. Политические диспуты по-прежнему преобладали над литературными.

Римляне переняли важное для политиков ораторское искусство у покорённых ими греков, научились состязаться в словесной изящности и разнообразности риторических приёмов. Особое значение римляне придавали приветственным, хвалебным, надгробным речам. Август заявлял, что заметной особенностью политика является умение ясно и чётко выражать свои мысли. Это же принцепс относил к государственным служащим, полагая, что одного только образования для них недостаточно, они обязаны легко и свободно изъясняться, чтобы их речь была понятна слуху обывателя.

Сенеке Старшему вовремя пришла мысль открыть школу для начинающих политиков, где молодёжь могла бы изучать основы публичного красноречия. Судя по тому, что в новую школу записалось достаточное количество слушателей из знатных семей, идея оказалась вполне удачной. Через год глава риторской школы, ставшей модной среди молодёжи, не только «сделал» себе имя, но и повысил семейное благосостояние, заодно заслужив авторитет среди профессиональных ораторов. Забыв о совсем недавних тяготах и безденежье, Сенека Старший прикупил загородную виллу, следом – приличное имение, куда выезжал на лето со всем семейством и прислугой, как поступали все зажиточные римляне.

Переезд из солнечной Андалусии не пошёл сыну Луцию на пользу. В сыром римском климате мальчик часто болел, пришлось обращаться к врачам и лекарственным снадобьям. Страдания от болезненного самочувствия отразились на характере юноши – угрюмость стала его обычным состоянием.

Рядом с ним подрастали братья – старший Новат и младший Мел. Смена профиля деятельности главы семейства внесла изменения в его замыслы относительно сыновей. Обстоятельства подтолкнули к выводу, что готовить мальчиков следует не для адвокатуры, а для более высоких ступеней на лестнице государственной службы. Ради достижения этой цели отец не считался ни с какими затратами на обучение сыновей, привлекая именитых преподавателей по разным наукам.

Но красноречию отец обучал сыновей сам, никому больше не доверял эту важную миссию. На занятиях использовал записи речей философов и ораторов, которые когда-то услышал или прочитал в сочинениях. Эти записи Сенека Старший делал по памяти (которая была у него отменной) и сопровождал их собственными выводами. Так получилось своего рода пособие для обучения сыновей под названием «Высказывания, композиция и стиль ораторов и риторов Греции и Рима». Младший, Луций, на всю жизнь запомнил этот труд, и особенно следующие советы:

«Совершенства в красноречии можно достигнуть, подражая известным ораторам. Надобно подражать не одному оратору, каким бы великим он ни значился, но и другим, для сравнения. Чем образцов будет больше перед глазами, тем лучше твои достижения в красноречии. При этом помни, что копия во всякое время ниже оригинала – такова природа вещей».

«Избегай вульгарных слов, словесных излишеств или пустого фразёрства и манерности».

«Посмотри на тренировки атлетов: как они рьяно упражняют тело. Возьми за пример, с таким же усердием упражнял свой мозг».

«Мы на многие поступки не решаемся, но не потому, что дело трудное, а потому, что мы не решаемся рисковать. Начинай действовать и не бойся ошибиться; ошибаться – человеческое свойство».

Луцию также запомнились особые уроки отца, на которых предлагались учебные процессуальные задания с подлинными именами и событиями.

– Сейчас ты выступаешь в роли обвинителя, Луций, – давал задание отец. – Перед тобой центурион Попиллий, который, исполняя закон о проскрипциях[14], убил Цицерона «за измену Отечеству». Он совершил злодейство?

Испытывающе посмотрев на сына, он добавил подробности:

– Выяснилось также, что Цицерон, будучи адвокатом, защищал Попиллия, обвинённого в отцеубийстве, и добился оправдания. В каком деянии можно обвинить Попиллия?

Луций принялся размышлять:

– Попиллий – военный человек. Он исполнял приказ Антония[15]. В этом смысле он действовал на законных основаниях и в духе гражданской войны. Сенатор Цицерон, узнав о занесении его имени в проскрипции, в поисках укрытия убегал от преследовавшего его отряда убийц во главе с Попиллием. Кто палач, Цицерон догадывался. Отсюда моя сентенция[16]: «Цицерон законно понёс наказание, хотя убийцей оказался спасённый им Попиллий. Для Попиллия наказанием явилось то, что ему пришлось убить своего спасителя. Следовательно, наказание понесли оба, но каждый по-своему».

Отец остался доволен выводами Луция. На следующее занятие дал другое задание:

– В судебной практике случается конфликт между законом и чувством. Вот пример. На войне римлянин потерял обе руки. Возвращается домой и застаёт жену с любовником. Закон гласит: «Кто застанет виновных в измене и убьёт их, не подлежит преследованию». Как поступить?

– Я думаю, стоит поручить другому человеку совершить законное дело.

– В таком случае добавлю сложности. Безрукий воин поручает сыну убить мать вместе с любовником. Молодой человек отказывается исполнить волю отца, после чего любовник убегает. Отец обвиняет сына в пособничестве прелюбодеянию и отрекается от него. Подумай, Луций, в чём виноват сын? Или, по-твоему, он достоин оправдания?

– Безусловно, сын виноват в неповиновении увечному отцу. Но он не виновен в том, что не смог поднять руку на мать, которую почитает.

Отец по закону нёс ответственность перед обществом за нравственное, религиозное и гражданское становление своих детей. Исходя из этого, Сенека Старший воспитывал сыновей в соответствии с древними канонами, без соблюдения которых стать свободным гражданином не представлялось возможным. Под наблюдением строгого отца сыновья с детства наравне со слугами и рабами принимали посильное участие в домашних и полевых работах. Дети замечали, что отец не прибегал к жестокости в отношениях с рабами, не был замечен в непристойных поступках, сторонился шумных попоек, к чему тяготели другие главы римских семейств. Тем самым Сенека Старший добивался, чтобы сыновья Новат, Луций и Мел обеспечили себе в дальнейшем удачную военную или политическую карьеру.

К своему совершеннолетию Луций стал слушателем «Коллегии юношества», образованной Августом для детей богатых и знатных римлян. В конце обучения юноши совершали образовательные путешествия в главные просветительные центры империи – Афины, Пергам и Александрию. Это стало главной мечтой Луция, увлёкшегося философией ещё в юности.

Повзрослев, Сенека Младший много наблюдал за поведением римлян в обществе и сделал ненамеренные выводы о том, что люди не расположены следовать нравственным назиданиям предков. И отец утвердил его в этой мысли, заявив как-то, что «всё прежде порочное сейчас становится нравами».

– Изменить порядок вещей мы не в силах, – наставлял он. – Тем не менее мы в силах обрести величие духа, достойное мерило добра, и стойко переносить все превратности судьбы, не споря с ней… Назову три вещи, которых тебе следует избегать: ненависть, зависть и презрение. А как этого добиться, научит исключительно мудрость.

К двадцати годам Луций, преуспев в общих науках – прежде всего, в математике и истории Рима, – в совершенстве овладел греческим языком. Не хуже, чем латинской грамматикой. Мать подарила сыну труды Цицерона по ораторскому искусству, но неожиданно его интерес повернулся к греческой философии. Он поверил в главное – кто совершает добрые поступки в отношении другого человека, нуждающегося в этом, прежде всего делает добро самому себе, а сознание этого деяния придаёт радость. Когда отец, бдительно наблюдавший за взрослением сына, спросил, в чём он видит наслаждение жизнью, тот уверенно ответил:

– В непрерывном совершении добрых дел ради людей. Сделав одно добро, нужно переходить к следующему делу. Как при умелой обрезке виноградной лозы, которая затем непременно принесёт новые грозди, полные сока.

Поначалу Сенека Старший поощрял занятия Луция философией. Но со временем, когда средний сын так заигрался с этой наукой, что начал отказываться соблюдать установленные правила поведения в обществе (например, критически относиться к религии), отец встревожился.

– Луций, – говорил он. – Философия прелестна, если ею заниматься умеренно и в молодом возрасте; но стоит задержаться на ней дольше, чем следует, она становится для человека погибелью. Поверь мне: если посвящать философии зрелые годы, неизбежно останешься без опыта, какой нужен, чтобы стать человеком достойным и уважаемым. Ты будешь несведущим в законах своего города и в том, как вести с людьми деловые беседы, как разбираться в человеческих нравах. Ты будешь смешон так же, как смешон государственный муж, если он вмешивается в философские рассуждения и беседы.

– Но отец, философия придаёт мне ощущение мира! Я наполняюсь новыми знаниями, вбираю их в себя, как ручей, который, питаясь притоками, становится рекой.

– Ты не забыл, что в реке легко утонуть?

– Ты же сам говорил мне, что философия подсказывает выход из любой ситуации. Значит, она научит плавать в бурном потоке жизни!

После этого разговора отец понял, что так Луций впервые показал, что уже не ребёнок и мыслит по-взрослому. Сенека Старший решил внимательнее понаблюдать за сыном, ведь способность мыслить по-взрослому вовсе не являлась страховкой от ошибочных суждений.

В один из дней Луций неожиданно попросил, чтобы впредь ему не готовили ничего мясного. Отец выяснил, что сын посещал занятия неопифагорейца Сотиона, навёл о нём справки. Выяснилось, что Сотион – уроженец Александрии Египетской – основал в Риме школу, в которой прививал молодым римлянам знание о вегетарианстве и миграции души. Приверженцы этого учения считали, что смерть – это просто смена места жительства, а души «приписываются» сначала к одному телу, а затем к другому. И поскольку, согласно учению Сотиона, в крупном рогатом скоте или в диких зверях может задержаться душа того, кто когда-то был человеком, от употребления мяса следует отказаться!

– Ты веришь в такую чушь, сын? – возмущался отец.

– Верю! Ничто на этой земле не уничтожается, а только меняет свои места обитания. А ещё я верю в то, что у животных тоже есть циклы прогресса и орбиты их душ не меньше, чем орбиты небесных тел, вращающихся по фиксированным контурам. Если эта теория верна, то воздержание от употребления мяса будет безусловным признаком чистоты, если ложна – то однозначной экономией… Вот скажи, отец, в чём ты видишь вред моему организму, если я просто лишаю себя пищи, которая питает львов и стервятников? Человеку и бескровной еды хватит. Пища, чуждая нашему существу, вредна и для здоровья. А ещё, когда бойня на скотном дворе служит прихотям человека, безжалостность переходит в его привычку. Не волнуйся за меня, своё состояние я нахожу не только возвышенным, но ещё и приятным. Мне кажется, что душа моя стала подвижнее.

На этот раз Сенека Старший не стал наказывать сына за ослушание. Но наблюдение за ним не оставил.

С годами греческая философия окончательно захватила Луция. Он познакомился со стоиком[17] Атталом из Пергама, который предостерегал молодых римлян от чрезмерного увлечения удовольствиями, предлагая взамен занятия философией:

– Посмотрите на собаку, – наставлял Аттал, – которая с жадностью хватает куски, брошенные хозяином со стола. Она заглатывает их поспешно, из-за чего лишает себя удовольствия посмаковать. А мудрец, напротив, способен переживать каждый момент жизни во всей его полноте. Время, проведённое с философом, по обыкновению приносит пользу. И для учителя, и для ученика цель одна – польза, которую один желает принести, другой – получить.

Сенека буквально захлёбывался восторгом, слушая Аттала, который проклинап погрязших в пороках и невежестве римлян. Особенно в душу его запали слова о том, что «для человека, несущего груз жизни, всё лишнее обременительно». Луций понял их столь буквально, что заявил отцу о готовности раздать беднякам часть семейного имущества, потому что ему стыдно перед ними за собственное благополучие.

Сенека Старший забил тревогу! Он вдруг засомневался в душевном здоровье сына и строго потребовал объяснений.

– Я вижу высшую ценность своего существования в свободе выбора предпочтений, – спокойно ответил Луций. – Посему с этого момента я отказываюсь от всякого рода развлечений и удовольствий. Они подстерегают меня, чтобы захватить врасплох, наподобие врагов, с которыми нельзя ни воевать открытым оружием, как в бою, ни жить в покое, как в мирное время. Я воздержан, одеваюсь скромно, веду трезвую жизнь, но порою зрелище богатства и роскоши прельщает меня. Я отхожу от него, хотя не с завистью, но с грустью в сердце. Мне приходит на ум такая мысль: не есть ли этот дворец, из которого я выхожу, истинным обиталищем счастья? Я не попадаю в морские бури, но постоянно страдаю от морской болезни, я не болен, но и не чувствую себя здоровым. Потому за столом я ограничу себя: буду есть, сколько требуется для поддержания жизни в организме. А вот заботы о пище для души – другое дело: чем больше душа принимает в себя, тем она становится шире.

Мать, как и отец, не могла оставаться равнодушной к состоянию души и тела сына. Она попыталась его урезонить. Но её участия не хватило, чтобы отвлечь сына от влияния учения пифагорейца Сотиона, убеждённого вегетарианца. В результате Сенека Младший полностью отказался от мясной пищи и при этом неустанно повторял, что привычка к мясу влечёт за собой жестокость, как и привычка к вину. А это противно природной простоте и приводит к нарушению соразмерностей нашего существования.

На завтрак Луций съедал корочку сухого хлеба, запивая родниковой водой. Он отказался от любимых прежде устриц и грибов, поскольку они – не пища, а лакомство для возбуждения аппетита и только помогают съесть больше, чем желудок мог бы вместить. Он настолько привык к новому образу жизни, что ему казалось, будто дух его стал подвижнее, а ум острее. Спал юноша теперь на полу, подстелив только тростниковую рогожку, и совсем перестал пользоваться городской баней, где граждане помимо водных процедур обычно умащивали тела благовониями – предпочитал мыться дома, чистой водой.

После полувекового правления Римом принцепс Август умер «доброй смертью». Оставшись без прямых наследников, он передал Римскую империю пасынку Тиберию. Ещё Август завещал римскому народу «отеческие» наставления, которые были выбиты на памятных медных досках на латинском и греческом языках. Их разместили в римских городах – «чтобы читали и запоминали».

Тиберий, которого впервые в истории Рима уже называли императором, поначалу действовал с оглядкой на закон и общественное мнение. Затем, преисполнившись презрения к людям, показал власть в её самой низменной и порочной ипостаси. Были возобновлены судебные процессы «об оскорблении величества». Но если в прежние времена закон подразумевал под ними только государственную измену, то при Тиберии к суду привлекался каждый гражданин, осмелившийся оскорбить словом императорскую особу. Из Рима изгонялись инородцы, исповедовавшие чуждые римлянами обряды и культы, преследовались греческие философы, «нарушавшие» общеустановленные порядки. Начались гонения на учителей из Греции, «портивших молодёжь лекциями в модных школах мудрости».

Отец Луция боялся, что за вольнодумие учеников он может потерять риторскую школу и, что ещё страшнее, – жизнь. А поведение Луция, которое тот не скрывал от посторонних глаз и ушей, грозило огромными неприятностями всей семье. Опасаясь доносов, Сенека Старший всё-таки убедил сына вернуться к прежним привычкам, и главное – обедать помногу и лучше.

Сенека Старший готовил сыновей к государственной службе, в основном уделяя внимание гуманитарным наукам. Но каждого римлянина, достигшего двадцати лет, ожидала неизбежная военная подготовка. Без навыка владения оружием, без способности крепко держаться в седле, а также без умения плавать не было шансов на продвижение в государственной структуре. Необходимые навыки новобранцы получали в специальных армейских лагерях за четыре месяца.

Луций не представлял себя военным человеком. С детства он часто простужался, болел горлом и свои физические возможности оценивал как весьма слабые. Отец предлагал укреплять здоровье атлетическими упражнениями, но Луций на это отвечал:

– Когда душа больная, тело, сколько бы в нём ни имелось сил, также окажется больным. Вот и получается, что важнее занятий для души, важнее умственной работы – ничего нет. А упражняться, чтобы руки стали сильнее, плечи шире, бока крепче, – это занятие глупое и недостойное образованного человека.

Отец, удивлённый возражениями сына, настаивал:

– Если ты думаешь, что силовые упражнения истощают ум и делают его неспособным к предметам более тонким, обратись к упражнениям лёгким и недолгим. Привычка сделает любое тяжёлое упражнение посильным и приятным. А потом возвращайся к душе, упражняй её днём и ночью.

Однако убедить сына советами Сенеке Старшему так и не удалось. Тогда отец отдал его в армейский лагерь, для «взросления и обретения полезных военных навыков». При прощании голос его дрогнул:

– Жду возвращения любимого сына, крепкого телом и сильного духом.

В лагере Сенека Младший с новобранцами учился ежедневно ходить по двадцать миль[18] военным шагом, причём не просто ходить, но ещё и сохранять строй. Согласно армейским требованиям, прыгал в длину и высоту, сначала без доспехов, а в конце подготовки – в боевом снаряжении. Научился правильным действиям в пешем строю когорты[19] и метанию копья-пилума, ведь именно слаженный бросок множества пилумов часто решал для римлян исход сражения. В походах постигал науку быстрого возведения укреплённого лагеря, позволяющего воинам защищаться от внезапного нападения врага. Через четыре месяца Луций усвоил, что главное – мгновенно и без раздумий выполнять любой приказ командира, так как это даёт преимущество римскому воину в реальном бою.

Армейский лагерь заметно изменил Луция, укрепил его веру в собственные силы и возможности. Теперь до завтрака он занимался гимнастическими упражнениями. Вместе с домашними рабами не брезговал участием в садовых работах. Полюбил купание в холодной воде; излюбленным местом для этого был Еврин – канал, огибавший Рим, с особенно холодной водой. Даже зимой юноша прыгал в почти ледяную воду и плавал там некоторое время.

Тётя Сенеки, старшая сестра его матери, вышла замуж гораздо позже Гельвии, зато очень удачно – за военачальника Гая Галерия, пользующегося большим влиянием в администрации императора Тиберия. В семейных отношениях преобладали взаимопонимание и уважение, они омрачались лишь отсутствием собственных детей. Из трёх племянников тётушка выделяла среднего – Луция, наверное, за мягкость характера. Она проявляла поистине материнскую заботу о чрезмерно болезненном мальчике и не скупилась на лучших врачей, когда его одолевал очередной недуг.

Сенека Младший был постоянным гостем в имении своей богатой родственницы. Раз в месяц она обязательно созывала на ужин ближайших родственников с обеих сторон. С годами взросления Луцию по-прежнему здесь были рады, тётушка и гости восхищались его изысканной образованностью. И когда любимому племяннику исполнилось двадцать три года – возраст для начала служебной карьеры на государственном поприще, – тётя настоятельно попросила супруга, чтобы он поддержал Луция в стремлении быть полезным обществу. Вскоре Сенека получил должность квестора[20], опередив десяток претендентов. С этого момента ему открывался доступ в систему административного управления государством, вплоть до членства в Сенате – высшей законодательной структуре Римской империи.

Работа в этой престижной, хотя и низовой, муниципальной должности всецело захватила молодого человека. Он уже мечтал о продвижении по службе в недалёком будущем, видел себя успешным управленцем, для чего с воодушевлением изучал трактаты Цицерона по судебному праву, читал сочинения Ливия[21] по истории Рима и Лукреция Кара[22] «О природе вещей». Сенека Младший стал частым гостем в домах знатных граждан, облечённых властью, в компании которых чувствовал себя более чем уверенно. Он поражал своим умением вести разговор на любую тему; читал стихи Вергилия, Горация, Овидия; писал актуальные эпиграммы, пробовал сочинять «греческие» трагедии.

В скромной, на первый взгляд, должности квестора Сенека сумел достичь многого, умело используя бесценное время. Он всегда помнил совет отца, который говорил: «Наибольшую часть жизни мы часто тратим на дурные дела, немалую – на безделье, и всю жизнь – не на такие дела, которые необходимы. Удержишь в руках сегодняшний день – меньше будешь зависеть от дня завтрашнего».

Успехи молодого квестора отметил префект[23], пообещав поддержать, если тот будет претендовать на очередную должность эдила – «наблюдающего за развитием города».

Планы рухнули в одночасье! Началось всё с обыкновенной, как показалось родственникам, простуды. Состояние Луция восприняли как недомогание, которое скоро непременно пройдёт. Но, несмотря на усилия лекарей, высокая температура не оставляла молодой организм. После приёма лекарств жар спадал на некоторое время, а затем резко увеличивался. Это уже вызывало опасения. Вскоре больной сильно исхудал и ослаб до такой степени, что едва мог говорить. Родные опасались за его жизнь, в отчаянии молили богов о выздоровлении. А он ещё находил в себе силы отшучиваться:

– Зря волнуетесь! Старость – вот неизлечимая болезнь, а молодым под силу с любыми недугами справляться! К тому же, как отец пожелал, я стал воином, а римский воин никому не сдаётся.

Но странная болезнь неумолимо пожирала организм Луция: временами его одолевал непрестанный кашель. Приступ подолгу не отпускал, а когда страдания прекращались, появлялась одышка. Уверенность в выздоровлении покинула и Луция. Он делился с отцом:

– У меня при кашле будто внутренности извергаются наружу. Потом чувствую в груди такой жар, словно огонь охватил дом, а гасить нечем.

Пришёл день, когда Луций настолько скверно себя чувствовал, что обречённо признался отцу:

– Я уже ничего не боюсь: любая болезнь либо заканчивается сама по себе, либо приканчивает больного. Но в обоих случаях боли прекращаются.

Сенека Старший не хотел верить словам сына:

– Луций, дорогой, пока ты сохраняешь дыхание, храни и надежду. Болезнь можно одолеть мужеством, если дух твой будет бодр.

Врачи признали неизлечимую чахотку, и пока они бессильно разводили руками, Луций пришёл к выводу, что не стоит ожидать конца. Он не воспринимал себя слабовольным, но мысли о смерти появились сами собой, лишая покоя и самообладания. Болезнь отнимала способность нормально дышать, лишала шанса работать – там, где он всегда мечтал… В один из дней у постели бледного, исстрадавшегося больного появился старший брат Новат и попробовал его подбодрить. Но Луций вяло ответил:

– Я не задержусь в этом мире – уйду из жизни. Однако я ничуть не расстраиваюсь. Мне лишь остаётся, как герою драматического спектакля, без жалоб встретить свою смерть.

– О чём ты говоришь, Луций?! Любая болезнь оставляет надежду! Ты молод! Ты нужен семье и Отечеству! Тебе много ещё предстоит сделать для Великого Рима!

Луций усмехнулся:

– Ты же не хочешь употреблять плесневелый хлеб? Вот и я отказываюсь: когда жизнь уже ничего не стоит, я не хочу доживать её в столь жалком состоянии, цепляться за каждый день. Если я не в силах получать от жизни счастье, мне следует отринуть такую жизнь.

– Но разве стойкому человеку, каким я представлял до сих пор тебя, не следует отдалять печальный итог своей жизни?

– Помнишь Сократа? Он встретил смерть бестрепетно, без смятения и трусости. Вот почему мне глупо бояться собственной смерти.

Луций угасал на глазах своих близких, терял интерес к жизни и думал только о том, как достойно уйти, не принося семье хлопот. Ему казалось, что покончить с собой проще, чем страдать и терпеть мучения. Но пойти на это не хватало решимости.

И вот в один из дней Луций почувствовал себя лучше и пожелал записать свои мысли в дневник:

«…Всё дело в вопросе, что лучше – продлевать жизнь или приближать смерть? Сейчас мне представляется любопытным посмотреть, как выглядит конец жизни…»

«…Если тело не годится для предназначенной ему службы, почему бы не вывести на волю измученную душу? И поскольку жалкая жизнь куда страшнее скорой смерти, глупо не отказаться от такого шанса…»

«…Я бы не стал бежать в смерть от болезни, если она излечима. Но если знаю, что придётся терпеть боль постоянно, уйду – не из-за самой боли, а из-за того, что она будет мешать всему, ради чего мы живём…»

Надежда на избавление от болезни пришла неожиданно. Всё благодаря тётушке, супруг которой к тому времени получил должность наместника в римской провинции Египет – житнице Средиземноморья. Будучи наделённым высоким должностным статусом – «второй человек после римского императора», – Гай Галерий управлял территорией из Александрии – бывшей столицы империи Александра Великого. Должность наместника была связана ещё и с командованием размещёнными там римскими легионами. Тётушка написала, что огорчена странной болезнью племянника, но она уверена, что климат в Александрии пойдёт Луцию на пользу.

Узнав о предложении тётушки, Луций не отказался. Отец заметил, как в глазах сына блеснула искорка.

– Завидую тебе, Луций! – проглотив комок в горле, произнёс он. – Я знаю Египет только по труду Геродота[24] «История». Ты же узнаешь его сам – увидишь страну и народ собственными глазами. Буду рад, если потом поделишься впечатлениями со мной и римлянами в каком-нибудь занимательном сочинении.

Луций действительно воспрянул духом. Он с трудом дождался дня отплытия торгового корабля, хозяин которого за хорошую плату согласился взять пассажира на борт.

Прощаясь с сыном у трапа корабля, отец проговорил дрогнувшим голосом:

– Мой дорогой мальчик, я прошу, прикажи себе жить!

Египет с древнейших времён притягивал к себе иноземных гостей, в основном торговцев. Существуют также свидетельства того, что спартанские воины нередко достойно воевали за интересы египетских царей, получая щедрую плату золотом.

Благодаря плодородности долины Нила и великому трудолюбию крестьян в Египте имелся излишек продовольствия. Но древесины и металлов для постройки кораблей и производства инструментов, а также оружия не хватало. Зато всё это можно было выменять на зерно, и это способствовало развитию торговли.

Фараоны были вынуждены терпеть на египетской земле присутствие чужаков. Вначале это были редкие торговцы, но торговля в свою очередь способствовала увеличению в Египте числа путешественников и миграции населения. В Египте появились переселенцы из различных греческих городов, обретшие здесь второю родину.

Также в Египте начали всё чаще появляться греки-философы – путешественники-одиночки, прибывавшие сюда ради того, чтобы через общение с жрецами, хранителями тайн древнейшей цивилизации, обрести новые знания. Желая постигать тайны Космоса, они совершали длинный и опасный путь по морю и суше, претерпевая неудобства и лишения. Их могли ограбить пираты и разбойники, продать в рабство или убить. Но они шли «за мудростью», чтобы, вернувшись на родину, делиться знаниями с согражданами. Так, например, поступил Демокрит из Абдер: он продал унаследованное от отца имущество, чтобы оказаться в Египте. По возвращении домой он написал всеобъемлющий трактат под названием «Великий мирострой» и передал его в дар жителям родного города.

Знания, почерпнутые энергичными и необычайно любознательными эллинами в Египте, преломлялись через реалии собственного бытия и в трансформированном виде ложились в основу древнегреческой философии и мифологии. В частности, многие олимпийские боги имели прообразы в египетской культуре, а позже от греков перекочевали в римский пантеон. Однако римляне, покорив Египет, сочли слишком сложным и ненужным углубляться в тонкости культуры этого высокоразвитого государства. Они называли египтян «варварами, поклоняющимися животным, словно богам». Завоёванный Египет был им интересен исключительно как житница, способная прокормить хозяина. 

Александрия встретила Луция необычными запахами, какие сразу ощущает любой путешественник, попавший в порт чужой страны. Слабый ветер разносил «благоухание» разлагающихся водорослей, выброшенных на берег последним прибоем. Поверху моря метались стайки мелких рыбёшек, за которыми охотились другие обитатели, более крупные и голодные. Остатки трапезы доставались наглым вездесущим чайкам. От совместной пирушки море в этом месте будто вскипало, пенно и шумно, и рассыпалось мелкими брызгами.

С палубы Луций с интересом смотрел на берег, забыв о недавних волнениях, связанных с переходом по неспокойному морю. Открывался неизвестный мир, который начинался с города Александра Великого, пожелавшего возвести здесь столицу будущей империи. Александрия сохранила удивительные воспоминания о царствовании Птолемеев, к которым принадлежала Клеопатра, об известных римлянах – Антонии, Цезаре, Августе.

Луция встречал знакомый старый слуга тётушки. С усилием он погрузил на осла узлы с вещами.

– Там книги, – пояснил Луций.

Тетушка арендовала для племянника небольшой дом в Царском квартале, где находились дома зажиточных александрийских греков и резиденция римского наместника. Когда-то в квартале действительно располагался дворец египетских царей. Где находился дворец или его руины – никто не знал. Возможно, его поглотило море, многие годы наступавшее на берег к городским стенам…

Дом, где предстояло жить Луцию, оказался в миле от пристани; добирались туда пешком. По пути большого оживления на улицах не было заметно. Только несколько прохожих да четверо высокорослых темнокожих рабов, переносивших лектики.

Старик, как показалось Луцию, был рад поговорить с племянником госпожи. Всю дорогу он неутомимо объяснял, что в Александрии верхом перемещаются только знатные египтяне, да и то в редких случаях, потому что не имеют поводов часто появляться на улице – лишь в исключительных случаях. В основном передвигаются на осликах или своим ходом.

Жизнь египтян проходит внутри двора собственного дома. Пусть дом небольшой, но при нём непременно должен быть хотя бы крохотный дворик, закрытый от посторонних глаз высокой стеной. Как пояснил слуга, к родственникам или на отдых коренные жители Александрии охотнее всего отправляются на лодках по Нилу.

Ближе к центру города запахи моря сменились на другие, не менее терпкие, исходящие от лавок и лотков, устроенных по обеим сторонам улицы. Пахло жареным мясом, свежеиспечённым хлебом, а также корицей, перцем и прочими пряностями, от аромата которых кружилась голова. Перед фасадами домов возвышались пальмы – группами и в одиночку, – спасая менее высокие растения от губительной жары.

Луций услышал от слуги, что в Александрии люди одной национальности или вероисповедания стараются селиться ближе друг к другу. Египтяне, например, живут в квартале Ракотис, иудеи занимают восточную часть города, греки – Брухейон и несколько кварталов в северо-западной части города. Помимо специфического заселения в городе совместно живут и работают представители отдельных народов, зарабатывающие на пропитание торговлей и ремёслами. При этом для всех существует один порядок – подчинение египетским законам и общение между собой преимущественно на греческом языке.

«Апартаменты» Луция показались ему излишне скромными: домик в один этаж со стенами из высушенных «кирпичей» (изготавливавшихся из смеси нильского ила, воды и рубленой соломы), глинобитный пол, плоская кровля, покрытая тростниковыми циновками. Луций обратил внимание, что дома по соседству сложены из керамического кирпича и крыши у них черепичные. Как он узнал позже, их хозяевами были состоятельные александрийцы, из потомственных греков: они придерживались греческого стиля во всём. По их заказам везли на кораблях из материковой Греции дорогостоящие строительные материалы: кирпич, черепицу, плитку для полов и фасадов, мраморные колонны вместе с кедровыми брёвнами и мебелью из ценных пород древесины. А вот в «своём» жилище Луций отметил из «украшений» лишь тщательно выровненную штукатурку на стенах и гипсовую побелку.

В доме была крохотная прихожая, гостиная с окном в палисадник и спаленкой без окна, из-за чего она походила на вещевую кладовую. Из мебели – сундук для одежды, низкая неширокая кровать, представляющая собой деревянную раму с кожаными перекрещенными ремнями. Кухня совмещалась с помещением для обеда, где имелись стол и два стула. Луций, впрочем, сразу сообразил, что обеденный «зал» легко можно превратить в «рабочий кабинет с библиотекой» – достаточно в стенной нише соорудить полки для привезённых книг.

Завершив обследование дома, юноша обнаружил во дворе пристройку для прислуги, где можно было хранить вещи и продукты. Имелась ещё маленькая домашняя баня. Вот и всё.

Как позже выяснилось, тётушка потратила мало денег на дом для племянника не из-за скупости. Таково было решение строгого супруга, который считал, что не стоит баловать молодого человека, пока он того не заслужит.

На следующий день, отдохнув с дороги, племянник заторопился к тётушке. Её дом находился в непосредственной близости к резиденции наместника. Луций без труда узнал его по большим размерам и фасаду, облицованному белоснежными плитами; у входа спрятался в тени карниза римский легионер.

Наместник находился на службе, поэтому тётушка приняла племянника радушно, как сама желала, и провела его в триклиний обедать. Луций передал письма от своей матери и общих знакомых, рассказал все римские новости.

Пока хозяйка дома давала поручения слугам, Луций разглядывал роскошный интерьер комнаты и дорогую обстановку. Полы в гостиной были устланы коврами. Вся мебель – кресла, стулья, столы и шкафы – из кедра, с инкрустациями из слоновой кости. У стен возвышались напольные лампадарии из коринфской бронзы, ниши украшали сосуды на подставках – они были выполнены из алебастра и также отделаны золочёной бронзой. Через единственное окно юноша успел рассмотреть внутренний двор – просторный, огороженный стеной, с садом и бассейном. В нём росли водяные лилии и плавали какие-то рыбины.

Тётушка оставила распоряжения слугам и принялась угощать гостя. Луций не знал названия блюд, но они показались ему очень вкусными. Скорее всего, это была местная морская рыба в сладком соусе. Во время обеда тётя сообщила Луцию:

– Я поручила супругу найти лучшего врача из всех, какие есть в Александрии. Представь себе, он справился!

Тётушка по-матерински улыбнулась и рассказала, что в Египте не принято иметь домашних врачей, как в Риме, способных излечивать любые недуги. Здесь каждый врач, а лучше сказать – лекарь, специализируется на одной, известной ему, болезни. Если болят глаза, обращаются к тому, кто лечит глаза. Тревожит зубная боль – идут к зубному доктору. Одолела мигрень, замучило расстройство желудка, ноги отказываются ходить, кожа покрылась коростами или случился невроз – на каждую хворь найдётся специалист с особым протоколом лечения.

– Кстати, не удивляйся, если услышишь от своего врача, что болезни исходят от злых духов, завладевающих телами людей, – предупредила тётя. – Здесь в это верят. А возможно, так оно и есть.

– Я могу узнать, кто будет меня лечить? – осторожно поинтересовался племянник.

– Ой, ну конечно, мой мальчик! Я совсем забыла. Это египтянин. Его зовут Бадру, говорит он по-гречески, как большинство египтян в Александрии. Я буду молить богов за твоё выздоровление. Не беспокойся. Уверена, всё будет хорошо!

Прощаясь, она улыбнулась и подчеркнула:

– Лечение оплачивает мой супруг! 

На завтрак Луций съел медовую лепёшку, козий сыр, варёные яйца и фрукты, после чего слуга доложил о приходе врача.

Приземистый, широкоплечий смуглокожий доктор Бадру больше напоминал местного землепашца. Но, в отличие от босого феллаха, он носил дорогие кожаные сандалии, и тело было обёрнуто не набедренной повязкой, а юбкой схенти. Бритая голова врача явно выражала принадлежность к жреческому сословию. Круглолицый, широконосый, он, войдя, сверкнул своими чёрными, как солёные маслины, глазами и, прикоснувшись правой ладонью к своему лбу, поприветствовал хозяина на хорошем греческом языке:

– Как твоё здоровье, молодой человек? Не потеешь?

Луций замешкался с ответом, и Бадру, вежливо улыбнувшись, пояснил:

– Когда человек болеет, у него повышается температура, и он потеет… У нас так принято справляться о здоровье друг друга. Но в твоём случае отвечать нет нужды. Твои родственники обо всём предупредили.

Бадру сообщил, что в Египте врачи принадлежат к жреческому сословию. Их называют вабау, что означает «чистые душой и телом». Жрецы обязаны омывать своё тело, и тщательно. Врачи в Египте обладают особой магией «суну», позволяющей добиваться успехов в лечении разных недугов. Изучение суну доступно тем, кто делает это в особых хранилищах при храмах, в которых имеются медицинские трактаты.

– Судя по жреческому обличию, ты тоже посвящён в лечебные тайны?

– Ты угадал, римлянин. Я был в храме Аписа, что в Мемфисе. Вот уж где происходят чудеса исцеления! Больные приходят к Апису со всех концов Египта и ждут, когда за них помолятся служители – хранители священных исцеляющих традиций. Ко многим больным возвращается прежнее здоровье, они благодарят Аписа и возвращается домой, славя богов… В поисках описаний различных фармаконов с древнейшими рецептами лекарственных снадобий и лечебных ядов я посещал хранилище рукописей храма, который в Египте ещё называют Дом жизни. Там я нашёл и извлёк много знаний для себя. С этого времени излечиваю болезни с помощью снадобий, рецепты которых обнаружил в медицинских трудах древних лекарей, и непременно обращаюсь к богам с молитвами и заклинаниями, которые ты тоже услышишь от меня. Но помни: излечения мы можем добиться, только если ты доверишься мне.

– Мне ничего не остаётся, Бадру!

– Замечательно! В таком случае начнём с постижения болезней вообще. Только что родившийся младенец с первого мгновения отправляется в неизвестный для него путь к собственной смерти. Ты же не будешь спорить, что боги не дают человеку здоровье в бессрочное владение? Когда здоровье ослабевает, врач берётся за лечение, но у каждого больного есть свой жизненный срок, отмеренный богами.

Слова египтянина показались Луцию убедительными, он всё более проникался к нему доверием. Заметив это, Бадру продолжил беседу:

– Я придерживаюсь мнения, что больной должен узнать всю правду о своём недуге. Для этого нужно полное обследование. После этого события могут развиваться в трёх направлениях. Первое – я определил заболевание и знаю, как его вылечить. Второе – болезнь оказалась трудноизлечимой, но надежда есть, и я берусь излечить больного. Третье – самое печальное, когда болезнь не поддаётся врачу, и тогда исход зависит от воли богов. Но даже в этом случае я стараюсь поддерживать больного до самого конца. Мне приходилось общаться с больными, лечение которых долго не удавалось потому, что они не справлялись со своим душевным состоянием. Ни один человек не может чувствовать себя здоровым, пока больна его душа. Но ты, я знаю, душевно здоров и хочешь жить. Так что пока я буду занят здоровьем твоего тела, не позволяй себе страдать душой.

Египтянин уложил Луция на кушетку, вытащил из мешка, который принёс, шкуру какого-то зверя, накинул себе на плечи и громким голосом произнёс:

– О, могучая львиноголовая богиня Сохмет, возвращающая людям здоровье! Дай знать твоему смиренному служителю, вабау Бадру, что же находится внутри тела молодого римлянина?

Египтянин умолк, прислушался, потом чем-то вдохновился и закричал, смотря в лицо римлянину:

– Сохмет сказала, что в твоём теле поселилась озлобленная тварь! Богиня поможет мне вырвать тебя из её когтистых лап. Но произойдёт это не сразу – путь предстоит пройти долгий и трудный. Наберись терпения, римлянин!

Лёжа на кушетке, Луций не испытывал тревог или сомнений. Он полностью отдал себя в распоряжение врача. Увидел перед собой его немигающий взгляд, почувствовал прикосновение руки к своему мизинцу, после чего ощутил в теле слабую вибрацию, затем – умиротворяющую невесомость…

Луций парил в небе, словно на крыльях. В полузабытьи он слышал голос египтянина:

– Бог мудрости Тот! Мать всего сущего Изида! Услышьте слова мои и донесите их до царя богов Амона. Из больного тела, злобным духом осквернённого, изгоните когтистую тварь, ввергните её обратно Анубису в подземелье.

Бадру произносил заклинание три раза, а когда закончил, сказал:

– Как сокровищница надёжно заперта от грабителей, так отныне душа римлянина закрыта для злых демонов. Я обнаружил твою болезнь! Я изгоняю твою болезнь! Я говорю твоей болезни: «О существо, спрятавшееся в этом теле, ступай прочь из него, из всех частей этого тела. Я вижу тебя, я против тебя, я говорю тебе: удались!»

Египтянин умолк, постепенно погружаясь в известную только ему пучину, затем возопил:

– Я вижу в твоём теле злое существо! Оно упирается когтистыми лапами, не хочет уходить! Я снова прогоняю злое существо, а оно не уходит из твоего тела! Но я всё равно избавлю тебя от него!

По команде египтянина Луций медленно начал возвращаться к реальности. Но пока он слышал заклинание, желания двигаться не было.

– Сила великой реки даст мне свободу действий, – доносились до него слова Бадру. – Сила чёрной земли придаст мне крепости. Сила нетленного Озириса придаст неуязвимости. К трём столпам взываю и жизненной силы прошу.

Бадру поплевал в сторону от Луция, и ритуал завершился. Некоторое время римлянин испытывал слабость в теле, а когда собрался с духом, сказал:

– Я удивлён, Бадру, что тебе приходится обращаться к своим богам, образы которых не укладываются в моём сознании. К тому же религия римлян не позволяет им поклоняться чужим богам.

Египтянин не растерялся:

– Ты ведь не будешь отрицать, что, заболев в Риме, ты обращался за милостью к своим богам. Тогда спроси себя: помогли они тебе? А я попрошу своих богов, чтобы они, договорившись с твоими, вместе вытянули тебя из чёрной клоаки болезни. А вообще, тебе не следует думать ни о чём, кроме собственного излечения.

Бадру приходил в дом Луция каждый день после завтрака. Поил настоями из трав с добавлением благовоний. По вкусу они сильно отличались друг от друга – одни были приторно сладкие, другие – очень горькие. Приходилось пить. Без молитв и заклинаний не проходило ни одно лечение. Иногда, по настоятельной просьбе египтянина, Луций сам произносил малопонятные ему слова:

– О великий Тот, бог-податель слов, творец книг, дающий славу премудрым и врачам, своим последователям, освобождающий тех, кого любит, и дающий им жить. Защищай тело моё от врагов, давай жить мне, и буду я восхвалять тебя, Тот, и буду я любим богом.

Однажды врач заставил больного съесть особую глину голубого цвета. Луций отказался. Бадру, хотя и сокрушался, – уступил.

В другой раз египтянин принёс настолько дурно пахнувшую кашицу зелёного цвета, что Луций с отвращением отвернулся. Бадру запричитал: он так потратился, купив все необходимые ингредиенты для этого снадобья. Когда Луций потребовал уточнить состав, услышал, что в нём есть экскременты священного крокодила. Он заявил, что даже под пытками не прикоснётся к этому зелью. Больше лекарь никогда не раскрывал строптивому пациенту секреты целебных смесей собственного изготовления, и Луцию было неведомо, что в иных из них присутствовал смешанный с мёдом помёт летучих мышей или кровь саранчи с мёдом и молотыми зубами поросёнка.

Впрочем, Бадру, разъясняя назначение снадобий, иногда проговаривался об их составе:

– Чтобы привлечь к тебе внимание добрых богов и духов, им нужно давать сладкие и приятно пахнущие вещества. Когда же наступает черёд изгонять демона болезни, необходимо, наоборот, разить их веществами малоприятными, мерзкими. Я говорю демонам: «Ступайте прочь из тела римлянина! Или я заставлю вас полакомиться экскрементами!»

Но какими бы странными ни казались Луцию методы египетского лекаря, сознание, прежде заполненное мыслями о кончине, постепенно очищалось. Улучшалось настроение, в действиях членов тела проявлялась определённая уверенность. Похоже, жизнь возвращалась. В помощь выздоравливавшему организму был и особый воздух Александрии, отличный от римского, пропитанного испарениям из окружающих болот. Через три месяца общения с египетским врачом Луций появился в доме тётушки, поразив её своим хорошим настроением и видом.

– Как я рада, дорогой племянник, что здоровье твоё пошло на поправку. Я не ошиблась, когда предложила приехать в Александрию.

– Огромная благодарность, тётушка! Я давно слышал, что больному нужен не тот врач, который говорит приятно и складно, а тот, который правильно лечит. А твой врач и лечить умеет, и рассуждает о лечении понятно.

Сообщать подробности своего лечения Луций не посмел, пожалел впечатлительную тётушку. Но все выводы были записаны им в дневник, который он решил вести с первого дня:

«…Увы, болезнь не даёт ничего делать и уводит от всех обязанностей. Но надо помнить, что нездоровье сковывает твоё тело, а не душу. Пусть оно опутает ноги бегуну, окостенит руки портному или кузнецу. А если ты привык к тому, что ум твой деятелен, будешь учить, убеждать, слушать, учиться, исследовать, вспоминать. Ты докажешь, что одолеешь болезнь или хотя бы вынесешь её. Сейчас ставь перед собой одну цель – храбро бороться с болезнью, если не хочешь, чтобы она тебя покорила. Когда же болезнь поймёт, что с тобой она своего не добилась, ты забудешь о ней. Будь сильней своей болезни, сам себя хвали. Подай славный пример».

Полгода продолжалось общение Луция с врачом, и однажды он понял, что помимо телесного здоровья ему потребен досуг, по которому истосковалась душа. В Риме он периодически появлялся в гимнастических залах (палестрах), где между физическими занятиями упражнялся в полезных для ума разговорах с просвещёнными друзьями. В Александрии вряд ли имелась такая возможность. У себя дома римляне, переняв моду у греков, привычно смотрели спектакли в театрах, участвовали (или сопереживали тем, кто участвовал) в атлетических играх и мусических состязаниях поэтов, музыкантов и певцов. В Египте подобные мероприятия не приживались. Прежде Луций принимал приглашения друзей на пирушки (симпосии), участники которых, на греческий лад, обменивались поучительными историями, соревновались в красноречии. В Александрии всё это стало недоступным.

Бадру, заметив озабоченность Луция, поинтересовался, в чём дело. Узнав причину, обрадовался:

– Я покажу тебе пристанище муз[25] – Мусейон, построенный Птолемеем, полководцем Александра Великого. А ещё Библион… Находиться в Александрии и не увидеть Библион – непростительно для тебя, просвещённого римлянина! Если представить город Александра плотью Египта, то Библион можно назвать его животрепещущим сердцем!

После восторженного начала египтянин поведал историю Библиона, крупнейшего в эллинском мире хранилища бесценных древних рукописей. Раньше это была «царская школа», в которой обучался сын Птолемея вместе со сверстниками, детьми высокопоставленных придворных. Когда наследник царя повзрослел, Библион сохранился как научно-образовательное учреждение, где годами трудились учёные: Деметрий[26]^, Эратосфен[27], Стратон[28]. Библион посещали Архимед[29], Евклид[30], Зенодот[31], Каллимах[32] и другие великие греки, используя знания, сокрытые в древнейших текстах.

Бадру поделился с Луцием любопытными историями:

…Птолемей пригласил в Александрию философа Деметрия Фалерского, известного афинского политика и плодовитого автора – исследователя в самых разных областях знания, предложил ему должность воспитателя сына царя, наследника престола. Деметрий согласился, но поставил условие – построить в Александрии философскую школу Мусейон, наподобие известного в эллинском мире Ликея Аристотеля в Афинах. Деметрий взялся за строительство; его усилиями в комплексе Мусейона появилась «царская библиотека» Библион. С целью заполнения книжного хранилища Библиона Деметрий посоветовал царю Птолемею посылать образованных гонцов в разные города и страны для скупки рукописей мудрецов, учёных, поэтов и писателей, имеющих ценность для человечества. Так Библион обзавёлся огромным количеством папирусных свитков с древними текстами; для удобства их изучения Деметрий разработал специальный каталог и правила пользования жемчужинами книжной сокровищницы.

Коллекционирование книг Птолемею понравилось. Он распорядился, чтобы владельцы прибывающих в Египет кораблей передавали в Библион имеющиеся на борту рукописи с трудами мудрецов и поэтическими произведениями. Скрыть от царских «ищеек» ценную рукопись было невозможно, под страхом смерти их отдавали «добровольно». Сотни переписчиков делали копии, подлинники возвращались владельцам.

Однажды в Афинах появились посланцы Птолемея с просьбой к городским властям передать единственные экземпляры трагедий знаменитых греческих поэтов Софокла, Эврипида и Эсхила, хранившиеся в святилище богини Афины, покровительницы Города. Птолемей давал царское слово, обещая вернуть ценности в Афины, как только с подлинников снимут копии. Под гарантии привезли поистине царский залог в восемнадцать талантов[33] серебра!

Афиняне поверили «слову», но во избежание неприятностей приняли залог и отдали своё национальное достояние – шедевры поэтического искусства…

– Бадру, позволь угадать конец этой истории, – перебил Луций и улыбнулся. – Птолемей обманул афинян?

– Не совсем так. В Афины вернулись мастерски исполненные копии греческих поэм. Но когда стали разбираться, посланцы заявили:

– Афиняне! Наш царь действительно давал слово, при этом говорил: «Как только с подлинников трагедий снимут копии, они возвратятся в Афины». Он имел в виду копии! Не зря же он заплатил восемнадцать талантов серебра! Вот теперь и судите, в чём нарушено обещание?

– О чём это говорит? Что Птолемей в ущерб собственной репутации нарушил обещание, но ради благородной цели!

Египтянин сообщил, что Библион не всегда и не каждому желающему открыт для посещения. Существуют дни (таких большинство в году), когда внутри комплекса зданий Мусейона происходит неприметная для посторонних глаз работа. Служители занимаются научной деятельностью, учётом книжного фонда, обследованием состояния рукописей, их «лечебной» профилактикой. Нужно только удачно выбрать день.

Через два дня Луций отправился с египтянином к Восточной гавани, где располагался «дворцовый район».

– А вот и Мусейон! – Бадру показал на ослепительно сияющий в лучах утреннего солнца комплекс зданий. По словам Бадру, в этом месяце служители Мусейона не могут уделять внимание всем желающим, как в другое время, поскольку заняты своими прямыми обязанностями. Но ему разрешили – при условии, что их появление не станет помехой служителям комплекса.

Бадру неплохо ориентировался на территории Мусейона, так как некоторое время назад он посещал Библион – изучал древние рукописи по медицине.

На сей раз он уверенно вёл за собой римлянина по бесчисленным коридорам и проходам. Луций обратил внимание, что всюду их сопровождал терпкий запах дерева.

– Кедр, – пояснил на ходу Бадру, предугадывая вопрос Луция. – Из него выполнены шкафы и полки для хранения рукописей. Доски не поддаются гниению, что не позволяет поселиться в них вредоносным жучкам. Насекомые слишком опасны для папирусов.

– Разве в Египте недостаточно пальм, чтобы не завозить издалека столь дорогое кедровое дерево?

– Так распорядился сам Александр; велел строить здания из камня, а мебель готовить из кедра, что растёт в горах Ливии, – из стволов деревьев, непременно срубленных поздней осенью, когда прекращается движение соков.

Они зашли в просторный зал с высокими потолками. Вдоль стен возвышались шкафы и стеллажи, заполненные кожаными тубусами – футлярами с папирусами. Несколько служителей в белых туниках, по одежде и облику – греки, находились за рабочими столами; склонившись над листами с текстами, они внимательно осматривали их. Ещё один служитель, стоя на верхней ступеньке лестницы, почти под потолком, что-то переставлял на стеллаже. За столом рядом с дальней стеной сидел седовласый человек в тунике и колпаке. Он прервал своё занятие, как только заметил гостей. Сощурив глаза, он присмотрелся и вдруг воскликнул:

– Рад видеть знакомое лицо! – а затем вышел из-за кафедры и, приветственно раскрыв руки, словно для объятий, направился к египтянину. – Уважаемый Бадру! Это ты? Я не ошибся?

Врач на миг растерялся, затем, тоже узнав служителя зала, радостно воскликнул:

– Ты не ошибся, уважаемый Хайремон. Сколько лет прошло, а ты совсем не изменился! – Он показал на Луция. – Я не один, ты видишь. Это Сенека Младший, родственник наместника Галерия. Он интересуется историей Египта, надумал написать труд для римской молодёжи. Я посоветовал начать знакомство с Мусейона.

– Замечательно, Бадру! Библион – как раз такое место в Мусейоне, где греки сохранили культуру для потомков. Ты уже объяснил молодому римлянину, почему он называется Библион?

Заметив замешательство на лице Луция, Хайремон с довольным видом продолжил:

– Библосом греки называют книгу, собранную из нескольких листов папируса. Библион – хранилище огромного числа таких книг. Именно поэтому Александрийская библиотека представляет собой центр эллинской культуры.

Неожиданно по лицу Хайремона будто пробежала тень, он помрачнел:

– Библион помнит дурные времена, и каждое из этих воспоминаний связано, увы, с Римом.

Луций не стал допытываться, что Хайремон имел в виду. В Риме он слышал историю о том, как Цезарь, чтобы заблокировать египетский флот в гавани, поджёг свои корабли у выхода в море. Огонь перекинулся на припортовые здания, среди которых стояли склады Библиона. Большое количество книг сгорело, хотя был слух, что кое-что видели в домашней библиотеке Цезаря.

Хайремон согласился показать римскому гостю «свои владения», пройти с ним по залам. По пути он рассказал, что Мусейон получил своё название из-за жертвенного алтаря с девятью статуями муз. Во внутреннем дворе есть роща с аллеями для прогулок и портик[34], где ученики слушают лекции учёных преподавателей. Для проживания иногородних слушателей и учителей построена гостиница с кухней, баней и кладовыми.

Римлянин сильно удивился, когда услышал, что весь комплекс Мусейона содержится за счёт римской казны.

– Мало того, – невозмутимо ответил Хайремон, – император назначает собственным указом руководителя Библиона – схоларха, обязательно грека, как и остальных членов учёного Совета.

– Наш император так озабочен состоянием наук в Египте?

– Нет, конечно! Но молодой римлянин разве забыл, что феллахи кормят Рим? Я думаю, это своего рода благодарность от римлян. А мы в Библионе благодарны императору и наместнику за то, что с их стороны нет никакого вмешательства в наши учёные дела. Как говорится, свобода действий!

Луций недоверчиво проронил:

– Напоминает содержание певчих птиц в золотых клетках. Император подкармливает, а вам кажется, что у вас свобода действий.

Хайремон внимательно посмотрел на Луция.

– С тобой, римлянин, я бы согласился, но лучше будет, если поясню. Солнце при желании испепелит жаром весь растительный мир, поэтому люди счастливы, когда оно ведёт себя разумно. Ничто на земле, будь то малое или великое, не может существовать без поддержки божества. Для нас, тех, кто проводит жизнь в стенах Библиона, император – всё равно что Зевс на Олимпе. Мы понимаем, что несвободны, но для недовольства нет повода, потому что мы не содержимся насильно взаперти. У каждого есть своё интересное и очень ответственное дело.

– Я могу узнать, каким делом занимается уважаемый Хайремон?

– Если коротко, труд мой схож с трудом землепашца. Странно звучит, но это так! Из текстов рукописей, которые проходят через мои руки и моё сознание, я отбираю добрые семена познания мира. Люди находятся в плену зла, и оно давно нами владеет. Я работаю для того, чтобы избавить человека от зла.

– Как это происходит?

– В душу каждого человека заброшены божественные семена, которым позволено прорасти. И здесь – как в поле: если семена примет добрый землепашец, взойдёт то, что посеяно, и урожай будет под стать семени. А если землепашец окажется дурной – семена умрут, как в болоте, или взойдут сорняки вместо злаков. Чтобы состоялся добрый урожай, надо расправить душу человека и время от времени перетряхивать то, что в ней накопилось.

– Ты уверен, что отбираешь добрые семена?

– Мне известно, что бывает с рукописями, которые долгое время отлёживаются на полках невостребованными. От длительного лежания листы слипаются. И коль уж я знаю, как «излечить» такие рукописи, то и излечение душ людей мне доступно.

За разговорами они незаметно перешли в другой зал, не менее добротный, чем первый, большой и празднично светлый. На стенах висели картины с изображениями богов и царей. На подставках и в нишах размещались мраморные и бронзовые бюсты, судя по надписям, греческих поэтов.

На полках во всю стену лежали футляры из потемневшей кожи, с бирками.

– На каждой бирке записано название рукописи, – сообщил Хайремон. – Остальные сведения о содержании и авторе найдутся в каталоге.

Он показал рукой на неширокую мраморную лестницу в дальнем углу зала, ведущую вниз.

– Там хранилище глиняных и вощёных деревянных табличек с древними текстами, переданных Александром после войны с Дарием. Позже к ним добавился свадебный подарок Марка Антония царице Клеопатре – двести тысяч свитков из библиотеки пергамских царей.

– Я что-то слышал о царском архиве. Он здесь?

Хайремон закивал головой, но было непонятно, что это означало.

– В архиве находились документы из царской канцелярии, большей частью записи законов и бесед царей на приёмах посольств, доклады и отчёты вельмож. Сюда свозились документы со сведениями, поступающими из соседних стран. Но во время двух пожаров, случившихся в разное время, архив не уцелел. Я с помощниками занимаюсь тем, что до сих пор роюсь в пепелище и по остаткам документов, а также с помощью трудов более поздних авторов восстанавливаю эпизоды из жизни царей, а значит – историю Александрии и Египта в целом.

В знак уважения Хайремон вызвался проводить гостей. По пути рассказал, что тексты на папирусах живут не более двухсот лет. Служители в Библионе продлевают им жизнь, обновляя листы, сохраняя незыблемость текстов – подклеивая, дописывая исчезнувшие слова и буквы. Если служащие определяют безнадёжное состояние свитка, тексты переписывают на новый лист.

– Через мои руки и руки моих помощников прошли тысячи испорченных пергаментов и папирусов. Работа требует огромных усилий и денег, но когда «излеченная» рукопись возвращается на место, мы радуемся как дети. Я горжусь тем, чем занят много лет, – сказал Хайремон на прощание.

– Я узнал много поучительного для себя, – ответил Луций. – Главное, что нельзя забывать историю своего народа. В противном случае не с чем будет сравнивать события в настоящем, не говоря уже о том, чтобы предположить будущее.

В последующие дни Луций пребывал в хорошем настроении, у него появилась жажда деятельности. Тётушка разглядела перемену, поделилась радостью с супругом. Вскоре в дом к Луцию постучался посыльный с запиской: наместник вызывал его к себе для какого-то важного разговора.

Галерий, отметив удивление Луция, успокоил его:

– Твоя тётушка все уши прожужжала, что ты уже здоров. Я вижу, она права. Так вот, императору понадобились сведения о населении, проживающем в долине Нила. В Риме ты исполнял обязанности квестора, а это означает, что у тебя есть опыт государственной службы. Я отправляю экспедицию, минимум на год. Включил тебя в её состав на правах моего представителя. Назначил жалованье, будешь доволен. Наблюдай и записывай. Отчёт передашь, когда вернёшься.

Наместник выжидающе прищурился. Новость удивила Луция настолько, что сначала он не знал, что следует сказать в ответ. Потом понял, что это подарок судьбы, и, полный благодарности, спросил:

– А можно пригласить с собой двух очень полезных людей?

Наместник улыбнулся:

– Разве я могу отказать любимому племяннику супруги?!

До устья Нила, откуда отправлялась экспедиция, молодой римлянин добирался на верблюдах вместе с попутчиками, которых выбрал сам, – Хайремоном и Бадру.

Служитель Библиона был в восторге, узнав о такой возможности:

– Экспедиция по Нилу – мечта учёного, большая удача! Я правильно понял, что теперь обязан родственнику наместника?

Луций снисходительно отмахнулся.

– Не стоит благодарности! У меня свой интерес – теперь есть к кому обратиться за разъяснениями. – Он обернулся к Бадру: – И для уважаемого врача найдётся работа. А ещё будет очень полезно твоё знание истории Египта.

Среди скопления речных и морских судов с разной осадкой, грузовых баркасов и рыбацких лодок, разбросанных по гавани, особенно выделялась своими большими размерами баржа – судя по переоборудованию, не так давно перевозившая огромные статуи и блоки из каменоломни. Только вместо строительных материалов на палубе возвышались «жилые» навесы из тростниковых ширм и циновок. Если принять во внимание размеры баржи, она вмещала до ста человек команды и пассажиров.

Рядом с судном на берегу суетились грузчики, переносившие в нижнюю палубу вместительные кожаные тюки, рогожные кули и плетёные ивовые корзины. С осторожностью переводили наверх по трапу ослов. От скопления людей и животных в воздухе стоял несмолкаемый гомон.

Луций разглядел на берегу человека средних лет, одетого как римлянин, и угадал в нём начальника предстоящей экспедиции. Среди шумной толпы египтян, одетых в длинные, до пят, галабеи[35], он уверенно отдавал распоряжения сразу нескольким из них. В Александрии наместник сообщил имя этого человека – Атгалий. По происхождению он был греком, но давно уже стал римским гражданином.

Атгалий не стал тратить время на знакомство с Луцием и его спутниками. Поручил кормчему разместить их, как остальных членов экспедиции, на верхней палубе под навесом.

Постижение Нила у Сенеки Младшего началось ещё с уроков отца, который в юности зачитывался «Историей» Геродота. Теперь загадочная река предстала перед его взором – точно такая, как говорил отец:

«…Главным природным чудом Египта являются разливы Нила и последующие снижения уровня до прежнего состояния. После схода воды остаётся плодородный ил, но часть выносится в море, формируя в дельте беспорядочно намытые острова. Для иноземцев это явление выглядит удивительным, у местных жителей эта особенность Нила вызывает почтительный страх и уважение, как к божеству.

Во время ежегодных разливов долина реки, кроме поселений, фактически превращается в озеро, а поселения, расположенные на холмах или на возведённых насыпях, становятся похожими на острова.

Летом вода держится почти сорок дней, а затем постепенно сходит; за три месяца равнина обнажается и высыхает: чем быстрее идёт высыхание почвы, тем скорее землепашцы приступают к работе. Страна была бы безлюдной, если бы не существование Нила».

Голос Бадру прервал размышления Луция:

– В Риме знают, что геометрия появилась сначала у египтян благодаря Нилу? И только в правление Птолемея Первого грек Эвклид, работая в Мусейоне, написал свои «Начала».

Для Луция этот факт действительно был в новинку. Смещение границ земельных наделов во время разливов Нила, которые подчинены какому-то закономерному порядку, вызвало необходимость новых замеров и разметок. От египтян полезная наука перешла к грекам, затем к римлянам.

Врач, заполняя свободное время перед отправкой судна, продолжал удивлять Луция:

– Никто не знает, откуда истекает Нил, возможно, с далёких африканских гор. Одно известно – длиннее реки в мире нет. А поскольку протекает она через многие земли и разные климаты, вода в ней становится особенной… В отличие от любой другой воды, на нильской воде можно варить еду при половинном огне. А ещё вода и культурные растения, выращенные в долине, полезны человеку. Поэтому египтянки рожают много детей, часто по четыре младенца сразу. Я даже знаю случай, когда женщина родила семерых.

К разговору присоединился Хайремон:

– Геродот не зря назвал Египет даром Нила. Вдоль берегов этой реки появлялись люди, которые на протяжении тысячелетий трудились сообща. В результате их общность переросла в государство Египет.

– Хм, интересно знать, каким образом это произошло?

– Несложно провести анализ. Ради того, чтобы справиться со своенравным характером Нила, ежегодными разливами и отливами, предки египтян преднамеренно объединялись для совместного труда. А всякий труд большого числа людей вынуждает подчиняться взаимной дисциплине. Это первое! Затем появились водопользования – чтобы не обделить водой участников трудового сообщества. Это, в свою очередь, привело к выработке законов общения между людьми, затем – к принуждению соблюдения установленных в обществе ограничений. В итоге понадобилась система управления массой народа – централизация власти, после чего стало возможным возведение земляных дамб и сложной системы каналов, сберегающих воду для вызревания урожаев.

Луций внимательно выслушал, затем признался:

– Я вдруг подумал, что среди моих земляков вряд ли кто-то задумывается над тем, какие усилия прилагает египетский крестьянин, чтобы вырастить пшеницу, из которой в Риме выпекают хлеб.

В первый день плавания по Нилу Луций определил, что в экспедиции задействовано не меньше полусотни человек. Египтяне и греки вместе со слугами, носильщиками, поварами и воинами охраны. Все подчинялись начальнику экспедиции Атгалию, кроме Луция, у которого имелись особые полномочия. Родственник наместника это понимал, предполагая не мешать Атгалию.

Судно с экспедицией отбыло от места стоянки в дельте и направилось к югу вверх по течению. Первое, что спросил Луций у кормчего с обветренным лицом, почему они идут под парусом, как и другие суда в том направлении, а встречные, по течению, двигаются усилиями гребцов.

– Грести против Нила бесполезно, – спокойно, почти безразличным тоном, ответил египтянин. – Никаких сил не хватит. Мы идём на юг, потому что нам в паруса дуют северные ветры. А тем, кто скатывается по течению, лучше грести, если время дорого.

На воде наблюдалось большое оживление. Много рыбаков на утлых камышовых лодках беспечно сновали перед носами встречных баркасов и барж. Медленно проплывали мимо нарядно украшенные лодки богатых египтян, скрывавшихся под навесами от зноя. Две длинные лодки с гребцами, видимо, состязались меж собой: поначалу стремились обогнать друг друга, а потом вступили в шуточную схватку, стремясь опрокинуть соперников в воду. На небольших тростниковых лодках перевозчики за плату перевозили людей с берега на берег. Бадру сказал, что это крестьяне, работающие на полях.

Луций рассмотрел лодку, в которую набилось очень много людей. С величественным видом она несла на себе столь тяжёлый груз, что края бортов едва не касались поверхности реки. По этим причинам кормчий был очень внимателен, не отходил от рулевого весла, чтобы с двумя помощниками маневрировать среди других судов, ведь даже лёгкое столкновение грозило катастрофой.

Луций помнил поручение наместника наблюдать и, выделяя важное, записывать. «Кабинет» он устроил под навесом, где помимо благодатной тени имелась груда тростниковых матов и кожаные подушки. После завтрака, приготовленного слугой, Сенека Младший с интересом посматривал на реку, которая проживала свою жизнь, неразрывную с бурной деятельностью человека.

За три дня плавания Луций узнал от своих попутчиков, что Великий Нил делит страну на две неравноценные части: Нижний Египет, включающий дельту с многочисленными рукавами, болотами и протоками, и Верхний – с остальной частью Нила. Различия между долиной и дельтой велики, но для египтян они несущественные: Нижний Египет кормит всю страну, к тому же из устья Нила расходятся торговые пути в разные стороны Света; Верхний Египет богат ресурсами, которых нет в остальной части страны.

Бадру попытался объяснить это образно:

– Вообрази себе Нил на всём протяжении стеблем лотоса. Дельта – его чудесный цветок. А цветок не может существовать, отделившись от питающего стебля. Вот почему египтянам важны обе части Нила, от дельты до истоков в горах.

– Ты можешь сказать, где находятся истоки Нила? Я помню, Геродот сомневался, что они вообще где-то есть.

– В храме Рамзеса жрецы показали мне надпись на стене, начертанную по воле этого фараона: «На юге, в южных землях негров, простирающихся до болот, откуда происходит Нил, начинается царство тьмы». Говорили, что фараон посылал флотилию с задачей обнаружить истоки Нила.

Луций недоверчиво хмыкнул:

– Фараонов интересовал мир за пределами египетского царства?

– Фараоны не только воевали с врагами, они думали о мирной жизни с соседними странами через торговлю. Ради познания мира строились корабли, которые отправлялись в разные концы света.

Первая рабочая стоянка экспедиции произошла в Навкратисе. Пока Атгалий с командой занимался своими делами, Луций прошёлся по улицам, разглядывая редких прохожих и обветшалые глинобитные дома. Навкратис больше походил на заброшенный людьми город.

Хайремон разъяснил ситуацию:

– Навкратис появился при фараоне Амасисе, шестьсот лет назад. Фараону доложили, что в устье Нила зашли семь кораблей, гружённых товарами: вином, оливковым маслом, керамической утварью, ювелирными изделиями. Иноземцы, представители греческих городов, просили разрешения на торговлю; они готовы были закупать зерно, благовония и всё, что предложит фараон. Ещё просили позволить им устроить в дельте эмпорию, греческое торговое поселение. Так и возник Навкратис, первый в Египте город с преимущественным греческим населением. Фараон дал ему автономию и монопольные привилегии на закупку и продажу товаров, что способствовало обогащению населения и долгосрочному развитию города в целом.

Через триста лет македонский царь Александр назначил уроженца Навкратиса Клеомена номархом (своим наместником в Египте), обязав собирать с населения налоги для достройки Александрии.

Благодаря усилиям Клеомена Александрия была построена и через некоторое время, оказавшись в центре торговых путей, разбогатев, расширила в Египте своё влияние. Навкратису досталась незавидная участь забвения.

Следующий город – Бубастис – Луций разглядел ещё издали. К пристани то и дело подходили лодки, заполненные празднично одетыми египтянами. Сами лодки тоже выглядели не буднично – они были раскрашены в красный, зелёный и синий цвета. На необычный день указывали тёмные парики на головах – из волос, растительных волокон и верёвок.

На берегу выяснилось, что жители окрестных селений прибыли на ежегодные торжества в честь Бастет – покровительницы кошек. Это обещало зрелища, весьма интересные для несведущего, так что Луций отправился с врачом знакомиться с городом, а Хайремон остался в распоряжении Атгалия.

Ближе к главному храму улицы становились многолюднее. Беззаботные жители приплясывали под звуки флейты, хлопали в ладоши и смеялись. У многих участников веселья в руках были небольшие высушенные тыквы, из которых они что-то отпивали.

– У нас так пьют вино! – перекрикивая уличный шум, сказал Бадру. – Кто сегодня трезв, тот не любит богиню Бастет!

Луций усмехнулся.

– Не знал, что кошки неравнодушны к вину.

Пришлось Бадру объяснить необычное поведение египтян.

– Это божественное опьянение, которое не следует расценивать как пагубную страсть или распущенность. Недавно завершился сбор урожая, а за этим важным событием следует очередная пахота. Чем не повод порадоваться и поблагодарить Бастет?! Ведь она ещё и богиня, оберегающая урожай от мышей в закромах. Я слышал, за три дня в Бубастисе выпивается вина больше, чем до этого за год!

Впереди спутники заметили толпу, наблюдавшую за молодыми танцовщицами. Под звуки флейт девушки в тончайших и потому почти прозрачных накидках, выстроившись в ряд, одновременно и высоко подскакивали, затем ударяли ногами об землю. С каждым разом они прыгали всё выше и выше.

– Девушки просят Бастет помочь колосьям пшеницы вырасти так высоко, как они подпрыгивают, – подсказал Бадру.

На голове ведущей танцовщицы был конус, подвязанный лентой к подбородку. Во время танца под барабан девушка неистово вертелась в центре; удары барабана ускорялись, темп танца – тоже. Сначала зрители с восторгом наблюдали за чувственными движениями, затем некоторые из них стали что-то громко выкрикивать и совершать странные телодвижения, будто оказались охвачены общим безумством, исходящим от девушек.

Луций неожиданно для себя вовлёкся в это действо. Он приблизился к танцующим девушкам настолько близко, что вдохнул всей грудью одурманивающий запах, исходящий от них. Ему захотелось войти в круг, стать партнёром ведущей танцовщицы в её безумном вращении… В какой-то миг он уже не смог сдерживать себя, голова закружилась, дыхание участилось… Реальность исчезла…

Бадру схватил римлянина за руку и насильно вывел из круга. Отойдя от возбуждённой толпы паломников, он привёл Луция в чувства.

– Не знал, что Сенека Младший настолько впечатлителен, что его смогла увлечь служительница богини, – посочувствовал египтянин. – Хотя вины твоей здесь нет. Причина в том конусе на её голове. Он специально изготовляется из воска с миррой[36] в смеси с маслом корицы и благовониями. Во время танца конус тает, оказывая воздействие на зрителей ароматической магией. Ты стал жертвой милой египтянки, римлянин!

В сопровождении мужчин и отдельно от них, группами, мелькали женщины. Со слов Бадру, замужние женщины направлялись в храм, чтобы просить богиню о родовспоможении. На территории храма находился древний колодец со священной водой и статуей Бастет. Главный жрец черпал кувшинчиком воду, поливал ею голову паломнице, после чего разбивал кувшинчик об землю. Для следующей просительницы использовалась новая посуда.

За монументальными колоннами храма Луций рассмотрел огромную статую полуобнажённой женщины с головой кошки; в одной руке она держала музыкальный инструмент под названием систрум, похожий на детскую погремушку с ручкой, а в другой – зеркало. У ног лежали четверо котят.

Паломники приносили в дар глиняные и бронзовые статуэтки богини, которые покупали у вездесущих торговцев вблизи храма. Всем, женщинам и мужчинам, приходилось подниматься по ступеням храма с осторожностью, так как всюду бродили, сидели, лежали и спали кошки. Много кошек, не обращавших внимания на людей, словно они понимали своё преимущественное положение при храме.

Пока Луций разглядывал людей и кошек, появился жрец с кормом. Завидев его, животные, приветственно задрав хвосты, сбежались к кормильцу с разных сторон. Их оказалось гораздо больше, чем можно было предположить.

Луций полюбопытствовал у жреца, много ли в храме кошек, о которых он заботится.

– Сколько их есть – все угодны Бастет. Приходится подкармливать.

Римлянин понравился жрецу, и он решил поделиться с ним рассказом о своих делах:

– С давних пор при храме существует каста жрецов, ухаживающих за священными кошками. Права и обязанности по уходу за ними передаются от отца к сыну. Кошек кормят молоком с хлебом, а также рыбой, не имеющей чешуи. Этих рыб разводят в водоёмах при храме. К кошкам здесь относятся с особым почитанием. Жрецы внимательно наблюдают за их поведением в разное время года и суток, затем толкуют его. Всё воспринимаются божественными знаками… Кошки находятся под охраной богини и людей. Если кого-либо уличат в дурном обращении с ними, могут забить до смерти камнями. И законом это не воспрещено.

В завершение знакомства жрец показал место захоронения священных кошек.

– Когда умирают кошки чёрной масти, их мумифицируют и с почестями хоронят в бронзовых гробиках в специально отведённом для них некрополе, – сообщил жрец. – Рядом кладут мышей – чтобы кошки находили чем развлечься и питаться в загробном мире. В знак траура скорбящие по кошкам люди обривают себе брови. Траур длится семьдесят дней – время всей мумификации.

Последние сведения о священных кошках удивили Луция. Хайремон нашёл слова, чтобы объяснить причину столь трепетного отношения к ним египтян:

– Если бы не кошки, люди остались бы без продовольствия. После сбора урожая земледельцы сохраняют зерно в кладовых, где часть поедается мышами и другими вредителями. Люди приметили, как ловко их истребляют дикие кошки. У них стали забирать котят, содержать в домах, получая приплоды. Так появился культ Бастет-Кошки.

– Богини плодородия?

– Нет, плодовитости! Известно, что одна кошка за семь лет своей жизни приносит двадцать восемь котят. Чем не символ плодородия! А ещё кошки видят в темноте, за что их признают «добрыми духами жилища». Они всегда рассмотрят опасность в виде поселившейся в доме тёмной сущности.

После Бубастиса экспедиция направилась вверх по Нилу, на берегах которого отсутствовали крупные поселения. Вблизи реки паслись коровы и овцы, а рыбаки ставили с берега плетёные тростниковые ловушки.

Днём Луций укрывался под навесом и старался по памяти восстановить впечатления о посещении удивительного «Города кошек». Когда отрывался от письма, поглядывал на берега, заросшие густым высоким тростником, откуда порой с шумом вылетали испуганные птицы – гуси, пеликаны, ибисы, цапли… Возможно, их потревожили хищные звери?.. Путники проплывали мимо непролазных зарослей колючих акаций, рощиц финиковых пальм и садов и виноградников, что указывало на близость жилья.

Вот показалось какое-то селение. Луций заметил там хорошо ухоженные поля, защищённые дамбами. Бадру, как всегда внимательный к «любознательному римлянину», уточнил, что феллахи делают подобные укрепления всего лишь из глины и камыша. Во время разлива в них открывают «ворота»: вода пропускается, затем надёжно закупоривается ради того, чтобы сохранить определённый уровень в «озере». На поля, расположенные выше уровня реки, вода подаётся посредством шадуфов, колодезных «журавлей».

Бадру показал на длинную цепочку каналов, ведущих к полям.

– Большого труда стоит прорыть каналы. Но этого мало. Каналы нужно всегда содержать в порядке. Почва настолько глубокая, мягкая и рыхлая, что легко смывается наводнениями. Каналы наполняются илом, который, с одной стороны, даёт плодородие, а с другой – затрудняет поток воды. Приходится постоянно расчищать.

По ходу судна на отмелях нежились мирные на вид огромные крокодилы, на безопасном от них расстоянии отсиживались в воде зухосы, гиппопотамы, отличавшиеся злобным нравом.

В конце каждого дня, ближе к закату солнца, начальник экспедиции приказывал кормчему пристать к берегу. Выбирали место, остерегаясь диких зверей. Часть команды устраивалась на ночлег: устанавливали шатры и разжигали костры, чтобы всю ночь прислушиваться к пугающему рыку пришедших на водопой львов, пронзительному хохоту голодных гиен и душераздирающим воплям павианов.

Вставали с первыми лучами солнца, готовили еду – и вновь в путь. Поскольку молодой римлянин не входил в подчинение Атгалия, он имел возможность наблюдать жизнь на Ниле, набрасывал короткие заметки в дневник, на будущее. Ему представлялось невероятно интересным даже наблюдать, как на поверхность выскакивали рыбы, спасаясь от зубастых пастей юрких дельфинов[37]. Конечно, лучше бы побродить своими ногами по суше… Но… опасно! Всюду таилась смерть – от хищных зверей и змей, которыми кишели ямы и впадины, влажные от недавнего разлива. И всюду – вечное комариное царство мокрых зарослей и болот.

На одной из стоянок Луций всё-таки отважился немного пройтись. Он заметил кустарник, усыпанный цветами ярко-красного цвета. Сорвал ветку и показал Бадру.

– Ты правильно угадал цветок! – расплылся в улыбке врач. – В медицине от него большая польза – отварами лечат желудок, ревматизм; он также хорошо заживляет раны. Это тамариск. Египтяне посвящают его Озирису. Когда он цветёт, выделяется белый сладкий сок: на ветру он застывает. Блуждающие в пустыне люди пользуются небесным даром, едят его с удовольствием.

О загадочных пирамидах, стоявших на Плато Гиза с древнейших времён, Луций впервые услышал от отца, а после прочитал в трудах Диодора Сицилийского и Геродота. Часто темой споров с товарищами по учебе были вопросы, для чего, когда и каким образом возводились египетские пирамиды.

Узнав, что судно экспедиции проходит мимо Гизы, Луций уговорил Атгалия остановиться у рыбацкого селения. Тем более нужно было пополнить запасы продовольствия. Сопровождать Луция согласились Хайремон и Бадру. Но сначала нашли проводника.

Его звали Мансу, что означает «смелый». Он успел сообщить, что у него трое детей и жена скоро ещё родит. Всех нужно кормить. Поэтому за свои услуги он долго торговался с Бадру и, только удовлетворившись платой, деловито принялся искать в селении верховых верблюдов.

Возглавив небольшой караван, проводник доверился вожаку, старому верблюду с клочьями рыжей шерсти на тощих боках. Животное, казалось, самостоятельно выбирало дорогу, обходя россыпи щебёнки и песчаных горок.

Мансу часто поворачивался к Луцию и рассказывал пришедшие ему на ум истории о фараонах, о каких когда-либо слышал. С гордостью заявил, что бывал у пирамид, ходил с другими любопытствующими чужеземцами, из греков. А ещё говорил, что внутри пирамид до сих пор скрыты усыпальницы древних богов-царей.

Луций не понимал проводника, а Бадру, чуть приотстав на своём верблюде, пересказывал всё, что тот говорил, по-гречески.

Мансу махнул рукой в сторону долины, похожей на вздыбленное от волн море.

– Он говорит, что давным-давно здесь находился дворец небесного бога, ставшего для людей первым царём, – сообщил Бадру. – Дворец имел тысячу комнат, соединённых тысячей коридоров и проходов. Случайному человеку выбраться было невозможно. Он погибал от голода и страха.

Луций улыбнулся.

– Я читал у Геродота, что подобный дворец греки называли Лабиринтом. Был ещё один такой дворец, на Крите. Возможно, оба строили одни и те же люди. Я помню, что критский Лабиринт разрушился в результате землетрясений. Спроси, что Мансу слышал об этом. Куда делось египетское чудо?

Вопрос не смутил проводника.

– Я слышал от старейшин, что дворец разрушил бог после того, как люди перестали приносить ему дары. В один день не оставил камня на камне и поднялся на огненной колеснице в небо. Ветер времени, дневная жара и ночной холод превратили каменные обломки в песок.

Шаг за шагом небольшой караван преодолевал пустыню, и узнаваемые очертания Великой пирамиды и двух других – меньших размеров – возникли на горизонте. А когда люди приблизились, их встретил строгий страж Гизы – скальное изваяние Сфинкса, рядом с которым Луций почувствовал в груди смятение. Показалось, будто каменный монстр спросил: «Зачем потревожили мой покой?»

Хайремон, заметив состояние компаньона, попытался отшутиться:

– Смотришь – и сразу вспоминается Софокл. У него в «Эдипе» на дороге к Фивам поселилось крылатое чудовище с головой человека, телом льва и хвостом быка, убивавшее путников. Не этот ли Сфинкс? Ведь если верить великому поэту, чудовище исчезло, как только Эдип разгадал его загадку.

– Думаю, он самый, Хайремон! Под Фивами Сфинкс от отчаяния кинулся со скалы и разбился. – Луций вознёс руки к изваянию. – Теперь вот он!

– Но если для греков имя Сфинкс означает «душитель», для египтян он – Хор-Эм-Акхет, иначе «живой образ Гора», – вступил в разговор Бадру. – Он первый, кто приветствует восходящего бога солнца Гора. Видите? Лицо его смотрит на восток.

Луций неспешно обошёл вокруг обветренной скалы, обозначавшей узнаваемый силуэт Сфинкса. Юноша представил, сколько труда пришлось вложить людям, чтобы осуществить то, что было зачем-то и кем-то задумано. Сначала делали глубокую траншею вокруг скалы, оставляя нетронутой наибольшую часть по центру. Откалывали от этой части кусок за куском, тщательно соизмеряя удары медными зубилами и молотами, отпиливали двуручными пилами…

Мансу, видя интерес римлянина к каменному изваянию, заговорил. Бадру перевёл:

– Хор-Эм-Акхета сотворили небесные боги, когда поняли, что люди стали забывать дорогу в храмы, почитать богов и вместо этого устраивать войны ради выгоды. Боги хотели, чтобы дурные нравом люди, увидев Хор-Эм-Акхета, вспомнили об их заветах. Каждый раз, когда случаются войны, под грузом разрухи, бед и несчастий Хор-Эм-Акхет становится тяжёлым и погружается в песок. Чтобы спасти мир от большой беды, людям приходится с трудом откапывать его. Но однажды может случиться, что он скроется окончательно, и тогда боги отвернутся от людей.

– Люди понимают, для чего они это делают?

– Они хотят, чтобы Хор-Эм-Акхет всегда помогал Ра освещать египетскую землю солнечными лучами. Иначе злые духи захватят на земле власть, и в мире наступит хаос. Будет конец Света, если люди не придут к нему и не откопают.

Египтяне имеют право на свой миф – Луций это осознавал и с пониманием отнёсся к словам проводника.

Хайремон тоже поделился одной легендой, больше похожей на правду. Возможно, под Сфинксом существует ход к Великой пирамиде, под которой находится Храм Мудрости с озером. Посреди озера насыпан остров, где хранятся мумии богов, живших на земле, – первых правителей Египта. На стенах храма есть изображение Змея, летящего в огненном шаре, словно на небесной колеснице.

Приближаясь к Великой пирамиде, Луций всё больше поражался её размерам и строгому великолепию. Гигантское сооружение потрясало не только невозмутимой величественностью, но и своим нереальным существованием. Он благоговейно прикасался ладонями к тёплому камню, задирал голову, доставая взглядом вершину.

Во многое не верилось. Например, в то, что это чудо сотворено людьми. Если так, то каким образом они сумели? И сколько же в пирамиде блоков, вырубленных из скал, тщательно обтёсанных, перевезённых сюда и с поразительной точностью уложенных? Ради чего понадобились огромные материальные затраты и тяжелейший труд тысяч людей?

Пирамида молчала, не давая Луцию ответы на вопросы…

Солнце склонилось к закату. Для ночлега путники нашли скалу, под которой устроились без опасения, что на них может напасть хищный зверь. Проводник достал из клади подобранный по пути хворост, разжёг его кресалом и в объятый пламенем костерок засыпал комки сухого верблюжьего навоза. Так как заметно похолодало, тепло от огня оказалось уместным…

Перекусили медовыми лепёшками, припасёнными проводником; он же приготовил духовитый чай на травах. Набравшись впечатлений, римлянин не заснул, как предполагал ранее. Его потянуло к разговору о пирамиде. Хайремон откликнулся, поделился своими представлениями…

У некоторых служителей Библиона, к которым Хайремон относил и себя, сложилось мнение, что пирамиду возводили не египтяне, а другой народ, и задолго до фараонов. В таком случае она была создана не для их захоронения, а для иных целей. Египтяне лишь приспособили пирамиду под усыпальницу, и то гораздо позже. Под пирамидой существует закрытый мир, где до сих пор пребывают в добром здравии представители того древнего народа. По какой-то причине они отошли на время от дел земных и продолжают жить по собственному замыслу. Там время течёт по своему закону, что даёт способность тем существам жить тысячами лет, не старея и не ослабевая здоровьем.

Они имеют возможность пребывать в Космосе, опускаться в глубины Океана и проникать внутрь Земли. Причём в том физическом состоянии, в каком пожелают. Великая пирамида их временное убежище, и придёт время, когда они сочтут нужным показаться людям. С одной лишь целью – чтобы передать знания, хранимые с того самого Золотого Века…

Утомившись разговорами, путники заснули на земле, укутавшись в шерстяные одеяла, предусмотрительно захваченные проводником, а с первыми лучами солнца поспешили в обратную дорогу.

Луция не отпускали впечатления от всего увиденного на плато Гизы, и едва судно отправилось по маршруту, чтобы не забыть ничего важного, он поспешил заполнить листы дневника. После этого немного успокоился, но ему не терпелось поделиться ещё с кем-нибудь своими впечатлениями. Рядом на циновке с закрытыми глазами лежал Хайремон. Оказалось, он не спал.

– Ещё с юности я мечтал увидеть Великую пирамиду, – как бы про себя, задумчиво произнёс Луций. – Думал, одного восхищения окажется достаточно, чтобы понять столь грандиозное сооружение. Но сейчас у меня вопросов появилось ещё больше.

Хайремон отозвался:

– Какие могут быть вопросы? Для Египта она – символ преемственности эпох и власти, нерушимости государства.

– Я – о другом. Ты не будешь спорить, что люди строят храмы, дворцы и свои жилища ради того, чтобы ими пользоваться? Мне также понятно стремление людей устанавливать памятники в честь героев, полководцев и царей. Ведь делают они это осознанно. Но зачем заставлять десятки тысяч или даже сотни тысяч феллахов отрываться от привычного труда хлебопашцев и в нечеловеческих условиях строить гигантские каменные сооружения, тратить здоровье целого народа на их возведение, если этому народу они не понадобятся?

– Тело пирамиды сложено из камней ступенчато, устремлено к вершине, подобно обществу людей. Каждый камень подчинён порядку вознесения к вершине. Не так ли?

Хайремон выжидательно смотрел на Луция, словно хотел подтверждения его версии. Луций молчал.

– Я так понимаю, что пирамида представляет собой символ Египта, и её вершина – египетский царь, – продолжил грек. – Если принять такую версию, станет понятной причина возведения пирамиды для конкретного правителя. Исчезнет вера в царей – исчезнет Египет.

Очередная стоянка экспедиции пришлась на Мемфис. Вместо богатой в прошлом столицы объединённого Нижнего и Верхнего Египта Луций обнаружил лишь остатки былого величия. Когда-то Мемфис имел статус крупнейшего торгового центра, но появилась Александрия, которая задвинула его на задворки истории. Об этом свидетельствовали руины царского дворца и великолепных в прошлом храмов.

Посетив то, что осталось от храма бога-быка Аписа, римлянин услышал от жреца историю фараона Менеса. В его правление Мемфис процветал; во время прогулки фараона по Нилу на лодку напал гиппопотам. После смерти Менеса его преемники не смогли достойно справиться с проблемами города. Началось запустение Мемфиса.

Перед отбытием экспедиции из Мемфиса на город обрушился шквальный ливень. Словно боги гневались на людей за вторжение в древнее святилище. Земля вмиг насытилась влагой; появились глубокие лужи. И, будто ниоткуда, возникли тысячи крохотных древесных лягушек разных цветов – от зелёного до чёрного. Они звонкоголосо перекликались меж собой, а люди рядом не слышали друг друга. Складывалось впечатление, что диковинные существа попали на землю вместе с дождём с неба. Кто-то кричал, что это наказание богов, и спешил убежать прочь.

Луций впервые столкнулся с таким явлением. Он посмотрел на Хайремона, ожидая пояснений.

– Ничего странного не вижу, – сказал тот. – Подобное случалось в разных местах Египта, я читал о нескольких таких случаях… Это обычные лягушки, только маленькие. Они живут в воде, с наступлением засухи впадают в спячку. Поскольку дожди редкие, лягушки зарываются в ямы, лезут под корни деревьев и кустарников. В такие дни, как сегодня, они выползают на поверхность земли и спешат прожить, сколько им отведено.

Посещение очередного поселения на Ниле вызвало у Луция неутолимое желание не только понаблюдать ежедневную жизнь людей, изучить детали местности, но ещё и ознакомиться с историей и верованиями проживающего там народа. Дневник, в который он регулярно что-то записывал, стал похожим на сборник познавательных заметок, готовых при желании автора превратиться в солидный научный труд. Кстати, молодой римлянин уже подумывал об этом.

В Ахетатоне он записал историю фараона, который бесстрашно бросил вызов всесильному жреческому сословию. Первоначально фараон носил имя Аменофис, вместе со жречеством поддерживал многобожие с особым почитанием главного над всеми бога Амона, а жрецы, в свою очередь, поддерживали правителя. Неожиданно для близкого окружения и народа Аменофис заявил, что объявляет верховный культ Солнечного Диска, Атона, а всех остальных богов призвал предать забвению.

Чтобы ни у кого не возникло сомнений, фараон принял новое имя – Эхнатон («полезный Атону») – и объявил себя верховым жрецом. Встретив ожидаемое сопротивление жреческой верхушки, фараон при содействии армии закрыл по всему Египту храмы прежних богов, приказал стереть со статуй и папирусов их имена. Следующим шагом Эхнатона к единобожию явился перенос царской резиденции в новый город. Строили его в пустыни в кратчайшие сроки, невероятными усилиями народа и с огромными материальными затратами!

Город Ахетатон просуществовал до смерти фараона-реформатора. Эхнатон неожиданно умер в тридцатилетнем возрасте, а его преемник, зять Семнехкар, под давлением жречества вернул царскую резиденцию в Фивы. «Город Солнца» без надзора и средств обезлюдел, здания разрушились.

История Эхнатона показалась Луцию странной, и за ответом он обратился к Хайремону:

– И для чего фараон затеял вражду со жрецами? Оттого, наверное, умер молодым?

– Я думаю, Эхнатон не захотел делиться властью со жречеством. Не зря он выбрал единого бога – Солнце, – от которого египтянину невозможно отказаться. Приблизив Атона к себе, фараон показал народу собственную божественность. Он возжаждал найти себя в боге-солнце, чтобы вечно сиять для народа. Он так и написал на стене нового храма: «Я – всевидящий глаз бога, зрячий и видимый зрачок Атона-Солнца».

– Удобное решение для правителя – над ним только власть бога!

Вместе с паломниками Луций посетил культовое для всех египтян святилище в Абидосе, центре поклонения матери богов Изиде. Она же сестра и супруга Озириса, царя загробного мира и судьи душ усопших. Храм поражал человека, входящего под своды, огромными размерами и мощными колоннами. Но статуя богини римлянина сильно удивила «нечеловеческим образом» – гигантской фигурой самки гиппопотама: из широко разинутой пасти выглядывали страшные клыки; при этом у неё, как у беременной, выделялись огромный живот и грудь с отвисшими сосками.

В Абидосе Луций узнал, что почитатели культа Изиды массово прибывают сюда на ежегодные мистерии в честь «Воскресения Озириса»; посвящённые «вкушают плоть и кровь бога возрождения». В священную ночь египтяне в своих домах зажигают множество светильников, а жрецы возносят молитвы: «Как жив Озирис, жив и он; как не умер Озирис, так не умер и он, как неуничтожаем Озирис, так неуничтожаем и он».

Так живые направляли души умерших родственников на единение с богом, веря в то, что, «став Озирисом», они воскреснут.

За Абидосом корабль проследовал в Фивы. Несмотря на огромные толпы паломников, Луцию удалось посетить действующие храмы. В дневнике появилась восторженная запись: «О том, что я увидел и услышал, не имею сил ничего описывать. Мои слова не выразят и тысячной доли того, что следует сказать. И я скажу, что боги направляли руку создателей храма с золотыми колоннами, чтобы у них получилось то Чудо, какое в Фивах в таком состоянии находится сегодня после множества веков…»

Хайремон не разделил его восторга:

– У создателя Чуда есть имя – зодчий Инени, которому разрешили запечатлеть на стене храма Амона слова: «Я искал то, что полезно, и воздвигнул храм по линии солнечного восхода. Вспыхивает заря, и рождается новый бог – Солнце, побеждающий силы мрака в подземном царстве. Это были работы, подобных которым не производилось со времени предков. Что было мне суждено сотворить, велико!»

За день до того, как оставить Фивы, Атгалий заглянул под навес, где отдыхал молодой римлянин.

– Мне надобно просить тебя об одолжении, – произнёс он с озабоченным видом – Хотя нет! Не просить, а поручить одно важное дело, поскольку это поручение Тиберия.

Луций с удивлением выслушал Атгалия. Оказывается, год назад из Египта в администрацию Тиберия поступил донос от сборщика налогов, египтянина. По его словам, в местной общине ессеев незаконно прячут свиток неизвестного содержания.

Луций в недоумении приподнял брови:

– Если текст неизвестного содержания, в чём преступление ессеев?

– В отличие от обычных папирусов, свиток, о котором идёт речь, почему-то исполнен из меди. Не могу представить, как можно получить из твёрдого куска тончайший лист, тем более, как я узнал, длиной в шесть локтей! Затея не под силу мастеру ковки! И, главное, кому это понадобилось и для каких целей? Вывод один – свиток особенный, и текст в нём должен быть особенный. По словам доносчика, он заметил таинственные значки, обозначавшие, наверное, место с зарытыми сокровищами. Если ессеи до сих пор это не признали, они, получается, скрывают от императора нечто важное. Рим расценивает это как преступление.

– Уважаемый Атгалий! Не понимаю, какое я имею отношение к этому событию?

– Не вздумай возражать, Луций! Иудейские священники жаловались римскому императору, будто после изгнания ессеев из Иерусалима исчезла часть сокровищ царя Соломона огромной ценности, хранившихся в Главном Храме. Выведай у этих ессеев тайну свитка. Понадобится – отберёшь именем императора Тиберия.

Луций не сразу сообразил, как отреагировать. Подумал немного и наконец не очень уверенно ответил:

– Мне будет занятно встретиться с ессеями. Кое-что слышал о них. Но как заставить их признаться в сокрытии свитка, если ты говоришь, что он указывает на тайники с иудейскими сокровищами? И кто в Риме прочитает загадочные знаки?

Атгалий расхохотался.

– О чём говоришь, Луций? Иудея, как и Египет, – римская провинция, и всё, что хранится на её территории, принадлежит императору!

Убедившись, что Луций не упорствует, Атгалий уточнил задание:

– Ессеи не желают видеть иноверцев на своей земле. Ведут себя крайне странно. Нелишним будет узнать, чем занимается община. Рим интересуется, не представляют ли они угрозу императорской власти.

– Думаю, для беспокойства нет повода. Их общины находятся в Александрии и ещё в нескольких местах Египта, а единственное, что их заботит, – это чтобы им не мешали молиться своему богу.

– Но если ессеи верят в одного бога, выходит, не проявляют уважение к императору! – возмутился Атгалий. – Население римских провинций в каждодневных молитвах обязано упоминать имя Тиберия прежде своих богов! Луций не соглашался:

– И всё равно непозволительно объявлять преступниками людей за то, что они молятся своим богам!

– Замечательно! – Атгалий, похоже, ухватился за эту мысль. – На месте и определишься, как относиться к египетским ессеям! За два дня справишься? Проводника я тебе уже нашёл.

Атгалий нанял немолодого, но ещё бойкого фивянина, знакомого с дорогой в поселение ессеев. Путь предстоял не ближний, но и не далёкий. Луций удивился цене, за которую проводник согласился сопровождать его до места и обратно, – два кувшина пива. Бадру сразу пояснил, что это обычное дело для любых переговоров об услугах. Египтяне употребляют пиво ежедневно, в больших количествах и охотно. Часто объяснение одно – бытовая необходимость в условиях не пригодной для питья воды. Но есть и другой повод: среди многочисленных богов, богинь и божеств египтяне остерегаются львиноголовой Сехмет, олицетворяющей необузданную ярость, войну, палящее солнце и месть. По этой причине египтянам приходится усмирять её характер особенным пивом, естественно, красного цвета.

Преимуществом нанятого проводника послужило редкое для фивянина обстоятельство – он немного говорил по-гречески. Объяснил, что в молодости приходилось разгружать греческие торговые суда. Этот человек производил впечатление честного и надёжного, и всё же для охраны Луция, на всякий случай, начальник экспедиции отпустил двоих рабочих, крепких на вид египтян, вооружённых дубинками.

Из Фив выдвинулись поутру, чтобы до полудня пройти подальше, а там пересидеть в тени. Проводник привычно передвигался пешком, ведя за собой верблюда на привязи, которого оседлал Луций. Босые охранники замыкали шествие. Римлянин, качаясь в твёрдом седле, улыбнулся, вспомнив поучение проводника:

– Не вздумай кричать на верблюда, не бей его. Он сильно обидится, сбросит тебя на землю и далеко убежит. Ты будешь спокоен – он будет спокоен, подумает, ты ему друг, и довезёт до места.

Дорог в пустыне не существовало, но проводник каким-то образом их определял. Шёл уверенно. Верблюд, наверное, догадывался, что седок ему друг, вёл достойно, агрессии к нему не проявлял. Луцию приходилось только поглядывать по сторонам и получать удовольствие от неожиданной поездки.

Вокруг повисла тишина, иногда прерываемая всхрапыванием верблюда и перекличкой проводника с охранниками. Среди песка изредка попадались островки иссохшей травы и унылые заросли стелющихся кустарников, что указывало на наличие где-то глубоко запрятанного источника воды. Во время редких дождей в пустыне оживает всё, кажется, даже мёртвое. Радуются люди, животные, насекомые и растения. Но нередко дождевые капли не успевают коснуться раскалённой поверхности земли…

До полудня зашли далеко в пустыню. В песчаном море начали попадаться выходы на поверхность каменных «языков». В замысловатых скалах, изваянных руками природы – дневной жарой, ночными холодами, неистовыми ветрами и просто временем, – Луций угадывал образы мифических героев и чудовищных монстров…

Пылающее от солнца небо подтолкнуло проводника искать подходящую скалу, в тени которой можно было устроить отдых. Верблюд по команде опустился на колени, позволив седоку с облегчением спуститься на землю. Давая отдых затёкшим от обездвижения ногам, Луций поглядывал вокруг, отбрасывая прочь мысли о враждебности окружающей природы. Неподготовленному человеку, оказавшемуся во власти противоестественных сил, нет пощады! Противостоять им следует только беспредельным мужеством и нечеловеческой стойкостью, если он ими обладает.

Во рту пересыхало. Проводник приберёг для такого случая несколько высушенных тыкв, наполненных водой ещё в Фивах.

Утолив жажду, Луций отказался от медовой лепёшки и понял, что устал; глаза сами собой закрылись. Он задремал, как ему показалось, на короткое время.

Проснулся от возгласа проводника, который показывал куда-то вдаль, давая понять, что пора двигаться вперёд.

Отдых пошёл на пользу. Дальнейший путь, как ни странно, проходил увереннее. На горизонте вскоре обозначилась горная гряда, где, по словам проводника, укрывалось искомое поселение.

Добрались только к вечеру. Путники оказались у низкой каменной ограды, за которой просматривались одноэтажные дома. Нашли ворота.

Проводник что-то крикнул. Створка медленно приоткрылась, появился бородатый человек в белом хитоне. Спокойно оглядел пришедших, выслушал проводника и только после этого открыл другую створку. Луций оставил охранников с верблюдом за оградой, сам проследовал за проводником.

От ворот шла всего одна дорога – с домами, устроенными по одну сторону, ближе к резко возвышавшейся горе. Строения – простые и добротные, сложенные из колотого камня; кровли – плоские, из тонкого плитняка.

Навстречу неспешно двигалась повозка с осликом, которой управлял подросток с длинной хворостиной. Луций рассмотрел его бледное лицо и поймал на себе невозмутимый взгляд. У одного из домов под кряжистым деревом группа бородатых мужчин, со степенными лицами, в белых одеяниях, слушала старейшину (судя по его длинной седой бороде и благообразному виду).

У некоторых домов росли финиковые пальмы с плодами разной степени спелости. Под ними на крохотных участках зрели овощи, яркими пятнами выделялись цветники. Мимо такого явления Луций не мог пройти, не удивившись:

– Но для этого требуется много воды! – воскликнул он. – Откуда у них вода в таком количестве?

Проводник понял, что вопрос к нему:

– Ессеи научились копить дождевую воду. У них здесь несколько резервуаров под землёй. Не один год они долбили скалу. При наличии воды в достатке даже в пустыне произрастают цветы.

Проводник уверенно шагал по улице. У привратника он узнал, где живёт настоятель общины, и даже его имя – Аврум.

Остановились в центре поселения у жилого дома. На стук в дверь вышел седобородый старик в белом хитоне, и такого же цвета была шапочка. Он опирался на изогнутый посох.

– Уважаемый Аврум, – на местном наречии произнёс проводник, – я привёл к тебе гостя из Рима. Зовут Луций. Мне сказали, что он пишет историю о народах Египта, хочет услышать правду о ессеях. Он говорит на греческом языке, который знаешь и ты. Просит принять.

Насторожённое лицо старца просветлело. Луций, приложив руку к груди, поприветствовал его:

– Уважаемый Аврум! Моё присутствие в общине не несёт угрозы. Я всего лишь хочу услышать о ессеях то, о чём сам скажешь.

– Ессеи рады каждому человеку, кто несёт в себе добро и противление злу, – ответил старец с лёгким поклоном. – Заходи, гостем будешь.

Оставив проводника за дверью, римлянин прошёл за хозяином. В доме обнаружил скромную обстановку: стол с принадлежностями для письма и папирусами, два табурета, лавку. В двух нишах лежали свитки. В углу находилась тростниковая ширма, за которой угадывалась кушетка.

Старец заметил удивление гостя:

– В общине все так живут, – сказал он. – Ессеи отказались от привычных удобств ради того, чтобы приблизиться к Богу, ибо скромность украшает душу человека. Стяжатель не бывает порядочным – будь он царь или простолюдин.

Луций решил, что если промолчать, знакомство не состоится.

– Разве не потому люди покупают дорогие статуи из мрамора и бронзы, картины и мебель, чтобы ими восхищаться?

– Ессеи верны заповедям, одна из которых гласит: «Не сотвори себе кумира». Поэтому в наших домах нет статуй Бога и картин с божественными сюжетами.

– Но человек не существует без того, чтобы не созерцать красоту.

Настоятель снисходительно улыбнулся:

– Красоту мы находим в окружающей природе, а всё, что вне её, не более чем грубое подражание истинной красоте.

Он убрал со стола свидетельства своей занятости – свитки и принадлежности для письма, сложил на полочку в стенной нише. Затем присел на табурет у стола, а гостю указал место напротив.

– Ты мой гость. Гостя с дороги принято прежде накормить, а потом уже спросить, для чего пришёл.

Тотчас явился служка. Оставил две глиняные тарелки и горшок с лепёшкой вместо крышки.

Старец разломил лепёшку, поделился.

– Ессеи вкушают пищу три раза в день, – начал он разговор. – Главная еда – пшённая каша, сваренная с травами, полезными для здоровья. Мясо едим редко, по большим праздникам.

Эти слова заинтересовали Луция.

– Позволь спросить, уважаемый Аврум, какое мясо разрешено вам употреблять в пищу?

– Мы отказываемся от свинины, полагая её мясом нечистым, поскольку свинья ест из грязи всякое, от чего другое животное откажется. Но особых ограничений в еде немного. А у римлян не существует запретов в еде?

Старец выжидательно посмотрел на гостя.

– За всех римлян я не в ответе, а для меня в еде нет строгих правил. Хотя придерживаюсь мнения, что убийство живых существ ради чревоугодия – преступление.

Взгляд старца потеплел.

– Я тебя понимаю, римлянин! Каждое животное сотворено Богом. Когда человек убивает животное ради застолья, он обязан помнить, что лишает его не только жизни, но ещё души, не позволяя вознестись к своим богам.

Служка принёс чашки с солёными маслинами и красными яблоками, а также две кружки с неким желтоватым напитком.

Наполнив деревянной ложкой тарелки кашей из горшка, служка ушёл. Старец коротко помолился, после чего приступил к трапезе. Луцию ничего не сказал, но юноше и так стало понятно, что пора трапезничать.

За столом сохраняли молчание. Луций поедал кашу сдержанно, пытаясь ощутить хоть какой-нибудь вкус. Она была нежирной, пресной, но сытной. Напиток представлял собой воду, подслащённую мёдом.

После трапезы старец на правах хозяина заговорил первый:

– Так питаются даже в семьях с младенцами. Если кто-то по каким-то причинам не готовит еду дома или если у кого нет семьи, они приходят в общую трапезную, где всегда найдут кашу, хлеб и воду. По праздникам старейшины произносят перед общиной духовные речи, и только потом все вместе трапезничают. Готовят еду послушники, по очереди. Для этого имеется кухня с печами. Голодным никто не ходит, но чревоугодие недопустимо. За этим строго следим.

– Уважаемый Аврум, а если понадобится купить что-либо из продуктов или вещей? Я не заметил ни одной торговой лавки.

Луцию показалось, что настоятель удивился его вопросу.

– В общине нет ни для кого преимуществ. По той причине, что у нас нет ни богатых, ни бедных. Всё, что надобно, даже мебель, каждый получает без денег из общих кладовых. Понятно, что кому-то приходится закупать всё это и завозить из города – на это есть послушники. Но благодаря таким возможностям общинникам не приходится тратить время в ущерб молитвам.

После трапезы служка убрал посуду. По лицу настоятеля Луций понял, что он готов его выслушать.

– В плавании по Нилу я посещал храмы, – с осмотрительностью начал римлянин, – и всюду видел статуи египетских богов. У ессеев есть храм своего Бога?

– Мы не признаём храмов, на алтарях которых лишают жизни тысячи животных. Это греки, римляне и египтяне возводят статуи богам всего лишь ради того, чтобы добиться их милости. Возводят небесным божествам гигантские жилища на земле вместо того, чтобы дать беднякам надёжный кров и пищу на каждый день. Вот почему ессеи воспринимают ваши храмы страшными и нечистыми. Чтобы обратиться к Богу Единому, нам достаточно собраться в молельном доме и вознести благодарные молитвы за всё, чем обладаем. В каждый седьмой день мы собираемся в общем доме, чтобы подтвердить единство в вере и услышать божественные наставления старейшин. Наш Бог находится в сердце каждого верующего, вот почему храм Бога начинается в душе ессея, а сотворённый руками человека храм не является предметом веры.

– Я могу узнать, чем отличен ваш Бог от моих богов?

Старец с пренебрежением произнёс:

– Наш Бог милосерден и одним этим не похож ни на одного из ваших богов!

Дальше разговор вошёл в спокойное русло. Старец поведал, что желающих попасть в общину достаточно много. Принимают только по рекомендации нескольких уже состоявшихся общинников. Основное правило для кандидата состоит в том, что он уступает общине личное имущество, ценности и деньги, чтобы затем трудиться во благо общине, опираясь на жизненный опыт и знания. Также без принуждения, по доброй воле придерживается установленных в общине правил, обрядов и обычаев.

В течение трёх лет он проходит довольно строгие испытания, связанные с ограничениями, отличающимися от привычных для него житейских условий. И по истечении срока собрание общины решает, достоин ли кандидат стать одним из них. За любое нарушение установленных правил член общины тот несёт ряд наказаний – от запрета на какое-то время вкушать трапезу за столом со всеми или вообще есть до запрета остальным ессеям разговаривать с ним. Самое строгое наказание – изгнание из общины, при этом переданные при вступлении имущество и деньги не возвращаются. Правда, изгнаннику предоставляется возможность исправления, и если он раскаивается во время нового испытательного срока, доказывает это поведением, то вновь становится полноправным членом общины.

После столь обстоятельного объяснения римлянину многое стало понятно. Судя по всему, настоятель был готов и дальше терпеть вопросы гостя. Луций этим воспользовался:

– Я не увидел женщин.

– Женщины есть, но немного. Ты их не видел, так как они не шодят праздно вне дома.

– Ясно. А были случаи, когда кто-то не выдерживал жизни по правилам и уходил из общины?

– Крайне редко! Те, кто убеждался, что послушание им не по силам, уходили без обид, и мы не вспоминаем их недобрым словом. Значит, такова воля Божья! Но к нам приходят люди, которые хотят изучать древние книги, хранящиеся у нас, и разыскивать нужные им знания, а мы этому не препятствуем. Мы готовы делиться знаниями. Например, как излечиться магией или как изгнать нечистую силу. Кто-то приходит, чтобы научиться толкованию Святых Книг, стать праведником в обществе.

Заведя речь о книгах, старец неожиданно сам себя прервал, прекратил разговор.

– Дела у меня. Община ждёт благословения.

Он вызвал служку и поручил ему размещение гостей на ночлег в пустующих домах.

Отведённое жилище мало чем отличалось от дома настоятеля. Только вместо папирусных свитков в нишах лежали постельные принадлежности и скромная одежда. В углу располагалась низкая деревянная кровать. Луций догадывался, как она устроена: каркас перетянут ремнями из кожи, поверх матрац с пальмовой койрой[38] и два валика – под голову и ноги, по-египетски. И, конечно, покрывало.

От первых впечатлений Луцию было не до сна. Не зря греки говорили: «Только тот достоин бога, кто презрел наслаждение». У ессеев то же самое – ради познания Бога они жертвовали жизненными наслаждениями, начиная с еды, после чего вода, мучная похлебка и ломоть ячменного хлеба вкуснее мяса ягнёнка…

Луций думал, сможет ли он ради веры проявить такую же воздержанность? Наверное, у него тоже получится, нужно будет лишь внушить себе, что так правильнее. Старец говорил, что воздержность в наслаждениях, больше всего – в еде, тяжела на первых порах. Затем желания угасают, прежние ощущения забываются, и сама потребность в порочных излишествах умрёт. И на то, что воспринималось с удовольствием, со временем смотреть не захочется…

Поутру, открыв глаза, молодой римлянин заметил рядом с кроватью кувшин с водой, для омовения. Наверное, постарался всё тот же служка. Завтрак отличался от вчерашней трапезы некоторым разнообразием: варёные яйца, козий сыр, зелень, лепёшки, медовый напиток.

Когда Луций привёл себя в порядок и хотел направиться к мудрому Авруму для дальнейшей беседы, на пороге появился служка и предупредил, что настоятель занят, римлянину придётся подождать.

Луций даже обрадовался, что есть время, чтобы заполнить в дневнике несколько страниц. Придвинул табурет и, сидя на кровати, стал вспоминать всё, что услышал от настоятеля.

«…Ессеи чтут Бога Единого и хранят верность посланиям древних, призывающим к справедливости ко всем, никому не вредить, сохранять верность властям, но сопротивляться неправде…

…Между собой ессеи общаются дружелюбно, как братья и сёстры, протягивают руку потерпевшему в несчастье и делят хлеб с голодными. Призывают прощать даже грешников и вместо того, чтобы преследовать, наставлять на путь истинный…

…Ессеи говорят: "Зло нельзя допускать никогда. Лучше стать жертвой насилия, чем его причиной". И такая светлая и добрая надежда ессеев, как полное презрение ко всем земным благам, воспринимается римлянами зловредным суеверием!»

Незаметно прошло полдня. Послушник принёс обед, не намного отличавшийся от вчерашнего: просяную кашу с вялеными финиками, луковицу, чеснок и лепешку. Луций с удовольствием поел и вернулся к размышлениям.

«Старец говорил: "Бог находится в сердце верующего. Обращайтесь внутрь себя, спрашивай душу свою". Тогда вопрос: зачем людям простирать руки к небесам, просить помощи у Бога?

Старец ведёт себя уверенно, словно на него снизошла божественная сила. Наверное, так и есть, поскольку это позволило ему обрести уверенность, не страшиться опасностей, чуждаться страстей и к смерти относиться с невозмутимым спокойствием.

Вокруг в обществе процветают распущенность в виде бездумного стремления к роскоши. Это может быть причиной того, что по отношению друг к другу у людей ничего не осталось, кроме лютой ненависти. Не лучше ли будет обратиться в веру ессеев, чтобы через Бога Единого вернуть людям мораль, способность прощать обиды, любить себе подобных и всем помогать? Не пора ли осмыслить, как мы жили до сих пор?

Кому не хватает доводов, чтобы уважать веру ессеев, пусть откажется от мирских благ и обретёт терпение к нищете и страданиям».

С появлением настоятеля Луцию пришлось прервать занятие. Он рассчитывал на возобновление беседы, но услышал неожиданное:

– Мы расстаёмся, римлянин. До сих пор ессеи не принимали чужеземцев. Ты достаточно услышал от меня, чтобы сделать вывод, где – правда, а где – ложь. Теперь уходи назад в мир, который ты определил для себя.

У Луция невольно вырвалось:

– Мне удивительны твои слова, Аврум! Ведь до сих пор я не услышал главное!

Старец с удивлением посмотрел на него.

– О чём говоришь, римлянин?

– Ессеи живут в Египте, но ты не будешь отрицать, что вы не похожи на египтян ни обликом, ни обрядами. Вот первый вопрос: «Почему так?»

Строгий взгляд настоятеля потеплел, лицо просветлилось. Ответ последовал не сразу. Аврум присел на ближайший табурет, немного подумал и начал свой рассказ.

Он был о том, что предки ессеев издавна жили на Земле обетованной, в Иудее, оттого назывались тоже иудеями. Вместе с другими иудеями соблюдали «Заповеди Моисея», верили в Бога Единого. Поначалу Иудея находилась под властью эллинских царей Селевков, которые насаждали языческую веру, то есть многобожие. По этой причине часть иудеев отказывались от собственного Бога, впадали в грех, вызывая недовольство другой части – тех, кто истинно верует. Во избежание распрей недовольная часть населения удалилась из городов и, чтобы приблизиться к Богу, устроила поселения на каменистом плато в Кумране, на берегу Мёртвого моря. С этого времени их называли «ессеями», что означало «истинно набожные».

Когда настоятель рассказывал историю своих предков, Луций видел одухотворённое лицо верующего, для которого не существовало другой истины, кроме той, что шла от Бога… Религия остальных народов мира в понимании ессеев существовала как вера всего лишь в Непознанное…

– Теперь слушай историю о том, каким образом и когда ессеи оказались в Египте, – сказал старец и продолжил.

Он поведал Луцию о том, что поселения ессеев в Кумране появились ещё по той причине, что неподалёку находились горы с пещерами, где издавна селились праведники веры, изгнанные властью из городов как смутьяны, «боровшиеся против искушений зла». Их проповеди привлекали тысячи последователей, стремившихся соблюдать «чистоту веры». Самым заметным среди них оказался «учитель праведности», который говорил, что Бог «открыл ему все тайны словес рабов Своих – пророков». Своей главной целью Учитель называл возвещение пришествия посланца Бога, Мессии.

После смерти Учителя среди общин ессеев разгорелись споры вокруг соблюдения требований канонов – по вопросам собственности, рабства, безбрачия. Единая общность ессеев распалась на несколько течений. В это же время в Кумране случились жестокие землетрясения, словно кара Божья, отчего поселения разрушились. Ессеи группами разошлись по городам и селениям Востока, продолжая вести замкнутый образ жизни. Несколько сот «кумранских» ессеев прибыли с торговыми караванами в Египет, где с разрешения местных властей поселились отдельно.

– Случилось это двести лет назад, и с тех пор их потомки, к которым причисляю и себя, сохранили символ чистой веры, – с удовлетворением произнёс старец.

Луций подумал, что настало время исполнить задание Атгалия. Немного помявшись, он с невозмутимым видом спросил:

– Я понял, что вера ессеев поддерживается молитвами и пением священных гимнов. Наверное, есть тексты. Откуда они у вас?

– Речи праведников записаны на свитках. Предки ессеев вывезли святыни из Кумрана. К чтению их допущены лишь старейшины.

– Есть ли среди тех свитков медные?

Старец изменился в лице.

– Вот ты о чём, римлянин! Я подозревал, что неспроста ты появился! Тебе нужен медный свиток?

– Нет-нет! Поверь, я лишь спросил, существует ли такой свиток?

По лицу старца было заметно, насколько он расстроился. Луций выжидал, и не зря. Он услышал:

– Ессеи не могут произносить слова неправды. Поэтому я скажу правду… Три года назад пастух из ессеев искал в горах отбившуюся от стада козу. Нашёл рядом с расщелиной, которая, уходя далее, расширялась до просторной пещеры. Из-за темноты пастух ничего не разглядел, а дома сообщил настоятелю. Старейшины заинтересовались пещерой, утром послали с пастухом ещё людей к ней. При свете факелов люди рассмотрели в глубине пещеры полуистлевший деревянный сундук. Похоже, в нём хранились сокровища, добытые разбойниками, в давние времена грабившими в этих местах караваны… Крышку приоткрыли, но монет и драгоценностей не обнаружили. На дне покоился тяжёлый свёрток, как оказалось, из меди, развернуть который в пещере люди не решились. Принесли в общину.

Нетерпение Луция достигло предела:

– Что было дальше с тем свитком?

– Старейшины определили, что не зря сундук оказался в тайной пещере. И не зря в нём ничего не хранилось, кроме свитка из меди. Выходит, он представлял для кого-то огромную ценность! Старейшины передали находку лучшему мастеру по ковке, а он уже с осторожностью развернул ветхий медный лист, без единого ущерба для содержания. Но сразу разгадать странные значки и прочитать неизвестные буквы не удалось. Позже знатоки древних языков заметили, что текст написан на одном из семитских языков, на которых говорили в Иудее. Стало очевидно, что свиток по какой-то причине спрятали первые ессеи, прибывшие из Кумрана.

Лицо Луция выразило изумление.

– Значит, пастух нашёл настолько ценное послание, что предки удосужились записать его на долговечном металле?

– Ты угадал, римлянин. Мы прочитали на этом листе сообщение потомкам.

– Для ессеев?

– Для всего человечества. Сообщение, о котором знают пока только ессеи. Вот оно: «На земле грядёт Армагеддон. Семь лет будет происходить бессчётное число ураганов, землетрясений, извержений вулканов и прочих страшных бедствий. Не все люди выдержат испытания стихиями, им придётся выбирать, куда идти: в царство Света или Тьмы. Каждый пройдёт своё Чистилище, каждое сознание перейдёт в новую для себя Обитель, где властвовать будет либо Свет, либо Тьма… И не всякая душа выйдет к Свету».

Луций долго молчал. Затем с надеждой в голосе тихо спросил:

– Ты знаешь, когда это произойдёт?

Старец в раздумье тронул седую бороду и, глядя ему в глаза, смиренно ответил:

– Никто не знает, когда, но произойдёт непременно. Поэтому люди должны думать, на чьей окажутся стороне. И ты думай.

По возвращении в Фивы Луций надеялся, что Атгалию будет пока недосуг расспрашивать подробности о ессеях. Но начальник экспедиции сразу спросил о медном свитке.

– Нет такого свитка, – уверенно заявил римлянин. – Солгал тот египтянин. Я выяснил, что он требовал мзду у настоятеля, но не получил и озлился. Решил отомстить.

Атгалий понимающе кивнул головой. После, выслушав немногословные объяснения по результатам поездки, передал письмо из Александрии.

– Вчера доставили от твоего родственника, наместника. Он требует твоего возвращения. Прислал за тобой судно.

– Что-то случилось?

Атгалий пожал плечами.

– Наверное, понадобился для более важных дел. Не смею задерживать.

Плавание по течению Нила до Александрии заняло десять дней. Луций не заметил, как они пролетели, заполнял дневник, лист за листом. Окончательно созрела мысль написать труд «Боги, жрецы и обряды Египта» – фактов набралось предостаточно!

Вместе с Луцием возвращался и Бадру. Врача с нетерпением ожидали александрийские пациенты, а вот Хайремон пожелал остаться у Атгалия до завершения экспедиции.

Сразу от гавани Луций поспешил в дом тётушки. Увидев его, она прослезилась и призналась:

– Мой мальчик! Все дни тревожилась, думала о тебе, не заболел ли, что ешь и где спишь. Я слышала, что в тех местах крокодилы утаскивают людей с лодок, и гиппопотамы убивают! Сильно волновалась за твою жизнь, вот и уговорила супруга, чтобы он избавил тебя от тех испытаний. Прости, дорогой Луций!

У Луция отлегло от сердца. Он ожидал худших вестей из Рима.

– Тётушка, дорогая, признаться, я тоже скучал по тебе и немало тревожился о твоём здоровье! Но сейчас я счастлив, что увидел тебя в здравии.

– Завтра устрою ужин в твою честь. Тогда и отчитаешься перед наместником, – засуетилась она.

В общей сложности пребывание Сенеки Младшего в Александрии продлилось восемь лет, и об этом периоде он вспоминал с благодарностью судьбе. После возвращения в Александрию Луций увлёкся сочинением сразу нескольких научных трактатов. Вспомнил отца, любившего рассуждать, что «всякий, кто полезен другому, приносит пользу и себе, ведь человек узнаёт, на что способен, применив способности на деле». Однако над трактатом «О многообразии египетских богов и храмов, не похожих на римский пантеон» Сенека начал работать ещё в Египте.

Когда Луций рассказал тётушке о своём намерении сочинять трактаты, она подарила ему двести свитков папируса самого дорогого сорта, какой только был в книжных лавках Александрии. Этот папирус назывался в честь Августа Октавиана «августовская харта».

В работе сочинителю пришлось осваивать умение писать египетским каламом – тростниковой ручкой. На выручку пришёл Бадру: принёс стебли особого камыша, произраставшего в соляных болотах, отмерил чуть больше ладони и отрезал наискось. Получилось приспособление для письма, похожее на маленькое долото.

В другой раз Барду подарил несложное устройство с колёсиком.

– Оно из свинца, – пояснил он. – Для удобства письма, когда требуется разлиновать лист. Свинец оставляет на папирусе едва заметную полоску. Так твои умные мысли получат удобное пристанище для букв. Взамен получишь восхищение благодарных читателей, – пошутил он. – Но прежде я приготовлю чернила, как делают его в Египте.

Так выяснилось, что писцы из жреческого сословия применяли чернила из сажи, замешанной на загустевшем соке акации. Смесь разбавляли водой – две части воды на одну часть смеси, а для лучшего впитывания и высыхания написанного в чернилах был ещё один компонент – свинцовая пыль.

Ловко проделав необходимые процедуры, Бадру оставил Луция в покое, и Сенека Младший погрузился в новое для себя занятие – сочинение научного труда. Обладая нужными познаниями, обретенными в экспедиции, он делился ими с будущими читателями, делал выводы, в то же время полагая, что не вправе на чём-либо настаивать и утверждать.

Он прежде всего уделил внимание тому обстоятельству, что для египтян существовали боги не в обычном обличье, а в образах различных существ – зверей, птиц, насекомых. Каждый египтянин узнавал звероподобные божества – Бастет в образе священной Кошки, Амона – в Баране, Аписа – в Быке, Гора – в Соколе, а Себека – в Крокодиле…

Сенека долго не мог найти объяснение египетскому феномену Зверобогов, но предположил:

«…До появления религии у первой общности людей, образовавших племя, были особые представления о Природе, населённой враждебными существами, то есть дикими зверями и птицами. Чтобы получить помощь из этого враждебного мира, каждое племя определяло для себя покровителей, которым воздвигались статуи и приносились дары. Со временем племя начинало верить, что имеет родственную связь с этим животным или птицей. Связь проявлялась в запрете убивать покровителя и употреблять в пищу. Кого-то из покровителей следовало любить или же опасаться, просить помощи или милости. Исполнение обрядов в честь покровителя доверялось вождю племени, который при этом наряжался особым узнаваемым образом. Вождь надевал особую маску в виде головы зверя или птицы, и отсюда в воображении египтян появилось целое собрание Зверобогов с туловищем человека…»

Когда Сенека поделился выводами с Хайремоном, грек поддержал:

– Согласен во всём и дарю пример. Для египтян бог Анубис в образе Шакала является царём мира умерших; он же – покровитель искусства бальзамировать и сохранять трупы. А всё потому, что в древности шакалам позволялось поедать трупы покойников.

Благодаря работе над сочинением о божествах Египта Сенека пришёл к неожиданному выводу о природе Бога-Создателя, главного над всеми:

«…Угодно тебе назвать его Судьбой? Ты не ошибёшься. Он тот, от которого всё зависит; в нём причина всех причин. Угодно тебе наименовать его Провидением? И ты будешь прав. Он тот, чьим решением сохраняется этот мир, дабы ничто не препятствовало его ходу и все действия его выполнялись. Угодно тебе наименовать его Природой? И это не ошибка, ибо из лона его всё рождено, его дыханьем мы живём. Он всё то, что ты видишь. Он весь слит со всеми частями, поддерживая себя своей мощью. Мне ничего не остаётся делать, как отвергать обыденные способы чтить богов, жертвоприношения и молитвы. Настоящее богопочитание я вижу в познании Бога…»

Завершив трактат, Сенека занялся исследованием торговых связей Римской империи с Индией. Результат труда «О местоположении Индии» оказался неожиданным: «Рим – ещё не весь мир. В Ойкумене на своих территориях размещены многие народы, имеющие собственные обряды, законы и верования. Римлянам приходится это иметь в виду!»

Идею для следующего трактата подарил Хайремон, с которым Сенека встретился в очередной раз в Библионе:

– Греческие мудрецы смотрели вверх на звёзды, а выводы делали земные. Луций, дорогой, почему бы тебе не разглядеть в небе нечто своё? Напиши о чём-то необыкновенном, чем люди заинтересуются, например, о кометах.

После этой встречи у Сенеки появилось желание сесть за труд «Естественно-научные вопросы, или О кометах». В предисловии он записал: «Нет, наверное, человека в такой мере ленивого, тупого, уставившегося, подобно скоту, в землю, чтобы он не выпрямился и не устремился всей душой ввысь, когда в небе просияет какое-то новое диво. Пока всё идёт заурядно, грандиозность происходящего скрадывается привычкой. Так уж мы устроены, что повседневное, будь оно даже достойно всяческого восхищения, нас мало трогает; а вот зрелище вещей необычных, пусть и ничтожных, как привило, сладостно…»

Упоминая древних мудрецов, рассуждавших о природе небесных светил, он предлагал собственное мнение о кометах: «Необычные небесные явления проистекают из вещества, лежащего по ту сторону мира. В нём имеются отдушины, через которые время от времени кометы залетают внутрь нашего мира. Они столь плотно сжатые, что ничто не в силах их разрушить. Для их исследования одной жизни мало, даже если вся она будет посвящена небу. Придет время, когда усердие долгих поколений вытащит в один прекрасный день на свет всё то, что скрыто сейчас от нас… Когда-нибудь явится человек, который точно опишет, где пролегают пути комет, почему они блуждают в стороне от прочих звёзд. Пусть потомки тоже внесут свою лепту в исследование истины».

Сенека попытался разобраться, обращается ли мир вокруг недвижимой Земли или мир стоит, а Земля вертится: «Одни люди утверждают, что восходы и закаты происходят не от движения неба. Мы сами восходим и закатываемся. Остаётся выяснить: движет ли Бог всё вокруг нас, или, напротив, движет нас самих?»

При этом философ допустил вывод, что многое происходящее в природе отражается на поведении римского общества: «Что ни день, роскошь изобретает какое-нибудь новое безумство, придумывает бесстыдство неслыханное себе в поругание. Распущенная душа, изъязвлённая наслаждениями, находит, на свою погибель, чем изнежить и размягчить себя ещё больше».

Пребывание Сенеки Младшего в Египте завершилось неожиданным образом. Наместник императора Галерий внезапно получил отставку. Без пояснений. Возможно, очередному любимчику императора понадобилось «хлебное место», хотя, наверное, в Риме показалось, что Галерию хватит шестнадцати лет безупречной службы.

Галерий как наместник императора до того времени, пока не отчитается в Сенате, имел право на поездку военным кораблём в сопровождении двенадцати гвардейцев-преторианцев. Вместе с ним в Рим отправлялась не только супруга, но и многочисленный штат секретарей, помощников и прислуги. Племянника тоже взяли с собой. С этого момента заканчивался вынужденный, но захватывающе интересный «египетский период» молодого Луция.

Увы, осень оказалась не слишком удачным для мореплавания временем года. В первый день Галерий продолжительное время находился на открытой палубе, промок и простудился на ветру. Несмотря на уговоры врача, принимать лекарства отказался – думал, обойдётся. Болезнь оказалась скоротечной; он умер на руках обезумевшей от горя супруги. Племянник находился рядом, во время шторма удерживал тело покойника, когда волны грозили смыть его за борт.

…После торжественных похорон Гая Галерия в римской усыпальнице Луций Сенека Младший настроился вернуться на государственную службу. У него это получилось не без содействия тётушки, сохранившей влияние при дворе Тиберия. Как и прежде, он занимал должность помощника префекта, главы города Рима.

Исполнение многочисленных поручений начальника занимало много времени, но по вечерам Сенека сочинял «Наставления представителям власти, способствующие улучшению административного управления в городе». Префект узнал об этом, оценил усердие помощника и ради собственной славы дозволил выступать на заседаниях городского Совета. Вскоре о молодом мыслителе и ораторе в Риме заговорили все. Наконец настало время, когда Сенека набрался храбрости и с воодушевлением выступил с подобными лекциями перед императором и сенаторами.

Больной Тиберий доживал последние дни. По Риму позли слухи, что император до сих пор не решился назвать преемника. Он всегда опасался претендентов на престол, всех ненавидел и в разное время устранил, кого – с коварством, а кого – со свирепостью. Особенно не доверял известному военачальнику Германику, женатому на внучке покойного принцепса Августа – Агриппине. А с тех пор как Август велел Тиберию усыновить Германика, приёмный отец люто возненавидел приёмного сына. По этой причине держал подальше от Рима, поручая военные дела и надеясь, что в одном из сражений Германик найдёт свою смерть. Приличия, конечно, при этом соблюдались, поэтому Тиберий часто заявлял, что любит Германика как родного сына.

Тем временем Германик преуспел в военных делах, стал любимцем армии, а Агриппина, сопровождая его в походах и лагерях, родила шестерых детей, показывая римлянам пример подлинной супружеской верности и нравственности.

Однажды в отсутствие основных сил римлян, с которыми Германик ушёл исполнять боевую задачу, на опустевший лагерь напали воинственные германцы. Силы были неравные, у охранников и обозников началась паника. Агриппина вооружилась мечом супруга, в его доспехах взяла командование на себя и призвала воинов оказать сопротивление. Воодушевлённые появлением воинственной супруги командующего, римляне справились с растерянностью и вначале оттеснили врагов за пределы лагеря, а затем рассеяли их по местности. После схватки Агриппина перевязывала раненых и благодарила отличившихся в бою воинов.

Казалось бы, эта история должна была внушить Тиберию уважение к Агриппине, но лишь дала повод для язвительного замечания. Когда доносчики поспешили сообщить императору в Рим о неординарном случае, Тиберий так высказаться перед сенаторами:

– Жена командующего ведёт римских воинов в бой, лечит раненых и награждает героев. Мне говорили, будто Агриппина живёт в лагерях, ходит в походы, раздаёт одежды и еду в легионах. А недавно она, видите ли, подавила мятеж, против которого оказалось бессильно даже имя императора! У меня вопрос, уважаемые отцы-сенаторы: зачем нам впредь назначать командующим армией мужчину, если женщина запросто справляется с его обязанностями?

В другой раз Тиберий говорил, что Агриппина всюду возит маленького сына, одевает воином и требует от войска, чтобы его называли цезарем.

– Неспроста она ведёт себя так! – возмущался Тиберий. – Её действия несут опасность для императорской власти и Рима! Я призываю думать не только о внешних врагах империи, но ещё о неприятелях, действующих скрытно, изнутри!

Успехи Германика, командующего армией в Галлии, и его победы в Испании оказались настолько внушительными, что он мог стать серьёзным соперником императору. Опасения показались Тиберию слишком реальными. Решением проблемы стало назначение популярного у народа военачальника наместником римских провинций на востоке империи, как можно дальше от Рима.

Опытный военачальник с привычным для него рвением и ответственностью взялся за восстановление мира и спокойствия в ранее неспокойных восточных провинциях. За короткое время приобрёл непреложный авторитет среди местного населения, причём не высоким должностным положением, а своими поступками и справедливыми решениями.

Это ещё больше усугубило положение Германика на посту наместника. Тиберий искренне желал ему смерти, искал случая. И раз уж гибель в бою не случилась, император решил изыскать другое средство!

Одновременно с Германиком на восток, в Сирию, Тиберий направил преданного ему Пизона на должность прокуратора. Пизон добросовестно следил за действиями Германика, докладывал обо всём в Рим и однажды, когда наместник по своим делам оказался в Сирии, пригласил его к себе на обед. На другой день Германик заболел, и через месяц полный сил и здоровья тридцатичетырёхлетний военачальник мучительно завершил жизненный путь.

Агриппина, в одночасье став вдовой, потрясённая горем, возвращалась в Рим с детьми, обнимая урну с прахом любимого супруга. Римский народ с глубокой печалью встречал в гавани траурную процессию, сопровождал до дома, затем – к месту погребения.

Догадываясь о роли Пизона в смерти известного военачальника, римляне требовали предать его суду. Чтобы не вызывать подозрений, Тиберий велел Пизону вернуться из Сирии и назначил сенатскую комиссию для расследования. Суд был предельно короткий: Пизона обвинили в отравлении Германика и ещё в других преступлениях – неповиновении командующему римской армией на востоке, каковым являлся Германик, в разложении легионов в Сирии, в превышении должностных полномочий и в подготовке мятежа против императора с целью отрешения от власти.

По решению суда Пизон покончил жизнь самоубийством, а расправившемуся с Германиком Тиберию оставалось только лишить его супругу ореола добропорядочной матроны, верной подруги и боевой спутницы.

Это была непростая задача, поскольку Агриппина действительно завоевала авторитет у народа. Значит, Агриппина должна была умереть, как и её супруг.

Исполнителем гнусного замысла император выбрал префекта Элия Сеяна, готового пойти на самое тяжкое преступление ради собственной выгоды. Но первая попытка подкупить слугу Агриппины, чтобы он подсыпал яд в пищу хозяйке дома и детям, не удалась – прислуга отличалась преданностью.

Префект взялся за исполнение поручения с другой стороны. Стал распространять слухи о готовившемся заговоре против Тиберия, затем сделал донос на Тита Сабина, бывшего друга Германика, влиятельного сенатора, который поддерживал вдову Агриппину деньгами, заботился о её шестерых детях.

После открытия дела против Тита Сабина было нетрудно привлечь к суду Агриппину, обвинив в соучастии. Единственного защитника вдовы Германика удалось отправить в тюрьму, где он покончил с собой, не признав ложных обвинений, после чего император отправил Агриппину в ссылку на безлюдный остров в Тирренском море.

Насладившись местью Германику и Агриппине, Тиберий надумал устранить ещё одного свидетеля собственных преступлений – обвинил префекта Элия Сеяна в злоупотреблении властью, убийствах римских граждан и намерении организовать заговор против императора. Когда фактов набралось более чем достаточно, префекта казнили, к радости граждан.

Тиберий и на этом не успокоился. По надуманным обвинениям отправил в ссылку на обезлюдевшие острова двух взрослых сыновей Германика и Агриппины. Вскоре один умер от постоянного недоедания, от истощения жизненных сил и нервного состояния, а другой сам довёл себя до смерти, «не пожелав поддерживать никчёмное существование».

Порадовавшись такому исходу, император распорядился сообщить о смерти сыновей матери в ссылку, чтобы доставить ещё больше боли любящему сердцу. Узнав о великой потере, Агриппина в тот же день отказалась от еды, но стражники, предупреждённые императором, насильно раскрывали ей рот и вкладывали пищу. И всё равно женщина в итоге умерла от истощения, продержавшись в ссылке четыре года…

После её смерти в опустевшем римском доме супругов остались под присмотром родственников Германика малолетние сироты: сын Калигула и три сестры – Агриппина Младшая, Юлия Друзилла и Юлия Ливилла.

Через три года после смерти Агриппины Старшей умер император Тиберий. Ему исполнилось семьдесят восемь лет, и он сильно страдал из-за болезней. Однажды, пережив очередное недомогание, чувствуя себя очень слабым, он решил для себя, что больше не стоит цепляться за власть. Как управлять огромной империей правителю в безнадёжном состоянии здоровья?

Тиберий перебрал в памяти тех, кто мог бы принять от него престол, но ни среди близких, ни среди дальних родственников таковых не нашлось! По собственной недоброй воле он лишился всех своих законных наследников. В живых остался лишь Калигула, младший отпрыск Агриппины и Германика.

Император велел доставить Калигулу на виллу в Мизене, где сам находился уже длительное время. «Родственник» не догадывался об истинной цели своего появления здесь. И вот настал день, когда перепуганного Калигулу привели к постели Тиберия.

Все годы своего правления Тиберий знал, что римляне называли его кровавым тираном, но тешил себя мыслью: «Пусть ненавидят – лишь бы боялись…» Сейчас в окружении ненавидящих его людей он остро почувствовал, как жизнь оставляет бренное тело. Мысли о том, что на престоле окажется сын Германика, доставляли ему наибольшие страдания. Он догадывался, что сын Германика непременно будет мстить, и первое, что сделает, – обяжет римлян избавиться от памяти о Тиберии. Но выбора не оставалось.

Император, приоткрыв веки, разглядел бледного юношу. Собрав последние силы, что-то едва слышно произнёс, после чего командир преторианцев Макрон, наблюдавший за происходящим, воскликнул:

– Император желает говорить с наследником! – и уверенно подтолкнул оцепеневшего от страха Калигулу ближе к умирающему Тиберию.

Император слабым движением левой руки снял с большого пальца правой тяжёлый золотой перстень-печатку, доставшийся ему от Августа как атрибут власти, поманил Калигулу длинным крючковатым пальцем, призывая наклониться ещё ближе, и наконец вложил перстень в вспотевшую ладонь юноши.

Тиберий не отпускал Калигулу, пока не прошептал ему на ухо:

– Ты совершишь такие преступления, что заставишь потомков вздрогнуть от ужаса и забыть о моих грехах перед Римом. Пусть народ ненавидит теперь тебя.

Никто не расслышал последних слов Тиберия, но как только умирающий закрыл глаза, а звук дыхания стих, все тут же метнулись с поздравлениями к Калигуле, новому императору. Юноша, не осознавая случившегося, только потел от волнения и в растерянности наблюдал за лицом Тиберия.

Вдруг один из присутствующих сановников испуганно крикнул:

– У императора глаз дёрнулся!

Это могла быть предсмертная судорога. Но каждый присутствующий воспринял это вполне естественное движение по-своему. Все разом закричали и в ужасе выбежали прочь. Придворные помнили, как Тиберий прежде притворялся умершим, чтобы потом со злорадной усмешкой заявить, что он пошутил, чтобы выяснить, насколько они верны ему…

У постели Тиберия остались двое – Макрон и Калигула. Макрон находился при исполнении, а наследник не знал, что ему делать дальше.

Макрон сразу понял, как нужно действовать. Он наклонился совсем близко к губам Тиберия, вслушался, пытаясь определить, действительно ли прекратилось дыхание… И вдруг отпрянул, ведь император ещё не умер, разом открыв оба глаза.

Макрон услышал хрипящий шёпот: «Пить… хочется…» Верный телохранитель резко выдернул из-под головы Тиберия подушку и без раздумий бросил ему на лицо. Перекрыв дыхание, с силой сжал руки умирающего, при этом крикнув Калигуле:

– Держи ноги!

Убедившись, что подёргивания тела старика прекратились, Макрон вернул под голову покойника подушку и деловито произнёс:

– Ну вот, с этого момента, Калигула, ты действительно император! Не забудь моей услуги.

При новом императоре Сенека Младший продолжил свой карьерный рост, стал занимать должность городского эдила. Теперь он отвечал за содержание и строительство общественных зданий, храмов и жилых домов в Риме.

Агриппину Младшую, первую из трёх дочерей Германика и Агриппины Старшей, природа одарила восхитительной красотой, вызывавшей вожделения у мужчин. Девушка рано поняла, что в окружающей её нездоровой среде не будет места обычным человеческим чувствам, таким как любовь и привязанность. Красивое женское тело, как у неё, представляет собой дорогой товар.

Увы, на этот предмет первым обратил внимание родной брат Калигула. Когда Агриппине Младшей исполнилось двенадцать лет, он первый насладился её телом, а мать, занятая семейными проблемами, оставила без наказания его поступок, закрыв глаза на то, что брат и сестра несколько лет продолжали порочную связь.

Этот ранний любовный опыт позволил Агриппине Младшей в дальнейшем использовать женскую красоту и обаяние будто оружие, разить без промаха. Но, как оказалось, это оружие было бесполезно против людей с огрубевшим сердцем, знающих только сластолюбие, алчность и звериную жестокость.

Стремление быть на виду проявилось у этой девушки с детства. Она помнила себя маленькой девочкой, которая ехала с отцом-триумфатором в золочёной колеснице по улицам Рима. Видела толпы восторженных римлян, прославлявших полководца Германика, наблюдала официальные почести «великому завоевателю Галлии». Девочка воспринимала любовь римлян к отцу на свой счёт, ощущая пьянящий вкус причастности к власти над толпой. Оттого, встречая на жизненном пути препятствия, дочь полководца справлялась с ними ещё с большим упорством.

Агриппина Младшая запомнила день, когда она вместе с матерью, тремя братьями и двумя сестрами побывала в императорском дворце. Это произошло сразу после смерти их отца Германика. Тиберий был вынужден пригласить вдову с детьми, «по-родственному».

Во время обеда император проявлял учтивость к вдове, находившейся в печали. Раб вынес золотое блюдо с единственным красным яблоком и подал его матери. Почти не разжимая губ, император в зловещей улыбке произнёс:

– Угощайся!

Мать побледнела. Всем в Риме было известно, как тиран, не раздумывая, расправляется с неугодными ему людьми…

Тиберий взял яблоко и поднёс ей ко рту.

– Угощайся! – прошептал он.

Дети со страхом наблюдали за тем, что происходило дальше.

– Гордая невестка отказывается вкусить из щедрых рук отца её мужа? – нарочито любезным тоном спросил Тиберий, но со стороны казалось, что с его губ вот-вот капнет змеиный яд.

Мать окончательно растерялась, дыхание её участилось, но затем она решительно сжала губы и закрыла глаза, ожидая удара.

Тиберий не отвёл руку с яблоком и бросил его на блюдо, проговорив:

– Я огорчён. Очень огорчён!

Наступила давящая тишина. Видимо, императору надоела затеянная им игра, и он сменил тон на миролюбивый:

– Агриппина, ты, наверное, забыла, что император является твоим ближайшим родственником. Твои дети – мои внуки и внучки. Но я не забыл, проси за них!

Мать взглянула на императора и осторожно заговорила:

– Цезарь, прошу найти моим сыновьям достойное применение при дворе. Двое уже выросли, могут принести пользу Отечеству, как желал их отец Германик.

При имени Германик Тиберий невольно скривил губы, но быстро исправил подобием улыбки.

– Придержи их пока у себя дома. Рано им думать о карьерах. Юноши восприимчивы к почестям, которые сопровождают исполнение государственных должностей. В раннем возрасте это опасно вскружит незрелые головы. Тебе не следует распалять в молодых душах честолюбивые замыслы. Но я запомню твою просьбу. Дам знать, когда они мне понадобятся.

Мать всё поняла, и с этого дня тревога поселилась в её сердце. Как показали дальнейшие события, женщина не ошиблась.

Однажды Тиберий прислал матери записку, что намерен выдать её дочь Агриппину Младшую замуж за «достойного человека из знатного рода». Жениха звали Домиций Агенобарб, в прошлом – военачальник, в настоящем – известный пьяница, драчун и скандалист. К тому же старше невесты на тридцать лет! Император сразу предупредил, что отказа не примет, пригрозил конфискацией имущества и высылкой из Рима.

Мать сдалась сразу, но долго уговаривала дочь: «Не делай необдуманного шага!» Агриппина Младшая подумала и согласилась, поскольку огромное состояние будущего супруга перекрывало все его недостатки. А ещё сыграл роль и тот факт, что жених состоял в дальнем родстве с Августом – был его внучатым племянником. Против столь весомого аргумента девушке устоять было невозможно!

После свадьбы Агенобарб не изменил дурным привычкам. Продолжал посещать дружеские попойки, проводил ночи у продажных женщин, в пьяном виде цеплялся на улицах к прохожим, ввязывался в драки. Нередко его били, порой до бесчувствия, и сам он избивал прохожих без всякой причины, затем уплачивая штрафы. Особо озадачил молодую супругу отказ мужа от исполнения своих обязанностей, но изменять она долгое время не решалась. Вот почему, когда на девятый год совместной жизни Агриппина поняла, что беременна, она с радостью поделилась с Домицием счастливой новостью.

– Дорогой, скоро нас будет трое. Ты кого хочешь – мальчика или девочку?

Супруг не понял, о чём шла речь, и не ответил. Она терпеливо продолжила разговор:

– Если родится мальчик, как думаешь, кем он станет?

Вопрос вновь остался без ответа; в этот момент Агенобарб с трудом соображал, что в таких случаях говорят мужья жёнам. Агриппина это сделала за него:

– Твой сын станет тем, кем ты стать не сумел!

– Это кем же?

– Он станет императором! – с неожиданным вызовом заявила супруга.

– Коли так, римляне не будут ему рады, – грубо отозвался Агенобарб.

В тот день супруги окончательно рассорились, после чего практически жили порознь. Он удалился в имение, а она терпеливо ожидала рождения ребёнка с надеждой, что боги подарят ей долгожданного сыночка.

При родах Агриппина едва не умерла. Агенобарбу, как всегда, нетрезвому, сообщили новость, когда он отдыхал «на тёплых водах» в Байях. Знакомые кинулись поздравлять отца с наследником, но он пожал плечами и с невозмутимым видом сказал:

– Зря ваши поздравления! Я всегда буду сомневаться, что сын этот от меня. И вообще, я не уверен, что моя жена способна родить что-либо, кроме будущего ужаса и горя для людей.

За эти слова Агенобарб получил проклятие от супруги и через время умер от водянки, так и не пожелав увидеть сына. По традиции сына-первенца назвали именем отца – так и записали: Луций Домиций Агенобарб Младший.

От предков по линии отца малышу достался цвет волос с бронзовым отливом, за что Агенобарбы получили прозвище Рыжебородые. Ничего достойного от этого рода ожидать не приходилось, кроме проявления надменности и безрассудности в поступках.

Завершив погребальные хлопоты, молодая вдова грустила недолго. Теперь она была богата! Она свободная женщина, имеющая сына, в котором течёт кровь божественного Августа. Чем не повод искать путей к римскому престолу?

Однажды глубоко за полночь Агриппина неожиданно проснулась. Поняла, что привиделся сон… Странный сон: будто она лежит обнажённая, с колосьями пшеницы на груди, прорастающими из её лона…

Божественный знак? Она никогда не сомневалась, что в жизни каждого человека многое в его судьбе зависит от воли богов. Одному суждено родиться сразу рабом или стать им позже, позволив себя пленить, продать и превратиться в безропотного исполнителя чужой воли. Другому – стать избранником судьбы, господином тех рабов.

С рассветом Агриппина отослала слугу в дом Фрасилла, известного в Риме толкователя снов. При жизни Тиберия он служил у него астрологом.

Фрасилл в своё время удивил Тиберия своими предсказаниями и с тех пор постоянно находился при императоре. Без его совета ни одно решение не принималось – будь то объявление войны или приём посланников чужеземного государства. Однако у этой удачи была и оборотная сторона. Давая Тиберию чуть ли не ежедневные прогнозы, астролог нередко рисковал жизнью, поскольку предсказания иной раз не совпадали с пожеланиями императора.

Однажды Фрасилл рассмотрел в гороскопе неблагоприятные для императора аспекты. Решил скрыть, но под давлением Тиберия сказал правду:

– Рим погрузится в глубокую скорбь после скорой смерти императора.

В тот же миг на лице императора появились признаки надвигающегося гнева, и тогда Фрасилл хладнокровно добавил:

– Я сказал не всё, цезарь. Звёзды говорят, что ты умрёшь на другой день после моей смерти.

Этот обман помог: император передумал убивать астролога, но сам вскоре действительно умер.

Во время погребальной суматохи Фрасилл исчез из дворцовых покоев, а позднее купил дом в районе для зажиточных римлян и потихоньку оказывал римлянам услуги в толковании снов. Составлял предсказания для всех желающих знать свою судьбу.

С раннего утра Фрасилл занимался составлением звёздных карт, которые отдавал торговцу на продажу. Поэтому был недоволен посещением незваной гостьи. Выслушав сбивчивый пересказ сновидения, он в недоумении пожал плечами.

– Не вижу ничего необычного и странного. Во сне человеческая душа освобождается от всех забот, желая общаться с богами. Ведь днём в делах и суете человек редко вспоминает о вечном. Зато во сне боги по присущей им неусыпности и заботливости сообщают человеку свою волю. Не каждому, но если человека посетило сновидение, его передают боги.

Фрасилл посмотрел на Агриппину. Заметив её интерес к тому, что он говорил, и продолжил:

– Боги выражают волю людям во сне с помощью чувственных знамений. Именно они требуют толкования. В твоём сновидении появились пшеничные колосья на стеблях, тянущиеся к груди. Это знамение означает вскормленного тобой ребёнка. У тебя сын? Правильно! На этом я бы закончил толкование, но ты говоришь, что колосья выходили из материнского лона?

– Да.

– И это уже имеет довольно странный смысл, о котором я бы умолчал. Ты действительно хочешь услышать ответ?

– Хочу узнать, что готовит мне и моему сыну будущее. Не за тем ли я пришла? – занервничала Агриппина.

– Хорошо, скажу.

Фрасилл прокашлялся и кратко произнёс:

– Совокупление.

– О чём ты говоришь, выживший из ума старик! – вознегодовала Агриппина.

– Я всего лишь человек, знающий науку толкования сновидений, онейрокритику. Я наблюдаю в знамении совокупление сына с родной матерью. Хотя то, о чём говорит толкователь, не следует воспринимать дословно. Слово «совокупление» может иметь и такое значение, которое не возмутит твой слух. К примеру, может статься, что сын, живший отдельно, переедет в дом к матери и останется там жить, окружённый её любовью и вниманием.

Он перевёл дыхание. Было заметно, что говорит он неохотно, словно знал наперёд, чем на деле завершится предсказание.

– Но пока твой сын мал годами, тебе не придётся тревожиться. А когда сын станет взрослым, мать его не удержит. Боги предостерегают тебя от излишней любви к сыну, чрезмерной привязанности. Могу предположить, что любовь твоя к сыну обернётся насилием над тобой с его стороны.

Надеясь, что Агриппина удовлетворилась его словами и сейчас уйдёт, Фрасилл повернулся к рабочему столу. Взял в руки исписанный лист папируса и в задумчивом размышлении сказал, наверное, уже для себя:

– В преклонных годах человек представляет собой пристанище для всех бедствий по причине того, что к этому возрасту скапливаются в нём все последствия от болезней и жизненных невзгод. Но величайшее утешение в моей старости и высочайшее удовольствие – это приятные воспоминания о том, как много пользы и добра я принёс людям.

Словно в оправдание собственной мягкости, он повернулся к Агриппине и добавил:

– Пишу полезный трактат «Астрологические таблицы». Думаю, астрологи будут мне благодарны.

Заметив, что посетительница, оставив на столе золотую монету, не уходит, с удивлением спросил:

– Неужели ты удовлетворишься моим толкованием, будешь следовать без тени сомнений? Всегда сомневайся ради того, чтобы найти выход. Даже когда боги пошлют тебя на смерть, но завтра – разве не будешь ты ломать себе голову, как умереть не завтра, а послезавтра?

Агриппина упрямо сжала губы.

– Я думаю не о себе. Хочу знать, что боги уготовили моему малышу.

Фрасилл грубо оборвал её:

– Он ещё ребёнок! Что ты хочешь от него? Ну, услышишь что-либо о его будущем – думаешь, ему это поможет? Часто бывает, что знать будущее не полезно, а даже вредно: ведь это ужасно – сокрушаться о том, чему нельзя помочь, и не иметь последнего утешения – надежды. Если боги захотят открыть твоему сыну будущее, они сделают это вполне ясным образом, понятным без предсказателя.

Агриппина оставалась непреклонной, настаивала, обещала ещё монет. Фрасилл упорно отказывался:

– Пойми, женщина, человеку нежелательно знать о конце собственной жизни. Пусть сам выбирает путь, по которому ему приходится идти. В мире, в котором пребывает человек, всё взаимосвязано, вследствие чего ты сама, изменяя что-то в себе, способна изменять и судьбу.

– А как же предсказания, которые ты давал людям? Эти люди смогли что-то изменить? Наверняка пытались, но что из этого вышло?

Фрасилл, поняв, что отделаться от назойливой посетительницы не удаётся, со вздохом произнёс:

– Хорошо. Я посоветуюсь со звёздами. Приходи завтра.

На другой день Фрасилл вновь принял Агриппину. Его лицо выглядело пугающе мрачным.

– Получай, что хотела, женщина. Звёзды предначертали твоему сыну великое будущее. Я увидел его на троне с царской диадемой на голове.

Лицо Агриппины осветила счастливая улыбка.

– Не спеши, женщина! – крикнул Фрасилл и после пугающего молчания со вздохом произнёс:

– Сын станет императором… и причиной смерти собственной матери.

Фрасилл исподлобья глянул на гостью. Она не смутилась, радостно воскликнула:

– Ну и пусть сын убьёт мать! Зато он станет императором!

Оставив Фрасилла в глубоком недоумении, Агриппина вернулась домой. Теперь всё встало на место! Она вспомнила раннее утро в середине декабря, когда родился её сын Луций Домиций. В этот момент младенца осветил первый солнечный луч, ещё не успевший упасть на землю. Повитуха, пожилая гречанка, заметив в спальне необычный свет, воскликнула: «Знамение Аполлона! Сын будет любимцем бога!»

Несколькими днями позже Агриппина спросила о луче у другого толкователя – жреца.

– Такое знамение даётся только царям, – торжественным тоном сообщил жрец.

Позже человек, побывавший в Египте, тоже подтвердил Агриппине, что в египетском ритуале существует обряд единения с Солнцем, в ходе которого царь вступает в союз с восходящим светилом. Египет является провинцией Римской империи, и весьма вероятно, что в роду славного полководца Германика появился ребенок, отмеченный знаком солнечного властителя.

Так Агриппина услышала предсказание, о котором мечтала:

– Печать Аполлона будет сопровождать твоего сына всю жизнь!

Родная мать поможет сыну вознестись к вершинам власти. Но для этого Агриппине нужен был муж, способный этому содействовать.

Слух о молодом императоре, сыне прославленного полководца, разлетелся по всем окраинным провинциям. Во-первых, он приятно удивил римлян тем, что, несмотря на осеннюю непогоду на море, первым делом отправился на остров, куда Тиберий сослал его мать и где её похоронили. Калигула забрал урну с прахом, а затем на других островах нашёл могилы своих старших братьев, почтил их память и тоже забрал с собой погребальные урны, чтобы в Риме поместить в усыпальницу рода Августа, устроив достойные траурные торжества.

Самые знатные римские граждане спорили за право поддерживать носилки с прахом матери двадцатилетнего императора. За царской колесницей, везущей восковое изображение покойной, двигались толпы рыдающих жителей города и окрестных селений. Погребальные мероприятия продолжались три дня и завершились в Цирке состязаниями сорока конных квадриг и зрелищными боями тысячи гладиаторов. По завершении траура глашатаи сообщили волю молодого императора об учреждении «Ежегодных всеримских поминальных торжеств в честь покойной матери».

Далее, к удивлению римлян, первым делом Калигула провозгласил всеобщую амнистию мелким преступникам и должникам, объявив их «жертвами ненасытных ростовщиков». Затем, будто вспомнив благие деяния Августа, издал указ о запрещении принимать доносы на граждан. Обещал наказывать любого доносчика, каким бы тяжким ни казалось обвинение. Даже в Сенате заговорили о всеобщей любви к молодому императору, надеясь на уступки во власти, которые он пообещал. Римский народ понадеялся, что наконец заживёт в мире, покое и согласии – по справедливости законов.

Не забыл император и своих сестёр – Агриппину Младшую, Юлию Друзиллу и Юлию Ливиллу. Он издал указ об оказании им почёта со стороны римлян, равный с ним. Предложил Сенату принять закон о закреплении за сёстрами официального статуса «особ, приближённых к императору». На этом основании все должностные лица Империи обязывались упоминать в государственных документах их имена рядом с «божественным» именем цезаря Августа. Каждую из сестёр императора называли не иначе как Августейшей особой или Августой.

На этом покровительство Калигулы над сёстрами не закончилось. Он следил за их нравственным поведением. Многие приближённые ко двору знали о неприличных отношениях брата с сёстрами. В юности вслед за Агриппиной Калигула совратил вторую из сестёр – Юлию Друзиллу. При Тиберии Юлия вышла замуж за старого республиканца Кассия Лонгина; детей у них не было. Калигула расторгнул их брак и уже не отпускал сестру из-под опеки. Была бы жива их мать, она бы не одобрила их порочный «супружеский союз».

Государственные дела быстро утомили молодого императора. Он больше преуспел в отношениях с женщинами, хотя вид имел не очень привлекательный. При высоком росте Калигула имел тощее волосатое тело с бледной кожей, худые ноги и большую голову на тонкой шее. Любого человека, осмеливавшегося смотреть на него во время разговора, пугали глубоко посаженные глаза, отчего после общения с ним оставалось неприятное ощущение.

В юности Калигула испытывал неуверенность в отношениях с женщинами и, возможно, по этой причине получил первый эротический опыт с сёстрами – они как-то ближе и понятнее. Затем сошёлся с известной куртизанкой Пираллидой, покорившей его мужскую натуру прелестями дерзкой эротики. С тех пор Калигула предпочитал нескромных женщин, поэтому, когда по воле Тиберия ему пришлось жениться на молоденькой Клавдилле, дочери родовитого патриция Силана, любви к ней юноша не испытывал.

Жена скончалась при родах, после чего Калигула занялся поисками новой спутницы жизни, которая бы соответствовала его натуре.

Молодой человек воспылал чувствами к Эннии Невии, жене начальника преторианской гвардии Макрона. Энния поделилась этой новостью с мужем, пояснив, что Калигула обещал жениться и даже отдал расписку с таким содержанием. В надежде иметь влияние над молодым человеком Макрон разглядел в любовной связи свой шанс. Но как только Калигула стал императором, он забыл о чувствах и обещании Эннии и заодно о благодарности Макрону «за подушку». Через год Макрона ложно обвинили в заговоре против нового императора, обязав совершить самоубийство. Энния приняла свою смерть добровольно.

Оставаться равнодушным к женским прелестям и любовным ласкам у Калигулы не хватало воли. Когда он замечал молодую женщину с привлекательной внешностью, то спешил познакомиться и, если позволяла ситуация, немедленно пользовался её доступностью. Ему было абсолютно безразлично, замужем она, вдова или чья-то невеста – подобные обстоятельства ему не препятствовали!

Если женщина сильно интересовала его, возбуждала чувства, Клигула завладевал предметом внезапной страсти, проявляя особый азарт. И чем недоступнее она представлялась, тем безудержнее становилось его вожделение и стремление скорее добиться любовных утех.

Став императором, в этом смысле Калигула не останавливался ни перед чем, ему не препятствовали никакие правила приличия, мораль. Не затрачивая больших усилий, он овладевал очередной «жертвой Эроса» и оставлял её в расстроенных чувствах, чтобы затем вновь выбирать себе объект для охоты.

Чтобы разнообразить досуг, Калигула устраивал во дворце пиршества, куда приглашались тысячи знатных граждан, сенаторов и военачальников. Непременно с жёнами! Во время званых торжеств он занимал золотое ложе на возвышении, откуда разглядывал молодых женщин и, словно торговец рабами, оценивал вслух их прелести. Благовоспитанные римлянки конфузились, скромно опускали ресницы, а императора это веселило. Если какая-то из приглашённых женщин ему нравилась, он подсылал слугу, который шептал ей на ухо, что император ожидает немедленно в соседней комнате.

Калигула не заботился о том, что его исчезновение из зала заметят участники пира. Возражения мужей тех женщин тоже не принимались в расчёт! А затем император возвращался к гостям, которым громко расхваливал или бранил «избранницу».

Случалось, что избранная Калигулой замужняя женщина нравилась ему настолько, что он задерживал её при себе несколько дней. Но не забывал поступать по закону: от имени жены посылал мужу письменный развод – на эти несколько дней.

Эти случаи, становившиеся всё более частыми, вынудили римлян задуматься: почему император, на которого возлагалось много надежд, ведёт себя по-скотски? Ведь, как гласила древняя мудрость: «Если во дворце поселяется скотина, дворец превращается в хлев».

Вот известная история со свадьбой Гая Кальпурния и Корнелии Орестины…

Корнелия из древнего обедневшего рода патрициев, по домашнему воспитанию слыла скромной девушкой. Послушная воле родителей, она выходила замуж за пожилого вдовца; к свадебным торжествам готовилась с трепетом и томительным ожиданием. По традиции на свадьбу был приглашён император. Знатных гостей собралось не менее пятисот; многие с жёнами, в дорогих одеяниях с драгоценностями. Все ждали императора. Он запаздывал…

Калигула появился внезапно, привычно пьяный, в сопровождении шумной, наглой свиты неутомимых льстецов. Он прошёл к «царскому месту», возлёг на ложе; с мрачным видом отпил вино, отставил бокал и начал разглядывать гостей. По его скучающему лицу было заметно, что нынешнее событие для него ничего не значит и надолго он здесь не задержится.

Гай Кальпурний постарался, чтобы гости были всем довольны. Для императора жених приготовил изысканные яства. Два деликатеса, мальчика-раба, омыли ноги Калигуле водой из серебряной чаши и оставили чашу у ложа – на случай, если тому захочется справить нужду. Один из деликатесов сел рядом на пол, чтобы после еды император мог легко дотянуться и вытереть о волосы мальчика свои жирные пальцы.

Перед Калигулой выставили большой поднос с бронзовым осликом, по бокам которого свисали корзинки с чёрными солёными маслинами и зелёными оливками. На столе в серебряных блюдах лежали жареные белки-сони, приправленные маком и мёдом, и жареное свиное вымя с восседающим посередине Пегасом с крыльями из белых перьев. С краю одного блюда стояли четыре сатира из серебра, в руках они держали сосуды с пряными подливками для жареной рыбы-мурены, плавающей в собственном жиру, будто в настоящем водоёме.

Остальные участники свадебного пира не остались в обиде – столы не вмещали всех изысков еды, вина и фруктовых напитков. На закуску подавали вороньи яйца, салаты и артишоки, спаржу, дыни под перцем и уксусом. Ещё солёные огурцы, мочёные сливы и жирную вяленую рыбу, устрицы, трюфельные грибы и другие поварские изыски. В списке блюд во вторую очередь предполагались павлиньи яйца с запечёнными внутри дроздами, под соусом из желтка и перца. Когда гости насытятся, произойдёт перемена блюд – рабы унесут столы с объедками и принесут другие, заполненные очередными блюдами. В каждую перемену входило до двадцати и более кушаний. А сейчас, для аппетита, из кухни вынесли на жаровнях скворчащие от жара свиные колбасы, засыпанные гранатовыми зёрнами.

В просторном зале, убранном живыми цветочными гирляндами, восточными коврами на полу и шёлковыми тканями на стенах, всё говорило о главном событии дня – свадебном торжестве, украшением которого называли молодую невесту. Она, охваченная естественным трепетом ожидания, вот-вот должна была выйти к гостям.

Воздух был пропитан благовониями; из-за цветных расписных ширм с укрытыми там музыкантами доносилась тихая музыка. Молоденькие гибкие танцовщицы, «разогревая гостей», соблазнительно изгибались в зале и между ложами.

Калигула стряхнул с себя скучающий вид, когда в широко распахнутом проёме зала появилась светловолосая девушка в ярком красном платье невесты и оранжевом покрывале на голове. Через пару мгновение она прошла, словно лебедем проплыла, мимо него, оставив за собой благоухание молодости. Цепкий взгляд отметил немного полноватую фигуру с обольстительными женскими формами. Калигуле в тот миг показалось, что он наблюдает… богиню Луны!

Окончательно забыв о скуке, император разглядывал невесту и всё больше постигал, что в ней всё ему нравится: белые туфли на стройных ногах, длинные руки, тонкие пальцы с розовыми ногтями и полные щёчки девушки, пылающие от волнения, потуплённый взор скромницы… Калигула понял, что Корнелия должна принадлежать ему! Только ему, и немедленно!

Жених подал невесте золотое блюдо с ключом – символом управления супружеским домом; насыпал в блюдо горсть золотых монет – как принято по обряду, «на косметику». Женщины с венками из белых цветов на головах со стороны жениха громко расхваливали Гая, а со стороны невесты – Корнелию. Свадьба началась своим чередом по законам предков…

После того жених подошёл к императору.

– Цезарь, – обратился он, – тебе нравится у меня?

У Калигулы неожиданно блеснули светлые, словно выцветшие, глаза.

– Нет, Гай, я скучаю. А поправить настроение сможет только Корнелия. Вели ей подойти. Мы поговорим – глядишь, и свадьба твоя понравится не одному тебе.

Обескураженный жених вернулся к невесте. Стараясь сдерживаться, объяснил пожелание императора, уговаривал, чтобы она расположилась на ложе рядом с почётным гостем.

Корнелия послушно оставила жениха и вместо его ласковых слов теперь выслушивала грубые шутки Калигулы, на которые он ещё с военных лагерей был горазд. Сжавшись в комок, терпела, когда император, вроде бы случайно, гладил ей грудь и бёдра, прижимался и целовал в губы. Пылающие щёки выдавали её крайнее смущение.

Готовая упасть в обморок, невеста терпела ласки императора в надежде, что скоро это всё закончится. Но испытание Корнелии продолжалось.

Подошло время проводов гостями молодожёнов в супружескую спальню. Послышались призывные звуки флейты, хор запел свадебный гимн: «Приди, приди, бог гименея, Гимен, Гимен, бог гименея! Присоедини свой серебристый голос к нашей песне гименея; призови в это жилище ту, которая должна царить. Пусть она возгорится желанием к своему молодому мужу, пусть любовь увлечёт её душу, пусть обовьётся она, как плющ обвивает вяз…»

Жених подошёл к ложу императора и произнёс нерешительно:

– Душа моя Корнелия Орестина, жена Гая Кальпурния! Муж твой ждёт тебя.

Калигула, в этот момент всё так же обнимая Корнелию, повернулся к нему и радостно воскликнул:

– Постой, Гай! Прежде позволь мне поздравить Корнелию!

Император неожиданно легко вскочил с ложа и, взяв омертвевшую от страха девушку за руку, потянул к выходу из зала. Несчастная едва переставляла ноги…

Кальпурний от стыда и неожиданности застыл на месте. Если раньше гости с шуткой воспринимали действия Калигулы как часть непременного весёлого представления на свадьбе, то в этот момент они с трудом понимали, что происходит. Стихли разговоры и шутки, все разом перестали пить, жевать и улыбаться. Взгляды устремились на дверь, за которой только что скрылся римский император с похищенной чужой невестой.

Среди свиты Калигулы тотчас послышались смешки, на жениха посыпались скабрезные шутки и колкости…

Прошло достаточно много времени, прежде чем император вновь появился в зале. Он глуповато улыбался и держал за руку Корнелию, которая прятала заплаканные глаза и с жалкой улыбкой кусала губы…

Присутствующие услышали торжествующий голос Калигулы:

– Гай Кальпурний, император признаёт твой брак с Корнелией незаконным! Я люблю Корнелию, Корнелия любит меня. Я забираю свою невесту на свою свадьбу. Но твой проступок, Гай Кальпурний, – то, что ты посмел жениться на чужой невесте, я прощаю, поскольку ты не знал о нашей любви с Корнелией.

У дверей пиршественного зала император обернулся к гостям и весело крикнул:

– Порадуйтесь за своего императора! Ешьте и пейте в удовольствие! Когда назначу день свадьбы, приглашу всех! И тебя приглашу, Гай Кальпурний, будешь свидетелем со стороны невесты. Как нам без тебя!

Но уже на следующий день Калигула изгнал Корнелию из дворца. Бросил ей в лицо жестокие слова, будто «охладел чувствами». Натешился и расстался, как с надоевшей игрушкой, скорее всего, по той причине, что у скромницы полностью отсутствовал любовный опыт…

Гай Кальпурний, узнав, что Корнелия «свободна», воспринял это за возможность воссоединиться вновь с бывшей невестой. Но Калигула не позволил любящей паре вкусить хотя бы долю своего счастья – по лживому доносу их судили «за прелюбодеяние и покушение на честь императора». Отправив безвинных людей в ссылку на разные острова, Калигула запретил видеться им и вести переписку. Как говорится, ни себе, ни людям!

Следующей страстью императора оказалась Лоллия Павлина, молодая жена Меммия Регула, наместника провинции Греции и Македонии. Все годы замужества Лоллия находилась рядом с супругом, который появлялся в Риме только по служебной надобности, то есть редко.

Совершенно случайно один старый вельможа, упоминая красивых женщин при дворе, рассказал Калигуле, что её бабушка слыла необыкновенной красавицей. Этого императору показалось достаточным, чтобы лично удостовериться в красоте внучки той прелестницы.

Указом Калигулы наместника срочно отозвали в Рим – якобы за новым назначением, где передали приглашение императора: «Быть на обеде, обязательно с супругой».

При виде Лоллии – она действительно оказалась красавицей – Калигула потерял рассудок. В императоре вспыхнула животная страсть. Не желая откладывать надолго проявление чувств, он призрачно намекнул во время обеда:

– Регул, твой император лишён счастья, какое досталось тебе совершенно случайно. Я заболеваю от одной только мысли, что у меня нет такой Лоллии! Неужели ты не пожелаешь мне здоровья, Регул?

Муж долго не догадывался, чего хочет император, даже когда Калигула предложил его жене «показать дворец», а Регулу велел «прогуляться в саду».

Регул гулял в одиночестве до позднего вечера и вернулся домой без супруги. Не дождался любимой жены и на следующий день. Надежда всё же не оставляла обманутого мужа, пока ему не сообщили, что «император, имея намерение жениться на Лоллии, указом развел Регула с ней». Когда Регул принял это, как неизбежный поворот в их судьбе, Калигула обязал его присутствовать на свадьбе – «чтобы было кому передать невесту жениху».

Лоллия Павлина неожиданно для всех и для себя стала новой супругой Калигулы, императрицей. Вначале она была довольна столь непредвиденным поворотом в её жизни. Мечтала забеременеть и родить наследника престола. Но безмятежное «счастье» женщины оказалось коротким – Лоллия вдруг наскучила Калигуле. Её прелести не возбуждали «молодожёна», поскольку только новизна сотрясала его извращённое воображение! Ему требовались новые и всё более острые ощущения, которые Лоллия в нём явно уже не вызывала.

Калигула дал ей развод и выпроводил из дворца, оставив содержание для обеспеченного существования. Но запретил выходить замуж и сближаться с каким бы то ни мужчиной!

Калигула отчаянно продолжал искать женщину, любвеобильную и достойную его положения. Но, главное, ту, которая способна родить наследника. Однажды вступил в открытую связь с Милонией Цезонией, замужней матроной, старше себя на десять лет. Она не отличалась красотой или просто женской привлекательностью, но родила мужу троих детей. Калигула признался сестре Агриппине, с которой иногда вёл доверительные разговоры, что Милония, «уж точно родит ему сына». Убеждённый в собственном выборе, император принудил её мужа развестись и женился сам «законным» пятым браком. К удивлению придворного окружения, после громкой свадьбы с тысячной толпой гостей и обильными столами императора словно подменили: он сильно привязался к супруге, на людях проявлял нежность и терпеливо ожидал её беременности.

Родилась девочка, которую император назвал Юлией Друзиллой – в честь умершей родной сестры. Помимо того, он затребовал от Сената специального указа «о признании божественности малышки Юлии», затем возвел в её честь храм со скульптурной композицией: девочка сидела на коленях у богини мудрости и искусства Минервы.

Когда Луций Сенека – благодаря ходатайству влиятельной тётушки, а также собственному усердию в делах и ораторскому искусству – получил должность квестора, отец сказал:

– Одобряю стремление к высокому положению в Отечестве. Но помни, что молнии ударяют в вершины гор, а буря чаще с корнем вырывает дерево-великан, чем тех, кто ниже ростом. Отсюда вывод – бойся высовываться!

Затем отец скончался, оставив сыновьям их части в семейном имуществе. Благодаря этому Луций смог вернуться к заброшенным в юности философским рукописям «О природе камней», «О природе рыб», «О землетрясении». Но государственную службу не оставлял.

Сенека принимал участие в заседаниях суда как государственный обвинитель или на стороне защиты – как адвокат, а праздная публика, присутствовавшая на судебных процессах ради любопытства, с удовольствием внимала речам уже ставшего известным судебного оратора, отмечая его глубокомыслие и остроумие. Он производил на судей впечатление умного и честного человека, что нередко способствовало вынесению справедливого решения по делам обвиняемых.

В начале правления Калигулы в положении Луция Сенеки, как и в карьере, мало что изменилось. Молодой император любил произносить речи в Сенате и даже принимал участие в судебном заседании в качестве государственного обвинителя. Правда, процессы проигрывал, но всё равно желал слышать о себе похвалы как об успешном ораторе и ревностно следил за судебными речами других деятелей.

Однажды, послушав судебную речь Луция, Калигула остался доволен и в ожидании «полезных рекомендаций» пригласил на заседание государственного совета. В результате появился указ императора о восстановлении Народного Собрания, ликвидированного Тиберием. Это означало, что новый император вернул римскому народу возможность избирать собственных представителей во власть.

Ещё император расширил права сенаторов и поручил снизить налоги с римлян. На вопрос Калигулы, как простой народ относится к императорской власти, Сенека осторожно намекнул, что народ любит правителей, которые заботятся о собственных гражданах. На следующий день появился указ Калигулы о ежемесячной раздаче продовольствия беднейшей части населения Рима. После этого император распорядился возместить убытки римлянам, пострадавшим от последнего городского пожара.

На сенатской комиссии с участием императора Сенека в должности квестора сообщил о неудовлетворительном состоянии водоснабжения в Риме. После этого Калигула распорядился начать строительство акведука большой протяженности для подачи дополнительного объёма воды в город. Одновременно завершил возведение храма Августа, начатого Тиберием, и велел строить Цирк для конных состязаний и гладиаторских боёв собственного императорского имени.

С подачи Сенеки император познакомился с расходами на строительство и ремонт правительственных дорог между основными городами Римской империи. По причине того, что дворцовая администрация не осуществляла действенный контроль, что вело к безнаказанности от распорядителей финансовых средств до исполнителей. Калигула пришёл в негодование! Обещал назначать для каждого участка дороги по смотрителю, ответственному за содержание полотна. В случае выявления злоупотреблений виновных ожидало суровое наказание. По настоянию Сенеки Калигула распорядился размещать отчёты на видных местах в городе, чтобы граждане знали о состоянии государственных средств и куда они тратятся.

Сенека настолько вошёл в роль неофициального советника императора, что однажды предложил добавить сенаторам не только полномочий, но и привилегий. Калигула отшутился:

– Передай сенаторам, что император разрешает им брать с собой на цирковые зрелища подушечки, чтобы не сидеть на голых каменных скамьях и не простудить ценные части своих уважаемых тел.

Следом за гражданскими делами последовали другие неотложные заботы. Калигула. Теперь его увлекла былая боевая слава отца, полководца Германика. Император возглавил войско, с которым отправился в земли германских племён, древних хавков и хаттов, участвовал в сражениях, возводил укреплённые лагеря и закладывал крепости. Возвратившись в Рим, воодушевлённый победами римского оружия, заявил в Сенате, что теперь намерен завоевать Британию. Но ему отсоветовали, сославшись на недостаток сил и средств.

По Риму ходили слухи, что император Калигула болен неизвестной болезнью, поразившей мозг. Болезнь проявлялась самым неожиданным образом. Сенека оказался одним из тех, кто убедился в этом…

Однажды скучающий Калигула встретил во дворце Сенеку, обрадовался ему и, глядя в глаза немигающим взглядом, неожиданно спросил:

– Ты живёшь с родной сестрой?

Вопрос удивил Сенеку, он успел придумать ответ, что у него нет сестры. Но Калигула будто не услышал и продолжал свою мысль:

– Зря! А я живу со своей сестрой Друзиллой! Мы любим друг друга.

Сенека догадался, что в этот момент в голове императора роились замыслы. Так и оказалось:

– Я слышал, Луций, ты жил в Египте. Написал труд о египетских богах. Расскажи об Изиде. Неужели, она сестра Осириса? Выходит, она, как моя Друзилла?

– Да, цезарь, Изида – родная сестра Осириса. От него родила Гора, покровителя фараонов. В то же время Изида – мать богов, защитница священной власти фараонов.

– Я о том же! Боги предусмотрели порядок на Небе и на земле. Брат и сестра состоят в священном браке. От него рождается новое божество. Мать и сын означают власть земного правителя, обладающего неограниченной властью. В божественном браке со мной Друзилла родит божественного наследника престола. Вот что мне теперь нужно, Сенека!

Взгляд Калигулы вдруг стал непроницаемым; он оттолкнул от себя Сенеку и прошёл дальше. Сенека ни с кем не поделился впечатлениями о разговоре, но вскоре узнал, что Друзилла заболела и умерла, оставив брата-любовника в непередаваемом горе. Особым постановлением Сената Калигула назначил сестру «богиней Пантеей», первой римлянкой, удостоившейся такой почести. В храме Венеры Прародительницы установили золотую статую «для божественного почитания Друзиллы».

Ораторский успех Сенеки всё-таки вызвал у Калигулы дикую ревность и нетерпеливое раздражение. Но, несмотря на пренебрежительные высказывания императора, Сенека продолжал публичную деятельность, забыв о том, что гнев императора доведёт до большой беды.

Вначале Сенека не осознавал опасность и продолжал вести обычный образ жизни, без оглядки на мнение императора. Он выступил в Сенате с критикой указа Калигулы, разрешающего рабам выступать свидетелями и обвинителями своих господ – «в тех случаях, когда хозяев господ обвиняли в государственных преступлениях». Нашлись недоброжелатели Сенеки, и императору поступил донос с приложением частного письма Сенеки знакомому сенатору. Правдивое это было письмо или подлог – неизвестно, но приводились оскорбительные слова:

«У нашего императора омерзительная бледность, выдающая безумие; дикий взгляд глубоко спрятанных под старческим лбом глаз; неправильной формы безобразная лысая голова с торчащими в стороны волосёнками; прибавь к этому шею, заросшую толстенной щетиной, тонюсенькие ножки и чудовищно громадные ступни».

Донос достиг цели – император поручил убийцам лишить Сенеку жизни. Но рядом с Калигулой оказалась молодая женщина, поклонница Сенеки, которая в решающий момент посоветовала:

– Цезарь, не трогай философа! Его убийство не добавит тебе славы, но хлопот прибавится. Ты присмотрись к нему – вид у него неизлечимо больного человека! Он и так скоро умрёт, своею смертью.

Все четыре года правления Калигула продолжал удивлять странными и часто безумными поступками. Однажды посетил театр, где греческие актёры играли любимую комедию. Как обычно, перед его приходом театр усыпали цветами, кропили ароматными жидкостями, украшали золотом. Едва начался спектакль, над городом резко сгустились тучи; над театром небо вмиг разверзлось, и на землю пролились потоки дождя. Действие на сцене пришлось прекратить, зрители спешно покидали места, а Калигула вскочил и, запрокинув голову к небу, выкрикивал страшные угрозы… Юпитеру. Кто находился рядом с императором, в ужасе зажимали себе уши, закрывали глаза, не желая быть соучастниками богохульника. А Калигула продолжал кричать, что он бог, который, если захочет, накажет самого Юпитера.

Видимо, Юпитер всё же наказал Калигулу неизвестной болезнью, отразившейся на душевном состоянии – император почти всегда оставался чем-то взбудораженным, и его поведение сделалось ещё более странным, чем прежде. Разгорячённый мозг не давал возможности легко засыпать, а в короткие моменты тревожного сна император мучился видениями. Появились странности в манере одеваться: Калигула наряжался в яркие женские облачения с дорогими украшениями, появлялся на людях с позолоченной бородой, держа в руке молнию и другие знаки богов. Любил носить военные доспехи, когда не было надобности, перед заслуженными военачальниками появлялся в серебряном грудном панцире Александра Великого. Калигуле понравилось… воздействовать на людей, доставлять им душевные страдания, а также физические, подвергать пыткам, убивать безвинных, после чего он находил успокоение лишь в диких пьяных застольях с такими же безумцами.

Новый образ жизни и поведение императора пугали его окружение, но он не унимался. Придумал пополнять разорённую им казну за счет судебных процессов против богатых римлян.

Вначале, чтобы откупиться от надуманных обвинений и лживых доносов, «кандидатам» приходилось включать Калигулу в завещания в ущерб членам семьи, но после этой уступки в пользу императора суд в большинстве случаев выносил обвинительное, а не оправдательное заключение, приговаривая несчастного к смерти, чтобы император мог вступить в права наследства.

Деньги и драгоценности, изъятые подобным способом, рекой потекли в распоряжение Калигулы, но императору показалось мало. Он придумал ещё один источник дохода – распродажу конфискованного у преступников имущества: имений, домов, виноградников, садов и рабов, а также мебели, статуй, инвентаря и картин.

Император устраивал распродажу через открытые торги, куда приглашал известных ему богачей. Если богачи не приходили сами, их приводили силой, после чего они с содроганием ожидали той же участи, невольно показав Калигуле своё богатство.

Император также назначал высокие цены, заставляя участников торгов покупать вещи, которые им были не нужны. Нередко такие покупатели после торгов разорялись; принимали яд или вскрывали вены.

Сенека тоже посещал торги с участием Калигулы, но больше – из любопытства. Он наблюдал за торгами, не одобряя императора, но и не осуждая. Порой ему было даже весело.

Обычно распродавалось старое имущество из дворцовых кладовых. Калигула брал пример с Августа, который время от времени устраивал аукционы по продаже дорогостоящей парадной одежды и ценного оружия. Выручку Август возвращал в казну, чтобы не возлагать на римлян дополнительных налогов, но Калигулу такой подход не устраивал. В этот раз император продавал собственных гладиаторов, тринадцать человек, о чём Сенека вечером написал в своём дневнике:

«…Гладиаторы немолодые, имели увечья, не позволявшие выступать на арене. Калигула назначил высокую цену за всех сразу и теперь в кресле, с возвышения, наблюдал за публикой, "желающей торговаться". Таковых не было, но поскольку покидать торги запрещалось, император выжидал. Он заметил старого сенатора Апония Сатурнина, уважаемого гражданина. От жары старик утомился и задремал в носилках. Калигула велел глашатаю объявить цену за гладиаторов и повторять до тех пор, пока не найдётся желающий. Сам же следил за сенатором. Дождавшись, когда тот в очередной раз "клюнул носом", велел разбудить.

– Я поздравляю, дорогой мой Апоний Сатурний, с замечательной покупкой! – весело крикнул Калигула. – Ты уговорил императора продать тебе великолепных бойцов, всего-то за девять миллионов сестерций!

Заспанный старик не понимал, о чём идёт речь, с удивлением мотал головой, а народ смеялся над ним, радуясь, что сия участь их минула…»

Впоследствии Апоний Сатурний, чтобы рассчитаться за ненужных ему ветеранов арены, продал всё, что имел, и ещё залез в долги. А для Калигулы аукцион запомнился как удачная шутка в череде подобных «забавных» происшествий.

Дворцовое окружение не осталось безучастным к поведению Калигулы. В народе зрело недовольство ценами на продовольствие, в любой момент могли возникнуть бунты против богатых и власти. Сестра императора Агриппина понимала, что заговорщики непременно найдутся. Если невозможно помешать заговору, то единственный выход – возглавить его. Рискнуть ради своего будущего и счастья сына – Луция Домиция. Главное – найти правильных исполнителей.

Таким человеком оказался Марк Лепид, интриган, в недавнем прошлом женатый на Юлии Друзилле, сестре и любовнице Калигулы. Вдовец, обладающий амбициями, надеялся сохранить себя во власти. Агриппина предложила Лепиду стать её собственным супругом и усыновить Луция Домиция, записав своим наследником. Лепид согласился.

Заговор окончательно сформировался, когда к Лепиду присоединились сенаторы Басей и Папиний, а они сговорились с Лентуллом Гетуликом, командующим легионом в Верхней Галлии. Также двое наместников императора – Луций Вителлий в Сирии и Кальвизий Сабин в Паннонии – при поддержке армии численностью восемьдесят тысяч воинов были готовы к мятежу против Калигулы.

Подготовка заговора шла успешно ещё потому, что у действующего императора не было наследника, и заговорщики рассчитывали на своего кандидата. На это рассчитывала прежде всего Агриппина, дочь Германика и внучка Августа… Рассчитывала до момента, когда среди окружения императора прошёл слух, что Милония Цезония, законная супруга Калигулы, беременна. Если родится мальчик, у Калигулы оставалась надежда на легитимного наследника! Агриппину такой поворот семейных событий не устраивал…

Рано утром в комнате Агриппины появился Прокул. Во дворце догадывались, что малоразговорчивый вольноотпущенник императора, бывший раб – тайный исполнитель «особых» поручений хозяина. Один вид его – маленькая голова с несоизмеримо большими ушами на рослой фигуре – и грубый голос вызывали дикое смятение у любого, кто встречался на его пути. Пока Агриппина соображала, что означало его появление в столь необычный час, Прокул односложно произнёс:

– Император ждёт.

– Где он?

Агриппина спросила, чтобы успокоиться:

– И ты знаешь, зачем я понадобилась?

– Знаю, – так же безразличным тоном отреагировал Прокул. – Император ждёт сестру на Неми, чтобы вместе насладиться радостью отдыха.

Агриппине показалось, что последние слова он произнёс с особым смыслом… Сердце её затрепетало, будто неосторожная птичка в силках.

Жители Рима заговорили вслух об озере Неми сразу после прихода Калигулы к власти. Как положено новому правителю, молодой император отправился путешествовать по стране, чтобы убедиться в её обширности, могуществе и собственных управленческих возможностях, познакомиться с населением. По пути встретился малоприметный городок Ариций, прилепившийся к склону Альбанских гор, где он попробовал землянику, которую собирали у горного озера. Ягода понравилась, ароматная, сладкая, но удивила форма – в виде окровавленного сердца человека.

– Я ем любимую ягоду богини Венеры! – восхищался Калигула. – Чем не символ любви? – И потребовал показать место, где растёт удивительная земляника.

В то время в дубовых лесах у озера было небезопасно. Дикие кабаны в поисках желудей иногда нападали на случайных путников или местных жителей, охотившихся на оленей. В молодом императоре проснулся азарт:

– Олень спасается бегством от собак, а когда они его настигают, смиренно даёт себя прикончить. Нет, олени не приносят охотнику ни славы, ни удовольствия! А вот кабан предпочитает биться до последнего, не предаётся позорному бегству, получая смерть от меча. Крупный самец – моя добыча!

В городе быстро нашли егерей, в сопровождении которых Калигула отправился на место охоты – к озеру.

В обрамлении кустарников и деревьев оно имело овальную форму, отчего казалось зеркалом. Жители так и называли водоём зеркалом, а в связи с тем, что, по легенде, в прибрежных лесах обитала богиня Диана, – «Зеркалом Дианы».

Небольшой отряд охотников разместился рядом с полуразрушенным каменным сооружением. Глубоко осевшие стены и покосившийся вырубленный из песчаника идол указывали на древнее языческое капище. Огромные дубы закрывали верхушками небо, шелестя листьями при каждом движении ветра.

Время близилось к вечеру. Лучи запоздалого солнца иногда пробивались сквозь широкие кроны, расцвечивая землю мистическим золотистым сиянием. Люди, разместившиеся у корневищ вековых деревьев, спешили устроиться на ночлег. Разжигали костры и раскладывали военные переносные палатки.

Отсутствие каких-либо удобств не особенно заботило Калигулу. Он, как застоявшийся боевой конь, с нетерпением ожидал завтрашнюю мужскую забаву – охоту.

Едва рассвело, началось. Вооружившись коротким гладиаторским мечом-гладиусом, император занял место, указанное старшим егерем. Прислушался…

Крики загонщиков, перестук палок и остервенелый лай собак неумолимо приближался. Послышался треск ломающихся сучьев; из зарослей с визгом и прихрюкиванием на лужайку напротив Калигулы выкатились малые поросята, их было много. Самки, сопровождавшие их в паническом бегстве, вдруг остановились и принюхались, затем, как по знаку, все с истошными взвизгами бросились врассыпную. За первой партией свиней появились другие, ещё и ещё…

Неожиданно, как случается на охоте, на Калигулу вышел упитанный секач. На то, что этот кабан прожил немало лет, указывал большой загривок с вздыбленной седоватой шерстью. Зверь стоял на месте, угадывая, где скрывается опасность, и вдруг, дико вереща, кинулся к дереву, за которым притаился его самый лютый враг – человек. Калигула совсем рядом рассмотрел кривые, как арабские кинжалы, огромные острые клыки; услышал надсадное дыхание своей близкой смерти, вдохнул отвратительный гнилой запах из пасти зверя. Но не дрогнул, а хладнокровно ткнул, как учили егеря, в горло мечом, а вторым ударом – рубанул клинком между глаз… Раненый секач завизжал ещё страшнее, с изворотом окровавленной морды, пытался укусить ненавистного человека за ногу, но вдруг подломился в лапах и упал боком на землю…

Егеря наблюдали за поединком поодаль, остерегаясь вмешиваться. Император не позволил, не желал ни с кем делить славу победителя, хотя из схватки с разъярённым секачом редко кто выходит, избежав ранения. Зато теперь вся слава действительно досталась императору.

После удачной охоты Калигула устроил пирушку, на которой пожелал услышать историю озера Неми. Из города доставили жреца, старого служителя культа Дианы Арицийской. От дряхлости он слегка тряс головой и говорил слабым голосом.

Жрец поведал, что в давние времена, когда озеро ещё не обрело своего названия, предки арицийцев построили на берегу храм и посвятили его Диане, покровительнице лесных животных. Рядом стоял дуб, на вершине которого в день первого возжигания жертвенного алтаря появлялась священная Золотая Ветвь.

В конце лета главный жрец Вирбий взбирался к вершине дуба, чтобы срезать Ветвь и возложить на алтарь богини. Каждый год Вирбий совершал ритуал, подтверждая права на титул Царя Леса и «супруга» Дианы. В этот день к храму приходили тысячи паломников, исполняли обряды в честь богини. Ночной лес у храма озарялся светом факелов, отблески которых до утра мерцали на поверхности круглого озера.

Жрец Вирбий служил богине Диане бессменно уже много лет в постоянном ожидании прихода чужака. Пришлого человека, способного убить Вирбия ради того, чтобы сначала украсть священную Золотую Ветвь, а затем занять место Царя Леса. В ожидании встречи с неизвестным соперником жрец Дианы держал при себе обнаженный меч и, обходя святилище днём и ночью, зимой и летом, в хорошую и неблагоприятную погоду, поглядывал вокруг.

Однажды Вирбий всё-таки встретил у Дуба вооруженного незнакомца, который назвался Немореном. По условиям культа Дианы произошёл поединок на мечах.

Пришелец был молод, оказался сильнее и ловчее старого Вирбия. Захоронив убитого жреца по обряду, победитель залез на дуб и срезал с вершины Золотую Ветвь, чтобы заполучить законное право стать новым Царём Леса, супругом Дианы…

– С тех пор Неморен начал стеречь священный дуб, высматривая своих возможных убийц, охотников до Золотой Ветви, – завершил старец. – Говорили, что он до сих пор незримо бродит вокруг остатков храма. Вот его именем стали называть озеро – Немореново, Неми.

– Если верить сказанному, Неморен до сих пор жив и думает, что он Царь Леса вокруг озера Неми? – с иронией протянул император. – В таком случае сколько ему лет?

Старец промолчал, а Калигула, продолжая шутку, воскликнул:

– О, моя жизнь подвергается опасности! Я хочу быть Царём Леса! Я хочу быть супругом богини Дианы! Где твой Неморен? Хочу сразиться с ним!

Старец будто не понял настроения императора, попытался образумить:

– Неморену столько лет, сколько люди говорят о нём. Люди до сих пор приходят к озеру, обращаются к Неморену, чтобы он просил за них у Дианы, оказал содействие. Как правило, просьбы удовлетворяются, а это означает, что Царь Леса живой.

Калигула криво усмехнулся:

– О каком Царе Леса ты говоришь? Это озеро вместе с лесом, божествами и духами принадлежит римскому императору! Я – император! Если так, Неморен тоже находится в моей власти!

Старик, не осознавая угрозы в словах Калигулы, упорствовал:

– Как римлянин, я соглашусь с твоими доводами, цезарь, но как священнослужитель обязан верить в то, что сказал: Лесной Царь Неморен состоит в священном браке с Царицей Арицийского Леса. Ты же не являешься супругом богини Дианы?

Император пребывал в растерянности, пока его не осенила мысль. Неожиданно он вскочил и с вызовом невидимому сопернику крикнул:

– Где ты, Неморен? Слово императора, я буду Царём Леса!

Старец с сомнением покачал головой и предусмотрительно промолчал. Заметил, сколько в глазах молодого императора вспыхнуло злобы…

Путь до Неми был неблизкий, поэтому Агриппина, пока тряслась в повозке, успела вспомнить, как полгода назад уже была на озере. Брат пригласил её с сестрой Юлией Ливиллой, обещал сюрприз…

…После посещения озера и впечатляющей охоты на кабанов Калигула не остался равнодушным к этим местам. По соседству с руинами древнего святилища и «тем самым Дубом» приказал возвести новый храм Вечнодевственной Дианы, назначив себя Верховным жрецом культа.

Также император возродил особый ритуал, бытовавший в древности с участием девушек из знатных семей. Их отцы привозили незамужних дочерей к охотничьему дому императора у озера, отдавали слугам Калигулы и ожидали ночь до утра, вновь встречая дочерей уже Посвящёнными богине Диане.

Как проходил обряд, Верховный жрец запрещал говорить, а на вопросы, общался ли он при этом с богиней, отвечал уклончиво:

– Что предназначено царям, не дано знать простым смертным!

В первое посещение «загородного святилища Неми» Агриппина обнаружила на воде озера два «увеселительных плавучих дворца» огромного размера. В них, как положено для дворцовых сооружений, имелись пиршественные залы, помещения для отдыха и развлечений, способные вместить до двухсот гостей. Везде были бронзовые и мраморные статуи, картины и ковры, а полы и несколько верхних палуб были отделаны мраморными плитами.

Нашлось место даже для бань, портиков, фонтанов, виноградников и посадок фруктовых деревьев. На паруса израсходовали огромное количество шелка пурпурного цвета, используемого исключительно для одежды императора. Для безопасности на судне имелись насосы для откачки воды и система обогрева помещений в холодное время года. Можно было отдыхать, ни о чём не заботясь.

Агриппина с сестрой вместе с другими гостями императора чудесно провели время в плавании по озерной глади на одном из удивительных суднов. Когда по сигналу судно останавливало ход, моряки из команды сыпали из мешков через борт лепестки египетских роз пурпурного цвета, после чего вода вокруг становилась похожей на кровь.

В воздухе ощущался стойкий запах восточных благовоний, вдыхание которых способствовало появлению у гостей Калигулы отличного аппетита, поэтому всюду стояли накрытые едой и напитками столы, откуда каждый брал всё, что приглянулось, а золотая посуда в большом количестве на столах, дорогое вино и молодые египетские танцовщицы лишь эффектно дополняли вызывающую роскошь застолья.

Калигула не принимал участия в развлечениях, ни с кем не общался, лишь возлежал на ложе, инкрустированном пластинами из слоновой кости и украшенном крупными драгоценными каменьями. Место избрал на возвышении рядом с носовой балкой, украшенной бронзовой головой волка, любимого зверя. Рядом, с одной стороны, находилась его собственная статуя из мрамора, по другую – его сестры Юлии Друзиллы, ныне покойной.

Похоже, что Калигула устроил «водный праздник» не для себя, а чтобы позабавиться, получить удовольствие от созерцания растерянных лиц приглашённых. Они явно не ожидали ничего подобного, таращили глаза от изумления и едва находили слова для выражения обуревавших чувств. Калигула понимал их состояние, не мешал удивляться праздником и, конечно, восхищаться императором, всё это устроившим.

Гвардейцы у ворот Немейской резиденции Калигулы узнали его сестру, так что повозку пропустили. Дальше шла извилистая узкая лесная дорога, в конце которой стояли приземистые каменные строения. Поодаль, на открытой поляне, возвышалось круглое в плане здание, окружённое мраморными колоннами и увенчанное высоким куполом. Верный слуга Калигулы – Прокул, по приказу императора доставивший сюда Агрипину к её брату, – направил повозку к зданию.

Вблизи Агриппина рассмотрела надпись над входом, вырезанную в основании купола: «БОГИНЕ НОЧНОГО СВЕТА, ВЛАДЫЧИЦЕ ЛЕСОВ».

Внезапно из храма появился Калигула. Приветственно помахал рукой и едва ли не сбежал по ступеням вниз.

– Сестра, рад тебя видеть!

Он позволил обнять себя, открыто улыбнулся. Зная брата, Агриппина лишь насторожилась от проявления родственного радушия. Правда, блеснула надежда, что он, как прежде, нуждается в её поддержке и советах.

Сестра успела рассмотреть Калигулу: похудел, лицо бледное, глаза выдавали неестественное возбуждение. Она также обратила внимание, что его одежда выглядела странно для той жизни в лесу, какую он до сих пор вёл уже продолжительное время. Вместо простой и практичной одежды – плащ из драгоценного китайского шёлка, золотая застёжка на плече, на ногах сандалии из позолоченной кожи с драгоценными камнями.

Калигула показал на Прокула пальцем и участливо спросил:

– Скажи откровенно, напугал он тебя, сестричка? А я ведь поручил доставить тебя на свой праздник! Неужели, не сказал?

Он пристально посмотрел ей в глаза.

– Ты рада?

– Да, рада! Мы давно не виделись, – поспешила с ответом Агриппина.

– Давно, – задумчиво протянул Калигула. Затем спросил:

– Ты не хочешь спросить, какой праздник я устраиваю?

Судя по неестественному оживлению Калигулы, ему не терпелось сказать самому:

– Сегодня ночью я вступаю в законный брак с богиней Дианой! Я, главный жрец и Царь Леса, стану богом!

Он наклонился к сестре и шепнул:

– Сейчас ты её увидишь! – а затем схватил сестру за руку и потянул в храм.

В центре круглого помещения, выложенного серыми плитами, находился бронзовый алтарь, за ним у стены возвышалась мраморная фигура молодой женщины в греческой тунике. На голове – венец из сплетённых волос, вместо заколки – полумесяц, в руках она держала лук с натянутой тетивой, из-за правого плеча выглядывал колчан со стрелами. У ног статуи возлежала собака, которая преданно смотрела на богиню – собака охотничья, поскольку ночью Диана дарит свет луны, а днём покровительствует охотникам и порой сама принимается за охоту.

Агриппина посещала храмы богини, но культ богини, хранящей девичью чистоту и невинность, не привлекал. Поэтому она не знала, что отвечать брату.

Её молчание он воспринял по-своему – как немой восторг – и, довольный произведённым впечатлением, приобнял за плечи.

– Ты устала, – сказал Калигула участливо. – Прокул покажет, где отдохнуть. К началу праздника разбудит. Ты не пожалеешь!

Агриппина направилась прочь из храма лесной богини, но внутреннее убранство помещения, показанное Прокулом, тоже напоминало о лесе. Полы из досок, деревянные панели на стенах и балки на потолках; мебель из массива дуба; кожаные покрывала; развешанные по стенам шкуры и головы животных, добытых императором; дорогое охотничье оружие. На полу – чучела зверей. Очаг – прямо в зале.

Агриппина увидела кровать с бронзовыми медвежьими лапами вместо ножек. Прилегла, но заснуть мешала мысль: «Зачем я понадобилась брату?»

От громкого окрика Прокула Агриппина вздрогнула, открыла глаза, сразу не поняв, где находится и что с ней происходит…

– Пора. Иди к озеру.

Территория резиденции погрузилась в кромешную тьму за исключением дорожки с зажжёнными факелами. За колеблющейся гранью света в лесу суматошно метались тени, приглушённо шумели листвой деревья. Дорожка вела к озеру, напоминавшему о себе редкими порывами влажного ветра.

Внизу Агриппина разглядела брата; он сидел на широком срезе дерева, покрытом звериной шкурой. Два гвардейца находились рядом, охраняя императора на «троне». На воде вблизи берега виднелись тёмные силуэты нескольких лодок. На поверхности озера, словно в огромном зеркале, отражалась луна, превращая окрестности в нереальный мир.

На голове брата Агриппина заметила венец из ветвей и листьев дуба. Калигула обернулся на шаги и, как ей показалось, оживился:

– Сестра, ты выспалась? – Он показал на пень рядом с собой. – У меня сегодня без дворцовых церемоний. Я обещал показать тебе удивительное зрелище? Непременно увидишь! – с этими словами император притянул сестру за руку и усадил.

Со стороны храма послышались звуки флейт. Показалась процессия полуобнажённых людей в шкурах оленей, медведей, волков, кабанов. На лицах – звериные маски, на головах – рога. Держа в руках горящие факелы, эти люди явно шли не просто так, а сопровождали фигуру. Когда процессия приблизилась, Агриппина узнала «Диану». Богиня как будто только что ожила, сошла с пьедестала ради того, чтобы предстать в узнаваемом обличье перед Калигулой.

Впереди «Дианы» грациозная лань, словно в мистическом танце, перебирала тонкими ножками; на голове – венок из трав, в знак добрых вестей от богини. Рядом с «Дианой» собака, которая время от времени преданно заглядывалась на живую статую в окружении девочек в белых накидках. Нежные голосочки выводили песнь: «Ты, Диана, Ясный свет небес! Родила тебя мать у маслины на Делосе для господства средь высей гор и лесов зеленеющих, и ущелий, и тайных мест, и потоков рокочущих. Ты, царица звезд, о Луна младая, девушкам внемли! Да воздается тебе, и поклоненье тебе будет вечно!»

Процессия достигла берега озера, после чего «Диана» прошла мимо императора и остановилась у воды. Музыка и хор «дев младых избранных» смолкли. «Звериная свита» попадала на землю, будто в изнеможении.

Из темноты возникали другие персонажи праздничного действия. Появились молодые нимфы, лесные обитательницы, похожие друг на друга как все дети природы: с обнаженными гибкими телами и длинными волосами. Кожа сверкала белизной, на головах – венки из веток. С чарующим смехом нимфы побежали к «повелительнице», окружили и начали раздевать: забрали лук и колчан со стрелами, отстегнули застёжку на плече, после чего ткань упала на землю, развязали шнуры на кожаных сандалиях. Затем приступили с пением обмывать ноги водой, набирая из озера пригоршнями.

Агриппина с напряжённым вниманием наблюдала за происходящим и в какой-то момент поймала себя на мысли, что поверила: облитая лунным светом «Диана» выглядела настоящей богиней! Сестра посмотрела на брата и по выражению его бледного лица поняла, что он первый, кто воспринимает всё всерьёз…

Нимфы оставили «богиню» и повернулись к Калигуле. Он вскочил с места, подошёл. Лесные создания, продолжив пение, начали раздевать императора. Обнажившись полностью, Калигула взял «богиню» за руку и с торжеством победителя громко воскликнул:

– Диана! Диана! Диана! Царица Леса и темной ночи, звезд и Луны, и всех судеб, и счастья! Ты супруга моя, а я супруг твой! Ты моя богиня, и я теперь твой бог!

С последними словами он шагнул в тёмную воду, не оставляя руку «богини». Медленно заходил дальше от берега, пока они оба не погрузились по плечи. Агриппина видела, как брат обнял «супругу», и в таком положении они с головой скрылись в воде…

Казалось, прошла вечность, но «божественная супружеская пара» вновь показалась на поверхности, затем появилась на берегу.

В лунном свете их мокрые тела блестели живым серебром. Нимфы обступили Калигулу, обернули в ткани и возвратили на «трон». То же проделали с «Дианой», получив разрешение императора увезти её обратно в храм вместе с шумной толпой ряженых.

Лицо Калигулы излучало сплошную радость.

– Ты видела, как я соединился с богиней? – спросил он сестру, не сомневаясь в ожидаемом ответе. – Ты видела? Кто будет отрицать, что Калигула – бог?

Последние слова прозвучали с угрозой. Она поспешила ответить:

– Я всё видела, брат мой!

Некоторое время Калигула молчал, словно испытывал терпение сестры. Затем произнёс загадочные слова:

– Нет, дорогая, не обманывай себя! Для тебя праздник не закончен – ты ещё не всё видела! Вот сейчас произойдёт замечательное представление! Ни за что не догадаешься, кто играет главную роль!

Калигула изменился в лице, как актёр-мим меняет на сцене маску.

– Мне говорили, что заключение брака Царя Леса с богиней Дианой сопровождалось жертвоприношением. Сегодня оно тоже случится!

Калигула хлопнул в ладони. Одновременно на стоявшем рядом алтаре «сам собой» вспыхнул огонь на поленьях. Следом воспламенились факелы, установленные вдоль дорожки в направлении соседней площадки, огороженной бревёнчатым забором. Когда занялись огнём факелы вокруг забора, стало настолько светло, что Агриппина издали рассмотрела деревянный ящик. Он стоял внутри площадки, а напротив… находился человек. Человек жался спиной к брёвнам и смотрел на ящик… Вначале Агриппина подумала, что брат решил развлечься каким-то цирковым представлением, но он поспешил с разъяснением:

– По твоей просьбе, о которой я мог только догадаться, увидишь необычную схватку гладиатора с диким зверем. Тебе понравится!

Агриппина не разделяла восхищения некоторых римлянок боями гладиаторов, тем более со смертельным исходом. Говорила, что для мужчин достойнее сражаться с врагами, чем убивать на потеху праздной публики. А позволять голодным хищным зверям разрывать на куски безоружного человека – вообще дикость! Агриппина с безразличным лицом отвернулась. Калигула грубо схватил её за шею и развернул голову к «арене».

– Нет, моя дорогая сестра, ты увидишь представление до конца! Присмотрись, может, узнаешь этого человека?

Она была вынуждена подчиниться, всмотрелась… Узнала Марка Лепида! Но почему он оказался в таком положении? Молнией сверкнула догадка – заговор раскрыт! Вот почему брат приказал доставить сестру сюда! Здесь он её казнит.

Охваченная страхом, Агриппина видела дальнейшее как в тумане… Калигула подал знак; стенка ящика с грохотом рухнула на землю. Огромный медведь с чёрной взлохмаченной шерстью, озлобленный долгим содержанием в тесном ящике без еды, сначала с недоверием вышел, затем понюхал воздух и, обнаружив человека, от которого исходил страх смерти, медленно направился к нему.

Как ни старался Калигула заставить Агриппину до конца смотреть на «жертвоприношение», как ни удерживал он её голову, ему не удалось исполнить свой замысел.

Агриппина потеряла сознание, а когда та очнулась, было приказано отвезти её в Рим и там ждать распоряжения императора. Он разберётся со всеми заговорщиками, а после решит судьбу родных сестёр.

От заговора императора спасла случайность. Ему донесли, что в кругу друзей Марк Лепид нелестно отозвался о нём. Калигула назначил слежку, в результате чего открылась любовные связи главаря заговорщиков с родными сёстрами императора. Шпионы подкупили раба Лепида, который выкрал его письмо Агриппине с намёками «о скорых переменах в Риме». Калигула велел заключить под стражу заговорщика, но сделал это тайно, не привлекая внимания тех, кто мог быть также причастным к мятежу. Марка Лепида доставили в резиденцию императора на Неми, где пытали, вынудив признаться в подготовке заговора.

Лепид выдал известные ему имена участников и сочувствующих, в том числе в армейских кругах. Военачальников «приглашали» в Рим якобы для вручения наград и сразу казнили. А кто догадался, те, не дожидаясь расправы, покончили с собой. Преследованиям и казням подверглось большое число граждан, и среди них немало сенаторов.

Настала очередь расправы над сёстрами. Калигула лично выступил в Сенате с обвинениями в отношении Агриппины и Юлии Ливиллы, требовал смертной казни. Но в последний момент, когда сенаторы уже согласились, всё же смягчил приговор, заменив ссылкой на Понтийские острова. И обязал «заговорщиц» взять с собой урну с прахом Лепида, держать при себе день и ночь, без захоронения.

Указ императора также предписывал не оказывать им почести членов императорской семьи. Стражникам, приставленным наблюдать за ссыльными женщинами, было велено сообщить местным жителям, чтобы те ничего не продавали этим двоим несчастным, не дарили еду и не оказывали какую-нибудь поддержку. «Будет лучше, если они умрут!» – распорядился император.

Чтобы не голодать, Агриппина и Юлия собирали на острове яйца гнездившихся птиц, охотились с палками на мелкую живность, ради пропитания ловили рыбу на обрывки сетей, оставленных на берегу. Им приходилось нырять в море за губками, предлагая их островитянам в обмен на хлеб и сыр.

Расправившись с сёстрами, как ему казалось, навсегда, Калигула присвоил их дома с имуществом, рабами и денежными средствами. Малыша Луция Домиция, сына Агриппины, отдал на воспитание сестре покойного мужа Агенобарба.

Уничтожив заговорщиков из ближайшего окружения, Калигула почувствовал себя в безопасности и стал неуёмен в распутстве и кутежах, невероятно груб с людьми, непредсказуем в решениях, поступках и действиях. Участились казни, логика которых сводилась к тому, чтобы, несмотря на происхождение и титулы, никто не должен сравнивать себя с «божественным» императором.

Однажды Калигула без всякого повода рассмеялся на пиру. Один из гостей деликатно спросил о причине и услышал пугающий ответ:

– Я подумал, все вы здесь сидите и не знаете, что стоит мне бровью повести – и кто-то из вас будет мёртв.

Калигула это сказал с прежней весёлостью, но для убедительности уже серьёзно добавил:

– Этим мертвецом сейчас можешь оказаться ты сам.

Однажды в Сенате император удивился «новости», что в Иудее, подвластной Риму провинции, жители поклоняются своему Богу, а потом упоминают в молитвах императора и римских богов. Калигула усомнился в преданности иудеев и распорядился установить в главном Храме Иерусалима статую со своим изображением – как напоминание о своей божественной сущности, ведь он считал себя богом. В ответ иудеи готовы были поднять бунт, а когда наместник Публий Петроний сообщил об этом и просил «войти в положение», Калигула отменил распоряжение, но приказал казнить наместника. Такое решение лишь подстегнуло заговорщиков.

Покончить с «неразумным» императором наметили в завершающий день Всеримских игр на Палатине (24 января 41 года), когда по традиции на улицах Рима проходили многолюдные гуляния и застолья с бесплатным угощением и вином. Император присутствовал в театре на спектакле, оттуда отправился во дворец, укорачивая путь по подземному переходу. Встретил группу мальчиков, только что исполнивших праздничные гимны, остановился, похвалил и одарил монетами.

Убийцы рассчитывали, что когда Калигула окажется в переходе, с ним нетрудно будет расправиться. Его телохранителей сумели привлечь на сторону заговорщиков, а император, расставшись с мальчиками, направился дальше, не заметив, что остался без охраны. Сзади из-за колонны бесшумно выскочил человек и нанёс удар мечом в затылок и шею, а затем, когда удивлённый Калигула развернулся, – в грудь. Смертельно раненный, император успел крикнуть «я жив!», но вместо верной охраны рядом оказались другие участники заговора. Некоторых он узнал, а они с криками «делай своё дело!», «бей еще!», «получай своё!» бросились добивать, куда кто попадёт.

Гвардейцы, находившиеся неподалеку от места убийства, не знали о замыслах заговорщиков. Они сбежались на шум и крики, в луже крови увидели бездыханного императора, схватились с заговорщиками, кого-то убили, ранили, но остальные участники расправы ускользнули.

Разгорячённые протилой кровью, заговорщики с толпой уличных зевак направились к дому Цезонии, пятой супруги Калигулы. Дородную телом женщину, уже лишившуюся чувств от страха, волокли за волосы из спальни во двор, где закололи мечом, как жертву перед алтарём. Кто-то выкрикнул, что хорошо бы истребить «семя» Калигулы: бросились искать годовалую дочь Юлию Друзиллу. Бдительный центурион обнаружил её в саду вместе с няней, выхватил ребёнка из цепких рук и, держа за ножки, размозжил головку об угол скамьи.

Первые дни после убийства Калигулы римляне боялись верить слухам. Знали, что тиран любил устраивать похожие инсценировки ради потехи или чтобы выяснить настроение народа. Настал день, когда римляне убедились в том, что произошло, узнали правду и вдруг заговорили о своих утраченных свободах. Прежде всего, о возможности выражать мнения. На Форуме вновь появились ораторы, предлагали возвратиться к прежним устоям Римской республики, утраченным в результате диктаторского правления Юлия Цезаря и Октавиана Августа. Вспомнили чёрные дни правления императоров Тиберия и Калигулы, их родственные связи от принцепса Августа. В Сенате обсуждали вопрос «о признании Цезаря и Августа гонителями гражданских свобод» и, как следствие, предлагали разрушить посвященные им храмы.

В подобных случаях возникает ситуация, когда властные структуры теряют возможность управления государством, влиять на настроение в обществе. Обычно за них это пытаются делать заговорщики, простые граждане на Форуме или организованная армия. В дни безвластия, пока в Риме сенаторы спорили о будущем для римского народа, военные искали кандидата на опустевший престол с выгодой для себя.

Ораторы, доказывавшие народу на Форуме преимущества республиканского строя перед диктатурой императоров, забыли или просто не знали историю Афин, «родины демократических институтов и свобод». Афинский народ ежегодно выбирал правящий Совет из девяти человек во главе с Верховным архонтом. Их авторитет, тем более решения Верховного архонта, считался непререкаемым, а власть – почти абсолютной, но однажды усилиями «всенародно избранного» мудрого правителя Солона она была порушена. Как он думал, «в интересах простого народа», из благих намерений Верховный архонт добавил в управление Афинами новые «демократические институты» – Буле (Совет народа) и Гелиэи (Суд присяжных), значительно ограничившие права Совета архонтов. Увы, реформы в управлении не привели к ожидаемому миру и согласию между различными слоями населения. Наоборот, начался затяжной период политической борьбы за власть над Афинами, завершившийся тем, что после длительной поры безвластия, анархии, естественно установилась тираническая власть аристократа Писистрата, длившаяся более тридцати лет. В конце жизни единовластный правитель убедил афинян в необходимости унаследования власти собственными сыновьями Гиппархом и Гиппием…

В день убийства Калигулы гвардейцы рыскали по дворцу и в одной из дальних комнат обнаружили за портьерой трясущегося от страха тучного немолодого человека. Узнали Клавдия, дядю императора. В правление племянника он тихо и скромно проживал во дворце, в политику не вмешивался, государственных должностей не занимал. Вспомнив, что престол остался без преемника, военные подхватили напуганного Клавдия на руки и полумёртвого от дурных предчувствий отнесли в загородный лагерь. Армия возликовала, увидев представителя императорской семьи, и ему предложили стать императором. Клавдий отказывался, ссылался на плохое здоровье и ещё больше – на занятость науками. Дескать, у него нет воли, способности управлять огромной империей. Но военные не желали ничего подобного слышать, говорили, что всегда поддержат императора. Настаивали на своём предложении, одновременно выдвигая требования, – в том числе выплатить каждому воину по пятнадцать тысяч сестерциев.

В итоге Клавдий нехотя «сдался», уступил военным, приняв условия, и в тот же день представители армии заявили в Сенате о своём выборе. Потребовали указа о назначении Тиберия Клавдия Друза Германика новым римским императором, как велел закон. Пока шло заседание, граждане толпились на Форуме, возлагая надежды на справедливое управление во власти.

На первых порах император Клавдий не знал, с чего начинать и что делать. До этого момента он не помышлял о власти, не готовился управлять могущественной империей, но благодаря хорошему образованию и прежним занятиям науками, особенно историей Рима, показал себя «государственником», продолжателем политики Августа.

Понимая, что народ ожидает справедливого суда над преступниками, Клавдий приказал найти оставшихся в живых заговорщиков и убийц Калигулы, организовать суды с вынесением смертных приговоров. Реабилитировал граждан, оболганных в правление Калигулы, живых вернул из ссылок, вызволил из тюрем. С каждым по-отечески беседовал, выделил средства на компенсацию, вернул незаконно отобранное имущество, отменил лишение должностей, привилегий и почестей.

Оба «увеселительных судна» убитого императора на озере Неми приказал затопить, несмотря на их огромную стоимость и отличное состояние. На это решение подтолкнули сенаторы. Они убедили Клавдия, что только так можно стереть из памяти народа имя кровожадного тирана. Сенат на этом не остановился: вынесли решение «О проклятии памяти имени тирана» – так позволяло римское право наказывать посмертно особо опасных государственных преступников.

Новый император продолжал удивлять римлян покладистостью и согласием с сенаторами. Он вернул Сенату право называться «главным органом власти». Для этого пришлось отказаться от прежних титулов и почестей, имевшихся у императора; он оставил себе только должность «народного трибуна» и звание «принцепса» – «первого среди равных». Теперь во время сенатских заседаний Клавдий наравне с «коллегами» не имел права выступать без записи в очередь, просил у председателя слово. Сидел, однако, не с сенаторами в зале, и не в отдельном кресле в центре зала, а по праву трибуна – между двумя консулами.

Клавдий окончательно обаял членов Сената, разрешив чеканить собственную бронзовую монету. Ещё он изъял из управления императорской администрации две провинции – Македонию и Ахайю, передал в распоряжение Сената. При нём произошла реорганизация административного управления империей: он назначал своими помощниками умных и образованных людей из простолюдинов и вольноотпущенников, чем заметно укрепил собственную власть.

Имелись успехи Клавдия и на военном поприще, хотя эти обстоятельства не оградили императора от неприятностей в супружеской жизни.

Друз, отец Клавдия, был сыном Ливии Друзиллы, супруги Октавиана Августа. В какой-то момент бездетный Август, думая о наследниках, усыновил Друза, как проделывал не раз с ближайшими родственниками. В результате Клавдий оказался в числе «неродных внуков» принцепса.

Клавдий с детства рос болезненным ребёнком: часто простуживался, а когда волновался, говорил с сильным заиканием, при ходьбе подволакивал одну ногу. Возможно, из-за этого Клавдия недолюбливали, и он сторонился общения со сверстниками, но свободный досуг заполнял изучением ораторского искусства, писал труды по римской истории. Достигнув совершеннолетия, начал военную карьеру, но реальных успехов не проявил.

После ряда смертей своих приёмных детей Август, смущённый отсутствием прямых наследников, усыновил Тиберия – старшего сына Ливии Друзиллы и, соответственно, дядю Клавдия. Затем, делая дальновидный шаг, велел, чтобы Тиберий усыновил своего племянника Германика, родного брата Клавдия. Но в завещании Август указал преемником всё же Тиберия. При нём Клавдий пытался получить хоть какую-либо должность, не добился и от огорчения удалился на виллу в Кампании, где занимался написанием исторических книг о гражданских войнах между политическими кланами Рима. Ничем больше не интересовался, хотя злые языки утверждали, что иногда полезные занятия для души совмещал с азартными играми и застольями в компании наставников.

Личная жизнь Клавдия не определилась с молодости. Впервые он юнцом женился на Плавтии Ургуланилле, дочери влиятельного военачальника из древнего рода этрусков, причём родословная молодой избранницы устроила его больше, чем её внешность.

Клавдий развелся через год, когда по её недосмотру погиб младенец. К тому же Плавтия не сохраняла супружескую верность, а после развода заявила, что ждёт от Клавдия ребёнка, и в итоге родила дочь, которую бывший супруг не спешил признать.

После развода Клавдий вдруг почувствовал себя счастливым, занялся сочинением научных трудов, и так продолжалось до тех пор, пока его не «прибрала к рукам» Элия Петина, дочь начальника преторианцев. В замужестве с ним Элия родила девочку, которой Клавдий очень дорожил, чего нельзя было сказать про супружеские отношения. В семье остро ощущался недостаток в деньгах, с чем Элия не могла согласиться. Она называла Клавдия «бездарностью и глупцом». А когда император Тиберий по обвинению в государственной измене приговорил к смерти отца Элии, Клавдий воспользовался удобным моментом и развёлся с дочерью преступника.

Оглядываясь на недолгий и безрадостный супружеский опыт, Клавдий поклялся всеми богами, что не женится. Но холостяцкая жизнь продолжалась недолго. На смену Тиберию императором стал Калигула, племянник Клавдия. Молодой император, проявляя заботу о родственнике, предложил дяде жениться на Валерии Мессалине, поскольку по женской линии она происходила от Октавии, сестры Августа. Пятидесятилетнего Клавдия не смутило, что на тот момент невесте исполнилось всего четырнадцать лет, и что жених приходился ей близким родственником.

Юная супруга с восхитительной внешностью полностью завладела сердцем заскучавшего по женской ласке Клавдия. Через год родилась дочь Октавия, на следующий год – сын Британник, наследник и любимец отца. А когда волею судеб Клавдий стал императором, в шестнадцать лет Валерия Мессалина получила статус императрицы. С тех пор её словно подменили!

Мало кто из римлян не знал, что Мессалина занимается обычной проституцией! Но если «жрицы любви» вынуждены были браться за порочное ремесло ради пропитания, императрица, переодеваясь в простушку, встречалась в портовых притонах с мужчинами, выбирая атлетически сложенных, удовлетворяя болезненную похоть. А о неблаговидном поведении супруги Клавдия докладывать не осмеливались, поскольку знали мстительность Мессалины и то, что она безраздельно повелевала императором как хотела. Так шли годы, Клавдий осуждал испорченность нравов придворной знати и в то же время понятия не имел о деяниях собственной супруги.

Однажды Мессалина завела интрижку со знаменитым комедиантом Мнестером, затем отвергла его ради молодого красавца, консула Гая Силия. Её не остановило, что Силий был женат, да и его, видимо, устраивала выгодная связь с императрицей. На этот раз Клавдию донесли о встречах Мессалины с Силием, после чего он потребовал объяснений.

– Милый, я так поступаю в твоих же интересах! – услышал он удивительный ответ. – Я делаю вид, что мне нужен Силий, но ради безопасности императора Клавдия!

Добившись внимания супруга, Мессалина продолжила:

– Появились сведения, что среди патрициев зреет заговор против тебя, Клавдий. Силий имеет широкие связи со знатными семьями, я хочу узнать от него имена заговорщиков. Тебе мой совет, милый, беспокойся не по поводу того, с кем я встречаюсь, чтобы выявить заговорщиков!

Успокоенный таким объяснением, Клавдий продолжал не замечать поведение молодой супруги, которая восприняла его реакцию как слабость и продолжала вести себя так как привыкла.

Приближённые к императору не зря остерегались не в меру деятельной Мессалины. Она умело привлекала к себе союзников, в основном военачальников, сенаторов и судей, чтобы вовремя осуществлять интриги против всех, кто, по её мнению, нёс опасность её замыслам. Ей удавалось наказывать любого, кто посмел возражать или выказывать недовольство. Обычно волей императора их лишали гражданских прав со всеми последствиями: запрещали жить в Риме, пользоваться собственным имуществом и денежными средствами. Их могли безнаказанно лишить даже жизни, заставляли совершить самоубийство. Ужасная в глазах римлян Валерия Мессалина использовала власть супруга-императора в личных неблаговидных целях.

Мессалина очень надеялась, что после смерти её достаточно пожилого супруга римский престол достанется сыну Британнику. Ради этой мечты императрица прилагала все усилия, чтобы не потерять влияние на Клавдия и появлялась всюду, куда направлялся по делам супруг.

Обычно Клавдий выезжал в город на «царской» четырёхконной колеснице, блещущей золотом и драгоценными камнями, супруга следовала за ним на не менее богатой повозке, а знаменитые военачальники, известные сенаторы и знатные римляне шествовали за ними пешком.

Также Мессалина обустроила во дворце собственную приёмную, куда приглашала образованных людей, как она говорила, «способных мыслить умно и дальновидно». С ними императрица вела беседы на разные темы, в том числе об управлении государством, после чего выдавала супругу советы, как собственные. По этой причине Клавдий, предприняв военную экспедицию в Британию, без колебаний передал супруге «большую часть своих обязанностей», а после возвращения она получила разрешение применять для писем и документов дубликат личной печати императора.

Составляя после смерти Калигулы список помилованных преступников и ссыльных римлян, император Клавдий не забыл о своих племянницах – Агриппине Младшей и Юлии Ливилле. За участие в заговоре пять лет назад Калигула отправил родных сестёр на безлюдные острова. Ливилла с Агриппиной вернулись в Рим, но Мессалина усмотрела в каждой опасную конкурентку на роль любовницы императора, а прежде всего остерегалась активную Агриппину, хотя Юлия Ливилла имела все шансы покорить сердце Клавдия, неравнодушного к женским чарам в последние годы. Молодая красавица находила любой повод, чтобы посетить дворец, поинтересоваться здоровьем дяди, побыть рядом, польстить при случае и, как бы невзначай, прижаться, по-родственному, поцеловать.

Этого хватило, чтобы вызвать у Мессалины дикую ревность. Она предложила Нарциссу, советнику Клавдия и своему любовнику, чтобы он заронил в мысли императора подозрение о возможном заговоре против власти с участием Луция Сенеки Младшего. На тот момент влиятельный сенатор и прекрасный оратор был способен на подобный шаг. Одновременно Нарцисс показал Клавдию донос, исполненный подкупленным человеком, что племянница императора Юлия Ливилла подозревается в любовной связи с Сенекой. Если иметь в виду родственные связи Клавдия и Ливиллы, это было тяжкое обвинение. Связь могла расцениваться как неуважение к власти со стороны Сенеки.

Император не слишком разбирался в дворцовых интригах, поэтому, как посоветовала супруга, без судебных разбирательств выслал родственницу на крохотный островок в Средиземном море, во второй раз! Сенатора же отправил под надзор на Корсику – из-за ужасного климата и угрюмых корсиканцев провинция пользовалась дурной славой.

На подходе к Корсике погода изменилась: присмиревший было ветер заставил разрозненные облака скучиться в одном месте, и они вмиг превратились в тёмную тучу, угрожающую небывалым ливнем. Море не осталось равнодушным: поверхность потемнела и покрылась рябью, и через мгновения с верхушек волн срывались белые пенные хлопья. Похоже, владыка водного пространства Посейдон проснулся и решил показать команде заблудшего в его воды корабля, кто на море хозяин…

На триреме послышались резкие возгласы кормчего. Матросы ловко убрали парус, мачту уложили на палубу. Гребцы привычно взялись за вёсла…

Повинуясь усилиям команды, трирема благополучно прошла мимо скалы, угрожающе выдвинувшейся далеко в море. Гребцы замедлили темп, благодаря чему корабль плавно повернул и оказался внутри гавани, укрытой от внешнего воздействия стихии высокими прибрежными скалами. Исполнив завершающий манёвр, триера тихо приткнулась к краю пристани, где двое местных жителей накинули её прочные канаты на толстые дубовые тумбы.

Сенека озабоченно оглядел пристань, предполагая по случаю прибытия корабля увидеть, если не столпотворение, то большое оживление островитян. Ни толпы встречающих, ни пассажиров, готовых загрузиться и отправиться в путешествие. Вдоль кромки берега застыли рыбацкие баркасы и лодки. На прибрежных камнях торчал остов корабля, вероятнее всего, выброшенный на берег во время сильного шторма… Судя по состоянию гавани, корабли в этой части моря появлялись нечасто.

Сенека рассмотрел низкие домики, облепившие склон горы. Одним краем гора упиралась в небо, другим – сползала в море. В стороне от жилья по каменной крутизне бродили тощие козы, добывая себе прокорм среди чахлых кустарников.

Трирему всё-таки встречали. Сенека это понял, увидев группу людей, с запозданием приближавшихся к пристани. В Риме друзья успели сообщить, что префектом на Корсике служит Гай Манлий, в обязанности которого входит надзор за ссыльными. Назначил его на должность ещё Калигула, а Клавдий заменить не торопится.

Сенека ещё с палубы признал Манлия – человек в белой тоге, в окружении охраны. Разглядев Сенеку, префект неожиданно для него приветственно помахал рукой. Сенека задержался, пропуская легионеров, пока все не сойдут на берег. Они выстроились в колонну и теперь переминались с ноги на ногу, ожидая команды своего центуриона.

Спурий, угадав префекта, заторопился к нему.

– Со мной ссыльный сенатор и письмо императора для наместника Авла Мамерка.

– Знаю, центурион! Наместник получил сообщение несколько дней назад. С курьером из Рима на другом корабле. Мне поручено принять сенатора и ещё груз лично для наместника.

– И ещё трое гладиаторов, – услужливо сообщил Спурий.

– Замечательно! Будем считать, что поручение ты выполнил. А я придумаю, как доставить бойцов наместнику. Его резиденция находится на другой стороне острова. О сенаторе я сам позабочусь – это по части моей службы!

Спурий передал футляр с печатью императора и махнул рукой Сенеке, приглашая подойти.

– Вот и славно, центурион! – сказал на прощание префект. – Тебя с воинами давно ждут в гарнизонном лагере. Крепость недалеко отсюда.

Перед тем как оставить корабль, Сенека поручил слуге собрать вещи. Подошёл к префекту.

Они не виделись больше четырёх лет. Сенека отметил у Манлия поседевшие виски. Он встречался с Манлием в сенатской комиссии, позже их пути снова пересекались, но друзьями эти двое не стали. Поэтому казалось немного странно, что префект не скрывал радости от встречи.

– Сенатор! – Манлий в недоумении развёл руки. – Печально наблюдать нынешнее твоё положение!

Смущённый Сенека воскликнул:

– Префект, наверное, не знает, что в том положении, в каком я нахожусь, меня лучше не называть сенатором. А если всё же настаиваешь, тогда «бывший сенатор», ведь я лишён всех сенаторских привилегий.

Манлий запротестовал:

– Кто позволит мне отказаться от уважения сенатора, речами которого заслушивался весь Рим? Я помню, сам Калигула завидовал мастерству Луция Сенеки Младшего! А ведь он считал себя великим оратором.

– Лучше бы он этого не делал! – с неожиданной грустью произнёс Сенека. – Всё в прошлом! Теперь я бывший сенатор и бывший адвокат. Я здесь, чтобы никто не слушал мои речи! – Он посмотрел на префекта. – Я в твоих руках, Манлий.

Префект отмахнулся.

– Ты зря думаешь, что твоей жизни настал конец, Луций! Всё познаётся в сравнении. Крохотное морское судно в речке кажется крупным. Для Рима Корсика – оскудевшая провинция, годная лишь для того, чтобы ссылать государственных преступников, как ты. Да охранять вас усилиями таких, как я. Возможно, ты прав: здесь префект – значительное лицо. Но всё равно я тоже ссыльный. Вот почему на Корсике мы с тобой – друзья по несчастью. И если мы будем признавать этого факта, значит, оба сошли с ума. Вот почему я приговариваю тебя стать моим другом. Ты согласен, сенатор Сенека?

Манлий протянул руку. Луций промедлил и пожал её со словами:

– Когда у Эпикура[39] спросили, зачем человеку нужен друг, он сказал: «Чтобы было кому ухаживать в болезни, помогать в оковах и в нужде».

Манлий оглянулся на дорогу от гавани вверх на гору.

– Сделай шаг навстречу новой жизни, Луций! Извини, ты не предупредил меня, чтобы я побеспокоился о твоём жилье. Городок небольшой, корсиканцы живут по своим правилам, без особых удобств, поэтому дом тебе сразу не нанять. Пока поживёшь у меня. – Он показал на вершину. – Смотри, вон мой дом! Добраться непросто, но оттуда замечательный вид – хочешь, смотри на море, а хочешь, на горы! Живу один.

Префект велел грузить вещи Сенеки на ослов, которых тут же наняли у рыбака, обрадовавшегося случайному заработку.

– А мы с тобой пройдём пешком.

По лицу Сенеки префект понял, что подобного развития событий сенатор не предполагал. Пришлось пояснить с самым серьёзным видом:

– Кстати, полезное для здоровья занятие! Врачи советуют.

Отказываться Сенеке не имело смысла:

– Принимаю предложение, друг Манлий! После болтанки на море есть огромное желание ощутить земную твердь ногами. Природа дала их человеку, чтобы ходить, куда нужно, а глаза – смотреть, что можно.

Неширокая изгибистая дорога змейкой, что вела к дому префекта, не показалась утомительной. В Кордубе отец с детства приучал сыновей бродить по горам – бывало по несколько дней подряд. Луций помнил ночи у костра под открытым звёздным небом, подстилку из мха и сухой листвы, а поутру – горсть лесных ягод с родниковой водой. Не зря Сенека Старший говорил, что после общения с природой у человека проявляются благие помыслы и неизменное возвышение духа.

Сенека шёл вслед за Манлием и, чтобы не оступиться, смотрел под ноги. Острый щебень ощущался даже через подошву калигул, дорожных ботинок из бычьей кожи. Префект всё время что-то рассказывал, желая скрасить время в пути, а Сенеке приходилось вслушиваться, стараясь ничего не упускать, и при этом успевать поглядывать по сторонам, наблюдая природу.

Сенатор спросил, почему остров так называется. По словам Манлия, первыми открыли остров греческие переселенцы. Пока до него добрались, натерпелись всего в неспокойном море, а когда высадились на берег, не посмотрели на сплошные скалы и горы. От радости, назвали остров Каллист, что означает «очень красивый».

– Я не знал, что на Корсике живут греки, – удивился Сенека.

– Ничего подобного! Это было несколько сот лет назад, а потом греков вытеснили карфагеняне. А до них здесь были ещё этруски. После войны Рима с Карфагеном на Корсику пришли римляне. Надеюсь, навсегда! Но скажу тебе, корсиканцы не забывают о времени, когда их предки жили свободными, гордятся ими.

Префекту было непросто, одновременно преодолевать подъём и всё время говорить. Он закашлялся и умолк. Отдышавшись, кое-что ещё вспомнил и поведал:

– Кстати, у Гомера в «Одиссее» есть упоминание Корсики. Он утверждал, что на этом острове жили те самые Сирены, полуженщины-полуптицы.

Путники действительно почти поднялись на возвышенность, господствующую над гаванью, когда показался небольшой дом в два этажа под черепицей.

– Здесь и живу! – с удовольствием произнёс префект:

Их встречал пожилой худощавый раб в короткой тунике; вопросительно посмотрел на Манлия.

– Слугу зовут Архипп, он грек, – подсказал хозяин. – Когда я получил назначение, взял Агриппа с собой, на первое время. Жена обещала приехать, как только подберёт прислугу. Прошло семь лет. Она до сих пор не решила, расстаться с Римом или ехать ко мне. Так и живём. Но я не огорчён, поскольку женщина в доме военного – не к добру! Ведь женщина может сохранить лишь тот секрет, который ей ещё не рассказали.

Внутри жилище префекта показалось Сенеке непритязательным, без излишеств и роскоши. Манлий, словно угадав, пояснил:

– Я могу заказать дорогую мебель из Рима, но считаю излишним.

– Почему?

– Нет смысла в роскоши, если завтракаешь, обедаешь и ужинаешь в одиночку. А я здесь один, потому что нет желания водить знакомство с кем-либо. В гости не хожу и к себе не приглашаю. Вот и получается, что некому показывать роскошную утварь.

– Согласен, дорогой Манлий. На мой взгляд, честолюбие и роскошь – порочные свойства характера человека. Все несчастья – от излишеств и от желания похвастаться богатством! Если римляне научатся жить не напоказ, исчезнет желание иметь лишнее.

Перед тем как дать распоряжение слуге по поводу ужина, префект отправил гостя в баню. Сенатор был счастлив, поэтому мылся и приводил себя в порядок довольно долгое время. Вышел посвежевший к ужину, облачившись в домашнюю тунику и сандалии хозяина.

Манлий ожидал в трапезной, совмещённой с кухней. Приятно пахло вербеной[40], ведь перед обедом Архипп заботливо разбрызгал цветочный настой на пол. Возле стола разместились два ложа с кожаными подушками, напротив друг друга. Напольный бронзовый лампадарий с двумя светильниками высвечивали стол с блюдами и кувшинами.

– Рад тебя приветствовать, сенатор, – произнёс с приветливой улыбкой Манлий. – Ты оставил в моей скромной бане всю усталость от последних дней?

– О да! Ощущаю тело обновлённым, словно вновь родился! Не притирания маслом мне были нужны, а возможность смыть дорожный пот и грязь. Истинное наслаждение! И это несмотря на то, что в твоей бане нет мраморных изваяний и колонн с украшениями. И нет плескательных фонтанов и бассейнов с мраморными ступенями, какие приходилось наблюдать в Риме.

– В Риме такую простую баню назвали бы тараканьей дырою. Но, правые боги, как мне бывает приятно заходить в свою баню, где нет ничего, кроме пользы! – сказал Манлий поторопил гостя приступить к обеду.

Оказалось, что сегодня Архипп, получив указание хозяина, пригласил наёмного повара, и тот вместе с ним наготовил всего: жареных голубей с оливками, мясо кабана под острыми приправами и фаршированное свиное вымя. Закуска состояла из морских ежей и устриц. Перемена блюд сопровождалась здравицами богам и за императора Клавдия. На десерт – фрукты, печенье и сладкое вино.

Тонкий аромат вина заполнил триклиний. Сенека не был большим любителем хмельных напитков, но не удержался от хвалебных слов:

– Восхитительный запах! Я ещё не попробовал, но уже представил себе сладость обожжённых солнцем гроздей винограда. Манлий, позволь угадать сорт вина! – Не дожидаясь ответа, уверенно заявил: – Не ошибусь, если скажу, что божественный напиток Диониса родился на Фасосе!

– Угадал, сенатор! Умеют греки выделывать хорошие вина! Не зря говорят, от них пошло всё виноделие.

Сенека загадочно улыбнулся:

– Готов поспорить, уважаемый Манлий, что виноградарство пошло от египтян. Дионис происхождением из египетских богов, как многие другие боги греков и римлян. По легенде, Дионис первый вырастил виноградную лозу, случайно узнал вкус вина, а когда путешествовал по миру, учил крестьян высаживать лозу, растить её до спелости ягод и готовить хмельной напиток.

– Так мы должны благодарить египтян за то, что в мире столько выпивох и беспробудных пьяниц?

– Египтяне ни при чём. И даже Диониса не следует осуждать. Он давал советы, в какой мере пить вино, чтобы оно не приносило горя и несчастья, а употреблялось для пользы, поднимало настроение, укрепляло здоровье.

– Трудная для людей задача. Где проходит грань между приятным общением во время застолья и безобразным пьянством?

– Ну, это несложно выяснить, – рассудил Сенека, – пьяным может оказаться любой, кто до этого не был подвержен этому пороку. Пьяный делает много такого, от чего, протрезвев, краснеет. Но это ещё не пьяница. Истинный пьяница редко когда бывает трезвый. Опьянение – не что иное, как добровольное безумие. Например, Александр Македонский во время пира убил верного и любимого друга Клита, а поняв своё преступление, хотел умертвить себя. И ведь действительно заслуживал смерти!

– Такое бывает, когда душа, побежденная хмелем, над собою не властна, – согласился Манлий. – Как от винного сусла лопаются бочки и отстой, лежавший в глубине, силою жара вздымается вверх, так и в нас, когда бродит вино, все скрытое в глубине поднимается и выносится наружу.

– Манлий, дорогой, вспомни, что погубило Марка Антония, человека великого и с благородными задатками! Разве не пьянство и не страсть к Клеопатре, не уступавшая страсти к вину? Эти пороки сделали его врагом Рима, своего отечества, и усугубили жестокость нрава, когда Марк Антоний, напившись вином, жаждал крови. Всем известно, как ему во время пиршества среди царских яств на блюде принесли голову Цицерона!

Сенека, вспомнив любимого оратора, помрачнел, а затем глухо произнёс:

– Мерзко даже не то, что он пьянел, а то, что он творил всё это пьяным.

Недолго помолчали, затем хозяин дома вспомнил, что ещё не услышал от гостя новости и слухи, бродившие в Риме в последнее время. Сенека рассказал, что знал, но настроение себе испортил, стал жаловаться на судьбу:

– Безжалостная Фортуна раскрыла мне души верных друзей и отделила истинных друзей от мнимых. Сколько бы я отдал, чтобы узнать это, когда пребывал в безопасности и счастье!

– Друг мой, не следует много грустить из-за непостоянства Фортуны! Она богиня ветреная! – успокаивал Манлий. – Мудрецы говорят: чтобы беды не застали тебя врасплох, готовь душу к трудностям. Будь похожим на воина, который в мирное время закаляет себя тренировками.

– Это ещё мой отец говорил нам, что не следует пытаться изменить обстоятельства, а лучше подготовить себя к любому обороту событий. Поступать, как делают моряки. Когда море безветренное, они налегают на весла. Ветер по курсу – поднимают паруса. Подул иной ветер – паруса свертываются. Моряки не прилагают усилия к тому, чтобы изменить ветры или состояние морей, а готовятся к тому, чтобы приспособиться к такому изменению.

Ссыльный сенатор продолжал жить у Манлия, скучая в одиночестве, когда хозяин уходил по своим делам. Луций не знал, чем занять ум, и только вечера за ужином проходили в интересном общении с префектом. Обычно Манлий начинал беседу с обсуждения местной погоды, о которой за время проживания на Корсике получил неплохие познания:

– Осень на Корсике, особенно на нашей половине острова, – дурное время года. Уже не лето, но ещё не зима. Но зимой большие морозы случаются редко, а лето жаркое. В эту пору мало дождей, из-за недостатка влаги земля почти ничего не родит. Травы для скота не хватает, отчего местные жители разводят коз, способных самостоятельно находить пищу в скалах.

– Чем тогда люди питаются?

– Часть продуктов, которых невозможно здесь изыскать, завозится с другой стороны, где условия для хозяйствования благополучнее. Следить, чтобы народ не голодал, входит в мои обязанности. И чтобы торговцы не завышали цены. Ты не забывай, что вокруг море, где водится разная рыба и прочая живность. Корсиканцы – хорошие рыбаки. Не позволят голодать своим семьям. К тому же есть немало ныряльщиков, которые добывают лучшие в Средиземноморье кораллы, по цвету их называют «бычья кровь». Хотя скажу тебе, Луций, – опаснейшее ремесло! Кораллы достаются дорогой ценой, так как находят их на большой глубине, и всюду опасные течения.

Если Манлий находил необходимым, рассказывал, что случилось с ним за день. Затем они вкушали то, что приготовил грек Архипп вместе со слугой Сенеки.

Однажды греку удалось купить мясо дикого кабана и заодно – особый соус, какой готовят корсиканские рыбаки. Нежное мясо, томлённое со специями, Сенеку не удивило, а к соусу под названием «гарум» он проявил недоверие. В тот момент, когда Архипп вскрыл небольшую глиняную амфору и выставил на стол, по трапезной распространилось нестерпимое «благоухание», почти непотребная вонь… Сенатора слегка подташнивало, а Манлий добродушно посмеивался, объясняя секрет приготовления очень дорогой знаменитой приправы к любому блюду.

По словам префекта, фантастические вкусовые ощущения от употребления гарума скрываются в непривычном составе «продуктов» – рыбьи головы всех видов и потроха, выдержанные в закрытой ёмкости на солнце более двадцати дней в настое из десятков сортов трав.

– Но разве можно получать удовольствие от блюда, от которого исходит едва переносимый запах? Так и хочется спросить, разве мало других способов навредить своему желудку? – изумился Сенека.

Манлий словно не слышал его причитаний, невозмутимо и без усилий над собой макал куски мяса в соус, нахваливая:

– Я слышал, гарум придумали друиды[41] из Британии для лечения некоторых болезней. Недавно слышал, император Клавдий вылечился им от поноса.

Это позабавило Сенеку:

– А я думаю, что секрет употребления гарума гурманами не в его лечебных качествах, а в цене, которую выкладывают за него. Можно потом похвастаться, что сам стал гурманом.

– Кого ты называешь гурманами, дорогой друг?

– Таких людей, для которых, чем дороже обходится еда, тем она кажется им вкусней. Они готовы платить за кувшин гарума дороже, чем за племенного быка.

– Это не ответ, сенатор! Ты хочешь сказать, что мы с тобой сразу стали гурманами?

– Нет, Манлий, гарум для рыбаков представляет собой привычную потребность в простой пище. С этим ничего не поделаешь! А я о тех, кого называют обычными чревоугодниками, о которых говорят, что у гурмана язык более чувствителен, чем, например, у меня. Погляди на кухни римских богачей. Сколько бегают между очагами поваров, готовящих в такой суматохе пищу для одного брюха! Взгляни на сокрытые под землёй хранилища сосудов с вином, где собраны плоды трудов виноградарей за много десятилетий. А ведь для одного брюха запечатаны эти вина! Погляди, в скольких местах для таких чревоугодников перепахивают землю для очередного урожая. Сколько тысяч пахарей пашут, копают и сеют в Африке и Египте, и Сицилии!

– Ты предлагаешь нам всем питаться, как Диоген со своими мудрецами? – съязвил префект. – А я-то думал, что теперь, когда у меня есть, с кем разделить трапезу, я могу немного насладиться роскошью, которую в одиночестве отвергал.

– О нет, я не призываю к такому поведению, – возразил Сенека. – Это слишком для природы римлян. Но если мы все будем воздерживаться хотя бы от некоторых излишеств и постепенно приучать себя к умеренности, то каждый из нас поймёт, как мало его желудок вмещает, – и как ненадолго! – а в результате мы сэкономим огромные средства и все будем здоровы! Не упускай такую возможность и ты, друг Манлий!

В первый день пребывания в доме префекта сенатор заметил в рабочем кабинете вместительный шкаф с большим количеством свитков.

– Если бы не книги, я бы не знал, куда себя деть, – пояснил Манлий. – Столько прочитал за все годы. До сих пор родные и друзья с оказией присылают из Рима. Можешь пользоваться, когда захочешь.

Сенека с благодарностью отозвался:

– Чтение книг позволяет отдохнуть от дел, питает ум. Когда я беру в руки новую для себя книгу, то подражаю пчеле, странствующей в поисках медоносных цветов. Пчела складывает принесенный нектар в соты, где он превращается в полезный мёд. Вычитанные мысли авторов из разных книг мы сливаем в своей голове, получая единую цепь суждений и умозаключений, которые, будучи взяты со стороны, стали нашими. Так что даже если будет видно, откуда что взято, оно выглядит иным, изменённым, частью новой личности.

– Это похоже на употреблённую пищу – изменившись, она превращается в силу и в кровь?

– Именно так, дорогой Манлий! Но дело не в том, чтобы прочитать много книг, а в умении подобрать себе книгу, от чтения которой получишь пользу.

– Не соглашусь! Разве, прочитав много разных книг, неприятно обладание разными знаниями?

– Я вспомнил Дидима из Александрии, о котором говорили, что он написал труд из трёх с половиной тысяч книг с комментариями о произведениях всех известных ему греческих поэтов, а также записей выступлений всех ораторов. Так вот, вместо того, чтобы восхищаться его великим трудолюбием, я бы пожалел того беднягу, кто прочел столько лишнего для себя! Если хочешь получить знание предмета, выбирай одну дорогу ещё в начале пути, а не броди по многим. Иначе это называется не идти, а блуждать. Стремиться знать больше, чем требуется, – это тоже своего рода невоздержанность!

С этого дня Сенека брал из шкафа какую-нибудь книгу, садился за стол или лежал, пытаясь занять себя чтением. Но сосредоточиться не удавалось, мешала тоска по дому. Манлий замечал его настроение и однажды предложил:

– Наблюдая за тобой, я заметил, что ты становишься скучным, неразговорчивым. Извини, но это от безделья! Поскольку как префект я отвечаю также и за твоё физическое состояние, предлагаю заняться делом, известным тебе по Египту, как я помню. Представь себя исследователем Корсики, и ты обнаружишь немало фактов, интересных для учёного. А затем опишешь в трудах, чтобы другие римляне смогли увидеть Корсику твоими глазами. Или, наконец, пиши стихи. Тоже полезное занятие.

– О чём писать? О том, как угрюмые утёсы и крики голодных чаек не рождают поэтического вдохновения? Чем восторгаться на острове, сплошь состоящем из скал, где нет ни хлебных нив, ни заливных лугов с пасущимися на них тучными стадами?

– Луций, дорогой, с таким настроением тебе долго не протянуть! – огорчённо воскликнул префект. – Ну, не можешь писать стихи, пиши письма родным, друзьям – всем, кто тебе был и есть дорог!

Неожиданно Луций успокоился и заметно приободрился:

– Ты прав, когда говоришь, что нужно писать письма тем, кого сейчас нет рядом. Мы не замечаем, как сильна наша дружба, когда вместе сидим, гуляем и беседуем. Мы в такой степени избалованы общением, что не оцениваем верной дружбы. А в разлуке мы еще больше нуждаемся в дружбе и в таком случае должны наслаждаться общением в письмах. Нужно разговаривать с отсутствующими друзьями так часто и так долго, как угодно душе. Ведь истинный друг присутствует у нас в душе, а душа постоянно с нами: она может хоть каждый день видеть, кого захочет, стоит написать письмо другу.

Наступил день, когда Сенека обосновался со слугой в арендованном жилище. Хозяин, корсиканец, перебрался с семьёй на другой конец острова, где природа живописней, а значит, климат здоровее. По местным меркам, дом выглядел добротным: имелись гостиная, кабинет, спальная комната и кухня с обеденным залом, комната для вещей и слуги. Был лишь один недостаток: окна в доме префекта смотрели на море, а у Сенеки – на горы.

И всё же после переезда ссыльный сенатор воспрянул духом. Он вспомнил о намерении писать письма в Рим, родне и друзьям. Но прежде набрался духу написать матери, которая с первых дней ожидала хоть какой-то весточки от сына.

Первое письмо далось нелегко, приходилось осторожно подбирать слова, чтобы мать не догадалась, насколько скверно ему здесь чувствуется:

«…Мама, дорогая! Не волнуйся за меня, ведь я лишился не своего имущества и денег, а хлопот, сопряжённых с ними. А поскольку сейчас потребности мои невелики, у меня мало хлопот: имею кров от холода и пищу для уталения голода. Всё, что требовалось помимо этого в Риме, – на острове лишнее. Вот почему я прошу не мучить себя страданиями, будто мы с тобой разделены огромным расстоянием, – ведь над нами одно небо. Наши взоры созерцают одно солнце, луну и звёзды, наблюдают их восход и закат, смотрят на блестящий тысячами звёзд свод неба. Я призываю себя возводить свою душу туда, на небо, в вечность, которое постоянно и всюду одинаково сияет, противопоставлять условным земным благам истинное и бессмертное, и мне всё равно, какая земля у меня под ногами.

…Да, страна, в которой я сейчас живу, не обильна плодоносными и тенистыми деревьями, она не орошается глубокими судоходными реками, она не производит ничего из того, что ценится людьми, и даёт урожай для скудного пропитания её обитателей; нет ни дорогих камней, ни золота, ни серебра. Но я понял, сколь мелок тот, кого занимает земное, суетное. Чем выше и обширнее наши дома, тем больше закрываем мы для себя небо. Не волнуйся за меня, мама!»

Ночью приснилась мать. Гельвия что-то ему говорила, но он не понял смысла слов. Видел, как по её лицу текли слёзы…

Наутро Луций решил, что будет писать письма матери каждый день. В Риме он советовался с ней, непременно получал одобрение или поддержку. Гельвия нежно любила Луция, но помочь не могла. Поэтому он как любящий сын письмами будет успокаивать сердце матери. И не обязательно их посылать – с этим трудности! Корабли на Корсику часто не приходят, а зимой вообще нет никакой надежды – море штормит. А ведь ещё нужно сговориться с кем-либо о доставке писем из рук в руки – не каждый согласится, страшась наказания за общение с преступником…

Луций назвал первое письмо к матери «Утешение Гельвии»:

«…Помни, мама, что кроме меня у тебя ещё два сына – старший Новат и младший Мел; в моё отсутствие пусть они проявляют заботу о тебе за себя и за меня. В таком случае твоя тоска сыне восполнится преданностью двух других сыновей.

…Не думай, мама, о ссылке как о чём-то страшном и ужасном. Ну что такое ссылка? Она всего лишь перемена места жительства: недавно я находился в Риме, но перебрался на Корсику! Так поступает обычный путешественник, которому из любопытства не сидится на одном месте. Люди тем и живут, что непрестанно меняют место под солнцем – одни, гонимые бедствиями, войнами, а другие и чаще недовольством, что имеют в настоящем, и надеждой на будущее. И ты, любимая мама, увидишь то же самое, что и я отсюда, стоит тебе поднять глаза к небу – то же солнце, и те же звёзды с луной.

…Обо мне не тревожься, – я бодр и весел, как и в лучшие мои дни в Риме. Мой ум свободен от мелочных забот, я занимаюсь тем, что мне нравится. Когда устаю от серьезных занятий, я читаю что-либо несложное для ума, или, наоборот, погружаюсь в созерцание окружающего мира, как бы в поисках истины.

В другом письме Луций успокаивал Гельвию, чтобы она зря не волновалась по поводу его материального состояния:

…Если ты думаешь, что я лишён средств, говорю тебе: "Дорогая, не волнуйся за меня! Для Корсики у меня всего полно. Поверь, что в богатстве и почестях, которые я имел в Риме, и чему многие завидовали, я не видел истинного и надёжного блага. Они оказались всего лишь золоченым обманом".

…Ты можешь подумать, что из-за нехватки денег я буду бедствовать. Некоторые ошибочно думают, что счастье в богатстве, что нищий не способен чувствовать себя счастливым. А я спрашиваю этих людей: "Какой вред может принести человеку бедность или даже нищета человеку, презирающему неумеренность? Я говорю им, взгляните на бедняков – разве не бывают они счастливее богатых? Душа нас делает богатыми и бедными; душа нас сопровождает в изгнание и находит и наслаждается благом в ограниченном уединении… Душа, которая в такой степени вынослива, чтоб не уступить ни одному оскорблению, неуязвима" Деньги мне не нужны».

В очередном послании Луций написал:

«…Я намерен найти свою полезность в наблюдении за природой. Буду следить за состоянием моря в различное время года, за приливами и отливами. Хочу изучать пространство между небом и землей: по моему мнению, это место, в котором зарождаются громы и молнии, ветры и дожди, снега и грады. Стану наслаждаться великолепным зрелищем неба и, вспоминая о вечности и бесконечности, перейду к исследованию того, что когда угодно было и будет высшим знанием – Космосу. Я на это способен, мама».

Сочинение писем заняло у Луция лишь часть досуга, но чтобы не допустить угасание разума, потребовался более деятельный образ жизни. Как пламя в светильнике требует постоянного добавления масла, так для поддержки разума требуется смена идей и впечатлений. В прежнем состоянии свободного гражданина, известного оратора и влиятельного сенатора он не задумываясь отправился бы в путешествие по городам империи. Любая поездка прогоняет вялость ума, не говоря о пользе для здоровья. Сколько радости приносят впечатления от посещений новых мест! Увы, на Корсике бывший сенатор был лишён всего, за исключением занятий для души. Сенека вспомнил о прежней увлечённости и записал:

«…В человеке следует хвалить лишь то, что исходит от него. Когда мы видим, что человек имеет роскошный дом и в нём миловидная прислуга и дорогая обстановка, не будем его хвалить, так как всё это не от него, а вокруг него. Мы хвалим лозу, если она отягощается спелыми гроздьями, если гнёт подпорку к земле весом собственных плодов. Ведь достоинство лозы – плодоносность, поэтому не бойся хвалить в человеке то, что нельзя ни отнять у него, ни дать ему, а что принадлежит человеку».

Он искал ответ на вопрос: «Что неразрывно принадлежит человеку?» и нашёл:

«Душа, а в ней совершенный разум. Ведь человек – разумное существо; значит, для него высшее благо – выполнить то, ради чего он рождён. А что требует от него разум? Ничего трудного: жить согласно своей природе. Трудно это лишь по причине всеобщего безумия, когда мы все толкаем друг друга к пороку. А от человека требуется всего лишь вернуться к здравомыслию».

Погрузившись в размышления, Сенека обнаружил, что избавился от опасений за свою жизнь на острове. Он с увлечением занялся сочинением стихов. В юности у него был кумир – Геркулес. Тогда Луций восхищался его презрением к страху, пренебрежением смерти. Теперь же, оказавшись на неприветливой Корсике, сел за поэму «Геркулес в безумье», по мотивам трагедии Еврипида, внеся некоторые изменения.

Своё сочинение Сенека прочитал Манлию, поэма понравилась, после чего началась работа над второй частью – «Геркулес на горе Эта». Здесь автор уделив внимание рассуждениям о душевных муках героя после того, как тот по неосторожности убил человека.

За первыми поэтическими сочинениями последовали философские трагедии «Федра», «Эдип» и «Медея», – об извечной борьбе между добром и злом. В каждой Сенека задавался вопросом, стоит ли жить, если торжествует зло? Размышления на эту тему подтолкнули к работе над философским трудом «О скоротечности жизни». Заканчивая очередную главу, он удивлялся, насколько свободно текут его мысли, облекаются в точные слова, а слова удачно сочиняют фразы:

«…Коварная природа так устроила, что какому-то животному позволят прожить по пять или по десять поколений человека. А человеку, рожденному для великих дел, положила конец куда скорейший. Рождаемся мы так ненадолго, и отведённое нам время пролетает неощутимо скоро, уходим из жизни, не успев к ней подготовиться.

…Жизнь человеческая довольно долгая, чтобы человеку с избытком хватило на свершение величайших дел. Необходимо всего лишь распределить свою жизнь с умом. Наша расточительность и небрежность позволяют ей утекать у нас меж пальцев, а когда пробьёт наш последний час, мы с удивлением обнаруживаем, что жизнь, течения которой мы не уловили, бесповоротно истекла. Как имущество, пусть и скромное, переданное доброму хранителю, умножается, так и время нашей жизни удлиняется для тех, кто умно им распорядится. Жизнь длинна, если знаешь, на что её употребить, так что, не следует плакаться по поводу того, что нам отводится маловато времени на жизнь!

…Нет науки труднее для человека занятого, чем жить достойно. Преподавателей всех прочих наук сколько угодно; а жизни учишься с рождения, и всю жизнь учишься умирать. Существует опыт великих мудрецов, которые, оставив всё, что им мешало познанию жизни, отказавшись от богатства, от обязанностей, от удовольствий, до глубокой старости отдавались одному занятию – учились жить. Как хорошо известно, так и не научились этому. Что говорить о прочих людях?

…Никто не думает о смерти. Всякий заходит в своих надеждах продлить жизнь далеко вперёд, а некоторые стараются заглянуть вовсе по ту сторону жизни. Они заботятся об огромных надгробиях, о посвящении общественных зданий, о дарах, которые будут положены в погребальный костёр, и о пышной всем на зависть похоронной процессии. А если разобраться, прожили они так ничтожно мало, что следовало бы хоронить их гораздо скромнее, при свечах и факелах…»

По возвращении в Рим Агриппина спешила наверстать упущенные возможности. По указу императора ей вернули гражданские права, дом, но заполучить имущество полностью не удалось, так как Калигула успел распродать большую часть на торгах, как конфискованное у государственной преступницы. Однако после возвращения из ссылки главным для себя Агриппина считала восстановление утраченных связей с влиятельными людьми, пригодных для реализации дерзких замыслов. Она поняла, что в жестокосердном римском обществе вдове с ребёнком трудно выживать, нужна опора в виде состоятельного супруга, непременно знатного рода.

Агриппина остановилась на Сульпиции Гальбе. Аристократ из древнего патрицианского рода, известный военачальник, наместник императора в провинции Испания. И, что немаловажно, не старик и приятной наружности. Правда, Гальба был женат, но это обстоятельство не смутило Агриппину. Она принялась за осаду этой «крепости» женскими чарами, и военачальник не устоял. Ради того, чтобы жениться на племяннице императора Клавдия, Гальба обещал развестись с законной супругой.

О намерениях обольстительницы уведомили мать Гальбы, женщину строгих нравов. Сообщили также его слишком доверчивой супруге. Со стороны семейства Гальбы и родни супруги все дружно встали на защиту брака, трещавшего по швам. В результате развод не состоялся. Агриппине пришлось отступить, но попыток устроить личную жизнь с другими кандидатами она не оставила.

Поглядывая вокруг на женатых, овдовевших и ещё не женатых мужчин, близких к императорскому двору, Агриппина неожиданно посмотрела на императора Клавдия другими глазами, и чем больше она об этом думала, тем отчётливее видела, как осуществить новую задачу. Предстояло опять пустить в ход главное оружие красивой молодой женщины, против чего не устоит, ни один мужчина – обольщение. Даже если он – римский император, женатый на Мессалине, от которой у него двое детей.

Агриппина наметила план решительных действий. Для начала ей придется потрудиться, чтобы втереться в доверие к Клавдию. Но поскольку он приходится дядей Агриппине, всё намного проще. Второе, без душевных разговоров с ним не обойтись, от них зависят дальнейшие действия. Лучшим поводом для активных действий племянница посчитала какой-нибудь семейный праздник. Например, день рождения дяди, когда между непринужденными родственными поцелуями возможны «нечаянное» соблазнительное прикосновение, двусмысленные намёки. А если откровенно кокетничать, то под невинным предлогом – дескать, разве не должно быть симпатии у племянницы к пожилому родному дяде? Важно стать тенью Клавдия, пусть привыкает к тому, что племянница появляется всюду, где бывает он, «случайно» оказывается рядом. Важно только действовать осторожно, усыпить бдительность, чтобы он ничего дурного не подозревал.

Для соблазнения Клавдия требовался скрупулёзный подход к внешности. Агриппина учла и это. Она должна быть не просто милой, а всегда красивой. И в одежде Клавдий не должен увидеть никакой вульгарности – одна привлекательность, сплошная загадочность. И, конечно, Агриппине придётся блистать проявлением незаурядного ума, чтобы Клавдий мог усомниться в подобных способностях у Мессалины.

Но рассчитывать на то, что Клавдий вот так сразу оценит усилия племянницы и вдруг расстанется с Мессалиной, не приходилось. От Агриппины потребуются огромные усилия, немало времени и терпения.

Для начала она использовала семейные мероприятия, в которых император принимал непосредственное участие. По праздникам и торжественным датам Клавдий одаривал детей родственников. На сей раз Агриппина наметила явиться во дворец, чтобы отблагодарить дядю за подарок её сыну Луцию Домицию. Клавдию пришлись по душе ласковые слова племянницы, хвалебные речи, после чего она получила приглашение на обед с императором.

Агриппина очень старалась, чтобы при встречах с Клавдием понравиться ему. В плавных, как у кошки, движениях тела угадывалась скрытая похотливость, в глазах – томность желаний, на губах – лёгкая, спокойная улыбка. При ходьбе женщина мягко покачивала бёдрами, играла с прядью волос и кокетливо поглядывала сквозь полуопущенные ресницы. И со временем стало понятно, что присутствие «влюблённой» племянницы Клавдия не тяготило.

Мессалина догадывалась об истинных намерениях племянницы доверчивого супруга. Но была слишком хитра и коварна, чтобы выказывать недовольство. Просто делала так, чтобы не допускать Агриппину ко двору. Когда это не помогло, пошла на крайнюю меру – подослала к ней в дом убийцу. Исполнить замысел не удалось, так как сторожевые собаки подняли шум, и сбежались встревоженные слуги.

Мессалина затаилась, ждала случая, чтобы устранить соперницу. Меж тем во время «семейного обеда» с Клавдием Агриппина проговорилась, что «хотела бы выйти замуж, так как одной трудно воспитывать сына». Мессалина услышала и с доброй улыбкой обратилась к супругу:

– Цезарь, племянница просит, выручай! Она молодая, может рожать детей. Найди ей мужа, достойного её красоты!

Клавдий не посмел отказать ни племяннице, ни супруге. Он поцеловал Агриппину в лоб и пообещал:

– Есть на примете достойный тебя муж – Саллюстий Пассиен. Как ты желаешь, богатый и красивый.

Агриппина не только слышала это имя, она хорошо знала Пассиена, бывшего консула, женатого на Лепиде, сестре покойного мужа Агриппины.

Клавдий успокоил:

– Если император чего-то хочет, кто посмеет возражать?

Позже так и произошло. Пассиен развёлся с Лепидой на том основании, что у них нет совместных детей. Затем «в интересах государства» женился на Агриппине, усыновив четырёхлетнего Луция Домиция. По настоятельной просьбе молодой супруги переписал на неё завещание.

Однако с первых дней второго супружества Агриппина поняла, что Пассиен – не тот человек, на которого следует делать большую ставку. С этими мыслями она появилась у Локусты, отравительницы из Галлии.

Про то, что Локуста готовила снадобья, способные убить десяток здоровых мужчин, в Риме вслух никто не говорил. Но знали все! Травяные отвары отравительницы по желанию заказчика несчастий вызывали слепоту и незаживающие язвы на коже. В знатных римских семьях и в окружении императора нередко прибегали к услугам Локусты: от её яда жертва умирала мгновенно. Но если было нужно, чтобы никто не догадался об отравлении, человек расставался с жизнью медленно и без мучений. А когда требовалось, сильно страдал и умолял о скорейшей смерти.

Сколько Локусте было лет, в Риме не знали, но старухой она не выглядела.

Знахарка не отвлеклась от своего занятия при появлении Агриппины – склонилась над столом, заваленном охапками трав, веток и кореньев. Перебирала, разглядывала и раскладывала по кучкам.

В очаге потрескивали охваченные огнём ветки, отдавая жар бронзовому котлу, внутри которого бурлила какая-то едкая смесь. Ещё на пороге Агриппина почувствовала резкий неприятный запах, отчего слезились глаза…

Локуста не обернулась, но Агриппина услышала:

– Заходи, дочь Германика.

Агриппина растерялась, а хозяйка вновь удивила:

– Помню, брат твой приходил, боялся яда и просил у меня противоядий от всего. Знаю, что противоядия эти пробовал на рабах, остался доволен. Но не помогло брату, умер по другой причине.

Локуста хихикнула и повернулась к Агриппине.

– Теперь говори, зачем понадобилась. Хотя сама знаю, хочешь, чтобы муж твой не мучился и никто бы не догадался, отчего помер. Я права?

Не требуя ответа, Локуста подошла к полкам в стенной нише, заполненной разновеликой глиняной и бронзовой посудой, связками высушенных трав и мешочками. Знахарка взяла из нескольких сосудов по щепотке, что-то пробормотала под нос, похожее на заклинание, и подала Агриппине.

– Подсыплешь в еду, которую любит.

Через три дня римляне обсуждали слух, что Саллюстий Пассиен скончался после ужина во время сна. Лекарь подтвердил родственникам, что у бывшего консула внезапно остановилось сердце, как случается у пожилых людей.

Для Луция Сенеки время на Корсике, похоже, остановилось. Дни и ночи тянулись столь однообразно, что однажды он удивился, подсчитав, что почти четыре года находится на острове. И за этот срок свыкся с мыслью, что прежнюю жизнь ему уже никогда не вернуть. Рим давно забыл о нём.

С некоторых пор у Сенеки появилось развлечение, как у многих жителей Корсики. Заметив со двора появление корабля, приближавшегося к острову, он одевался и спускался к пристани. Наблюдал за действиями моряков, а среди пассажиров выглядывал знакомые лица, на всякий случай. Появление корабля для Сенеки становилось событием, а наблюдение за выгрузкой мешков, ящиков и прочих полезных человеку вещей – высшим удовольствием!

Сегодня Сенека с опозданием разглядел корабль, спешащий на парусах к берегу. Это была римская трирема! Моряки крепили канаты к причальным опорам и ставили сходни, когда он оказался на пристани. В группе встречающих узнал префекта Манлия.

Несколько пассажиров сошли на берег и сразу растворились в толпе местных жителей. Немного позже с палубы спустился человек, судя по одежде – римлянин, в сопровождении центуриона. Луций вгляделся в лицо пассажира и вдруг узнал. От неожиданности громко воскликнул:

– Не может быть! Атгалий?!

Римлянин повернулся на голос. Сомнений не осталось…

Префект тоже обернулся, подозвал Сенеку к себе. Пояснил, что корабль доставил на остров государственного преступника. Заявил с нескрываемым огорчением:

– Приказ-то я получил, но вот куда деть твоего знакомого, не знаю. Слушай, Луций, у меня просьба – забирай к себе, а я определюсь, где ему жить дальше.

Прошло одиннадцать лет с того дня, когда Луций Сенека расстался в Египте с начальником экспедиции Атгалием. Внешне он изменился: бледные щёки, неухоженная борода. Он будто потускнел за эти годы, поседел и сильно похудел.

Атгалий воспрянул духом, когда увидел Луция. В Риме он слышал историю сенатора, но встретить на Корсике в первый же день не предполагал. Судьба!

В доме Сенеки Атгалий постепенно пришёл в себя, успокоился, хотя открыть причину своей ссылки не спешил. Только за обедом разговорился, не скрывая обиду…

…После завершения экспедиции на Ниле Атгалий отбыл в Рим, где, отчитавшись перед императором, почувствовал недомогание: Атгалия лихорадило, сотрясал озноб и мучили головные боли. Нильские болота без последствий не отпускают чужаков! Римские врачи лечили его и со временем добились результата. Но от гнилой «нильской» болезни трудно избавиться навсегда – она часто возвращалась, чтобы истязать его волю.

Император Тиберий остался доволен работой начальника экспедиции. Добытые сведения о богатствах провинции Египет, земле и народах Нильской долины превзошли ожидания. В благодарность Атгалия вернули в Египет, но уже на высокую должность прокуратора, вменив в обязанность следить за поставками продовольствия в Рим.

При императоре Калигуле в судьбе Атгалия мало что изменилось. Он с прежним рвением продолжал исполнять обязанности «главного поставщика продовольствия» до тех пор, пока император Клавдий не вернул Атгалия в Рим, назначив советником по Египту. Атгалий и в этой должности оказался полезным римскому императору, но затем Фортуна ему изменила.

– Не зря мои греческие предки говорили: «Находясь рядом с властителем, будь чрезвычайно осмотрительным», – с грустью заметил Атгалий. – Я опрометчиво забыл главную заповедь царедворца: остерегайся быть слишком близко к солнцу, иначе обожжёшься. Я помнил лишь о том, что если слишком далеко отстраниться, можно замерзнуть!

– Что же случилось с тобой?

– Я умудрился сказать императору то, что не надобно.

– Ты можешь повторить?

– Чего уже терять! Могу, конечно! Император спросил у меня, что говорит о нём народ. Я, как потом понял, сказал глупость: «Римский народ стал забывать, что у него есть император», и привёл известные слова Катона[42]: «Везде мужчины властвуют над женщинами, но римляне властвуют лишь над мужчинами мира, а римлянки властвуют над своими мужьями».

– Ты имел в виду Мессалину?

– Напрямую не сказал, но продолжил в том же духе: «Римские жёны забирают у мужчин немало власти, что вредит делам мужчин».

– И что он в ответ?

– Ты мог бы догадаться, Луций! На следующее утро ко мне в дом ввалились преторианцы. Их командир сообщил, что по приказу императора мне предписано отбыть на Корсику в ссылку. Ещё сказал, что по обвинению в «оскорблении главы Рима и величия римского народа» я ещё легко отделался! Так я оказался за тысячу миль от родного дома, но зато смог встретиться с бывшим сенатором Луцием Сенекой Младшим и вспомнить о прошлом.

Последние слова Сенека воспринял как попытку Атгалия скрыть огорчение.

– Уму непостижимо, насколько велико влияние Мессалины на императора! – вознегодовал бывший сенатор. – А ведь ещё Еврипид сказал, что «от укуса змеиного лекарства имеются, и пламени яда загладятся следы, и лишь женщина жалит неисцелимо».

Атгалий скривился в усмешке:

– По-твоему, Мессалина – женщина? Это раньше были римлянки, а сейчас уродливая жизнь изменила их природу: уравнявшись с мужчинами распущенностью, они уравнялись с ними и болезнями. Женщины наравне с мужчинами полуночничают, состязаются с мужчинами, кто в застолье больше съест и выпьет. И в похоти не уступают мужчинам. Из-за таких пороков они потеряли преимущества своей природы и, потеряв женскую природу, приговорили себя к несуществованию.

Сенека понял, что ссыльного советника печалило не столько решение императора, которому Атгалий верно служил, сколько обида на Мессалину, на несправедливость, порождённую из-за этой женщины. От Атгалия исходила убеждённость, что виноват не Клавдий, а гнев, который, наверное, затмил императору разум. Атгалий так и сказал: «Я буду на Корсике до тех пор, пока не пройдёт гнев императора». Сенека не удивился его словам, поскольку допускал такую мысль:

– У всякого правителя найдётся повод для проявления гнева. Но так ему недолго превратиться в тирана! По этой причине рядом с ним должен быть человек, кто научит быстро справляться с гневом.

– Я понял, куда ты клонишь, Луций, – охотно подхватил эту мысль Атгалий. – Среди советников правителя необходимо быть философу. Я хотел быть им. Но не учёл, что человек в гневе не слушает ни собственного разума, ни чужих советов и доводов. На мой взгляд, человек в гневе подобен рушащемуся дому, который разваливается на части и хоронит тела тех, кого задавил.

– Если коротко, греческие мудрецы называли гнев кратковременным помешательством.

Атгалий пожал плечами, но было непонятно, согласился он с таким мнением или возражал. Промедлив в задумчивости, высказался:

– Главное, когда имеешь дело с людьми, поддающимися гневу, вовремя его заметить. Гнев не спрячешь – он весь отражается на лице, и чем он сильнее, тем заметнее.

– Скажу больше, Атгалий, если сравнить такого человека с диким зверем, заметим сходство. У всех животных нападение предваряется особыми признаками, и тело их утрачивает обычный бесстрастный облик. Хищники на глазах ощетиниваются и становятся более дикими.

– Тогда возникает вопрос: как определить наказание за неоправданное проявление гнева правителем? Не скажешь же ты, что мы осуждены по справедливости?

– Гнев не соответствует человеческой природе. Поэтому будем рассматривать его проявление Клавдием как случайность, не зависящую от его характера. Скорее всего, в юности Клавдий не имел добродетельного наставника, который внушил бы ему соответствующие качества. Император поздно услышал наставления мудреца, что правителю Рима подобает направлять подопечные души «мягким словом», которым следует внушать стремление к честным поступкам и справедливым деяниям. Прививать в душах сомневающихся ненависть к порокам, уважение к добродетелям. Лишь затем переходить к речам более суровым, к выговорам и предупреждениям, а в последнюю очередь – к наказаниям. Пусть правитель только в крайнем случае назначает высшую меру наказания, и то лишь в интересах всех и за высшее преступление.

– Соглашаюсь с тобой, дорогой Луций, и удивляюсь, насколько точно ты говоришь по столь важному поводу.

Сенека улыбнулся.

– Дорогой Атгалий, открою секрет. Я только что поделился с тобой мыслями, изложенными в моём труде «О гневе». Начал писать давно и только на днях вот подвёл итог размышлениям. Я сделал вывод, справедливость которого трудно подвергнуть сомнению: у правителя, вступающего во власть, страсти становятся сильнее, чем позволяет разум. Стоит ему соприкоснуться с властью и впитать в себя часть скверны, которая эту власть сопровождает, он уже не в состоянии сдерживать те чувства, от которых без труда прежде держался подальше. Так бывает с телами, летящими вниз, в пропасть. Потому милосердие велико и возвышенно по сравнению с гневом правителя!

Время от времени Сенека получал письма от братьев. Друзья, которых осталось на памяти совсем мало, писали редко, да и то малозначащие сообщения. Но когда какой-то человек с корабля, завернувшего к Корсике, передавал весточку из Рима, для Луция словно открывалась дверь в прошлую жизнь. Он чувствовал, будто оказался среди прежних друзей, вместе с ними! Даже пустые и обманчивые утешения в письмах, каждое начертанное слово, уменьшали у Сенеки тоску разлуки. В такие мгновения, держа в руках письма близких и друзей, Сенека ощущал исключительную радость общения.

Увы, после того как очередное письмо несколько раз прочитано и отложено, наступало совершенное разочарование. Он долго пытался разобраться, почему так происходит, и наконец понял.

Из всех слов в письмах не было ничего значимого, чтобы он мог запомнить, задуматься и понять, что происходит на самом деле при Клавдии. Одни ничего не значащие слова, потому что каждый боялся даже намекать о реальном положении, сложившемся в Риме. Понятно, кому и, главное, ради чего рисковать собственной карьерой и жизнью? Ради какого-то ссыльного, покусившегося на жизнь императора?

У него осталось совсем мало друзей. Причины ясны – как говорят, с кем мы сошлись ради пользы, мил нам, пока полезен. Когда римские дела у Сенеки процветали, – рядом сгрудились друзья. А сейчас вокруг, как возле выброшенного штормом корабля на берег, – пустыня.

«Друзья привычно бегут оттуда, где испытывается дружба. Вот почему видим мы так много постыдных примеров, когда одни из страха перед тираном оставляют старых друзей, другие из того же чувства предают их. Каково начало, таков конец, иначе не бывает. Кто подружился ради выгоды, тому будет дорога награда за измену дружбе, коль скоро и в ней дорого ему что-нибудь кроме нее».

На днях из Рима пришло сообщение, что Юлия Ливилла, из-за которой по наговору сенатор оказался на Корсике, умерла в ссылке. Во дворце на это событие никак не прореагировали, в результате чего на помилование Сенеке рассчитывать не приходилось. 

В один из ярких солнечных дней префект Манлий неожиданно прислал слугу с сообщением, что ожидает Сенеку на ужин. Встретил с необыкновенным радушием, если не с радостью. Причина прояснилась позже, во время скромного застолья:

– Друзья из Рима донесли, что мне готовится замена. Не скрою, я рад! – Счастливая улыбка сменилась озабоченностью. – Но это означает, мой друг, что вместо меня появится другой префект. Неизвестно, чем для тебя это обернётся!

Он глянул на Сенеку, ожидая, видимо, реакции, но понял, что в данной ситуации – бесполезно. Поэтому продолжал уже без эмоций:

– Не знаю, когда это произойдёт, но буду готовиться к передаче дел, сам понимаешь. Поэтому хочу исполнить одно обещание, данное тебе несколько лет назад.

– Неужели Корсика может чем-то поразить кроме голых скал?

– Я когда-то обещал показать тебе древнее святилище аборигенов. Слышал о нём неоднократно, но где находится, не имел сведений. Недавно совершенно случайно узнал. Мы с тобой увидим идолов, к которым до сих пор приходят тайными тропами язычники. Я знаю, ты интересуешься подобными вещами, дорогой друг. Тебя ждут великие открытия!

– Познание чужих богов – интересное занятие учёному и философу, – оживился Сенека. – Буду признателен, если идолы не окажутся выдумкой корсиканцев.

Префект сообщил, что нашёлся проводник, поэтому они с утра выдвигаются в дорогу. С рассветом слуга разбудил Сенеку и подал несложный завтрак: кусок холодной свинины, оставшейся от ужина, пресную лепёшку и козий сыр с огородной зеленью. Вскоре Манлий появился на лошади в сопровождении двух пехотинцев, один из которых вёл под уздцы ещё одну осёдланную лошадь – для Сенеки. Позади всех шёл какой-то местный житель – очевидно, тот самый проводник, о котором префект сообщил вчера.

Проводник назвал своё имя – Агазон, из дальнего селения. По козлиной шкуре на плечах вместо плаща можно было догадаться, что он пастух. Этот человек клятвенно заверил, что отведёт, куда нужно, кратчайшим путём, а Сенека меж тем забрался в седло, и так началось путешествие.

…Извилистая тропа поднималась в гору. Местами приходилось обходить каменные россыпи из ближайших скал, зато в равнинных местах двигались быстрее. Агазон уверенно шагал впереди. Дорога шла в гору и всё время усложнялась. Опасность ощущалась, когда проходили под навесной скалой или по краю обрыва.

На перевале напористо дул ветер из долины, устремившись на другую сторону горной гряды. Всюду, куда ни посмотри, росли одиночные сосны-пинии. Зацепившись узловатыми корнями за трещины в каменистом теле горы, столетние деревья показывали человеку, насколько трудна в горах их жизнь.

На подъем ушло полдня, после чего показалась равнина, заросшая густым кустарником и высокой жёсткой травой. Всё росло настолько тесно, что корни обоих видов растительности накрепко переплелись, вылезали наружу. Передвигаться стало сложно даже верхом. Животные спотыкались, а пешие люди, кроме проводника, опасались переломать себе ноги.

Агазон произнёс одно слово:

– Маквис.

Местные жители так называли похожие долины в горах, где весной в изобилии цветёт розмарин, а запах держится сильный, стойкий, до одури.

От долины путники поднимались вверх на вершину по тропе, проходящей среди старых эвкалиптов. Земля оказалась сплошь засыпана опавшими листьями, отчего воздух пропитался резким приторным духом. Проводник пояснил, что деревья представляют собой остатки рощи, посаженной жителями селения, которого уже не существует. Исчезло во время войны с римлянами.

Вскоре глазам открылись каменные руины десятка домов. На верхушке горы возвышалось хорошо сохранившееся, почти нетронутое временем укрепление из каменных блоков. Издали оно выглядело неприступным – но не для деревьев, успевших за многие годы разрушить строение корнями.

Префект, услышав проводника, поддержал разговор:

– В горах встречаются селения, где столетиями нет ни одной живой души. Дома заброшены или разрушены, как здесь. Корсиканцы не сразу согласились принять римлян, воевали за свою свободу. Погибали в сражениях, умирали от ран и лишений, многих мужчин сделали рабами. Но я вижу, в этом селении несколько домов имеют вполне жилой вид.

Проводник кивнул и сказал, что пастухи из долины каждую весну перегоняют в горы стада коз и овец. Здесь ночуют.

Сенека воспользовался осведомлённостью Агазона:

– Неужели местные жители сложили крепость на горе? Им же не под силу!

– Никто не знает, какой народ прежде жил на этой земле. Но идолов, к которым мы идём, тоже сотворил он. Скоро увидишь, мы недалеко.

Миновав оставленное людьми селение, путники встретили кабанов, несколько семей с отпрысками разного возраста. Довольно похрюкивая, сытые животные разлеглись на тропе и не спешили менять положение. Лишь когда проводник с шумом ударил палкой по земле, они с визгом на разные голоса скрылись в лесу.

Агазон проводил их взглядом и заметил:

– Нам повезло, что не было самца. От него мы бы так просто не отделались. К тому же они не совсем дикие. У нас домашние свиньи кормятся совершенно свободно, живут и питаются в лесу, где есть каштаны, жёлуди, грибы всякие. А когда нужно добыть мяса, мы охотимся на них, как на диких.

Дорога круто пошла вверх, но затем настолько сузилась, что продвижение на конях затруднилось. Префект распорядился оставить одного пехотинца с лошадьми, то есть дальше путешествие продолжалось пешком.

С вершины открылся вид на хребты, тянувшиеся на горизонте до иссиня-тёмного моря. Солнечные лучи прорвались сквозь набежавшие облака, окрасив ближние скалы причудливыми расцветками – от ослепительно-белого и жёлтого, до оранжевого и красного. Косые тени, падающие от дальних вершин, создавали диковинные силуэты…

– Менгиры! – воскликнул Агазон, показывая рукой на валуны, сгрудившиеся на краю среза скалы.

Манлий с облегчением вздохнул; он порядком устал и уже хотел объявить привал. Цель достигнута!

Сенека сделал несколько шагов вперёд и от неожиданности застыл на месте… Менгиры – их оказалось девятнадцать – представляли собой вертикально врытые в землю огромные камни, но разной высоты и явно ручной обработки. Одни надёжно стояли «во весь рост», врытые в землю достаточно глубоко, и оттого, казалось, снисходительно поглядывая на людей, которые пониже.

Были камни, похожие на усталых путников, собравшихся прилечь на землю. Они раздумывали, стоит ли им так поступать, или ещё удержаться на два-три столетия…

Некоторые менгиры выстроились в сторонке по одному, а другие – парами и группами, и полукругом. «Головы» имели узнаваемые человеческие черты – глаза и рты.

Оглядевшись по сторонам, можно было заметить, что место с идолами не выглядело заброшенным. Манлий, найдя свежий пепел и обуглившиеся кости какого-то животного у основания одного идола, воскликнул, будто обрадовался:

– Люди посещают их до сих пор!

Проводник действительно привёл к древнему святилищу, и теперь Сенека с пристальным вниманием начал обследование каждого менгира.

– Пока не догадываюсь о предназначении места в целом, – произнёс он с сожалением, – но камни похожи на надгробия, как у этрусков на севере Аппенин.

– А я думаю, что они похожи на терминусы[43] на римских полях. У римлян издавна существует праздник Терминалий, во время которого земледельцы натирали терминусы оливковым маслом, украшали цветами и приносили в дар мёд, вино, молоко, зерно. Предполагаю, что на этом месте заканчивалась территория неизвестного нам народа, построившего сторожевую башню-крепость, которую мы видели. Нужно понимать, что дальше начиналась земля другого такого же таинственного народа.

– Я бы не возражал против твоего предположения, но границы можно было обозначить иначе. А тут пришлось добывать огромные камни в каменоломне где-то внизу, передвигать их неведомым способом сюда, обрабатывать.

– Понятно будет, если предположить, что чем огромнее идол, тем грознее предупреждение врагам. Он здесь для устрашения соседей!

Пока оба римлянина доказывали друг другу свои версии, проводник не подавал виду, что слушает их. Неожиданно послышался его голос:

– Я слышал от людей, способных общаться с душами покойников, что внутри одного из менгиров скрывается живое существо. В давние времена оно спустилось с неба, чтобы научить людей ремеслам и наукам. Люди почитали его как бога, но однажды забыли, кому обязаны благополучием, обидели неблагодарностью. Верховный бог велел ему вернуться на небо, но он отказался, сказал, что будет ждать, когда люди одумаются и вновь окажут ему почтение. С тех пор существо живёт внутри камня без собственного тела и не отказывает людям в помощи, кто нуждается в ней.

Услышав откровения Агазона, Сенека насторожился:

– Кто-то уже обращался к существу в менгире?

– Да, были случаи. Но при этом участвовал колдун, знающий заклинания.

– И ты веришь, Луций? – хмыкнул префект, хотя по лицу было видно, что он не остался равнодушным к словам пастуха. Агазон невозмутимо продолжил рассказ:

– Давно было. Глубокой ночью люди в дальнем селении увидели в небе голубой луч, спускающийся на землю. Они пришли сюда, где находимся мы, и увидели вот эти камни. Было видно, что камни оказались здесь недавно. Пока люди соображали, к чему это всё, сверкнула молния, раздались раскаты грома. Люди, охваченные страхом, бежали прочь, но с тех пор колдуны общаются с духами через менгиры.

Агазон показал выгоревшую проплешину на земле.

– Небесный огонь сжигает человека, если он приходит сюда со злым умыслом. Вот знак.

– Агазон, ты хочешь сказать, что нас ожидает печальная участь?

– Камень понимает, что у вас добрые намерения.

– Вот и спасибо на этом, Агазон!

Проводник неожиданно разговорился. Несколько лет назад у него заболел сын. Ничего не помогало. От отчаяния Агазон пришёл к менгирам. Смазал «губы» каменному идолу мёдом. Ночь провёл у костра, умолял небесных богов вернуть сыну здоровье, а утром ушёл. Дома выяснилось, что забыл у менгира старый нож, выручавший его на охоте. Не поленился вернуться, а когда нашёл, удивился тому, что металл заблестел, как новый, стал острым, хоть брейся.

Пастух вытащил из-за пояса нож и показал Сенеке.

– Лезвие до сих пор ещё не точил.

Нож действительно выглядел как новый.

– Сын поправил здоровье? – полюбопытствовал префект.

– Да, сын пошёл на поправку. Я не сомневался. Вот почему к менгирам приходят люди. Прикасаются руками, просят помощи. Кто верит в исцеление, забывают о недугах. Говорят, даже затягиваются гнойные раны. А кто в одиночку проводит ночь у менгира, у того не только здоровье, но ещё и сила прибавляется. Главное, угадать, к какому камню близко подойти и с какой просьбой обратиться.

Сенека медленно обошёл каждый менгир со всех сторон, всматриваясь в очертания «лиц», будто выбирал, кому довериться. Остановился у идола, узнаваемого, как «человека», с массивным подбородком и широким ртом без губ; нос едва намечен; вместо глаз два глубоких отверстия.

Сенека встал напротив «лица» и обнял идол, насколько мог дотянуться руками, после чего сразу ощутил лёгкое покалывание в ладонях, затем – во всём теле, а также признаки онемения кожи… Закружилась голова, в глазах потемнело… Луций вдруг почувствовал себя невесомым… Неведомая сила подхватила и понесла в бесконечную даль… Но вместо ожидаемых волнений и страхов в сердце царила безмятежность…

Затем он явственно увидел пространство, заполненное мириадами крохотных мигающих точек. Только подумал, что хочет узнать, зачем видит это, как услышал голос: «Срок жизни человека на Земле – всего лишь точка в бесконечном пространстве. Как видишь, точка мала, но и это бесконечно малое природа разделила, словно некое длинное поприще: часть отдала беспечному детству, другую часть – отрочеству, ещё – юности; а дальше жизнь катит к старости, после чего начинается старость до определённого конца. Вот сколько ступеней уместила жизнь в такой малой точке!»

Сенека успел спросить:

– Если мне разрешено увидеть «точку», можешь ответить, сколько ступеней позволено преодолеть в моей жизни?

В пространстве проявилось огромное зеркало, а в нём – Великая пирамида, какую Сенека посетил в Египте. Пирамида сияла белизной покрывающих её плит, на вершине – человек. Припомнились слова врача Бадру: «Пирамида представляет собой вертикаль власти в государстве: возводится из тысяч безымянных камней – ради того, чтобы вознести в навершие власти одного правителя».

Не успел Сенека задуматься, зачем он видит пирамиду, как услышал голос: «Присмотрись к человеку!» Сенека увидел себя… Крикнул: «Кто я такой, чтобы быть им?»… Ответа не последовало, но, словно из глубин пещеры, донёсся приглушённый встревоженный голос Манлия:

– Луций, ты не заболел? С тобой всё в порядке?

Осязаемое пространство внезапно рассыпалось на мелкие осколки горного хрусталя… Затем исчезло вовсе! Сенека отдёрнул руки от менгира и с трудом вернулся в реальный земной мир…

Обратный путь преодолевали быстрее, ибо дорога шла вниз. Солнце клонилось к закату. Сумерки в горах стремительно превращались в ночь. Заночевать решили в уже знакомом заброшенном селении, заняли пустовавший дом.

Агазон знал, что неподалёку на выпасе скота устроились пастухи. Отправился к ним, чтобы купить еды. Принёс жареные каштаны, сыр и колбасы, которые разогрели на костре. Кувшин кисловатого вина тоже оказался кстати, однако Манлий, привыкший к более дорогим и выдержанным винам, вспомнил Овидия:

Пусть к молодому вину поспешает юнец торопливый.

Мне драгоценней другое – из амфор старинных.

Нужно платану дозреть, чтобы стал он защитой от солнца,

И молодая трава хуже старой – колет больнее ступню.

После трапезы приготовились ко сну, но Сенека не хотел расставался с дневными впечатлениями. Посещение святилища и обзор менгиров требовали осмысления, на что требовался собеседник. На эту роль удачно подходил Манлий.

– Дорогой друг, я сделал вывод, что народ, оставивший потомкам тех каменных кумиров, намного счастливее нашего поколения.

– С чего ты взял? – удивился префект.

– Представь, сколько физических сил затратили строители на менгиры – на изготовление и установку!

– Не возражаю, усилий много.

– Труд крайне тяжёлый, не обошлось без огромного числа людей, свободных, участвовавших добровольно. Делаем вывод: это было время, когда не было домов размером в целый квартал, как в Риме, а строились хижины в живописных лугах, где люди жили в гармонии с природой. Будь иначе, они были бы заняты постройкой домов, а не святилищ.

– Ты думаешь, такое время действительно было?

– Гесиод не сомневался, поэтому изобразил его в поэме «Труды и дни». Но, что удивительно, поэт говорил: «Земля плугом не раненная всё приносила сама… Реки текли молока, струились и нектара реки, капал и мед золотой, сочась из зелёного дуба».

– За что такое благо людям, и кто дал? У тебя есть ответ, Луций?

– Думаю, да, если принять золотой век за первый этап истории человечества. Нет сомнения, Кронос, причастный к появлению человека на земле, отнёсся к нему, как к ребёнку, и в начальный период заботился, оберегая от трудов и забот, как делает отец. А потом что-то случилось во взаимоотношениях людей с богами. Люди впали в греховность, и боги оставили человека без благосклонного внимания и своей опеки. Пришли другие времена, когда люди определили стоимость золота, серебра и самоцветов в сопоставлении с ценой человеческой жизни. В души сильных людей ворвались жадность, желание отделить и присвоить чужое добро. Появилась бедность и отсутствие предельно счастливых людей среди нас. Затем настал нынешний, железный век, век порчи и жестокости, в который, по Гесиоду, «ни днём не прекращаются труды и печали, ни ночью». Вместо законов на земле правит сила, исчез стыд. Если так будет продолжаться, бог-отец погубит и наше поколение.

Манлий развел руками, понимающе улыбнулся и добавил:

– Человечество с тех пор повзрослело, а взрослому свойственно вспоминать о детстве, как о лучшем периоде жизни, по сравнению с тем, что есть.

Атгалий перебрался в дом корсиканца через месяц пребывания на острове. Теперь Сенека виделся с ним нечасто, хотя по обыкновению приглашал на дружеский обед. Со временем их «посиделки» становились всё реже из-за обострившейся болезни Атгалия. Он больше отсиживался дома, отказываясь от приглашения, и читал книги.

С Манлием Сенека виделся тоже нечасто, отчего, остро ощущая одиночество, заставил себя обратиться к сочинению трудов, видя в том уместный способ избавления от скуки и уныния.

После слякотной осени пришла зима, добавив грусти. А весной вместе с теплом к Сенеке вернулось настроение ожидания. В один из дней он поспешил к пристани, по пути поглядывая по сторонам, выискивая любой предмет, способный привлечь внимание, порадовать.

Рыбаки на берегу привычно занимались осмотром и починкой лодок, пролежавших с осени днищами вверх. Кто-то вышел в море, недалеко, пробуя «кормилицу» с парусом и на вёслах после зимнего простоя.

На берегу также виднелся человек в белой тоге. Сенека узнал Манлия; префект давал какие-то распоряжения носильщикам. Они осторожно снимали с двух ослов корзины, мешки и тюки, переносили в крытый склад у пристани. Манлий помахал Сенеке рукой, но от дела не отвлёкся. Закончив, объяснил:

– Регистрировал вещи в таможне.

Заметив недоумение, воскликнул с лёгким раздражением:

– Я же говорил, что оставляю Корсику! Как только прибудет корабль из Рима, появится мой сменщик. Будет тебе новый префект.

Теперь всё прояснилось. Манлий не зря оказался у римской таможни.

С целью предотвращения взяток и коррупционных сделок, закон предписывал должностному лицу регистрировать личные вещи у таможенных чиновников – не накопил ли слишком много дорогих предметов. Каждую вещь оценивали с пристрастием и записью в специальных журналах, а хозяину выдавались документы, подтверждавшие, что он не нарушил законы, уплатил пошлину, и перевозимое имущество нажил честным трудом. Копии документов предоставлялись на хранение в комиссию при Сенате в Риме.

На прощание Манлий окликнул Сенеку:

– Луций, дорогой, я жутко огорчён, что император до сих пор не прислал тебе помилование! Скорее всего, он забыл, а никто не напомнит. Предлагаю не ждать, а пойти навстречу – самому написать просьбу о помиловании. Ещё лучше, найти человека из окружения императора, который попросит снисхождения для тебя. Я слышал о Полибии, секретаре Клавдия, из бывших рабов, его вольноотпущенник. Император дорожит им, ценит его советы. Я слышал, у Полибия недавно от болезни скончался любимый брат – это подходящий повод, чтобы посочувствовать. Ты хороший писатель, найди такие слова, чтобы дошли до его сердца. Полибий и тебя бы пожалел, постарался убедить императора проявить снисхождение к твоим годам и здоровью. Не забудь, когда будешь писать письмо, повинись, даже если не виноват. Признай ошибки, пожалуйся, ради своего блага.

Вечером Сенека приготовил чистые листы и углубился в сочинение письма. Он настолько вдохновился предложением Манлия, что сразу поверил в чудо – своё помилование. Стоит лишь сочинить «правильное» письмо.

Сложность написания текста заключалась в том, что письмо не должно было выглядеть прошением ссыльного сенатора к императору. Прежде всего следовало сочинить соболезнование Полибию по причине смерти близкого по крови человека. Сенека употребил высказывание Анаксагора[44] о том, что «смерти нет, а есть переход от одного физического состояния в другое».

«За кончиной человека предполагается начало новой жизни. Несчастен человек, когда живёт, а когда дыхание отлетит, для человека не будет ни горести, ни скорби», – отличные слова, подходящие к случаю!

Сенека призвал Полибия не думать, что любимый брат погиб для него навсегда: «…Он лишь раньше других отправился в обитель душ, где встретится с родными, ушедшими туда до него… Разве не безрассудно и нелепо сидеть после его смерти и изводить себя плачем и сетованиями?»

Сенека находил слова утешения, которые бы не дали Полибию впасть в отчаяние: «Сильно страдая, ты себя истязаешь, а покойнику нет от этого пользы. Кто умен, со слезами провожает покойника на кладбище, но, предав его земле, изгоняет из сердца скорбь»… Не мешало также напомнить, что все люди смертны, каждому живущему на земле уготована та же участь, и это приходится воспринимать как неизбежность, должное.

После такого вступления Сенека перешёл к… лести. Манлий говорил, что римляне ценят Полибия как хорошего переводчика произведений греческих авторов на латынь. Благодаря его усердию в Риме читают поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея», в Греции – «Энеиду» Вергилия. Факт, который непозволительно оставить без внимания!

Слова, походящие к случаю, ложатся на лист, будто сами собой: «Благодарные римляне знают Полибия как великого поэта. А поэт – существо возвышенное, крылатое и священное; и он может творить, когда сделается вдохновенным и исступлённым, и не будет в нём более рассудка. Ради того бог и отнимает у поэтов рассудок и делает своими слугами, божественными вещателями и пророками, чтобы мы, слушая их, знали, что не они, лишённые рассудка, говорят столь драгоценные слова, а говорит сам бог и через них подаёт свой голос». Но если мысли поэта будут всецело заняты горем, как же общаться с богами?

После напора лести Сенека приступил к изложению «скрытой» сути, способной вызвать сострадание уже к нему, ссыльному сенатору. При этом использовал приём, выраженный в сочувствии к Полибию как бывшему рабу, наделённому безграничным доверием императора, своего господина: «…Ты неблагодарен к судьбе, если при жизни любимого императора позволяешь себе предаваться собственному горю. Если он жив и невредим, то ты ничего и никого не потерял и обязан не плакать, но радоваться. Если слёзы начнут застилать твои глаза, возведи их на императора – и они высохнут от созерцания столь светлого и славного существа… Будем надеяться, что его участь позволит исцелить род человеческий, уже больной и заражённый! Упорядочить и восстановить всё то, что разрушено безумием предыдущего властителя Рима. Из всех наделённых властью лиц, он – единственный, кто, как мне кажется, полагает дружбу полезной, но в ещё большей мере желанной… Пусть во веки веков сияет эта звезда, которая озарила мир, сползающий в бездну, погрязающий во мраке».

Прежде чем завершить послание, Сенека задумался. Он понимал, что словами о своём душевном и физическом состоянии стремился разжалобить ледяное сердце императора. Но, с другой стороны, он ни в чём не виноват! Разве не унизительно тогда просить тирана о помиловании? Что подумают его друзья? С этим настроением он завершил послание:

«Я написал тебе всё это в твоё утешение, хотя нахожусь в тревожном и подавленном настроении духа. Если моё письмо не произведет на тебя впечатления, и мои утешения покажутся малодейственными, подумай, что я в таком настроении, что мне трудно утешать других. Ведь я окружён несчастиями, и даже латинская речь с трудом повинуется мне, так как мой слух ежечасно оскорбляется наречиями варварских языков, неприятных даже для тех из варваров, которые хоть немного цивилизовались».

На следующий день Луций передал «Утешение Полибию» префекту, и с этого момента время для него словно остановилось…

День за днём, месяц за месяцем Сенека терпеливо ждал реакции из Рима, в то же время осознавая, что совершил «глупый шаг». Уверенность в положительном исходе замысла таяла с каждым кораблём, заходящим на остров. Ответа не последовало! Взамен росла встревоженность за собственную жизнь, поскольку прошение могло вызвать гнев Клавдия. Сенека начал невольно припоминать слова послания, находил фразы, способные обратиться ему же во вред. Ведь написано в угнетённом состоянии! Если письмо попадёт в руки недоброжелателей Полибия, они воспримут обращение к императору, как захотят, во вред Сенеке. Появилась бессонница, вредившая здоровью. Тревога возрастала…

Иногда в душе спокойствие восстанавливалось. Внутренний голос убеждал: «Ничего страшного не случилось! Я всё сделал правильно! Почему я должен отказываться от надежды на милосердие Клавдия? Ведь человек с благодарностью принимает дары Фортуны, хотя знает, что в любой миг может всё измениться…»

Фортуна и на этот раз не соблаговолила Сенеке Младшему. Так случилось, но «утешение» осталось без каких-либо последствий. Вероятнее всего, префект Манлий нашёл возможность, чтобы передать его в руки Полибию. А дальше секретарь прочитал и отложил в сторону, на время, чтобы подумать о возможных последствиях. Размышлял, зачем связываться «с врагом императора», к судьбе которого имела отношение Мессалина? Но если предположить, что Полибий всё-таки доложил императору о просьбу ссыльного сенатора, получалось, Клавдий отказался что-либо изменять. Или, вернее всего, Полибий ничего не успел предпринять в этом смысле, так как его обвинили в государственной измене и казнили, как позже выяснилось, по оговору Мессалины.

Весть о смерти Полибия привела Сенеку в отчаяние. Ему нездобровать, если письмо попало к мстительной супруге императора. Следующие четыре года бывший сенатор провёл в удручённом состоянии до того дня, когда из Рима пришла новость о смерти Мессалины.

В начале седьмой зимы пребывания Луция Сенеки на Корсике брат Новат передал с оказией вещи и книги, какие он просил. Среди сочинений Аристотеля запрятал письмо с подробностями о последних событиях при дворе императора…

Супруга императора понудила любовника Гая Силия добиваться развода с женой, хотя достойная уважения римлянка поводов не давала. Когда Силий спросил, для чего это Мессалине нужно, услышал, что она хочет выйти за него замуж.

– Но это невозможно при живом Клавдии! – изумился любовник, а Мессалина успокоила его, посвятив в свой замысел.

Дескать, сначала Силий подписывает документ, равносильный брачному контракту, что он женится на Мессалине. Тем временем она сохраняет официальный статус супруги императора, чтобы исподволь подготовить их бракосочетание таким образом, чтобы сам Клавдий да и римляне не догадывались ни о чём. Боясь ответственности, любовник вначале устрашился последствий и отказался от участия, но Мессалина успокоила, обнадёжив, что «всё берёт на себя».

Мессалина действовала в пределах действующих законов, понимая, что любое нарушение с её стороны смертельно опасно. Она подкупила лояльных сенаторов, предложив выступить в Сенате с дополнениями в римское право. С их участием обсуждался странный законопроект, позволяющий замужним женщинам из знатных римских семей «иметь добавочного мужчину, если муж не справляется с супружескими обязанностями». По сути, предлагалось законное проживание «дополнительного мужа» в чужом супружеском доме, предоставление ему права на прелюбодеяние с замужней женщиной, воспитание детей и владение общим имуществом. После жарких дискуссий сенаторы согласились на изменения в законе о браке и предложили императору подписать указ. Чтобы он ни в чём не сомневался, Мессалина в этот момент находилась рядом с Клавдием.

Всё это время Клавдий вёл себя, как прежде, не проявлял беспокойства, из-за чего было непонятно, знает ли он о действиях энергичной супруги. Помощники императора были уверены, что знает, поскольку предупреждали об опасности потерять не только супругу, а ещё и престол. Но судя по поведению Мессалины, она умело вела рискованный замысел к завершению.

Супруга окончательно убедила Клавдия в ценности деловых качеств Силия, что позволило ему занять важную должность при дворе, где Силия щедро содержали за счёт казны. По настоянию супруги императора для исполнения должностных обязанностей Силию «позволялось находиться при императорских особах в любое время дня и ночи».

Когда придворные стали привыкать к новому человеку, Мессалина распорядилась, чтобы в дом любовника, где она собиралась вскоре жить, перенесли из дворца дорогую мебель, серебряную утварь, картины и статуи, также лучшие вина и продовольствие. С её подачи Клавдий наградил Силия почётным знаком «верный слуга императора». Помимо всего, Мессалина находила любой повод, чтобы за счёт казны одаривать своего любовника значительными суммами денег, слугами и рабами.

Время от времени Клавдий сомневался в правильности действий супруги, но Мессалина доказывала, что предпринимает обычную предосторожность, чтобы обезопасить имущество императора, которое не следует хранить в одном месте, ведь может случиться пожар или ещё что.

Оправдания супруги Клавдия имели смысл, а затем речь зашла о безопасности самого императора. Клавдий поверил Мессалине, которая передала слова прорицателя: «Мужа твоего убьют заговорщики. Так пусть жертвой окажется Силий!»

Вот почему придворные не удивились, когда прошёл слух, что Мессалина вступает в законный брак с Силием, готовится свадьба…

И всё-таки советники императора Клавдия воспринимали участие Мессалины в подобных делах как нечто подозрительное. Понимали, что возможен дворцовый переворот. Они вновь предупредили императора, но тот оставался глух к их доводам.

Наступил обозначенный Мессалиной день бракосочетания с Гаем Силием. Кто знал об этом, гадали, как отреагирует Клавдий. А он, случайно или намеренно, с вечера отправился «на воды в Байи», весёлое курортное местечко.

Силий до последнего дня сомневался, стоит ли ему решаться на такой шаг, но Мессалина открыла ему конечную цель – после их свадьбы она придумает, как заставить Клавдия дать ей развод. Если он откажется, она знает способ, как стать безутешной вдовой императора. Гай Силий усыновит Британника, малолетнего сына Мессалины, объявит наследником, а себя провозгласит императором. За Мессалиной же сохранятся все привилегии супруги императора.

Бракосочетание состоялось в Риме «с участием граждан и представителей муниципалитета». Жрецы-авгуры совершили гадание по полету священных птиц Юпитера, совершили жертвоприношения на алтарь. «Невеста» надела длинное красное платье. Счастливое лицо прикрывала полупрозрачная оранжевая накидка. На женихе была тога белого цвета и венок из цветов.

Жених и невеста, как трактует закон, в присутствии десяти свидетелей, в том числе муниципального должностного лица, подписали брачный договор. При свершении свадебного обряда отвечали на вопрос жреца «да» и обменялись кольцами. Старейшая матрона из знатной римской семьи соединила их правые руки, как знак верности, дружеского и сердечного единения. «Молодые» просили благословения у богов, покровителей брачного союза, а участники торжества провозглашали: «Будьте счастливы!»

Свадебное пиршество проходило под знаком бога виноделия Вакха. Многочисленные гости гуляли по дворцовому саду, наблюдая, как рабы загружают грозди спелого винограда в давильные прессы и как соком наполняются большие глиняные ёмкости. Затем явились женщины, одетые вакханками, едва прикрытые шкурами животных, и мужчины в шкурах, с рогами козлов на головах.

Гости с венками из плюща быстро напились хмельного вина, чтобы затем праздно провести время на странной свадьбе. После официальной части Силий тоже преобразился в Вакха и в таком виде с воплями носился за Мессалиной, переодетой в «божественную Ариану, спутницу Вакха».

В разгар разнузданной вакханалии какой-то полутрезвый гость взобрался на верхушку дерева и насмешливо крикнул оттуда:

– Эй, люди! Вижу, несётся в нашу сторону мрачная туча, видимо, прямиком из Байи! Вот-вот совершится буря – грянут громы и молнии! Спасайся, кто может!

Гости, занятые весельем, не восприняли возгласы «глашатая неприятностей». Но были другие, кто вдруг опомнился и ушел, хотя странная свадьба продолжалась до сумерек.

Как стемнело, пир завершился; гости с зажженными факелами проводили «новобрачных» по улицам Рима до дома Гая Силия. Шли шумной толпой со свадебными гимнами, песнями, шутками и плясками; разбрасывали под ноги «жениха и невесты» цветы и грецкие орехи, «чтобы у новобрачных появилось потомство».

Мессалина не зря чтила римские законы. Как выяснилось позже, перед свадьбой она вызвала городского главу, претора, «чтобы сообщить о разводе с римским гражданином Клавдием». Римлянки могли так поступать, не спрашивая разрешения у мужа. Заочный развод воспринимался как законный, но… при условии, что женщина обязана письменно известить бывшего супруга о свершившемся факте.

Всегда уверенная в себе Мессалина надеялась сообщить Клавдию позже, но просчиталась. Поспешила подписать брачный договор с Гаем Силием, заранее не оповестив Клавдия о расторжении брака.

Как показали дальнейшие события, Мессалина потеряла способность мыслить здраво. После свадьбы ситуация при дворе усложнилась, поскольку налицо оказалось противозаконное «двубрачие», несмотря на закон о «добавочном мужчине», проведённый в Сенате благодаря усилиям Мессалины.

Многие стали задумываться, в чьих руках римский престол. Клавдий продолжал именоваться императором, от власти не отказывался, никто его от неё не отстранял. В то же время рядом с супругой императора появился новый супруг, и ещё неизвестно, куда это приведёт… На тот момент Гай Силий обладал заметным влиянием в армии и среди сенаторов, и неподчинение ему могло вылиться во что-нибудь неприятное.

В этой сложнейшей политической ситуации за дело взялись ближайшие советники императора – Каллист, Паллас и Нарцисс. В случае потери влияния на Клавдия, они теряли всё, даже могли лишиться жизней.

Советники решили, что нужно немедленно вызывать Клавдия с вод. Но кто первый скажет правду? Сделать это взялся Нарцисс, из всех помощников самый разумный. Набрался храбрости и, пока Клавдий пребывал в благодушном настроении, объявил:

– Знаешь ли ты, цезарь, что Мессалина развелась с тобой и вышла замуж за Гая Силия? И свадьба была, как положено, с гостями и пиршеством. Свидетелями у новобрачных оказались твои сенаторы, военачальники и жрецы храма Юпитера.

Нарцисс ожидал, что император не даст ему закончить речь, разгневается. Но в ответ услышал робкий вопрос:

– Ты можешь сказать, кто теперь император – я или Силий?

– Ты, цезарь! – вскричал поражённый советник. – Но если ты не поторопишься в Рим, новый муж Мессалины отберёт у тебя престол! Всё ведёт к этому! Мы, верные твои слуги, нижайше просим: немедленно возвращайся во дворец!

Император понял, что положение действительно нужно спасать. В сопровождении отряда в тысячу преторианцев отправился в Рим. По дороге ему сообщили, что Мессалина рассчитывает получить поддержку народа и с этой целью разыгрывает «спектакль»…

Приблизившись к Риму, император рассмотрел супругу в проёме раскрытых городских ворот; она обнимала маленьких детей Клавдия – Британника и Октавию, они прижимались к матери и плакали. Рядом стояла главная весталка, жрица богини семейного очага, слово которой чтили римляне всех возрастов и рангов. По замыслу Мессалины, образ страдающей матери детей Клавдия и безусловное влияние весталки должно было сыграть решающую роль в разрешении «семейного конфликта». Коварство бывшей супруги заключалось в том, что она рассчитывала приблизиться с детьми к Клавдию, обнять его, слабовольного и бесхарактерного, – и тогда всё разрешится в её пользу!

Словно читая её мысли, Нарцисс выступил вперёд с целью помешать мирному согласию. Ни плач детей, ни призывы главной вакханки, ни чары Мессалины не должны были повлиять на решение императора! Нарцисс, заслонив собой Клавдия «от чар коварной женщины», вслух произнёс весь список её преступлений перед Клавдием. Сообщил обо всех оргиях Мессалины, имена совращённых ею мужчин и оболганных римлян, закончивших жизнь по её вине! В завершение речи, которую слышали гвардейцы и командиры, Нарцисс призвал императора покарать преступницу.

Клавдий ответил не сразу. В лице ничто не изменилось, словно у равнодушного зрителя, которого не тронула игра главного актёра в трагическом спектакле. Император проехал на коне мимо рыдающей Мессалины и, уже оставив супругу с детьми позади, услышал её вопли, взывающие к милосердию:

– Милый, я твоя законная жена! Силий – не мой муж, меня оболгали! Посмотри на своих детей – как они хотят прижаться к отцу!

Нарцисс зорко следил за душевным состоянием императора. Чтобы не упустить момент, крикнул:

– Цезарь, пусть Мессалина пригласит тебя в дом Гая Силия!

Судя по изменившемуся лицу супруги, Клавдий понял, что ему нужно посетить это место.

Прибыв на место, император обнаружил в доме «мужа своей жены» драгоценности, мебель и посуду, украденные Мессалиной из дворца. Клавдий узнал своих рабов, которых дарил Мессалине, но они теперь служили Силию. Этого было достаточно, чтобы неподдельно возмутиться:

– Мерзкая женщина! Так вот как ты «сохраняешь» моё имущество! С этого момента ничего, кроме презрения и ненависти, я не чувствую к тебе!

По пути во дворец Клавдий несколько раз с тревогой спрашивал Нарцисса:

– Я все ещё император или уже нет?

Признав за Клавдием верховенство власти, администрация императора заработала в ускоренном режиме. За короткий срок помощники подготовили необходимые указы, по которым Мессалина и Гай Силий приговаривались к смерти. Заодно в списки осуждённых на казнь римлян попали все любовники бывшей супруги императора, по обвинению в государственной измене. Пятнадцать знатных вельмож приняли смерть в своих домах. Беднягу актёра Мнестера тоже не пощадили; зря кричал, что он выполнял волю императрицы.

Мессалина привычно попыталась избежать наказания. Смогла подкупить стражу и сбежала в имение богача Лукулла. До последнего мгновения, зная отходчивый характер Клавдия, женщина надеялась на помилование. С ней рядом находилась родная мать, она посоветовала написать письмо императору, которое с верным слугой отправила во дворец. Но дальше Нарцисса письмо не прошло.

Мать внушала дочери мысль о самоубийстве:

– Твоя жизнь кончена. Всё, что осталось – сделать её конец достойным.

Мессалина не осмеливалась, а когда пересилила страх, то поднесла кинжал к горлу. Решимости хватило ненадолго. Рука с оружием опустилась к груди, а затем выронила кинжал. Несостоявшаяся самоубийца тоскливо завыла, словно волчица голодной зимой.

Гвардейцы, посланные убить Мессалину, нашли её в саду, где она пряталась в тайной беседке, сплошь заросшей вечнозелёным плющом. Увидев легата с мечом в руке, она всё ещё надеялась на чудо. Настолько была уверена, что Клавдий не решится отдать приказ на убийство – пощадит её ради детей.

Мессалина кричала об этом, когда увидела Нарцисса, пришедшего вместе с легатом. Но он показал на неё и произнёс:

– Исполняй, что приказано императором. Убей змею!

По свидетельству очевидцев, вечером того же дня Клавдий созвал ближайших придворных на «дружескую пирушку». В самый разгар появился легат и коротко доложил:

– Цезарь, поручение исполнил!

Клавдий вначале не понял, о чём идёт речь. Нарциссу пришлось кое-то прояснить. В ответ император потребовал:

– Налейте мне ещё вина!

После этих событий светская жизнь во дворце шла своим чередом, но без Мессалины. Придворные думали, что император вычеркнул её из памяти, но ошиблись. Однажды за ужином он спросил у Нарцисса:

– Почему не идёт моя Валерия? Передай ей, я жду, чтобы приятно провести вечер.

Секретарь с пониманием отнёсся к его словам, поклонился и вышел. Постояв за дверью, вновь появился и доложил:

– Супруги цезаря нет во дворце.

– Где же моя Валерия? – искренне удивился Клавдий. – Где она находится в такое время?

Пришлось помощнику напомнить императору в удобной форме, что на самом деле произошло с его супругой. После этого Клавдий пребывал в унынии, показывая, насколько сильно любил распутницу…

Прошло некоторое время, пока Клавдий укрепился в других чувствах. А Сенат издал постановление о забвении Мессалины. Однажды на совещании с военачальниками император заявил, в шутку или всерьёз:

– Я оказался жертвой коварства известной вам женщины. Здесь уместны слова Гесиода[45]: «Женщин губительный род происходит от Пандоры: нам на великое горе, они меж мужчин обитают. В бедности горькой они не спутницы нам, – спутницы в богатстве… Лучше бы вовсе отказаться от женщин!» Вот почему ваш император впредь даёт клятву: о браке не помышлять. И даже не предлагайте мне нарушить её. Оставшиеся годы жизни я посвящаю римскому народу. А если нарушу слово, каждый из вас имеет право обвинить меня в измене отечеству.

Не помышляя о браке, Клавдий занялся государственными делами, но с некоторых пор его чаще замечали в разгульных пиршествах и прочих мужских забавах. Очевидно, император предполагал прожить остаток дней в своё удовольствие, но у его племянницы Агриппины на этот счёт появились свои соображения…

На этот раз Агриппина определённо знала, что станет её мужем вдовый император. Правда, Клавдий не стремился к браку с нею, но это казалось исправимо, если ей удастся заручиться поддержкой одного из трёх главных императорских советников. Всего лишь одного, поскольку Нарцисс, Каллист и Паллант ни на миг не прекращали скрытую схватку между собой за влияние над императором. Смерть Мессалины каждый воспринял как шанс завоевать доверие вдовца, предложив жениться на «своей невесте».

Облечённый доверием императора Нарцисс не уставал внушать Клавдию мысль, что для спокойствия в народе император просто обязан жениться, забыв о «клятве». В качестве невесты советник предлагал Элию Петину, что немало удивило и позабавило Клавдия.

Ещё до женитьбы на Мессалине она уже была супругой Клавдия. У них имелась совместная дочь Антония. И едва советник заводил разговор об Элии, император вспоминал её недобрым словом – ведь она скандалила, называла мужа бездарностью и глупцом. А скольких хлопот стоил развод с Элией!

Другой советник императора, Каллист, предлагал Клавдию женитьбу на Лоллии Паулине как «беспроигрышный вариант». Она, мол, не имеет своих детей, что позволит стать любящей приёмной матерью его малолетним деткам: сыну и дочери. Каллист нахваливал свой «товар», имея в виду красоту и покладистый нрав Лоллии. Но поскольку в своё время она была супругой Калигулы, Клавдий не слишком понимал, чего от него хочет Каллист.

Чтобы стать ещё одной «кандидаткой в невесты» императора, Агриппина выбрала третьего советника, Палланта, ведавшего кадровыми назначениями на высшие государственные должности. Вследствие его положения при императоре многие знатные и влиятельные люди стремились свести с ним знакомство. Терять это положение Паллант не хотел, но при дворе счастье переменчиво, так что Палланту пригодилась бы «благодарная императрица», способная повлиять на Клавдия, если бы над Паллантом вдруг начали сгущаться тучи.

Однажды в разговоре с Паллантом Агриппина осторожно намекнула, что нуждается в «тесной дружбе с сильным мужчиной» и не будет возражать, если им окажется Паллант. Но с его стороны ещё требовалось доказать, что он достоин дружбы, поэтому Палланту следовало выполнить «деликатное поручение».

Тот не возражал. Воодушевившись блестящей перспективой стать близким другом императрицы, на следующей встрече с Клавдием он невзначай обронил:

– Народ Рима знает о твоей клятве не жениться, уважает слово императора. Но в славном роду Цезарей, которому ты принадлежишь, есть молодая женщина испытанной плодовитости. Если она выйдет замуж за безродного римлянина, потомки Гая Юлия Цезаря и божественного Августа окажутся в чужой семье.

Клавдий поначалу не проявил интереса к словам советника, но спросил, на всякий случай:

– О ком говоришь?

– О твоей единственной племяннице Агриппине.

– А что с ней может случиться?

– Недавно овдовела, одна воспитывает сына. Нуждается в помощи и поддержке мужчины. Если ты позволишь Агриппине выйти замуж, семья Цезарей, откуда вы оба родом, оскудеет.

Теперь тема замужества племянницы показалась императору важной.

– Ты предлагаешь, чтобы я запретил Агриппине выходить замуж?

– Наоборот! И римский народ возрадуется, если император соединится с Агриппиной в законном браке. Это будет знак, ведь в твою семью она приведет своего сына – Луция Домиция, внука славного Германика! Ты не забыл, что Германик – Августовой крови? У твоего сына Британника, потомка Юлиев и Клавдиев, появится товарищ по играм и учёбе. Так что твой брак с Агриппиной со всех сторон будет оправданным.

Император слушал советника, не подозревая, что Агриппина заранее сочинила эту убеждающую речь. Паллант меж тем понял, что в сознании императора идея закрепилась, семя попало на благодатную почву. Нужно только время, чтобы созреть…

Клавдий решил довести разговор до конца:

– Но коль скоро Агриппина доводится мне племянницей, разве брак между близкими родственниками не предосудителен?

Паллант уверенно возразил:

– Цезарь, позволь мне привести пример из истории царя Александра Великого. Однажды на пиру со своими полководцами он поссорился с лучшим другом Клитом, который однажды уберёг его в сражении от смерти. Ссора закончилась тем, что царь убил Клита. И причина не в количестве выпитого вина, а в том, что прежнее панибратство в общении со стороны друга стало неприятно Александру.

– Я не понимаю, Паллант, к чему ты клонишь? – с раздражением спросил Клавдий.

– Разве ты не знаешь, цезарь, что царское правосудие вершится волею Зевса-Юпитера? Он – царь божественного Олимпа, а ты – император Римской империи. Всё, что делает царь богов, и всё, что делают правители на земле, их подданными признаётся справедливым. Так получилось и в случае с Александром.

– Я всё ещё не понимаю.

– Если ты – цезарь, не чувствуй себя в чем-либо виноватым. Всё, что ты делаешь, это отражение божественной воли Юпитера. Значит, ты во всём прав. Каждое твоё действие – закон для людей.

Теперь Клавдий слушал секретаря уже с охотой и пониманием.

– Когда римляне услышат о твоём решении заключить брак с Агриппиной, они примут это как волю бога, поскольку твои помыслы направляет бог. А кто не поймёт, мы скажем, что они идут против воли бога.

После этих слов император окончательно успокоился и продолжал слушать Палланта:

– Избранник бога находится на престоле для того, чтобы править и повелевать своим народом, а не становиться рабом пустой молвы, страшась порицания людей. Каждое действие цезаря – закон, а значит, ни одно его действие не следует рассматривать как беззаконие.

Агриппина стала замечать, что Клавдий с некоторых пор стал смотреть на неё не так, как прежде. Несомненно, в этом была заслуга Палланта. Отметив проявление «мужского» внимания дяди, она с удвоенным усердием принялась за обольщение.

Клавдий нисколько не возражал против её присутствия во дворце и чтобы она появлялась со своим «дядюшкой» вместе на людях, где только можно. И всё-таки Агриппина придерживалась прежней тактики, изображая «родственную заботу и нежность».

В тех случаях, когда Клавдий болел, племянница превращалась в заботливую сиделку. Сидела у его постели, будто армия, осаждающая крепость. И однажды он сдался…

Агриппине исполнилось тридцать два года – возраст цветущей женщины. На неё до сих пор с вожделением заглядывались мужчины. Вот и Клавдий не стал отказываться от удовольствия принимать её симпатию, теперь уже «не совсем родственную». Однажды он вызвал Палланта и решительно заявил:

– Разве император не имеет права видеть красивую и внимательную к нему женщину каждый день?

– Цезарь имеет права видеть красивую и внимательную к нему женщину всегда!

– С тобой можно согласиться.

На другой день Паллант сообщил Агриппине, что всё идёт по плану. Но сразу притушил её радость:

– Не будем спешить праздновать победу. Нужно ещё освободиться от твоих соперниц. Они всё ещё живы и стараниями своих покровителей могут подпортить дело. И ещё потребуются усилия, чтобы убедить римлян в необходимости твоего брака с Клавдием. Закон о кровосмесительных браках ещё существует!

Высказывание Палланта насторожило Агриппину. Нарцисс и Каллист продолжали осаждать императора предложениями, а при его бесхарактерности он в любой момент мог передумать. Без решительных мер Агриппине было не обойтись…

Она затратила большие суммы денег на подкуп подлых людей, готовых свидетельствовать против Лоллии Паулины. Безвинную женщину привлекли к суду по обвинению в «государственном преступлении» – она якобы обращалась к халдеям и магам, чтобы посредством колдовства приворожить императора.

В доносе указывалось на то, что император внезапно слёг от неизвестного недуга по её вине. Раб Лоллии якобы видел, как госпожа совершала магические действия рядом с изображением императора. Во время суда адвокат Лоллии сумел доказать, что это ложь и раб оболгал хозяйку по причине того, что перед тем она наказала его за провинность. Но женщину всё равно выслали за пределы Италии, отобрав всё имущество, то есть все средства к существованию.

Агриппина же не удовлетворилась наказанием соперницы по суду и наняла убийцу. Успокоилась лишь тогда, когда на прогулке в саду к ней явился человек с корзинкой в руках. Развернув ткань, укрывавшую содержимое, он показал окровавленную голову.

Следом за этим событием по Риму прошёл слух, что Элия Петина каталась в лодке на пруду собственного сада и утонула. Лодка перевернулась, а она не умела плавать.

Агриппина последовательно шла к цели, не раздумывая, какими средствами будет пользоваться. Ещё не веря в собственный успех, она надумала соединить брачными узами… своего малолетнего сына с Октавией, дочерью императора от Мессалины.

Верному делу мешало одно «небольшое» обстоятельство: Октавия уже была обручена с молодым сенатором Луцием Силаном. Агриппина снова спешно вмешалась: ради нового замысла пришлось возвести ложные обвинения на жениха Октавии. Силана лишили сенаторской неприкосновенности и вместе с сестрой Юнией изгнали за пределы Италии. В ссылке он покончил жизнь самоубийством.

Завершив хлопотные дела с устранением соперниц, Агриппина направила усилия на юридическое оформление своего будущего статуса. Среди приближённых ко двору выявила наиболее осведомлённого в законах человека – цензора Авла Вителлия, которому предложила выгодное сотрудничество. Единственной его задачей было разрешение проблем, связанных с оформлением брака Клавдия с племянницей. При участии Вителлия римский народ должен был увериться, что брак неизбежен, для общей пользы.

Вителлию настало время действовать.

– Цезарь, право принцепса позволяет потребовать от сенаторов голосовать в пользу такого брака, – заявил цензор. – Они не посмеют отказать императору.

Учитывая необычность своего положения, Клавдий не согласился с ним:

– В Сенате я всего лишь принцепс, «первый среди равных». Мой голос равен голосу римского гражданина, а это означает, что голос принцепса не равен авторитету всего Сената. Я не имею права идти против старых римских традиций. Увы, такова реальность.

Вителлий склонил перед ним голову.

– Цезарь, не смею ни на чём настаивать. Но умоляю довериться мне и на некоторое время остаться во дворце. Никого из посторонних не принимать, ни с кем не общаться. Я немедленно отправляюсь в Курию, где поговорю с сенаторами. Я буду добиваться их согласия на брак императора с Агриппиной.

Пока Вителлий в крытых носилках добирался до здания, где с утра заседали сенаторы, прошло немало времени. Председатель готовился закрыть заседание, как вдруг появился цензор.

– У меня сообщение особой важности, – едва отдышавшись, произнёс Вителлий. В зале повисла звенящая тишина…

– Отцы-сенаторы! – начал Вителлий, когда ему разрешили говорить. – Вы лучше меня знаете, насколько отягчён император заботами о народе Рима. У него нет времени, чтобы подумать о собственном доме, семье и близких. Рядом нет человека, с которым бы он разделил попечение о своей семье, детях.

Сенаторы с напряженным вниманием слушали Вителлия, пытаясь понять, к чему он клонит. В глубине души каждый думал, как отразится собственное решение на нём, когда нужно высказывать мнение. Слушали внимательно, постигая смысл слов цензора:

– Император, как любой из нас, имеет право довериться чувствам, чтобы избрать спутницу жизни. Или хотя бы ради необходимости передать от себя половину своих забот женщине, которой доверит стать второй матерью своим родным детям – ныне сиротам, сыну Британнику и дочери Октавии.

По залу прокатился гул одобрения, так как после казни Мессалины многие римляне желали счастья семье императора. Но сенаторы до сих пор не догадывались, о какой женщине витиевато говорит цензор. А он крайне осторожно подбирался к сути речи, ради чего появился в Курии:

– Уважаемый председатель, отцы-сенаторы! Я обязан доложить вам, что в последнее время рядом с императором появлялись разные женщины – молодые и зрелые, прекрасные собой, обаятельные, образованные и умные. Часто с ним появлялась родная племянница Агриппина, дочь Германика, и в такие моменты император невольно сравнивал тех женщин с ней. Он искал ту единственную, которая бы сравнялась с Агриппиной знатностью рода, плодовитостью и пристойным поведением. Я имею полномочия от императора сообщить вам, что он не нашёл более достойной, чем Агриппина! Клавдий, муж испытанной верности в супружеских отношениях, увидел в Агриппине, честнейшей вдове, свою будущую супругу. Но это, как говорит императора, не его решение – это боги предназначили Агриппину ему в жёны!

В зале установилась тишина, затем послышались возгласы – не то удивления, не то возмущения. Вителлию показалось, что время остановилось. Опытный интриган воспользовался растерянностью сенаторов, не стал ждать неудобных вопросов, а продолжил возвышенную речь:

– Мы с вами не имеем права лишать императора личного счастья. В этом смысле я спрашиваю вас, уважаемые отцы-сенаторы, кто осмелится сказать, будто жениться на дочери своего брата – это дело небывалое? Разве найдётся среди вас человек, который будет убеждать нас, что небывалое у римлян запрещается у других народов? По этому обстоятельству я прошу за нашего с вами императора – пусть Сенат освятит своим согласием для истории Рима один пример такого рода!

Этого было довольно, чтобы несколько сенаторов немедленно поддержали Вителлия, согласившись с тем, что «император не умеет жить без жены». Когда председатель предложил голосовать, получилось, что Сенат не возражает, чтобы император Клавдий сочетался законным браком с племянницей Агриппиной. Покончив с этим делом, сенаторы вышли из Курии и в сопровождении прохожих на улицах поспешили во дворец, где радостно сообщили императору о своём согласии и «поторопили» со свадьбой, «поскольку народ разделяет такое решение».

Агриппина постаралась не затягивать столь значимого для неё события – заключение брака с императором Клавдием. Свадебные торжества, необычно скромные, при небольшом числе приглашённых, состоялись через три дня после заседания Сената. На следующий день после свадьбы Сенат утвердил декрет императора, «разрешающий римским гражданам браки с дочерьми родных братьев». Во всей Империи нашёлся один римлянин из всаднического сословия, который последовал примеру Клавдия.

Новая супруга императора понимала, что без преданных военачальников, вельмож, сенаторов и секретарей в «высокой должности» не выжить. Окружала себя, если не друзьями, хотя бы полезными помощниками и попутчиками. Рядом сын Луций Домиций, уже подросток, полное счастье матери она видела только в нём. Скоро ему во взрослый мир – а он не готов… Без мудрого наставника ему не быть императором!

Агриппина начала поиски учёных мужей для воспитания сына и скоро убедилась, что в Риме довериться некому. Она отчаялась, и кто-то подсказал имя Сенеки Младшего, писателя, учёного и философа. Семь лет назад Клавдий лишил его сенаторского звания, отправил на Корсику. Давно понятно, сенатор оказался случайной жертвой Мессалины, а настоящей целью интриганки являлась Юлия Ливилла, сестра Агриппины. Юлия давно умерла, а Сенеку – хорошо бы найти, если он ещё живой…

Редкие письма от близких и оставшихся друзей уже не вселяли Сенеке надежд на возвращение в Рим. На Корсике появился новый префект, приверженец строгого содержания ссыльных. Первым делом этот префект запретил Сенеке появление на пристани и обязал отмечаться в здании префектуры – раз в месяц, «в доказательство, что ещё живой». С отсутствием поблажек, какие допускал Манлий по отношению к сенатору, дни стали казаться особенно тоскливыми. По вечерам Сенека спасался тем, что продолжал вести дневник, записывая рассуждения, пришедшие на ум, как следствие бездарно пережитого времени:

«…Я не хочу умирать раньше времени. Хотя стоит задуматься, что означает "раньше времени"?..

…Я родился не по своей воле и сразу был обречён умирать. Весь род человеческий, который был, есть и который будет, обречён на смерть. Города, когда-то достигшие могущества, ставшие украшением великих держав, исчезли; теперь о них спрашивают: "Где они находились?"

…Их судьбу разделят и нынешние города и державы; всех сметёт какая-нибудь напасть: одни разрушит война, другие истощат мир и праздность, обратившиеся в лень или роскошь – губительный плод великих богатств. Все плодородные поля скроет внезапно разлившееся море или поглотит сброс нежданно осевшей и разверзшейся почвы.

…Так что же мне негодовать или сетовать, если я немного опережу общую участь, умру раньше, чем всё это произойдёт?»

Сенека вдруг представил, что его философские мысли может оценить Атгалий. Тем более что в последнее время они редко встречались по причине нездоровья бывшего советника императора. «Есть повод показать некоторые страницы дневника, прочитать, поразмыслить», – решил Луций.

Он явился в дом Атгалия без предупреждения, а когда вгляделся в лицо хозяина, отметил особенную бледность. На предложение провести вечер в обсуждении философских вопросов, Атгалий стал вяло отбиваться:

– Я понял, что мне нечего ожидать от такой жизни. Готовлюсь к переходу в другое физическое состояние. Если мудрецы говорили, что смерть представляет собой всего лишь переселение душ, скажу честно, тогда не боюсь переселяться. Я не боюсь перестать существовать – ведь это всё равно, что не чувствовать себя живущим.

Он с любопытством посмотрел на Луция, явно ожидая нужного ему ответа. Тот пожал плечами.

– На мой взгляд, уходить из жизни раньше дня, указанного судьбой, не имеет смысла. Но нет заслуги и в том, чтобы жить долго – главное, чтобы развязка была славная. Кто умирает в преклонном возрасте, не имеет преимущества перед человеком, умершим прежде времени.

Сенека понимал состояние собеседника, при котором лучше не переступать через его воззрения, а в чём-то и согласиться:

– Я расцениваю жизнь человека на земле как аренду дома, взятого на время у Хозяина. – Он со значением показал пальцем вверх. – Как приходится платить за аренду жилища, так и мы – делами своими при жизни. Вот почему пусть не покажется удивительным, когда Хозяин отнимает ключи от дверей, если мы не оплачиваем аренду. За долги Он забирает и твоё имущество, заключённое в самом тебе: природа постепенно отнимает хорошее зрение, слух, сами по себе отнимаются руки и ноги. Подобно тому, как мы покидаем своё жилище, когда хозяин, сдавший нам его, не видит оплаты. После всего человеческой душе ничего не остаётся делать, как покинуть бренное тело.

– Ты не ответил на мой вопрос, нужно ли цепляться за жизнь, и в каком случае!

– Когда жизнь для меня уже ничего не будет стоить, я не стану влачить её, цепляться за ещё один день. Покину этот мир, если уже не в силах сохранять в нём себя в состоянии счастья.

Последние слова Сенеки затронули Атгалия; в нём просыпался достойный ему оппонент в философском споре:

– Римлянину легко изрекать высокие слова о жизни и смерти. Предки постарались внедрить в наше сознание идеалы мужества и чести. Но в каком положении оказывается раб, заключённый в оковы, если он решается покончить с жизнью? Наверное, это не зависит от его намерения – жить или умереть?

– Ты неправ, уважаемый Атгалий! Недавно был случай, когда на арене один боец из германских рабов отошёл от стражи, чтобы опорожниться. На земле лежала палка с губкой для подтирки. Её-то он засунул себе в глотку, силой перекрыв дыхание, и от этого испустил дух. Разве не подвиг духа?

– Я расцениваю его действия как оскорбление смерти! Грязно и непристойно!

– Пусть так! Но раб показал себя мужественным человеком, достойным того, чтобы судьба дала ему такую оказию. Он не захотел ждать смерти от чужого меча, отказался радовать собственной смертью ненавистных ему римлян. Лишённый всего, он нашёл и должный способ смерти, и орудие. Знай, что для того, кто решился умереть, нет иной причины к промедлению, кроме собственной воли. Ты как угодно суди его поступок, а я рассматриваю германца бесстрашным человеком, который предпочёл определённо грязную смерть чистому рабству.

Атгалий недовольно хмыкнул:

– Полагай его единичным случаем.

Сенека не уступал:

– Если хочешь, ещё эпизод. Рабов везли под стражей в цирк для гладиаторских боёв. Один из них, которого, наверное, смерть от меча товарища не устраивала, опустил низко голову так, что шея попала между спиц. Получилось, что повозка везла его на казнь, а от казни избавила.

Удивлённый его примерами Атгалий съязвил:

– Впервые разговариваю с римлянином, неравнодушным к рабам.

Сенеку не остановили его слова, он почти кричал:

– Стыдно красть, чтобы жить, но красть, чтобы умереть – прекрасно. Атгалий, природа не удержит нас взаперти: кто захочет, тому ничто не мешает взломать дверь и выйти прочь!

Понимая, что излишняя горячность может дать повод прекратить разговор вообще, Сенека попытался рассуждать без эмоций, но у него это слабо получалось:

– Все люди разные цветом кожи или обликом, но одинаковы от природы общечеловеческими нуждами. Все одинаково дышат воздухом – через рот и нос, и едим мы все одинаково – руками. На деле же происходят странные вещи – тех, кто рождается от знатных родителей, мы уважаем и чтим. А тех, кто не из знатного рода – мы не уважаем и не почитаем. В этом мы поступаем по отношению друг к другу, как варвары. Хотя я не уверен, что такая оценка применительна к варварам.

– По-твоему, рабы равноправны с нами?

– Я этого не говорил, но я не гнушаюсь обходиться со своими рабами, как с обычными людьми. По той причине, что моё отношение к ним соответствует моему уму, терпимости и образованности. Я представляю их не бессловесными рабами, а своими соседями по дому, домочадцами, а иной раз – смиренными друзьями. А когда я представляю себе, что надо мной и моими рабами распространяется одинаковая власть Фортуны, я говорю, что они мои товарищи по рабству.

– Ты забыл римскую пословицу: «Сколько у тебя рабов, столько личных врагов».

– Бесстыдная пословица! Они нам не враги – мы делаем их врагами. Я не говорю о жестокости обращения с ними, бесчеловечности нашего отношения. Но мы обращаемся с ними не как с людьми, а как со скотами. Мы возлежим за столом, а из них один подтирает плевки, другой, согнувшись, собирает оброненные пьяными объедки, третий разрезает дорогую птицу и уверенными движениями умелых рук членит на доли то грудку, то гузку, хотя ни кусочка этой пищи не получит. Вот почему я говорю: «Будь милосерден с рабом, будь приветлив, допусти его к себе и собеседником, и советчиком, и сотрапезником!» И пусть не возмущаются те граждане, кто гнушается сесть за стол с рабом.

– Допущу ли я моих рабов к семейному столу? О нет! Это же совершенно унизительно, как себе представляю! Это ли не позор! – вскричал вконец пораженный Атгалий.

– Я удивлён, дорогой Атгалий, не твоим выводом, а нежеланием признать мою правду. Вот скажи мне, среди римских граждан у тебя имеются знакомые, которых ты не хочешь приглашать к себе в дом, сесть с ними за один стол?

– Непременно, достаточно, если учесть моё нынешнее положение.

– Правильно! Ты зовёшь тех, кто достоин тебя! Так пусть одни рабы, что достойны своего хозяина, обедают с тобой, а другие пусть пожелают стать достойными. Будь с рабами приветлив, покажи себя высоким без высокомерия: пусть они лучше чтят тебя, чем боятся. Но прежде разберись, кого принимаешь ты за свободного человека. Покажи мне, кто не раб! Один в неволе у похоти, другой – у скупости, третий – у честолюбия, и все – у страха. Нет рабства постыднее, чем добровольное!

В тот день Луций Сенека распрощался с Атгалием, унося в душе горечь, но возвращение домой не принесло облегчения, как обычно приносит возвращение под свой кров. Подходя к дому, Луций увидел у порога двух легионеров, а встревоженный слуга шепнул, что внутри ожидает командир.

За столом сидел военный, угощался закуской и вином, поданными слугой. Бронзовый шлем с гребем из белых перьев лежал на краю стола.

Военный повернулся всем телом к входной двери, и Сенека с удивлением узнал… центуриона Спурия.

Это был тот, кто семь лет назад сопровождал ссыльного сенатора на корабле до острова! Пройдя ступени армейской иерархии, к своим пятидесяти годам Спурий заслужил звание примипила, помощника командира легиона. Но годы не прошли бесследно: постарел на лицо, погрузнел телом.

Сенека выжидательно смотрел, пытаясь разгадать причину его появления. Спурий прекратил жевать, встал и надел шлем. Приняв официальный вид, военный чётко и внятно произнёс:

– Сенатор! По поручению наместника Корсики я буду сопровождать тебя в Рим.

Внутри у Луция что-то дрогнуло, а щёки, наверное, покрылись нунцовыми пятнами.

– Я под арестом? По какому обвинению? – растерянно выдавил он из себя.

– Я исполняю то, что мне поручено, – уклончиво ответил Спурий. – В Риме я обязан сдать тебя секретарю дворцовой администрации. Для тебя послали трирему.

С палубы военного корабля Сенека наблюдал, как медленно, будто неохотно, отдаляется Корсика. Неизвестно, что судьба приготовила ему в Риме, но грела мысль, что он больше никогда не увидит проклятого острова.

Вдруг вспомнилось прощание с Атгалием; оба понимали, что видятся в последний раз. Сенека почему-то пообещал, что при случае будет ходатайствовать перед императором о прощении друга. Зачем он это говорил бедному греку, проведшему жизнь на службе Риму и уже смирившемуся, что по воле Рима умрёт в глухом краю?

Перед тем как повернуться спиной к острову, Сенека невольно вгляделся в очертания хребта, готового вот-вот скрыться в лёгкой дымке. Показалось, а может – нет, что на вершине высокой горы вспыхнуло солнечное пятнышко. Через мгновение пятнышко превратилось в луч, устремлённый ввысь, в небо…

Спурий благополучно доставил ссыльного с корабля во дворец императора, где их встретил Паллант. На припухшем от забот лице секретаря появилось подобие улыбки, после чего тот покровительственным тоном сообщил:

– Сенатору Луцию Аннею Сенеке Младшему назначена встреча с императрицей. О дне и часе сообщат отдельно. А до того дня сенатор пусть распоряжается своим временем.

Сенека, не отошедший от событий последних дней, готовился ко всему, даже к тюремному заключению по новому обвинению, а после краткого разговора с секретарём императора вообще растерялся. И всё же, собравшись с духом, осторожно спросил:

– Я вправе знать, зачем понадобился императрице?

Паллант с удивлением посмотрел на Сенеку.

– Разве сенатор не знает, что император простил его? В таком случае мне приятно осознавать, что я сообщил первый! Между нами говоря, мне также известно, что на помиловании настаивала супруга императора. Думаю, сенатор найдёт для неё слова благодарности.

Заметив на лице Сенеки глуповатую улыбку, секретарь поспешил завершить разговор:

– Вынужден сообщить, сенатор, что меня ждёт император.

Три дня Луций Сенека в окружении близкой родни наслаждался вновь обретённой гражданской свободой, домашним уютом, с трудом восстанавливая забытые привычки. И всё время чувствовал себя стеснённым от ожидания вызова во дворец. Когда появился дворцовый посыльный, Сенека понял, что с этого момента в его жизни начался новый этап…

Увидев Сенеку снова в приёмной, Паллант заторопил:

– Пойдём, сенатор!

Луций шёл по коридорам и залам вслед за секретарём, успевая поглядывать по сторонам и удивляться обилию статуй, картин, напольных ваз и мебели – всех показателей излишней и, по его мнению, недопустимой для публичного места роскоши. До этого дня он себе представить не мог существование такого великолепия в императорском дворце.

Остановились у спальни супруги императора, где снаружи у дверей дежурили четверо гвардейцев. Заметив Палланта с Сенекой, один из них осторожно постучал в дверь. Створка приоткрылась, и сенатор робко вошёл.

Через окно с раздвинутыми занавесями внутрь проливался неяркий полуденный свет. Луций увидел сидящую в кресле женщину не первой молодости, но миловидную. Полноватые плечи облекала полупрозрачная туника, в какой обычно спят или долго валяются в постели. Судя по осторожным движениям двух рабынь, склонившихся над бледным лицом императрицы, и сложным запахам косметических средств, Агриппина готовилась встречать новый день служения римскому народу.

При появлении сенатора она не сразу обернулась, что позволило ему рассмотреть спальню. Спокойные сиреневые тона шёлковых тканей, использованных для драпировки стен, способствовали лёгкому отходу ко сну. Широкая кровать с грудой подушек выглядела очень удобной. Стол, с большим зеркалом в золотой оправе на бронзовой стойке, был занят всевозможными склянками, шкатулками и коробочками, в которых, конечно же, хранились средства и предметы, позволяющие сделать красивой почти любую женщину. Чуть приоткрытая дверь в соседнюю комнату, где хранились платья императрицы, позволяла увидеть, что на наряды эта женщина не жалеет никаких денег. Всё говорило о том, что Агриппина привыкла угождать себе и получать то, что хочет.

Приятный голос застал Сенеку врасплох. Гость не уловил момента, когда императрица обратила на него внимание:

– Я рада видеть сенатора, живого и, надеюсь, здорового!

Он обернулся и, словно застигнутый на месте злоумышленник, растерялся, склонил голову, не представляя, как вести себя дальше.

Справившись с волнением, Сенека произнёс дрогнувшим голосом:

– Аве, августа, божественная супруга цезаря! Будь здорова!

Поднял голову и увидел направленный на него любопытствующий взгляд; успел отметить кокетливо приоткрытые пухлые губы, тёмные глаза.

Агриппина оценила двусмысленное приветствие Сенеки, так как в истории римского престола не каждая супруга императора становилась официальной императрицей, и не все императрицы носили почётный титул «Божественной», как у супруга-императора.

В данном случае сенатор поспешил, поскольку Агриппина только-только начала добиваться того, чтобы получить официальный статус и почёт. На первой стадии, она заручилась согласием Клавдия на титул «Божественной», но ещё предстояло заставить сенаторов издать указ. Сенат, конечно, не отказался бы утверждать законопроект, но «ошибку» Сенеки императрица восприняла как должное.

Агриппина махнула рукой на служанок – одна уже занималась её волосами, другая показывала драгоценности. Они ушли, а хозяйка спальни окинула взглядом Сенеку.

– Я обратила внимание, что ты появился в тоге сенатора. Не означает ли это, что ты готов вернуться в Курию, чтобы занять место среди очень уважаемых людей Рима?

– Означает, матушка! Готов продолжить служение отечеству, как только император определит место, где я буду более всего полезен.

– Супруг мой знает о твоём возвращении, с чем я тебя поздравляю. Император надеется, что ты не держишь обиду. Слава богам, с тобой не случилось того, что произошло с моей любимой сестрой Юлией! Несчастная девочка! Недруги оболгали её вместе с тобой.

Агриппина смахнула со щеки слезу и умолкла. Справившись с чувствами, вернулась к разговору:

– Сенатор, мне интересно узнать, чем хочешь заняться, чтобы быть полезным отечеству, как только что сказал?

– Нет секрета, матушка! На Корсике я дал себе слово, что если не умру и буду прощён императором, отправлюсь в Афины.

– Что ты забыл в этой нищей стране? – удивилась Агриппина.

– Нищей? О нет, Афины богаты мудрецами! Хочу исполнить мечту любого философа – встречаться с философами, слушать знаменитых ораторов, спорить на диспутах. Как итог, изучив труды древних греков, написать полезные римским юношам научные книги.

– И на это ты хочешь потратить годы?

– Если здоровье позволит, всю оставшуюся жизнь! Быть похороненным рядом с Аристотелем и Платоном – это ли не счастье для философа?

Императрица загадочно улыбнулась.

– Я не ошиблась, когда поручила моим секретарям найти для моего сына наставника, первого среди учёных. Они назвали твоё имя. Я рада такому совпадению.

Приветливое лицо Агриппины сделалось жёстким, недобрым.

– Какая тебе необходимость, римлянину, отлично просвещённому в философии, ехать в Афины?

Уступать кому-либо в спорах о философии Сенека не мог, даже императрице. Он уверенно возражал:

– Нет человека, сполна обладающего философскими знаниями. Философии нужно всегда учиться, потому что человек обязан философии собственной жизнью. Положение, уготованное человеку природой, таково, что он может называться человеком, когда познаёт себя в отличие от прочих животных. И если человек перестаёт осознавать своё предназначение, он опускается ниже животного. Если для других животных не знать себя соответствует их природе, то у людей знание это – необходимость. Философия определит, для чего родился человек, и почему ценится то, что им воспринимается как наилучшее! С нею неразлучны справедливость, благочестие, совестливость и прочие её спутники. А труд философа – отыскивать истину обо всех делах божеских и человеческих. Это философия научит чтить всё божественное и любить всё человеческое.

Никто ещё не разговаривал с Агриппиной с такой убеждённостью и страстностью. Она растерялась, но быстро вернулась к своей обычной манере:

– Сенатор, умерь поток красноречия! Я не хочу, чтобы ты ехал в Афины в ближайшие годы. И запомни: я вызволила тебя из ссылки, так как ты нужен мне в Риме.

Заметив удивление Сенеки, Агриппина немного снизила тон и произнесла:

– Тебе поручается важнейшее дело – воспитание Луция Домиция. Мальчику исполнилось одиннадцать лет. Ему нужен умный, но строгий наставник, который через советы и науку приведёт воспитанника к возмужанию и, главное, умению управлять государством.

Сенека только сейчас осознал, что слова супруги императора нельзя воспринимать легкомысленно, как и возражать ей. Его не устраивало предложение, рушившее его давнюю, ещё юношескую, мечту. Но нужно хотя бы попробовать убедить Агриппину, изменить мнение о нём:

– Но, божественная, я не оправдаю высокого доверия! У меня нет опыта общения с подростками!

Это не подействовало:

– Сенатор, мне известно, что в детстве у Александра, сына македонского царя Филиппа, наставником был учёный Аристотель. Пусть у Луция Домиция тоже будет учёный наставник.

Упоминание Аристотеля озадачило Сенеку. Агриппина поняла молчание по-своему, как согласие, и уже уверенно заявила об условиях:

– Тебе ни в чём не будет отказано. Получишь высочайшую ступень почёта наставника сына императрицы. Жить будешь рядом с комнатой Луция.

Агриппина с решительным видом откинулась на спинку кресла, выжидая…

Была ли у Луция Сенеки возможность отказаться? Обида на власть за ложное обвинение и долгую ссылку вызывала у него одно желание – отстраниться от государственной службы, укрыться в имении друга, как делал Цицерон, и сочинять полезные обществу труды. Однако тон щедрого предложения Агриппины явно не предполагал его отказ. Тогда новая ссылка на один из удаленных от Рима островов.

В то же время ему показалось лестным, что из списка известных в Риме людей императрица выбрала именно его. Пошла на то, чтобы вызволить его из ссылки, подальше от смертельной опасности. И чем дальше он раздумывал, тем яснее раскрывались преимущества близости ко двору императора.

Да, на Корсике он мечтал о свободе заниматься творчеством. Не предполагал участия в политике, противоестественной его сознанию… Но разве неправильно он поступит, если станет домашним учителем для подрастающего кандидата на римский престол? Разве плохо, если философ окажется в непосредственной близости к членам императорской семьи, где зарождаются и реализуются инициативы в построении государственной системы? За такое место «под солнцем» политики обычно сражаются друг с другом в смертельной схватке! А ему предлагают наставничество, дают время для обдумывания ответа… Да, он согласится, поскольку «мудрец идёт в политику, прежде всего в государствах, где осуществляется совершенствование законодательства, и обучать других»… Но он запретит себе ввязываться в опасные для жизни дворцовые интриги…

Агриппина по лицу Сенеки поняла ответ и воскликнула с облегчением:

– Вижу, ты согласен! Тогда не будем откладывать знакомство наставника с воспитанником. – Она взяла со стола колокольчик, отозвавшийся ласковым звоном.

Вошёл Паллант вместе с щуплым подростком. Детская короткая коричневая тога открывала тонкие ноги. Взлохмаченная рыжая шевелюра выглядела так, словно её обладателя только что оторвали от возни с друзьями. Он близоруко щурил серые глаза и топтался на месте, не зная, куда деть худые руки.

– Луций Домиций Агенобарб, познакомься со своим воспитателем. Сенатор и учёный Луций Анней Сенека Младший, – произнесла мать строгим голосом. – Называй его «учитель». Слушай уроки, делай домашние задания и повинуйся указаниям. За непослушание и невыученные уроки ему позволено наказывать тебя розгами, для пользы. Ты понял меня, Луций Домиций?

Пока мать говорила, мальчик рассматривал что-то у себя под ногами; он не ответил.

– Вот и ладно! – выдохнула Агриппина и повернулась к Сенеке. – Я буду следить за успехами сына. Я очень надеюсь на твою мудрость, сенатор!

Агриппина сознавала, что для сына одной материнской любви недостаточно. Нужен мужчина, который будет влиять на становление характера подростка, займётся образованием, воспитанием и, что не менее важно, дисциплиной. Поначалу, как во многих богатых семьях, она поручила следить за маленьким Луцием Домицием домашним рабам и слугам, а когда по воле Калигулы оказалась в ссылке, его приняла на воспитание Лепида Агенобарб, тётка по отцу.

Незамужней бездетной тётушке маленький племянник оказался не в тягость, нечто вроде развлечения в однообразии женских будней. Но Лепида вообще не имела представления о воспитании детей, тем более мальчика, поэтому компенсировала отсутствие знаний любовью и безграничной снисходительностью. В результате племянник рос эгоистом, не знакомым с самодисциплиной, неизбежно связанной с учебным процессом.

Тётя усугубила положение дел, когда наняла Луцию Домицию двух учителей, греков, рекомендованных ей как учёных воспитателей. Как позже открылось, один из них служил танцором в труппе бродячих актёров. Другой «учитель» подрабатывал брадобреем на рынке в Афинах. Пока обман открылся, подросток получил от «учёных наставников» немало уроков сомнительной нравственности. По крайней мере, в доме тётушки Луций Домиций впервые угостился чашей вина и научился играть в кости.

После возвращения из ссылки в Рим Агриппина забрала сына у сестры бывшего мужа, не забыв обвинить её, что та недостаточно уделяла внимания воспитанию ребёнка. Агриппина обещала сама себе, что ей как родной матери это удастся гораздо лучше, но вскоре поняла, что устройство личного счастья для неё всё-таки на первом месте, поэтому сыну требуется наставник.

По Риму пошли слухи, что супруга императора доверила воспитание сына одному из сенаторов и самых искусных ораторов – Сенеке, которого помнили все годы его пребывания на Корсике. Многие одобрили выбор Агриппины, что соответствовало её дальновидным замыслам. Но больше всего она надеялась, что Сенека, оскорблённый несправедливостью Клавдия за свою ссылку, будет пожизненно благодарен ей и при случае окажется удобным орудием мести императору. Имея в виду такие аргументы, Агриппина одобрила все действия Сенеки, направленные на воспитание её любимого сына, не скупилась на содержание наставника при императорском дворе.

Сенека разместился во дворце на Палатине и первым делом собрал сведения о воспитаннике. Оказалось, что подросток был искусен в наездничестве и мечтал о карьере колесничего, громких победах во всеримских состязаниях колесниц. Наставник прикрепил к мальчику учителя по атлетике, который занимался с ним физическими упражнениями, изучал кулачный бой и греческую борьбу. Мать видела в этом проявление генов полководца Германика, поощряла занятия по военному обучению подростка. В то же время она опасалась, что увлечения сына могут разбудить дурную наследственность Агенобарба, беспутного отца Луция Домиция.

У мальчика имелось увлечение, подходящее, скорее, театральным актёрам, – подражание голосам знакомых людей. Это напоминало время, когда воспитанием Домиция занимались два грека-мошенника.

Сенека не имел детей, если не считать сына, умершего в младенчестве. Наверное, из-за этого Луций Домиций ему понравился с первого раза, а со временем наставник полюбил ученика как сына. Подросток, выросший без отца, угадал в наставнике доброго и отзывчивого человека, отчего тянулся к нему, как к члену собственной семьи. Доверие воспитанника позволяло Сенеке проводить занятия с максимальной пользой, раскрыть способности неглупого мальчика. Сенека быстро отметил сообразительность Луция Домиция и его способность не обижаться на шутки.

Сенека понимал, что без помощников, других учителей по отдельным предметам, ему не справиться, и первым делом вспомнил об учёном греке Хайремоне из Александрии.

Начиная с правления Августа, в знатных римских семьях вместо изучения римской литературы пришла мода на греческую поэзию. Император Тиберий свободно общался, писал и даже сочинял стихи по-гречески. Клавдий до того как стать императором в совершенстве изучил греческий язык, цитировал Гомера и любил выступать с речами на греческом языке. Вот почему Агриппина поддержала Сенеку и убедила супруга пригласить из Александрии грека Хайремона, а чтобы у того не было возможности отказаться, новому учителю заранее назначили хорошее содержание и незамедлительно послали за ним корабль.

Велико было удивление Хайремона, когда во дворце римского императора он встретил улыбающегося Сенеку.

– Меня, будто злоумышленника, схватили в Библионе, посадили на корабль и привели к императору! – воскликнул старый грек. – Так вот кому я обязан! Я не успел даже попрощаться с женой и дочерьми; их у меня двое.

Сенека постарался отшутиться:

– Я виноват, уважаемый Хайремон, но дело, которое нам предстоит совершить в ближайшие годы, думаю, главнее всех дел, которые ты оставил в Египте. Если всё получится, как я задумал, нам с тобой предстоит, возможно, вырастить будущего римского императора! Представляешь, какая задача и ответственность!

Хайремон, уже не скрывая эмоций, всем своим видом показал, что рад встрече с давним другом. Обустроившись в выделенном дворцовом помещении, через несколько дней Хайремон полностью приобщился к учебному процессу вместе с Сенекой. Но несмотря на дружеские отношения, между ними вспыхивали разногласия по поводу воспитания Луция Домиция.

– Наблюдая за поведением ученика, я увидел в нём глубоко скрытый облик хищного зверя, – с большой озабоченностью высказался Сенека. – Злобность и неуравновешенность, доставшиеся мальчику от природы семейства Агенобарбов, иногда прорываются наружу. В нашей обязанности держать его в строгости, словно стреноженного необъезженного коня, отвлекая от вредных привычек и жестокости нрава. Мне кажется, я разгадал природу Луция Домиция.

– Если разгадал, тогда ты сумеешь удержать его от дурных поступков?

– Великий Платон говорил, что хорошему правителю нужен мудрый наставник, а лучше – философ. Философ уже есть, он перед тобой, дорогой Хайремон, а каким правителем может стать наш ученик, – зависит от меня. Я отвлеку подростка от злонамеренных ошибок, докажу полезность наук и обучения искусствам. Как говорят мудрецы: «Одним довольно будет лекарство указать, другим потребуется его навязывать».

Доводы Сенеки Хайремона не убедили:

– Не всякий ученик находится во власти учителя. Твой ученик сейчас находится в таком возрасте, когда подросток лучше познаёт мир через собственные ощущения, а не вразумляющие речи навязанного ему матерью наставника. Ему недосуг вникать в твои философские рассуждения. Тебе кажется, что ты крепко держишь Луция Домиция за руку, а он, как птица, лёгок на подъём, и ты держишь птицу не за лапу, а за перо, которое вот-вот вырвется. Ты думаешь, что он у тебя весь в руках, а на самом деле держишь пушинку: он оставит её у тебя в руках – и унесётся. От плохой родовой наследственности не уйдёшь – он сыграет с тобой злую шутку. Натворит много такого, что на его же голову падёт.

Удивлённый речью друга, Сенека печально отозвался:

– Надо полагать, ты прав, Хайремон. Недавно видел сон, сильно смутивший меня. Во сне я учил мальчика – вроде бы Луция Домиция, но это был не он. Я узнал его – Калигула! Я всё время думаю, что означает мой сон и почему Калигула. Римляне с содроганием упоминают имя Калигулы – тирана и убийцы. Неужели римскому народу предстоит вновь испытать на себе тиранию Луция Домиция, нового кровавого правителя?

Хайремон задумчиво протянул:

– Представить трудно, но всё возможно. Будем уповать на счастливый конец нашей истории. Сейчас перед тобой мальчик, несмышлёный подросток, а не закоренелое в пороках чудовище. А чтобы не случилось с ним и с нами ничего плохого, постараемся привить ему высокие нравственные нормы. Этим благородным делом занимаются философы, к которым ты себя причисляешь. Вот и действуй, уважаемый Луций Анней Сенека Младший.

На уроке грамматики Луций Домиций неожиданно прочитал стихи:

Яблочко, сладкий налив, разрумянилось на высокой

Ветке, – на самой высокой, всех выше оно. Не видали,

Знать, на верхушке его? Аль видали, да взять – не достали.

Наставник удивился:

– Никогда не слышал. И не могу догадаться, какой поэт написал такие проникновенные строки. Мне понравились.

Луций Домиций засмущался и признался, что это его стихи. Наставник удивился ещё больше:

– Молодец, мой мальчик! Если так начинаешь, есть надежда, что станешь знаменитым поэтом! Конечно, если не бросишь это занятие. В юности я тоже писал стихи, позднее увлёкся сочинением трагедий по греческим мифам. Сейчас не до того.

Домиций, похоже, обрадовался:

– Хочу стать знаменитым поэтом! Ты научишь меня сочинению стихов?

– Готов помочь, если есть желание! Воображение у тебя имеется, а это хорошо. Запомни сразу: поэту нет дела до правды жизни. Ему только кажется, что он пишет о правде жизни, а на самом деле его интересует собственное восприятие действительности. Если он пишет о человеке, то представляет его таким, каким хочет видеть, непременно гораздо лучше, чем он есть настоящий.

Сенека и впоследствии дал ученику несколько советов:

– Запомни, Луций: у настоящего поэта непременно присутствует чувство собственного восприятия мира, объяснения явлений природы, поступков и действий людей, с которыми сталкивается поэт. В это время бог отнимает у поэта рассудок, делает вещателем, чтобы мы поверили, что сам бог подает через поэта свой голос. Волнуют стихи того поэта, кто сам волнуется, и вызывает гнев тот, кто сам сердится. Когда стихи рождаются из собственной головы поэта, а не с чужих слов и не из умозрительных наблюдений – это и есть высшее в поэзии. Если ты так сможешь, то станешь поэтом.

Агриппина обещала посещать занятия сына так часто, как возможно. И когда она явилась, Сенека не забыл похвалить сына перед матерью за стихи.

Та очень обрадовалась и поспешила сообщить, что сын успешен и в живописи, и в чеканке по меди и даже в ваянии:

– Недавно выстругал из ветки липы миленького Амура, хотя пришлось повозиться с крыльями и луком. А как он играет на арфе! Аполлон заслушается!

Наставник отвечал:

– Я тоже заметил, что Луций Домиций не лишён музыкального дарования. Как для детей существует погремушка, так для взрослых мальчиков необходима музыка. Музыка способна оказывать нравственное воздействие благодаря тому, что она проникнута божественной красотой и божественным порядком. Лишь бы музыка не использовалась как забава! Всё, что ведёт к удовольствиям, вредно!

Императрице не терпелось выяснить, как у любимого сына идут дела с учёбой по другим предметам. Правда, она не помнила названий этих дисциплин. Очевидно, многие дела и заботы во дворце сделали её рассеянной.

Сенека напомнил:

– Сыну твоему приходится учиться разным наукам, в том числе обязательным – математике, грамматике, истории Рима и риторике. Изучает также греческий язык, без которого не обходится ни один представитель знатного рода. К ним добавляются занятия военным делом и атлетикой, а ещё – рисованием, поэзией и владение музыкальными инструментами.

– Разве мой мальчик в состоянии изучить так много наук? – удивилась Агриппина.

– Не беспокойся, матушка! Сил у Луция Домиция достаточно, как и желания изучить всё, что надлежит знать ученику в его возрасте. Любые знания, полученные в юности, пригодятся в жизни и послужат украшением души, как некоторые предметы и вещи служат украшением жилища. Подобно тому, как побелка, фрески, картины, мозаики, не прибавляют крепости стен, но доставляют радость их обитателям.

Обстановка в учебном классе была более чем скромной: кафедра учителя, табурет ученика и два широких кресла на случай посещения занятий императором с супругой. Агриппина часто присутствовала на уроках, не привлекая внимания, устраивалась в своём кресле, откуда наблюдала за обучением, прислушиваясь к диалогам наставника с учеником.

Однажды, явившись на урок географии, не удержалась и выразила сомнения, что Домицию понадобятся такие знания.

– Я отвечу, матушка, зачем ему понадобится география. Прежде всего, чтобы ощутить грандиозность размеров Римской империи, её могущество. Давно ушло то время, когда все римляне вмещались в одном городе Рим, а вокруг жили одни враги. Я расскажу Луцию Домицию, при каких обстоятельствах предки римлян смогли вознести Рим на такую высоту, какая есть сейчас.

Сенека говорил, что внешняя защищенность Италии труднопроходимыми горами дала преимущества для защиты от нападения врагов извне. В горах римляне находят необходимые металлы, прочие полезные руды, на равнинах с обилием рек и озёр созданы условия для выпаса скота, использования пахотных земель, садоводства и виноградарства. Владея долинами и горами, римляне превратили Италию в опорный пункт владычества над остальным миром, что позволило объединить малые территории в могучее государство. Это смягчило нравы входящих в Империю народов, а несхожие между собой языки стянуло воедино общностью речи, так что они стали изъясняться друг с другом, понимать. Что в свою очередь дало новой общности людей свою культуру, позволив народам иметь единое отечество.

– Благодаря мужеству и труду римского народа Рим прирастал новыми владениями до размеров нынешней Империи. Но если ты, Луций Домиций, не изучишь географию, не будешь знать, чем ты вместе с народом владеешь!

Сенека рассказывал о том, как римляне веками заботились о снабжении городов водой, откуда и куда вели наземные водопроводы, виадуки, и подземные каналы, клоаки, для сброса городских нечистот в Тибр. Как срывались холмы и устраивались насыпи в низовьях, чтобы устроить дороги, удобные для передвижения повозок с грузами из портовых складов и кораблей.

– Пусть не покажется тебе удивительным, но география предоставляет примеры из жизни всех народов. В мире происходит много явлений и событий, знакомство с которыми тебя приятно удивит. И если ты хочешь иметь с теми народами дело, узнать о них ты сможешь из географии. Я сам часто удивляюсь знакомству с такими вещами, хотя меня называют сведущим человеком.

Агриппина неожиданно вмешалась:

– Не пойму, зачем моему сыну твоя география? Если понадобится, его доставят, куда он захочет!

Сенека едва сдержал улыбку.

– Матушка, я не сомневаюсь, что Луция Домиция довезут, куда он скажет. Но для этого ему следует знать заранее, где находится это место. Он должен поставить конечную цель, куда необходимо прибыть. А здесь без географии не обойтись! Если он будет иметь желание достичь своих высот, нужно ставить перед собой цель. Для этого нужно добиться определённых знаний, добыча которых схожа с тяжкой работой горняка. Крупицы металла добываются у поверхности, но богатейшие жилы – те, что залегают в глубине, и они щедро награждают усердного старателя. Тот, кто не знает покоя, кто уверен в себе, тот достигает вершины.

– Твоя география поможет моему сыну достичь своей вершины? – спросила Агриппина с недоверием.

– Как сказал мудрец, корни учения горьки, однако плоды его сладки.

Дни шли за днями, месяцы – за месяцами… Сенека пригласил на уроки с Луцием Домицием философа Александра Эгейского, который провёл несколько занятий по греческой разговорной речи. К сожалению, успехов в этом искусстве у подростка не обнаружилось, а когда Агриппина пожелала послушать сына, Сенеке пришлось заранее писать для него тексты. Домиций заучивал их, потом излагал по памяти, но искусно, как хороший актёр – свою роль в театре. Таким же образом воспитанник заучивал трагедии греческих поэтов, среди которых отличал поэмы Гомера.

Ближайшими помощниками Сенеки стали Аницет и Бурр, предложенные супругой императора. Аницет обучал математике и техническим искусствам, а грубоватый Бурр – хоть и старый военный, но прекрасно образованный – отвечал за физическую подготовку Домиция и читал лекции по военному искусству.

Сенека угадал в старике Бурре нужного ему сподвижника, единственного из окружения Агриппины, «совестливого и честного», отчего быстро подружился с ним и после занятий с учеником по вечерам находил время беседовать с Бурром о философии. Многие вещи старик не воспринимал, не соглашался. Например, отказался понимать стоицизм:

– Ты предлагаешь мне поверить философам, которые полагают, что миром правит какой-то Логос, и что он устанавливает законы мироздания, и они неуклонны?

– Да, жизнь человека подчиняется тем законам, вследствие этого с нами случается неизбежное, иногда, фатальное. А это означает, что биться головой о стену, рыдать и хныкать – бесполезно и недостойно. Надо без тревог принимать все подарки судьбы. Иначе говоря, стоически.

Бурр был явно другого мнения, но ввязываться в бессмысленный спор с Сенекой не решался.

Императрица появилась на занятиях сына снова и надолго задержалась. В какой-то момент с раздражением воскликнула:

– Ты не забыл, что перед тобой не просто ученик, а внук знаменитого полководца Германика, сына Божественного Августа? Моему сыну, как наследнику императора, следует давать уроки управления государством, а не заниматься пустой философией. Ты будешь его учить?

– Конечно, матушка, но предупреждаю, что власть над людьми предполагает огромную ответственность правителя. Из всех искусств умение владеть властью есть наиболее опасное искусство, потому что престол достаётся человеку не в радость, а как испытание дарами Фортуны. Дары милостивой богини обременяют счастливца до такой степени, что в один момент его могут раздавить. По этой причине я обучаю Домиция наукам поочередно, чтобы каждая предыдущая наука становилась ступенькой для овладения следующим предметом. И только в завершение общеполезных занятий я преподам Домицию уроки власти.

На следующий день Луций Домиций удивил наставника вопросом:

– Учитель, как становятся царями?

– Для этого тебе придётся выслушать одну историю, мой мальчик. Если найдешь мораль, я пойму, что не зря делюсь знаниями. Это случилось в Мидии, и очень давно…

И Сенека рассказал историю.

…В одной деревне жил Дайук. Соседи уважали его за то, что он всегда давал мудрые советы и по справедливости разрешал споры между ними. Видя добропорядочность и усердие мудреца, ему предложили стать судьей; он согласился, и с тех пор каждое его слово воспринималось как закон. Прослышав о справедливом судье, жители ближайших деревень тоже приходили к Дайуку, просили рассудить их тяжбы. Главное, что делал он это совершенно бескорыстно. Так происходило долгое время, и все жители в округе настолько привыкли доверять ему, что уже не представляли, как можно было раньше обходиться без его судейства.

Но однажды Дайук сказал им, что отказывается заниматься чужими делами из-за того, что ему самому не остаётся времени уделять внимание собственной семье и домашнему хозяйству. Он не может допустить, чтобы семья из-за него бедствовала. Не согласиться с такими доводами было невозможно!

Дайук теперь занимался собственными делами. К нему, как прежде, никто не осмеливался обращаться с личными просьбами – тем более ради судейства. Но все почувствовали, что при Дайуке в Мидии было больше порядка. Собрались старейшины на совет и решили, что мидийцам нужен правитель, царь, которого народ обяжет следить за порядком в стране, и каждое его слово будет для всех законом. Ни у кого не возникло сомнений, на роль царя лучше всего годится Дайук.

Уговаривать Дайука долго не пришлось, ведь он сразу понял, что теперь его семья бедствовать не будет. Дайдук согласился на царствование, но потребовал, чтобы для него построили просторный дворец, где он будет принимать своих граждан и также иноземные делегации с послами. А для обеспечения порядка запросил личную охрану… Никто не возразил против выставленных им условий!

Вскоре Дайук поселился с семьёй во дворце, окруженном высокими неприступными стенами. День и ночь охраняли безопасность царя верные воины, а когда люди из народа начали слишком досаждать царю просьбами, их вообще перестали допускать к нему. Дайук придумал такую схему, что сначала следовало обратиться к царским помощникам, которых к тому времени набралось большое количество. А они уже решат, так ли важно дело простого человека, чтобы отвлекать царя от государственных забот.

Чтобы знать, что делается в стране, Дайук нанял целую армию доносчиков. От них узнавал о настроениях в народе, и в случае недовольства приказывал военным хватать таковых и отдавать под суд. При этом в судебных заседаниях Дайук давно не участвовал, зная, что его судьи выносят приговоры согласно его воле.

Так, отгородившись от народа высокими стенами, охраной и верными помощниками, Дайук перестал быть таким царём, каким хотели видеть его мидийцы. Дальше – больше: однажды дворцовые глашатаи объявили народу, что он не только царь, но ещё и «отражение Бога на земле». Потребовал, чтобы ему теперь воздавали божественные почести.

Царствовал Дайук долго, и закончил жизненный путь не так, как хотел. Он объявил войну Саргону II, царю соседней страны, который тоже называл себя «Богом на земле», и в первом сражении был убит, оставив Мидию и мидийцев в дар победителю…

Закончив рассказ, Сенека выдержал паузу, давая возможность ученику задуматься над услышанным, а затем подвёл итог:

– Это я к чему, Домиций? Как ты, наверное, понял, правители на престоле появляются при различных обстоятельствах. Главное, насколько терпеливым окажется народ. Но у любого народа правителем становился лучший из лучших. Так же, как в животном мире во главе стада оказывается сильный самец, одолевший других самцов мощью тела, ловкостью и, возможно, сообразительностью. Ты можешь сделать вывод для себя – чтобы римский народ увидел в тебе своего императора, ты должен показать, что ты – лучший из римлян.

– Я хочу стать лучшим в Риме! – В голосе подростка зазвучала решимость.

– Прекрасно твоё желание! Но обязан предупредить, что ещё ни один правитель не стал счастливее тех, кому Фортуна не вручала золотой венец.

– Почему, учитель?

– Это, прежде всего, огромная ответственность. Будь готов к тому, что окажешься в центре пристального внимания со стороны всех людей. Они будут наблюдать за тобой день и ночь, не давая тебе расслабиться. Когда ты в толпе, на тебя никто не обратит внимания; ты можешь уйти, вернуться и сменить одежду, и никто в толпе этого не заметит. Но человек на престоле не сможет спрятаться, как не может спрятаться солнце на небе, если нет тучи. Твое лицо всегда на свету, и глаза всех обращены к этому свету. Ты думаешь, что просто вышел из дома? О нет, это солнце взошло на востоке!

Сенека испытующе вгляделся в напряженное лицо воспитанника.

– Ты ещё не раздумал?

– О нет, я ещё больше хочу стать императором!

– Тогда готовься к тому, чтобы воспитать характер, способный правильно употребить власть. К той высоте, которая называется властью, ведёт крутая лестница со множеством ступенек. Каждая ступенька – особая черта твоего характера, где одной из них является милосердие.

– Что такое милосердие? Я не слышал такого слова.

– Если коротко, милосердный человек – это тот, у которого хватает сердца для каждого страдающего. Милосердный человек всегда помогает другим в беде. Милосердие исходит из сочувствия, возникающего при виде безвинных страданий ближнего. Народ любит правителей, проявляющих милосердие. А ещё любит такого, кто не внушает страха. Умный правитель старается делать добро не только хорошим гражданам и не губит вконец дурных, но печется одинаково о благе тех и других, зато делает наставления и строже относится к тем, кто поступает противно разуму и законам.

Сенеке показалось удивительным, с каким вниманием слушал Луций Домиций его слова о том, что правитель должен иметь сострадание и сочувствие, желание заботиться о людях, которые нуждаются в пище и одежде. А ещё должен прощать оступившихся, терпимо относиться к недостаткам людей. Правитель обязан оказывать благодеяния, но благодеяния не должны иметь целью непременную благодарность, а совершаться бескорыстно и не зависеть от нравственных качеств тех лиц, кому благодеяния оказываются.

«Надеюсь, мальчик это запомнит», – думал Сенека, также не забывая давать ученику и уроки благоразумного поведения:

– …Не поддавайся соблазнам. Научись повелевать своей душой, чтобы она удержалась от удовольствий, даже когда им предаётся весь народ. Отказывайся от смущающих тебя наслаждений, за которые приходится платить так дорого: ведь все они вредны – не будущие, но и минувшие. Как у злодеев, даже не пойманных с поличным, и после преступления не проходит тревога, так после нечистых наслаждений раскаяние остаётся какое-то время. …Одна лишь добродетель даёт радость долговечную и надежную, а всё, что мешает ей, подобно облаку, которое проносится низко и не может одолеть дневной свет. Подобно тому, как без примеси света ничто не блестит, как без помощи огня нет теплоты, – так присутствие добродетели или зла делает всё честным либо постыдным. …Не страшись своих страданий. Смотри на них свысока, ведь страдание не делает нас хуже, следовательно, это не беда. Беда – это то, что нам вредит и делает хуже, чем было.

Сенека, наставляя Домиция на путь добра, иногда проявлял удивительную снисходительность к дурным поступкам ученика. В день, когда Домицию исполнилось пятнадцать лет, он впервые не явился на занятия. Позже объяснил, что не выспался. Оказывается, в предыдущую ночь он с такими же юнцами из дворцового окружения посетил лупанарий[46].

Затем ученик появлялся там не раз, набираясь эротического опыта, а Сенека не сообщал об этом Агриппине только из желания сохранить влияние на подростка. Надеялся справиться с этими дурными проявлениями самостоятельно – назидательными беседами.

Меж тем во дворце заговорили об успехах сына Агриппины в учёбе. Однажды на занятиях по римской грамматике появился сам император Клавдий. К тому времени выглядел он заметно старше своих шестидесяти лет: располнел ещё сильнее, чем прежде, обрюзг лицом, страдал одышкой, поэтому слова произносил слабым голосом.

Послушав, как отвечал Луций Домиций на вопросы наставника, император удивился:

– Не ожидал от пасынка умной связной речи!

Немного подумав, он предложил Сенеке:

– Почему бы тебе не позаниматься и с моим сыном Британником? Пусть у тебя учатся оба мальчика и состязаются в науках, а не в потасовках. Скорее станут друзьями и, наконец, обоим будет польза! Да. Я так решил!

В жизни едва ли не каждого римского правителя случался момент, когда политическая ситуация вынуждала отправляться на войну. Клавдий по натуре был мирным человеком, но его не минула участь полководца, и в начале правления Клавдий отправился в Британию, чтобы реализовать планы прежнего властителя Рима – Юлия Цезаря.

Со времени первого похода римлян на малоизведанный загадочный остров прошло четыре десятилетия, а Риму покорилась только часть прибрежных земель. На остальных землях британцы были крайне недовольны вторжением и без устали оказывали вооруженное сопротивление, нанося чужестранцам ощутимый урон.

Последнюю военную операцию проводил император Калигула, а Клавдию пришлось её продолжить. Но поскольку он был человеком нерешительным, вначале отправил на остров опытного военачальника Авла Плавтия, «на разведку». После ряда побед над разрозненными племенами бриттов Плавтий сообщил в Рим, что местные вожди ожидают римского императора для признания его власти.

В сопровождении преторианской гвардии и четырёх боевых слонов Клавдий направился на остров принимать новые территории как победитель Британии. На берегу милостиво принял капитуляцию племенных вождей и затем возвратился в Рим, где широко отпраздновал свой триумф.

По этому случаю Сенат постановил проводить ежегодные «Всеримские игры». Были воздвигнуты две победные арки: одна в Риме, вторая – в том месте, где Клавдий взошёл на корабль, отправлявшийся в Британию. Чтобы подчеркнуть опасности морского плавания, триумфатору вручили венок флотоводца.

В ту пору, когда Клавдий находился в Британии, его супруга (на то время – Мессалина) родила наследника. Чтобы дать имя младенцу, пришлось ожидать возвращения отца.

Мальчик стал зваться Тиберий Клавдий Цезарь Британник. Прозвище Британник – это был почётный когномен, присвоенный Клавдию по случаю триумфа Сенатом, после чего все потомки Клавдия получили в наследство этот когномен, напоминающий о подвиге предка-победителя в Британии.

Сын Клавдия в дворцовом обиходе часто именовался просто Британник, и в этом выражались огромные надежды на то, что мальчик станет великим человеком, который будет славиться не меньше, чем отец.

Император любил сына, видел в нём своего наследника, но скрывал отцовские чувства, чтобы «не испортить и не избаловать». С младенческих лет воспитывал в традициях римлян – в строгости, благочестии и трудолюбии. А Сенека казался Клавдию тем наставником, который способен продолжить воспитание Британника в том же направлении.

Меж тем Агриппина по-своему оценила предложение супруга о совместной учёбе Британника и Луция Домиция, предполагая, что сравнение их знаний будет явно в пользу её родного сына. Но она осознавала главную проблему Домиция как претендента в качестве наследника императора. Для Клавдия он был только пасынок. Как бы Домиций ни превосходил Британника в изучении наук, за смертью немолодого Клавдия на престоле окажется Британник, который первым делом избавится от ненавистной мачехи и её сына.

Вывод для Агриппины напрашивался сам собой – убедить Клавдия в необходимости усыновить Луция Домиция. А потом пусть люди сами смотрят на сводных братьев и выберут, кто для них лучше подходит на роль правителя. И конечно, люди выберут Луция Домиция! Она придумает, как оттеснить Британника от наследования престола!

Агриппина тут же спешила исполнить свой замысел в отношении усыновления Клавдием её сына. А послушным инструментом должен был стать Сенека. Она напомнила ему о «долге», ведь это она вытащила опального сенатора из ссылки.

Императрица спросила тоном, не допускающим возражений:

– Сенатор не забыл, кому он обязан своим помилованием?

Далее она не говорила напрямую, лишь намекнула, чтобы Сенека «подсказал императору правильный ход мыслей».

Сенека не стал отнекиваться. Он понял, чего жаждет Агриппина. Тем более наставник и сам желал счастья своему воспитаннику, а усыновление Клавдием, несомненно, пошло бы Луцию Домицию на пользу.

Так вышло, что разговор Сенеки с императором состоялся через несколько дней, когда Клавдий пожелал услышать мнение этого учителя о даровиниях Британника, а затем неожиданно заговорил о пасынке:

– Как думаешь, дружба с Луцием Домицием будет полезной моему сыну? Я понимаю, что вопрос запоздалый, ведь решение о совместном обучении уже принято, и всё-таки…

Сенека сообразил, что сейчас подходящий момент для исполнения поручения от Агриппины, и начал издалека:

– Среди убийц божественного Юлия Цезаря было больше друзей, чем недругов, ибо он не исполнил их неисполнимых надежд. Поэтому Британнику придётся быть осторожным в выборе друзей. Но как любому кораблю нужна спокойная гавань, так человеку – друг. Я исхожу из того, что друг – это одна душа в двух телах. Но сыну императора в толпе сверстников такого друга не найти. В таких случаях греки говорят: «Брат – это дарованный природой друг».

Заметив на лице императора заинтересованность, Сенека понял, что его слова падают на благодатную почву. Он внутренне собрался с духом и решительно завершил рассуждения:

– Цезарь, у твоей супруги есть Домиций, у тебя – Британник, младший возрастом. Если они станут братьями, твой сын найдёт в старшем брате надёжную опору. Они будут иметь равные права и равные перед тобой обязанности. Им остаётся держаться друг друга, дружить. Не только учёба, но ещё и досуг станут им интересными и полезными.

– Ты предлагаешь мне усыновить Домиция? – спросил Клавдий. Идея ему нравилась, но он испытывал раздражение от того, что не додумался до такого сам.

– Я не осмелюсь ничего предлагать моему императору, но если бы Юлий Цезарь не усыновил племянника Октавиана, римляне не получили бы величайшего принцепса Октавиана Августа. Такова древняя римская традиция, согласно которой Август усыновил детей своего лучшего друга Агриппы, Гая и Луция, и усыновил Тиберия, пасынка, которому затем передал престол. Тиберий усыновил Германика, оставив престол его сыну Калигуле. Как видишь, цезарь, римляне считают традицию полезной, как для сохранения прав наследования семейного имущества, так и ради преемственности престола среди членов семьи Августа. Если император Клавдий примет в члены своей семьи сына собственной супруги, римский народ посчитает этот шаг большим благом.

Вскоре в Сенат поступил запрос императора о намерении усыновить Домиция, уравнивая сына Агриппины в правах с Британником, но многие сенаторы удивлялись такому решению Клавдия и противились, заподозрив его супругу в своекорыстии.

Агриппина была в ярости. Блестящий план рушился! Однако через верных ей сенаторов она «образумила» скептиков, запугала сомневающихся, а остальных подкупила. В итоге Сенат разрешил Клавдию усыновить Домиция, записав в реестр римских граждан новое имя – Нерон Клавдий Цезарь Друз Германик, или Нерон.

На этом же заседании сенаторы проголосовали за то, чтобы Агриппина «как мать сына божественного императора» тоже получила статус Божественный Августы.

Новость об усыновлении Нерона Британник воспринял как предательство отца, поэтому замкнулся в себе и погрузился в уныние.

Впервые Британник испытал ненависть к Луцию Домицию – теперь уже Нерону, когда в Риме проходили празднества, посвященные трёхсотлетней годовщине победы римлян над карфагенянами. Программа игр помимо состязаний взрослых атлетов допускала участие детей и подростков из знатных семей, выступавших в потешных видах – скачках на мулах, кулачных боях и поединках с деревянными мечами.

Зрители с пристрастием наблюдали за схватками, живо реагировали, сопереживали и чествовали победителей. Среди юных участников отмечали сына Агриппины за то, что он уверенно держался в седле на строптивом муле. Ставили в пример остальным подросткам, в том числе Британнику, хотя сын Клавдия старался изо всех сил и имел успех в поединках. А зрители будто не замечали его! Римляне наглядно проявляли симпатии к сыну Агриппины, ведь Мессалина, мать Британника, имела среди них ужасную репутацию…

На совместных занятиях у Сенеки сводные братья вели себя, как примерные ученики, но при личном общении Британник демонстративно отворачивался и продолжал называть Нерона Домицием, а не его новым именем. В ответ часто звучало:

– И я приветствую тебя, незаконнорожденный!

Британник понимал намек, ведь по Риму гуляли слухи, что Мессалина «осчастливила» доверчивого супруга чужим ребёнком! Мальчик с рыданиями бежал к отцу, но тот не наказывал Нерона.

Наступило время Сатурналий – праздника окончания жатвы, когда общественная и политическая жизнь в городах приостанавливались, школьники освобождались от занятий, а преступников возбранялось наказывать. В эти дни даже рабы освобождались от трудовой повинности и сидели за общим столом с хозяевами. Улицы Рима заполнялись толпами жителей, всюду звучали радостные восклицания и поздравления.

Одной из общественных забав было избрание шуточного «царя Сатурналий», который «повелевал» всеми участниками, на время праздника. Такую игру затеяли и дети придворных вельмож в саду.

Нерон первый вызвался устроить жеребьёвку: по числу участников настрогал палочки одинакового размера, одну обломил. Зажав все палочки в кулаке, крикнул:

– Вытаскивайте! Царём будет тот, кому достанется короткая палочка!

Мальчишки подходили по очереди, с замиранием сердца вытаскивали палочки, и короткая палочка досталась… Нерону. С довольным видом он сел на садовую скамью, словно на трон, и начал раздавать «приказания народу». Кому-то поручил сорвать плод с дерева и преподнести в дар «царю». Один мальчик пробежался по луже, обрызгав прохожих, другой проскакал на одной ноге.

Остался Британник. Он сильно расстроился, что не стал «царём», но пришлось скрывать чувства, чтобы не насмешить сверстников.

Нерон был в восторге от игры и результатов, его распирало от удовольствия и собственной значимости. Подозвав к себе Британника, он с высокомерием сказал:

– Ты будешь артистом! Нет, лучше – певцом! Представь, я позвал на пир друзей, они перед тобой, и мы желаем услышать от тебя весёлую застольную песню!

Зная застенчивость Британника, Нерон был уверен, что он оконфузится, сверстники поднимут его на смех. Но произошло то, что никто не ожидал – мальчика, будто подменили – куда делись робость и смущение? Он вышел в круг и запел умело, громко и уверенно. Хотя слова в песне звучали печальные – о сироте, лишенном родительской заботы, ласки и наследия…

Зрители с любопытством слушали пение юного сына Клавдия. Особенно удивлялись, когда узнали от Британника, что песню сочинил он. Рассмотрев сочувствие на их лицах, Нерон скривился, и после этого случая Нерон и Британник уже откровенно возненавидели друг друга.

По римским законам подросток, достигший шестнадцати лет, становился взрослым. С этого времени вместо короткой детской одежды, претексты, разрешалось ношение «взрослой» удлинённой тоги. Она символизировала получение прав и обязанностей римского гражданина.

Нерону исполнилось четырнадцать лет, но матери не терпелось ускорить намеченные события. Императрица затребовала у Сената специальное разрешение, чтобы сыну «в особом порядке» позволили исполнить обряд совершеннолетия. Замысел заключался в том, чтобы Нерон получил возможность заниматься деятельностью, позволяющей Клавдию официально объявить его наследником престола. В таком случае младший возрастом Британник оставался преемником «старшего брата» Нерона.

Под влиянием Агриппины сговорчивые сенаторы дали разрешение на обряд. А после обретения совершеннолетия Нерон получил официальную должность «Главы римского юношества». По достижении двадцати лет это давало право назначения на должность… консула, высшей военно-политической должности Рима! На этом супруга императора не остановилась, потребовала новую уступку: «В ожидании того времени, когда Нерону исполнится двадцать лет, уже сейчас облечь его проконсульской властью». Чтобы не обострять отношений с Агриппиной, сенаторы смирились и с этим требованием.

Едва глашатаи объявили народу решение Сената, в Риме начались праздничные мероприятия – уличные гуляния с развлечениями и столами с винами и закусками. Римляне узнали, что организатор праздника – «будущий консул». В разгар публичных торжеств Нерон появился на людях в белой тоге с красными консульскими полосами – чтобы ни у кого не возникали сомнения. Под крики одобрения юноша выступил с торжественной речью, обещав плебсу щедрую раздачу хлеба и денег, преторианцам – подарки. В середине дня воины в полном вооружении совершили бег по главной улице Рима. Нерон со щитом и мечом в руке бежал впереди, вызывая одобрение восхищённой публики.

В завершение празднества в Цирке устроили конные бега. Зрители с восторгом встретили парадную императорскую колесницу с двумя сводными братьями. Нерон, одетый в пурпурное одеяние триумфатора, заметно выделялся на фоне Британника, одетого в неброскую претексту[47]. Родной сын Клавдия действительно выглядел рядом с Нероном невзрачным ребёнком. Римляне, наблюдавшие в тот день за Нероном, уже не сомневались, кто из «братьев» настоящий наследник императора. Вечером Нерон произнёс в Сенате благодарственную речь отцу, упоминая не Агенобарба, а Клавдия.

После этих событий Британник догадался, какой цели добивается Агриппина. Он осмелел, начал дерзить мачехе, из-за чего она пожаловалась супругу:

– Поведение твоего сына становится нетерпимым, цезарь! Он не признаёт твоё решение усыновить Нерона. Разве поведение Британника не означает неуважение императора, пренебрежение Сената и одобрение римского народа? Это непременно вызовет нежелательные последствия для Рима, поскольку твои враги используют вражду братьев против тебя, твоей власти.

Изливая гневные слова на супруга, Агриппина вдруг заметила, что он, возможно, не слушал её. Потому что спросил потерянным голосом:

– Чего ты хочешь от меня?

– Я думаю, что Британник – славный мальчик, но говорит не совсем правильно и поступает по подсказке твоих, цезарь, личных недоброжелателей из его окружения. Если не пресечь происки врагов престола, римскому государству грозит гибель. Позволь мне с ними разобраться!

Клавдий промолчал, думая о чём-то своём.

Затраты на праздничные торжества, посвящённые «вступлению Домиция во взрослое состояние» окупились с лихвой. Агриппина убедила римский народ в том, что её сын – теперь звавшийся не Домицием, а Нероном – способен занимать ответственный пост. В подтверждение императрица посоветовала Клавдию назначить состязание молодых ораторов из знатных семей, претендующих на должность городского префекта.

Императору идея супруги понравилась, после чего Агриппина активно взялась за подготовку к судебному заседанию, где кандидаты выступят в роли участников. И, конечно, императрица поручила Сенеке дать Нерону несколько уроков ораторского искусства. Ни один римлянин не должен был сомневаться в том, что римский престол предназначен только для Нерона!

Наставник понимал всю степень своей ответственности и всю важность этих уроков для дальнейшей судьбы воспитанника, но поручение императрицы не показалось Сенеке сложным. На всех занятиях приходилось касаться этой темы. Теперь же главное состояло в том, чтобы юноша произносил речь «не быстрей и не длительней, чем выдержат уши»… Пусть помнит об этом, даже когда его увлекает или желание блеснуть, или иная страсть.

– Речь, цель которой – истина, будет бесхитростной и безыскусной, между тем как в речах перед народом нет ни слова истины: их цель – взбудоражить толпу, мгновенно увлечь неискушенный слух. Они уносятся, не давая над собою подумать, – говорил Сенека Нерону.

Тот внимательно слушал, а наставник продолжал:

– Прошу запомнить, юноша, что оратору приличествует не только скромная осанка, но и сжатая, сдержанная речь. И ещё: советую говорить медленно! За поспешной речью будет трудно уследить тому человеку, к кому ты обращаешься. Пусть это будет судья. Как уследить за нею судье, подчас неопытному и несведущему? А если в речи много пустого и суетного, а силы – недостаточно? Лекарства не выручат, если не задержатся в теле больного. Разве речь, произнесенная тобой ради излечения человеческой души, не должна в нас проникнуть?

Как и надеялась любящая мать, Нерон принял участие в состязании судебных ораторов и удивил заседателей и публику уверенными речами, посвящёнными проблемам городов в Италии и Греции. С блеском выступил на латыни, а затем – по-гречески в поддержку ходатайства их жителей в отношении выделения денег на благоустройство и развитие.

Успех был настолько очевидным, что в Риме вновь заговорили о «старшем сыне» Клавдия как о достойном преемнике, но для закрепления успеха Агриппина всё-таки предприняла кое-что – устроила на набережной Тибра развлечение от имени сына – «Показ диковинных созданий».

На обозрение выставлялись странные звери, свезённые торговцами с разных концов света, и людей, которых из-за уродства трудно было назвать людьми. Также показывались какие-то огромные скелеты и отдельные кости, вызывавшие в памяти древние легенды и мифы о чудовищах. Например, о драконах.

Тысячные толпы бродили от одного удивительного природного «творения» до другого, а желающие могли потрогать руками. Ещё больший интерес вызывал живой человек, привезённый из Индии: без рук, он обходился ногами, которыми ловко управлялся. В клетке на подстилке лежал настоящий ребенок лет пяти, нормальных размеров и телосложения, но с четырьмя головами.

Отдельно от тех рядов стояла клетка величиной с комнату. В ней «проживала» семейная пара необычайно высоких людей, великанов. Мужчину звали Пузион, женщину – Секундилла. Они мирно сидели на полу и безучастно смотрели перед собой, будто неживые. По соседству с ними находилась другая клетка, меньших размеров – с карликами, тоже семейной парой. Они, наоборот, вели себя слишком оживленно, громко ссорились или дрались, что вызывало веселое оживление и смех у зрителей.

В дубовом чане большого размера, залитом мёдом, содержался «гиппокентавр», похожий на человека и одновременно на лошадь. Диковинное существо поймали в горах Антиохии, где он давно обитал, и отослали в дар императору Клавдию. По пути в Рим из-за плохого ухода гиппокентавр погиб, но чтобы народ поверил в подобное чудо, тело сохранили в мёде и в таком виде привезли в Рим.

На самом краю шумной ярмарки расположились торговые ряды, где всякий желающий покупал для забавы всё, что имелось в природе уродливого, ненормального. В этом месте сбывали с рук уродливых младенцев, родившихся с резко выраженными дефектами: без рук или ног, одноглазых или трехглазых, с бесформенными головами и сросшимися телами. В основном их продавали сами родители или перекупщики, а покупателями были богатые римляне, для которых подобные существа становились в их домах забавой.

Нерон посетил ярмарку в окружении товарищей по играм и там, в праздничной круговерти, увидел молодых женщин с нагрудными медальонами, в белых одеяниях. Аккуратно заплетенные волосы этих женщин поддерживались повязкой-инфулой. Талии, перетянутые верёвками, показывали изящность фигур. Встречные прохожие с обожанием и восторгом смотрели на них, а кое-кто старался дотянуться до их одежды, с благоговением дотронуться.

Римляне узнали весталок, служительниц покровительницы домашнего очага Весты, одной из почитаемых богинь. Весталки с невозмутимыми лицами шествовали вслед за пожилой жрицей, вселяя в сердца римлян уверенность, что пока в священном очаге Весты горит «неугасимый огонь», с Римом ничего ужасного не случится. Об этом всегда помнят весталки, лучшие дочери из знатных римских семей, которые на тридцать лет добровольно посвящали себя служению Весте, обязанные соблюдать обет: хранить невинность – так же, как огонь Весты!

Одна из девушек поразила Нерона осанкой, нежным овалом лица и взглядом, горделиво скользящим поверх голов людей. Похоже, она и на прогулке в городе продолжает служить богине… У юноши мелькнула шальная мысль: «Правду ли говорят, что весталки особенные? Интересно, какова она в постели?»…

Нерон слышал разговоры за спиной в толпе, что некоторые мужчины втайне хотели бы прикоснуться к молоденькой жрице, тело к телу, но разве кто посмеет совершить смертельно опасное кощунство… Однако Нерону известна была история молодого аристократа Клодия: во время праздника богини целомудрия Дианы он переоделся девушкой и в отсутствие мужчин пробрался в дом Юлия Цезаря, где, говорят, овладел его женой Помпеей. «Значит, и мечты о весталке не так безнадёжны…»

Нерон невольно проследил взглядом за «своей» весталкой, затем подумал и поручил слуге, который всегда находился при нём, узнать, кто она.

Рубрия была выбрана в весталки божественным жребием, когда ей исполнилось шесть лет. Как другие юные жрицы, она не имела ни единого физического порока или изъяна в родословной семьи. Соблюдая обряд, ей остригли волосы на голове и прикопали их в ямку под старой финиковой пальмой – чтобы никто не нашёл даже случайно. Когда волосы вновь отросли, девочке соорудили «причёску невесты»: каждую прядь разделили на шесть частей, заплели в отдельности.

Первые десять лет она обучалась у старших жриц служению Весте. В следующий десятилетний период в её обязанности входило поддержание «Неугасимого Огня» на алтаре в храме богини. Для этого приходилось вовремя «жертвовать поленья из священного тополиного дерева»… Третий десяток лет она будет учить «новообращённых» весталок служению Вечнодевственной богине Весте, после чего весталка, если захочет, сможет выйти замуж, чтобы обзавестись детьми.

Служительницы культа Весты нередко решали важные общественно полезные, гражданские и политические дела. Даже император прислушивался к мнению главной весталки: военные действия не начинались «без одобрения Весты»; преступники, приговоренные к смерти, получали прощение, если так решит весталка, которая на своей повозке в этот момент «случайно» оказалась на пути смертника.

Содержание весталок шло из казны императора, он одаривал их ценными дарами по каждому случаю. Знатные горожане, обращавшиеся к весталкам за разрешением их проблем, в знак признательности делали подношения. По этим причинам служение молодых римлянок Весте воспринималось как честь, не только для них, но и для родителей, хотя обязанности требовали огромного усердия, терпения и жёсткой дисциплины.

С вечера наставника Нерона предупредили, чтобы наутро он не назначал занятия по причине того, что императрица принимала участие в жертвоприношении Весте. В таком случае «на женской половине дворца», где проходили занятия наставника с учеником, не должен был находиться ни один мужчина.

Сенека решил воспользоваться удобным случаем, чтобы заняться сочинением «О милосердии», над которым работал уже давно. Он слишком ценил свободное время и оттого редко посещал публичные места в виде театра, конных состязаний и бои гладиаторов. Если удавалось отвлечься от учебных занятий, дворцовых интриг и мероприятий, он с удовольствием брался за стило. Таким образом, появились философские трактаты «О гневе», «О краткости жизни», «О невозмутимости души», «О провидении».

Иногда Сенека встречался с Хайремоном и учителями, своими помощниками, чтобы заниматься чтением сочинений Социона, Фабиана или Секстия. Собравшие обсуждали философские вопросы, прежде всего метафизику, много спорили, но к согласию не приходили.

Подобные встречи не отвлекали Сенеку от занятий с Нероном, а наоборот – придавали уверенности в том, что усилия в воспитании сына императрицы принесут для общества пользу. Если бы Сенека не верил в свои способности, отказался от занятий с Нероном, хотя понимал, что за отказом последует наказание от Агриппины.

Конечно, наставник стал замечать, что его усилия не всегда достигают цели, но, увы, иного пути не предвиделось – следовало продолжать наставлять Нерона на путь философских истин…

На днях Сенека записал в дневнике: «К тому же нельзя и сопротивляться, когда Фортуна начинает водить вас вкривь и вкось. Или уж плыть прямо, или разом ко дну!»

Эти размышления унесли философа вдаль от темы сочинения, задуманной на сегодня. «Нужно сосредоточиться!» – сказал он себе и поудобнее расположился за столом, чтобы осознанно погрузиться в мир благоразумных мыслей, когда в комнате неожиданно появился Нерон! Даже не появился, а ворвался, без стука!

По возбуждённому виду юноши наставник понял, что с воспитанником произошло нечто странное.

Рубрия появилась на Палатине по приглашению императрицы, чтобы совершить обряд жертвоприношения на домашнем алтаре. По недосмотру служителей, следивших за поддержанием огня, к утру от дров остались чадящие головёшки. Виновников подвергли порке розгами до кровавых ран. После пережитого предстояло исполнить «оживление огня» особым обрядом, известным храмовым весталкам.

Алтарь находился в покоях императрицы, куда мужчинам доступ был строго ограничен. По случаю проведения обряда все окна были закрыты тяжелыми шторами, а стенные и напольные светильники оказались убраны. Всё согласно правилу: «Весте не нужен свет, она несёт его в своём Огне!»

Обряд состоял в том, чтобы жрица Весты добыла огонь трением одной тополиной палочки о другую и зажгла сухие поленья на алтаре.

В алтарном помещении помимо Рубрии и супруги императора находились придворные матроны. Женщины, как и весталка, были без обуви. Головы прикрыты белыми накидками.

И вот Рубрия обратилась к богине:

В полной темноте присутствующие не видели весталку, слышали заклинания, которые она произносила немного заунывным голосом. Все замерли в ожидании чуда…

Рубрия старательно тёрла палочки, пока не появились проблески слабого пламени. От лёгкого дыхания жрицы разгорелся огонь, осветив лица участниц мистерии… Затем воспламенились поленья на алтаре.

Прерывая вздохи облегчения, послышались благодарственные возгласы. После этого императрица пригласила участниц к застолью.

Рубрия не отказалась. По праздникам в честь любимой богини весталкам позволялось принимать еду и питие, как подношения. Вкус «вина причастия» был знаком Рубрии, и она не усматривала греха в том, чтобы насладиться предложенными явствами. Её усадили на почётное место, рядом с императрицей, где Рубрия оказалась в центре всеобщего внимания.

Насладившись великолепными блюдами личного повара императрицы и сладким вином, Рубрия почувствовала себя уставшей, ушла от стола раньше других. В сопровождении служанки прошла полуосвещёнными коридорами в отведённую ей комнату. Здесь было совсем темно и тихо. Когда жрица прилегла на удобную кушетку, то задремала, но как будто почти сразу проснулась…

Сколько времени она проспала на самом деле, Рубия не знала, но когда открыла глаза, в слабом пламени масляного светильника рассмотрела… постороннего человека. Судя по головной накидке и одежде, это была женщина. Рубрия не испугалась, была уверена, что во дворце с ней не может произойти ничего дурного. Скорее, удивилась – кто посмел нарушить покой жрицы, которая служит всемогущей покровительнице римлян Весте?

Незнакомка произнесла низким голосом:

– Милая Рубрия, прошу, не бойся! Выслушай меня!

Рубрия распознала мужской голос. Испугавшись, внезапно потеряла волю и даже не пыталась звать кого-нибудь на помощь…

Незнакомка торопливо продолжала:

– Я встретила тебя на улице и сразу полюбила. Позволь выразить свою любовь.

С этими словами она приблизилась к девушке, наклонилась, поцеловала в щёку. Не встречая сопротивления, продолжила поцелуи – в лоб, глаза и, неожиданно, в губы…

Рубрия до сих пор знала лишь обычные поцелуи, какими обменивались весталки при встречах. Но последний поцелуй ни на что не был похож – он пронзил её тело насквозь огненной стрелой! Воля девушки оказалась окончательно парализована – ни вздохнуть, ни вскрикнуть, ни слово сказать…

Рубрия безмолвствовала, а незнакомка продолжала действовать странным образом. Весталка ощутила на себе чужие руки, они ласкали её тело через ткань; забирались под одеяние, касаясь безгрешного девичьего тела, не ведающего тревожных душевных чувств. Прошло несколько мгновений, и вот незнакомка прижалась всем телом…

Жрица почувствовала неладное, тревога вкралась в сознание, и пришла догадка – упругое тело принадлежало… мужчине! Она потеряла сознание…

В комнате появилась служанка. Она с изумлением обнаружила госпожу на полу в полубессознательном состоянии; одеяние помято и местами порвано. Весталку удалось привести в чувство, но на вопрос, что случилось, Рубрия ответить не смогла. Потом вспомнила, что совсем недавно кто-то приходил. Служанка уверяла, что она находилась рядом с дверью, не отлучалась и никого не видела.

Известили императрицу. Агриппина поняла, что возможен скандал, из-за чего она может пострадать, и под страхом смерти обязала к молчанию всех, кто об этом хоть что-либо знал. Назначила расследование, в котором среди прочих участвовал Паллант.

Рубрию скрытно доставили в её келью при храме, обязав главную жрицу именем императора никому ничего не говорить. Мер к Рубрии пока не принимать.

– Единственное, что я понял, юноша, так это то, что с тобой произошло нечто действительно важное. Иначе ты не появился бы у меня в столь неудобное для общения время, – произнёс Сенека, увидев возбуждённое лицо Нерона.

– Я люблю! – выпалил юноша и в изнеможении рухнул в кресло. Немного успокоился и продолжил: – Хотя, наверное, влип в дрянную для себя историю!

Желая подобрать слова, подобающие в таком случае, наставник для начала решил уточнить:

– Скажи учителю, о какой любви ты говоришь? Если припомнить уроки греческой мудрости, знакомой тебе, существуют разные понятия любовных отношений человека. Из всех я выделил бы «агапэ» – как удовольствие от общения. «Филос» больше относится к любви между родителями и детьми. А ещё остаётся понятие «эроса», страстной физической любви, обусловленной желанием немедленно обладать телом и душой другого человека.

Судя по реакции Нерона, именно последнее лучше всего подходило к данному случаю.

Сенека озабоченно посмотрел на юношу.

– Ты о такой любви говоришь, мой мальчик? Тогда назови счастливую избранницу.

– Рубрия! – выдохнул со стоном Нерон.

Имя никого не напоминало Сенеке.

– Кто она?

– Весталка! – трагическим голосом выдавил из себя признание Нерон и с мрачным видом опустил голову.

Сенеке не было необходимости объяснять воспитаннику, какие последствия ожидают обоих нарушителей древних законов римлян. Нерон знал это с детства.

За потерю девственности весталку наказывали чрезвычайно жестоким образом. Поскольку закон запрещал убивать жрицу – нельзя было проливать кровь, – виновницу помещали в специальные закрытые носилки и доставляли к воротам города. По дороге прохожие брезгливо отворачивались, выражая собственное горе.

У городской стены бывшую весталку ожидало последнее «жилище» – вырытая в земле яма, покрытая бревенчатым настилом. Внутри имелась кровать, масляная лампа с огнем, некоторое количество еды, воды и молока – жрице запрещалось сразу погибнуть от голода, её принуждали умереть медленной смертью, с покаянием.

Главная жрица Весты читала заупокойную молитву, после чего приговорённая к смерти спускалась по лестнице. Бревенчатый настил засыпали землёй, сверху разравнивали, чтобы не оставалось ни следа преступницы. Оставляли лишь небольшое отверстие для воздуха.

Зрителей печального обряда обычно присутствовало немного, но в народе долго ещё рассуждали, какие беды грядут для Рима… А мужчину, посягнувшего на веру римского народа, тоже ожидала печальная участь – его секли розгами, до смерти.

Наставник пытался добиться подробностей у Нерона, но не смог. Зато по суматохе во дворце понял, что случилось нечто ужасное. Никто ничего толком не знал, но атмосфера была нехорошая. Сенека вспомнил о вчерашнем жертвоприношении Весте, состоявшемся во дворце, и тогда догадался. И разгневался.

– Ты понимаешь, что натворил?! – вопрошал Сенека, обращаясь к Нерону. – Ужасный поступок, поставивший под угрозу не только твою жизнь, но также жизнь твоей матери! И неизвестно, чем это обернётся для твоего приёмного отца Клавдия!

Понимая, что ответа от воспитанника ожидать бессмысленно, Сенека заторопился к супруге императора. Он вначале удивил её неожиданным появлением, а затем – словами:

– Матушка, беда! Мальчик вырос и влюбился! Но ошибся в выборе предмета своей любви.

Из последовавших пояснений Агриппина поняла, что искать вчерашнего преступника не имеет смысла.

– Я предупреждала, что не все твои поучения пойдут на пользу моему мальчику! – произнесла она с недоброй усмешкой и спросила: – Что предлагаешь, философ?

– Во-первых, нужно принять меры, чтобы ни одна живая душа не догадалась, что произошло во дворце с жрицей. Во-вторых, Нерона следует поскорее женить, иначе он наделает ещё немало глупостей.

Совет показался Агриппине достойным внимания. Разговор с Клавдием произошёл на следующий день:

– Цезарь, наш сын Нерон уже год как помолвлен с твоей дочерью Октавией. Хорошо бы это семейное дело завершить свадьбой.

Супруг промолчал, поскольку не имел привычки сразу принимать важных решений. Но ещё нужно было убедить Нерона в необходимости такого брака. Мать догадывалась, что её сын не любит Октавию, но наверняка послушает доводы наставника.

…Юноша наотрез отказывался жениться на дочери Клавдия, но Сенека принялся убеждать в своей обычной манере:

– Римляне прибегают к услугам куртизанок ради наслаждения, наложниц содержат для повседневных потребностей тела. А жены нужны, чтобы они рождали законных детей и были верными стражами семейного дома. Как видишь, в целях продолжения потомства необходимость побуждает сочетаться попарно – мужчину и женщину. Но это сочетание обусловлено не случайными причинами, а стоит в зависимости от естественного стремления, свойственного и остальным живым существам и растениям, – оставить после себя другое, подобное себе существо. Вот почему твой божественный предок Август издал указ, что брак обязателен для всех способных к деторождению мужчин моложе шестидесяти и женщин – пятидесяти.

Весь длинный монолог наставника Нерон выслушал с недовольным выражением лица. Когда рассуждения не помогли, наставник пригрозил:

– Ну, что ж, тогда слушай приговор твоей матери: или ты женишься на Октавии, или император Клавдий узнает правду о твоём поступке, Нерон!

…Вскоре во дворце произошло бракосочетание шестнадцатилетнего Нерона с Октавией, «названой старшей сестрой».

После свадьбы Нерон по настоянию матери появлялся на людях в пурпурной тоге, расшитой золотом – как у императора Клавдия. Агриппина тоже требовала божественного почитания, и чем чаще это происходило, тем увереннее и смелее она себя вела.

Традиционно женщины, желавшие посетить храм Юпитера на Капитолийском холме, с подобающим смирением и без различия в общественном положении поднимались на холм по каменным ступням. Приближаться к святилищу иным способом запрещалось. Исключительное право давалось только главной весталке, которая могла подъехать к храму в двуконной повозке, карпенте, используемой для перевозки статуй богов.

В день, когда храм Юпитера открылся для посещения паломниками, Агриппина приказала везти себя на карпенте от дворца прямиком к Капитолию, где объяснила удивлённым жрецам, что имеет на это право «как супруга божественного императора и как мать принцепса Нерона». Конечно, ни один римлянин открыто не возвысил голоса против нарушения древнего обычая, освященного предками, но начался тихий ропот.

Меж тем жена императора, пользуясь «священным» положением августы, не упускала случая показать, что Клавдий не всегда правит сам и что от неё, супруги императора, зависит немало решений. Посещая вместе с мужем армейские лагери, она требовала от командиров обязательных к себе почестей и обращения. Военачальники предупреждали Клавдия о нарушениях устава, а император отшучивался, называя действия супруги безобидной блажью.

Смелое поведение Агриппины всё же имело некоторые основания, ведь император и впрямь неохотно занимался делами государства или из-за нежелания брать на себя ответственность, или из-за своего нерешительного характера, или по болезненному состоянию. Он охотно уступал разрешение многих проблем супруге, чем она умело пользовалась.

Одна из таких проблем возникла в начале года и стала для Клавдия полной неожиданностью. Ни о чём не подозревая, он прогуливался по Форуму, где граждане обычно приветствовали своего императора, выражали почтение, но на сей раз толпа осыпала его бранью и объедками хлеба, так что охране едва удалось прикрыть Клавдия щитами и помочь ретироваться во дворец. Как выяснилось, в последнее время начались трудности с поставками продовольствия на рынки, и плебс возмутился.

Причины оказались не столь неожиданными: в последние годы в Африке, на Сицилии и в Египте, провинциях Империи, имели место неурожаи. К тому же штормовая погода на морях не позволяла наладить надёжные поставки зерна в Рим по морю. Сенатская комиссия проверила запасы основных продуктов питания в припортовых складах, и там оказалось не всё благополучно. Торговцы взвинтили цены и «поймали удачу за хвост» – успели распродать всё что возможно, заработав огромные прибыли.

Народ требовал бесплатной выдачи хлеба, и эти требования были обоснованы. Со времён Республики более двух третей городского населения Рима, до трёхсот тысяч человек, нуждались в постоянной материальной поддержке государства, поэтому за снабжение населения продовольствием отвечали префекты, назначенные Сенатом. В основном они занимались организацией снабжения пшеницей, которую на кораблях доставляли из Африки и Египта на продовольственные склады. И вот этот процесс прервался!

Император Клавдий, как бывало в подобных случаях, совсем упал духом. Штатные умники-советники разводили руками, не знали, что подсказать. Зато знала Агриппина…

Она предложила назначить Нерона главным префектом, убедив, что только он способен взять хлебное снабжение в свои руки. Клавдию ничего не оставалось, как согласиться с супругой, сам же с облегчением отстранился от проблемы.

Агриппина лично взялась за дело, пользуясь неограниченным влиянием и доверием императора, собственными связями среди высших командиров армии и сенаторов и, главное, собственными денежными средствами. В короткое время эта женщина проявила себя отличным организатором. Теперь крестьяне отдавали десятую часть своего зерна в качестве налога, а двадцатая часть собираемого урожая хлеба в провинциях подлежала обязательной продаже по фиксированным ценам, но когда процесс вошёл в нормальное русло, Агриппина убедила императора, что это заслуга Нерона – никак не ёё.

После случившегося Клавдий доверял супруге ещё больше, позволив ей выгодно этим воспользоваться. Агриппина занялась устранением неугодных ей людей, в которых подозревала явных и тайных врагов. Всех, кто мог помешать ей идти к поставленной цели – признанию Нерона единственным претендентом на престол!

Первой жертвой пала родная тетя Нерона, Лепида Агенобарб, заменившая ему родную мать во время ссылки Агриппины. Лепида до сих пор сохраняла тёплые чувства к племяннику, часто напоминала о себе, при встречах с ним проявляла нежные чувства, не скупилась на дорогие подарки.

Поначалу Агриппина просто ревновала, не желая делить с ней любовь к сыну. Сердилась из-за «дурного влияния, которое эта женщина оказывает на мальчика», а вскоре возненавидела до такой степени, что задумала избавиться от близкой родственницы. Имелся и ещё один повод для ненависти к Лепиде. Агриппина опасалась её как соперницу, имеющую влияние на Клавдия. Ведь Лепида была близкой родственницей императора и не уступала Агриппине в знатности.

Императрица пошла испытанным путём. Наняла доносчиков, которые выдвинули против Лепиды два ужасных обвинения: во-первых, Лепида провела колдовской обряд, чтобы довести супругу императора до смерти; во-вторых, «с помощью вооруженного отряда из собственных рабов Лепида готовилась к мятежу, направленному на отстранение Клавдия от власти по причине недееспособности».

Главным свидетелем по делу Лепиды на суде выступил… шестнадцатилетний Нерон, племянник обвиняемой. В угоду матери он поддержал обвинение речью, подготовленной Сенекой, а судьи поспешили вынести смертный приговор.

Торжество Агриппины по поводу устранения Лепиды оценили не все приближённые к дворцу.

Советник Нарцисс настолько возмутился безнаказанностью супруги императора, что при свидетелях высказал нелестные для неё слова:

– Я не удивлюсь, если Агриппина пойдёт на любое преступление ради того, чтобы Клавдий признал Нерона наследником вместо родного сына – Британника. Она спит и видит своего ничтожного сына на престоле! Хочет заполучить власть, управлять Римом его именем!

Когда речь заходила о супруге императора, Нарцисс возмущался и заявлял другим:

– Чем Агриппина лучше Мессалины, от которой Клавдий избавился только с моей помощью? Почему Агриппина думает, что после того, как я обличил преступления одной супруги императора, я буду прикрывать другую преступницу?

Шпионы передавали Агриппине в подробностях каждое слово «восставшего» советника, но, как и чем навредить ему, она не знала. Клавдий слишком уважал преданного ему Нарцисса, делового помощника, прекрасно разбирающегося в государственных делах.

Вечером в спальне Агриппины неожиданно появился Клавдий. По мрачному выражению лица было понятно, что не для приятного общения, но императрица изобразила радость и воскликнула:

– О, супруг мой, рада видеть тебя!

Не меняясь в лице, Клавдий ответил:

– Как твой муж я твои подлости всегда терпел. Но как император обязан сказать, что всему случается конец!

– О чём ты говоришь, цезарь? – изумилась такому гневному напору Агриппина.

– После всего, что ты творишь от моего имени, мой долг – обрушить на тебя всю ярость императорского гнева!

Обычно добродушный, нерешительный и немногословный, Клавдий выглядел пугающе сердитым: начал говорить пониженным тоном, а завершил речь громко; глаза покраснели, на шее и висках вспучились вены.

Супруга замерла в ожидании дальнейших слов или действий, а он махнул рукой, развернулся и вышел, в сердцах пнув ногой дверь.

Придя в себя, Агриппина вспомнила, что как раз вчера император встречался с Нарциссом. Нетрудно было догадаться, что посещение строптивого советника имеет прямое отношение к поведению Клавдия.

Супруга императора оказалась права, но первоначальной причиной послужило сновидение Клавдия. Во сне он видел, как его облепили пчёлы. Толкователь объяснил, что пчёлы во сне являются добрым предзнаменованием лишь для тех, кто от пчёл кормится, но для остальных людей они означают излишнюю суету и ненужное беспокойство, ведь пчёлы зло жужжат, раны от укусов болезненны, а от множества укусов – даже смерть.

И всё же толкователь решил успокоить императора, поэтому принялся расспрашивать его о деталях сна, которые можно было бы назвать благоприятным знамением. В том числе спросил:

– Пчёлы летали над головой цезаря?

Клавдий вспомнил, что пчёлы сели на голову.

Увы! Увы! Увы! Пчёл на голове императора уже никак нельзя было истолковать как хороший знак.

– Не к добру! – констатировал толкователь. – Если пчёлы облепили голову сновидца, ему грозит опасность.

– Кого нужно бояться?

– Пчёлы в растревоженном рое похожи на разъяренную толпу, чернь. Или военных мятежников. Но действуют пчёлы не сами по себе, слушаются главарей.

Император преисполнился дурных предчувствий, а чтобы отвлечься от них, вызвал Нарцисса заняться неотложными делами государства.

Страх, прокравшийся в глубины души, не оставлял Клавдия, поэтому он решил поделиться рассказом о сновидении с секретарем, своим доверенным слугой. Ответ сильно удивил императора:

– Цезарь, любой пасечник скажет, что больнее всего жалит самка пчелы. Не зря Еврипид сказал: «От змеиного укуса лекарство имеется, и пламени яда загладятся следы, – лишь женщина неисцелимо жалит».

Этот намёк побудил Клавдия устроить настоящий допрос Нарциссу, после чего открылись такие стороны пятилетнего супружества с Агриппиной, что императору пришлось задуматься!

Клавдий невольно вспомнил семейную жизнь с Мессалиной и свои ошибки, когда он делал вид, что не замечает её выходки, и за это позже пришлось наказывать женщину, мать его двоих детей, ужасной смертью: «Если Агриппину нельзя переделать, её нужно остановить! Тогда не придётся с ней поступать таким же образом, как с Мессалиной!»

Трагедия, случившаяся вскоре после этого, отодвинула на задний план все события в семье императора Клавдия. Печальное событие было связано со сбросом воды с Фуцинского озера, расположенного неподалеку от Рима, в нижнюю реку по соседству.

Сброс воды представлялся необходимым, ведь если этого не делать, уровень воды в сезон дождей резко повышался, что приводило к катастрофическим наводнениям в Риме. Страдали дома с имуществом населения окрестных селений, уничтожались поля и виноградники.

О проблеме знали все правители, от царей до Юлия Цезаря, который предложил вообще осушить озеро, выделив на эти цели приличную сумму средств из казны. Гибель Цезаря не позволила исполнить замысел, а преемник Август не счёл нужным завершить проект.

После него Тиберий и Калигула тоже о нём не вспомнили, и только Клавдий объявил, что намерен исполнить волю божественного Августа. Так посоветовал Нарцисс, обещавший, что народ будет с благодарностью упоминать имя Клавдия, и никакого другого императора!

Для реализации проекта пришлось прорубить в скальной породе тоннель и канал в четыре тысячи шагов, от озера до нижней реки. Оставили лишь перемычку из земли и камней, чтобы в нужный момент её убрать, направив озёрную воду.

Десять лет трудились тысячи рабов в невыносимых условиях, но работы были выполнены, а Клавдий пожелал, чтобы завершение работ увидел «весь Рим», поэтому распорядился объявить горожанам, что их ждёт невиданное до сих пор зрелище и грандиозный праздник.

Были обещаны бесплатное угощение за счёт императора и навмахия – сражение двух «вражеских» флотилий по пятьдесят кораблей каждая с участием двадцати тысяч воинов. Также народу обещали настоящую битву гладиаторов со смертельными исходами, поскольку среди гладиаторов были рабы, содержащиеся на каторжных работах, и преступники, приговорённые судами к смерти в разное время. Ради такого случая им отсрочили приведение приговоров, причём необходимое число преступников пришлось разыскивать по тюрьмам разных городов Империи и под надёжной охраной доставлять в Рим.

Сенека вежливо отказался сопровождать Нерона вместе с императорской семьёй, сославшись на плохое самочувствие. Он избегал кровавых зрелищ с убийствами на потеху публики. Но позже техническая сторона уникального события заставила философа «выздороветь» – не каждый день осушается озеро! Он быстро добрался на повозке до места события и устроился с неприметной публикой на дальнем холме…

Император прибыл на парадной четырёхконной колеснице. Агриппина проследовала за ним на своей не менее роскошной квадриге, за императрицей – на одной повозке, Нерон с Октавией и Британник. Их сопровождали другие богатые повозки, а также носилки со знатными гражданами. Ликующий народ приветствовал императора с супругой. Распознав Нерона в парадном военном плаще, выкрикивали добрые пожелания. Детей Клавдия – Британника в тоге подростка и Октавию – приветствовали скромнее. Наконец, прибывшие на мероприятие зрители заняли отведённые им места и с нетерпением стали ожидать начала.

Император поручил Нарциссу основательно подготовить торжества, задолго до начала. Было потрачено много сил, и теперь секретарь не сомневался в успехе, поэтому надеялся, что усердие не останется без императорской благодарности.

Всё должно было пройти, как задумано, без неожиданностей, хотя тревожило присутствие гладиаторов, рабов и преступников, представляющих опасность для жизни императора. Скопление в одном месте вооруженных людей, готовых на безрассудный шаг во имя свободы, это всегда риск.

Нарцисс подошел к командиру преторианцев, спросил о надёжности охраны, готовой пресечь любые подобные попытки, на что командир ответил, показав на плоты с гвардейцами, установленные вдоль берега озера:

– Под моим началом пятнадцать тысяч воинов. Если кто из преступников вздумает прыгнуть с кораблей в воду, чтобы пытаться вплавь достичь берега, их тут же убьют! Поверь!

По древней римской традиции, гладиаторы перед боями обратились к императору, «спрашивая разрешение, убивать ли друг друга». Для этого два корабля с бойцами на палубах приблизились к берегу. В непосредственной близости от этого места, где в кресле сидел Клавдий, гладиаторы как по команде крикнули:

– Славься, цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Император в тот момент находился во власти возвышенных чувств от созерцания окружающей природы. Вот лес с зелёными кронами, слышен шорох листвы на ветру, озерная гладь. Клавдий не расслышал обращения смертников к нему, а когда понял, что нужно отвечать, обошёлся, на его взгляд, шуткой:

– Это вы идущие на смерть? Возможно, что и нет!

Случилось непредвиденное: неосторожно высказанные слова императора – «не по уставу» – гладиаторы восприняли как помилование. Многие, оставив оружие, бросились в воду, чтобы доплыть до берега и благодарить Клавдия. Но стражники были начеку: беглецов, как было обещано, кололи пиками, рубили мечами, топили…

Вскоре от крови поверхность озера побагровела. Всюду плавали трупы.

С первого мгновения Клавдий устрашился видом плывущих в его сторону людей. Подумал, что всё подстроено и существует заговор. Император даже соскочил с места, оглянулся в панике, чуть не плача, крикнул телохранителям:

– Бездельники, защищайте императора!

Но телохранители не знали, от кого должны защищать господина, поэтому на всякий случай с угрожающим видом окружили Клавдия тесным кольцом. От их действий семья императора и придворные тоже перепугались. Увидев, как императору якобы угрожают его же воины, Агриппина, Нерон и дети Клавдия вместе с придворными и знатными гостями кинулись прочь, «подальше от насилия». Народ безмолвствовал, с любопытством наблюдая за происходящим.

Прошло немало времени, пока военные погасили «бунт», а Клавдий, осознав, что опасность мнимая, успокоился и распорядился начать «представление». Но радость от зрелища «морского сражения» с участием ста военных кораблей мало кто испытал. Слишком много крови было пролито вначале из-за досадного недоразумения с «помилованием», но немногим преступникам, выжившим в сражении, император всё-таки дал свободу, по традиции предков.

После кровавого «представления» намечался сброс озёрной воды по рукотворному каналу. Чтобы лучше рассмотреть, тысячи зрителей толкались у перемычки, мешая рабочим. С разрешения императора Нарцисс приказал приступить к разборке последнего препятствия, «каменной пробки», сдерживающей водную массу.

Раздался жуткий грохот, сотрясший землю под ногами, и… перемычка стала разрушаться быстрее, чем предполагалось! Люди, стоявшие далеко от перемычки, услышали нарастающий шум, а после увидели, как из тоннеля в скале показалась пенная смесь воды с землёй и камнями. Вся масса с устрашающей силой устремилась вниз, но не по каналу, а поверх него, поскольку канал не вмещал такого сильного и обильного потока.

Вода стремительно затапливала низменность, где до этого в беспечности находились тысячи людей. Устрашенные водной стихией, безжалостно уничтожающей весёлую зелёную долину, зрители спасались бегством кто как сумел. Многие не успевали, калечились, захлёбывались и тонули…

Императорская семья со свитой успела покинуть пологий берег озера, пережидая опасность на возвышенности. Лишь когда «дурная вода» ушла, Клавдий велел возвращаться домой.

Перед тем как император занял место в колеснице, откуда ни возьмись объявился Нарцисс. Весь обсыпанный землёй и в синяках. На лице – растерянное выражение и готовность принять любое наказание. Куда делись былая уверенность и горделивая осанка?!

Он униженно горбился и пытался объясниться. Император, ещё не отошедший от страха, сердито двигал бровями и молчал – подбирал подходящие случаю слова. Помогла супруга, она выплеснула на врага весь запас негодования. Кричала громко, чтобы слышали не только те, кто рядом, но и остальные зрители:

– По твоей вине мы едва не погибли! Ты устроил заговор с целью убить императора и всех нас! Нет оправдания твоему предательству!

Не давая Нарциссу опомниться, вставить слово, Агриппина продолжала обвинять:

– Вор! Ты украл у римского народа деньги, отпущенные тебе на строительство канала! Если это неправда, объясни императору, за какие средства ты, его слуга, выстроил дом, дороже, чем дворец, с колоннами из восточного алебастра и баней из ценных сортов мрамора, где вода подаётся из серебряных труб в серебряные бассейны?

В Риме давно ходили слухи о невероятном богатстве секретаря императора, бывшего раба Клавдия, вольноотпущенника. Не знал только император, каким образом притекает богатство к его доверенному лицу.

Помимо доходной должности Нарцисс имел массу причин, чтобы обогатиться, как в провинциях, так и в Риме. Каждый день он увеличивал своё состояние, искусно пользуясь доступом к казне. Секретарь императора, как, впрочем, и остальные, кто находился на государственной службе, заставляли людей, обращавшихся к императору с просибами, оплачивать услиги «содействия». Секретарь получал мзду за обещание довести просьбу до ушей императора, как и за каждое своё непосредственное влияние на его решение.

– Император обязан наказать тебя! – с гневом произнесла Агриппина, повернувшись к супругу. Она была в полной уверенности, что Клавдий немедленно распорядится по этому поводу. Но Клавдий лишь приказал возничему отправляться в путь, чем сильно разозлил супругу. Она развернулась и, вскипая от гнева, поспешила к своей колеснице.

С того дня Агриппина поняла, что в негласной войне с Нарциссом Клавдий ей не помощник. Пришлось рассчитывать на собственные силы. Уверенный в себе Нарцисс избрал путь решительной конфронтации с супругой императора «до победного конца». Помня о том, что в низвержении Мессалины и последующей за этим казни он играл ключевую роль, советник надеялся повторить успех и с Агриппиной.

Вынужденный выбирать между войной с супругой императора и собственным бесславным падением, Нарцисс решился на крайнюю дерзость – настойчиво настраивать Клавдия против Агриппины, намекая на её преступные замыслы сместить супруга с престола в пользу Нерона.

Нарцисс напоминал императору, что есть Британник, настоящий наследник, который нуждается во внимании отца. И Клавдий стал чаще общаться с Британником, интересовался его воспитанием, настроением и здоровьем, спрашивал об успехах в учёбе. Но главное, чего добился Нарцисс, так это того, что император засомневался, не ошибся ли он, когда женился на Агриппине. И зачем усыновил её сына, когда у него есть Британник?

Агриппину едва не хватил удар, когда она увидела, как Клавдий, встретив Британника в коридоре дворца, обнял его со словами:

– Вырастай поскорей, мой мальчик! Поспеши принять от отца отчёт во всех делах!

Но императрица не сдавалась. Она понимала, что всё это происки ненавистного врага, Нарцисса, и если не принять срочных мер, пострадает, прежде всего, её Нерон. Но как повернуть ситуацию в свою пользу?

Торжественная регистрация совершеннолетия Британника убедила Агриппину в том, что император окончательно попал под влияние её личного врага. Нарцисс настоял, что эту церемонию необходимо провести в самой торжественной обстановке, отметить как большой праздник для римлян – пышнее, чем отмечалось совершеннолетие Нерона.

Клавдий принял участие в церемонии облечения сына в «тогу взрослого», но более всего Агриппина поразилась словам супруга, который произнёс во всеуслышание:

– Пусть римский народ увидит в Британнике повторение божественного цезаря Августа!

Постепенно супруг отстранился от общения с ней и приёмным сыном. Если прежде она в этом особенно не нуждалась и не искала мужниного внимания, то теперь настроение мужа показалось слишком опасным. Шпионы доносили, что Клавдий поручил своему приближённому Сосебию, убеждённому противнику усыновления Нерона, готовить Британника в преемники.

Последний удар по самолюбию супруги император нанёс, когда в присутствии верховного жреца храма Юпитера, префекта Рима и других должностных лиц составил завещание, куда внёс Британника как наследника.

Смерть Мессалины служила Агриппине лучшим подтверждением того, на что способен Нарцисс. Клавдий отдалялся от неё и уже давно не приглашал к совместным трапезам, как прежде. Не спрашивал советов, как поступить в той или иной ситуации.

Ловкий интриган настолько завладел доверием императора, что, казалось, он не обходился без советов Нарцисса ни по одному делу! Впервые после замужества с Клавдием Агриппина почувствовала себя в опасности. Поняла, что нужно срочно предотвращать нежелательные события. Она привыкла воевать и внутренне ожесточилась, чувствовала уверенность в своих силах, но внешне проявляла сдержанность, смирение и спокойствие.

Нарцисс воспринял её поведение как свою победу, отчего совершил не вполне оправданный шаг – в полной уверенности в собственной безопасности удалился подальше от суетного Рима, на отдых в Синуэссу на берегу Тирренского моря. Здоровье секретаря пошатнулось в результате войны с Агриппиной.

С удобствами проехал Нарцисс по Аппиевой дороге до знаменитого курорта, где помимо целительных вод богачи наслаждались местными винами, способными восстанавливать силы мужчине.

Удивительно, но император не воспрепятствовал отъезду помощника, что, впрочем, указывало на спокойствие в дворцовом окружении, а Агриппина не замедлила этим воспользоваться. Понимая, что отступать некуда, она «вспомнила» о существовании Локусты, которую посещала ещё при втором муже, Пассиене.

Локуста, несмотря на возраст, выглядела не по годам, будто обладала эликсиром молодости. Высокую гостью признала, буркнула под крючковатый нос:

– Опять понадобилась Локуста! Ну что ж. Я про свой должок помню.

Агриппина поняла намёк: после убийства Калигулы в его спальне обнаружили то, что долго искали – запрятанные в потайном месте мешочки и сосудики с порошками и смесями, а также личные записи императора по изготовлению отрав и противоядий.

Нарцисс предложил Клавдию уничтожить ужасную находку, чтобы никто не смог ненароком воспользоваться. Всё содержимое тайника в тот же день сожгли на костре, а следом хотели сжечь на костре и Локусту, предварительно осудив за злокозненные дела, но племянница нового императора, Агриппина, случайно оказалась рядом и убедила дядю повременить с казнью отравительницы. Объяснила, что Локуста, скорее всего, общается с тёмными силами, а с ними бороться – себе во вред!

Не подлежало сомнению, что Локуста, несмотря на ворчание, была благодарна, поэтому при появлении императрицы оставила своё занятие – над очагом в котелке кипела какая-то едкая на запах смесь.

– Неужели тебе так плохо, госпожа, что я понадобилась?

– Не распускай язык, Локуста! – с раздражением крикнула Агриппина.

Та поняла, что не следует испытывать терпение гостьи:

– Ладно-ладно, говори, что нужно, а я подберу подходящее зелье.

Император недолго продержался без надёжного прикрытия со стороны верного Нарцисса. Государственные дела требовали постоянного участия и совета в разрешении проблем, и Агриппина поспешила занять прежнее место помощницы императора и заботливой супруги.

Многие решения, принятые по совету Нарцисса, были отменены. На высшие военные должности были назначены верные люди, на чью поддержку она очень рассчитывала. За короткое время деятельная императрица «от имени императора» произвела «чистку» командиров преторианцев, дислоцированных в Риме. Так же быстро Агриппина выявила влиятельных в обществе людей, заподозренных в симпатиях к Британнику. Затем постаралась удалить с должностей. Причем, чтобы никто не затаил обиды или ненависти, все получили новые назначения с повышением, но в разные провинциях Империи.

Так высокую должность получил Афраний Бурр, помощник Сенеки. Агриппина «назначила» его командующим преторианской гвардии, рассчитывая на благодарность.

Помимо дворцовой гвардии в римской армии находились девять преторианских когорт под началом Геты и Руфрия Криспа, преданных императору. Оба питали добрые чувства к Британнику, но Агриппина сумела внушить Клавдию мысли, что оба военачальника неблагонадёжны, и предложила убрать их с должностей. В результате император переподчинил командование когортами Афранию Бурру, а через него вся армия подпала под влияние императрицы.

Следующим шагом стало устранение верных людей Клавдия из окружения сына Британника. Агриппина добилась согласия супруга на увольнение Сосебия, наставника Британника. Затем по обвинению в дворцовом заговоре Сосебия предали смерти, после чего у пасынка Агриппины появился другой наставник.

Через какое-то время Клавдий с удивлением обнаружил, что его и сына окружают неизвестные ему люди. Когда он потребовал от супруги объяснений, с недоумением услышал, что приговоры прежним придворным и назначения новым людям сделал он сам, «по своему желанию и согласию». Император поздно понял, что остался не только без поддержки Нарцисса, ещё без многих помощников.

Агриппина тем временем терпеливо готовила последний акт задуманного спектакля. Но пока жив Нарцисс, она не могла решиться. Наняла убийц, которым поручила расправиться с опасным недругом, но за пределами Рима, на лечебных водах. Нарцисс, узнав об этом, лишил себя жизни сам…

Сенека не участвовал в интригах Агриппины против императора и его секретаря, но чувствовал, что грядут скорые изменения. Философ делал вид, что многое, что наблюдал вокруг, его не касается, продолжая вести занятия с Нероном, тем более что в последнее время юноша проявлял интерес к занятиям.

Наставник продолжал внушать воспитаннику добрые мысли, повторяя, что «истинное воздаяние за добрые дела в том, чтобы их творить, и нет ничего более достойного, чем добродетели». Говорил, что «удовольствие состоит в том, чтобы иметь чистую совесть, устремляя взор на великое множество людей, обуреваемых раздорами, шатаниями, бессилием, готовых взбунтоваться на погибель себе и другим». Если удастся сбросить ярмо страстей, то человек становится повелителем собственной судьбы и способен повелевать другими, говоря себе: «Не я ли избран из всех смертных и поставлен над ними, чтобы стать им вместо бога на земле? Моему суду подвластна жизнь и смерть; в моих руках судьба и участь каждого; все, чем каждого пожелает одарить удача, возвещается моими устами».

Осень 54 года н. э.